Сергей Кисин

Петр Столыпин. Последний русский дворянин

© Кисин С. В., 2023

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

* * *

Посвящается моей жене Арине Барсуковой – музе и вдохновительнице

«Русский паровой каток»

Накануне Первой мировой войны каждая из сторон изучала своих будущих врагов и союзников, пытаясь просчитать их реальные возможности и ближайшие перспективы. В мае 1913 года известный французский журналист Эдмон Тьерри, главный редактор журнала «Экономист Европы», по просьбе сразу двух министерств начал изучать состояние экономики Российской империи вообще и железных дорог в частности. По результатам исследований добросовестный Тьерри выпустил ограниченным тиражом брошюру «Россия в 1914 году», где изложил собственный взгляд на экономику и финансы пресловутого «колосса на глиняных ногах». Издание вызвало живейший интерес в Европе, встревожив потенциальных противников и озадачив потенциальных союзников. Выводы обозревателя в равной степени не радовали ни одну из сторон. Первых – потому, что будущий враг рос на глазах и уже представлял несомненную угрозу в качестве жуткого «русского парового катка». Вторых – потому, что в будущей послевоенной Европе этот «каток», весьма вероятно, мог бы заровнять на своем пути и нынешних боевых братьев по Антанте.

Въедливый экономист Тьерри писал: «Возрастание государственной мощи создается тремя факторами экономического порядка: 1) приростом коренного населения; 2) увеличением промышленной и сельскохозяйственной продукции; 3) средствами, которые государство может вложить в народное образование и национальную оборону».

Собранные им факты повергали заказчиков исследования в уныние. Население России с последней переписи 28 января 1897 года (126,4 млн человек) выросло на 31,7 млн человек (22,7 %). «Этот прирост тем более примечательный, что в течение предшествующего десятилетия он едва достигал 18,6 млн человек, то есть 15,4 %». Прирост новых подданных царя Николая II лишь ненамного уступал численности населения всех Британских островов (35,4 млн жителей в начале века). К 1948 году, по прогнозу, население Российской империи должно было составить 343,9 млн жителей, против 336 млн жителей в Германии, Англии, Италии, Франции и Австро-Венгрии, вместе взятых.

Производство зерновых в Российской империи выросло на 22,5 %, картофеля – на 31,6 %, сахарной свеклы – на 42 %. В частности, урожай пшеницы взлетел на 44,2 млн центнеров, ячменя – на 36,3 млн, картофеля – на 79,1 млн.

«Излишне говорить, – подчеркивает Тьерри, – что ни один из европейских народов не достигал подобных результатов, и это повышение производства сельскохозяйственной продукции, – достигнутое без содействия дорогостоящей иностранной рабочей силы, как это имеет место в Аргентине, Бразилии, Соединенных Штатах и Канаде, – не только удовлетворяет растущие потребности населения, численность которого увеличивается каждый год на 2,27 %, причем оно питается лучше, чем в прошлом, так как доходы его выше, но и позволило России значительно расширить экспорт и сбалансировать путем вывоза излишков продуктов все новые трудности внешнего порядка».

Крайне важная для тогдашней отечественной экономики деталь – положительное сальдо торгового баланса (превышение экспорта над импортом), по подсчетам главреда «Экономиста Европы», составляло 1,1201 млрд франков. «Средний излишек годового экспорта достаточно велик, чтобы покрыть тяготы иностранного долга и промышленного дефицита». Это особенно актуально исходя из того, что российская экономика сильно зависела от иностранных займов (главным образом французских), а ее стратегические отрасли в значительной мере контролировалась зарубежным капиталом.

«Сегодня русские сами производят свои паровозы, железнодорожное оборудование, военные и торговые суда, все свое вооружение и большое количество скобяных изделий: хозяйственных предметов, земледельческих орудий, труб и т. д.».

Третий важнейший, с точки зрения Тьерри, фактор – образование. Если в 1902 году на просвещение тратилось 99 млн франков, в 1912 году – 312 млн (316,2 %). На оборону, для сравнения, соответственно расходы выросли с 1,21 до 2,035 млрд франков.

«Таким образом, российское государство сделало за десятилетний период огромные усилия, чтобы поднять уровень народного просвещения, оно увеличило также в огромных пропорциях своих военные расходы, а широкое использование в экономике бюджетных ассигнований обычного порядка позволяет казне продолжать эти усилия, ибо кредиты, принятые Думой на 1913 бюджетный год, достигли: для народного образования – 366 млн франков, военные кредиты – 2,312 млрд франков».

Тьерри заключал: «Если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли между 1900 и 1912, то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении».

Известный английский писатель Морис Беринг, проведший несколько лет в России и хорошо ее знавший, писал весной 1914 года в своей книге «Основы России»: «Не было, пожалуй, еще никогда такого периода, когда Россия более процветала бы материально, чем в настоящий момент, или когда огромное большинство народа имело, казалось бы, меньше оснований для недовольства». Беринг отмечал: «У случайного наблюдателя могло бы явиться искушение воскликнуть: „Да чего же большего еще может желать русский народ?“» По его мнению, недовольство распространено главным образом в высших классах, тогда как «широкая масса, крестьянство, в лучшем экономическом положении, чем когда-либо… То, что верно в отношении крестьян, верно в известной мере в отношении остальных слоев населения. Оно в настоящий момент процветает, и причины его недовольства не настолько остры и сильны, не настолько обильны, чтобы температура этого недовольства поднялась до точки кипения».

В отчете немецкой комиссии Аухагена-Прейера-Зеринга, возглавляемой профессором Берлинской сельскохозяйственной академии Отто Аухагеном, исследовавшей ход реформ в центральных губерниях России в 1912–1913 годах, говорилось: «Если землеустроительная реформа продолжится при не нарушении порядка в империи еще десять лет, то Россия превратится в сильнейшую страну в Европе, и война с ней будет не под силу никакой другой державе».

В германском Генштабе серьезно предупреждали кайзера Вильгельма II, что если сейчас не напасть на Россию, презрев заветы великого Бисмарка («Никогда не воюйте с русскими. На каждую вашу военную хитрость они ответят непредсказуемой глупостью»), то потом воевать уже будет просто бессмысленно. Такая вот «тюрьма народов».

Страна, где еще несколько лет назад ежедневно гремели взрывы и свистели пули террористов, бунтовали броненосцы и выходили из повиновения целые полки, где свистели шашки карателей, звенели дубинки погромщиков, в равной степени лилась кровь как революционеров, так и контрреволюционеров, сегодня демонстрировала всему миру небывалый экономический подъем.

Владимир Ленин с грустью признавался в приватных беседах, что в случае успеха столыпинской реформы революционерам в России нечего делать и можно смириться с мыслью о пожизненной эмиграции.

«Русский паровой каток», уверенно смяв революционное движение, тащил народ к процветанию, а Россию – к мировому экономическому могуществу. Для этого необходимо было лишь внять словам премьера великой империи Петра Столыпина, раскочегарившего этот «каток» и обеспечившего его движение необходимыми реформами: «Дайте мне 20 лет покоя, и вы не узнаете нынешнюю Россию!»

Этих лет стране не дали, а «столыпинская пятилетка» закончилась пулей террориста в Киевском оперном театре. Как ни странно, к облегчению тех, кому он тщетно пытался сохранить трон в кровавом водовороте.

По свидетельству французского посла Мориса Палеолога, императрица Александра Федоровна в частной беседе так отозвалась на убийство человека, отчаянно пытавшегося спасти опутанную «нечистой силой» династию Романовых, а с ней и всю Россию: «Не говорите мне больше об этом человеке. Он умер, потому что провидение судило, что в этот день его не станет. О нем, значит, кончено; не говорите о нем больше никогда».

Пророков в своем отечестве не любят. Вероятно, поэтому потерявшая чувство реальности династия и закончила свои счеты с Россией в мрачном подвале Ипатьевского дома. Вспоминала ли «гессенская муха» в ночь казни свои слова о Столыпине? Вряд ли – «не говорите о нем больше никогда».

Мы все же попробуем.

Муромские воители

Род Столыпиных, тесно переплетенный со многими великими людьми России, прослеживается в генеалогии с середины XVI века. Первый письменный документ о роде Столыпиных датирован 1566 годом, когда «Второй Титович Столыпин подписался на поручной записи бояр и дворян по князю Охлябинине». Поколенная же роспись рода начинается с конца века с муромского дворянина Григория Столыпина. Патриархальное захолустное дворянство ничем особым не блистало на пороге Нового времени и крутых перемен в Русском государстве – звезд с неба не хватали, воевали, особых чинов не достигали. Были благочестивы и богомольны. В гербе рода два поднятых на дыбы единорога и одноглавый серебряный орел, держащий в правой лапе свившегося змея, а в левой – серебряную подкову, с золотым крестом. Венчает их рыцарский шлем. Под щитом девиз: «Deo spes mea» (лат. «Бог – надежда наша»). Вот этой надеждой и жили.

Прадед реформатора Алексей Столыпин в «золотом веке» Екатерины вышел в отставку поручиком, был предводителем пензенского дворянства. Зато его шестерых детей ждала большая известность.

Александр был адъютантом своего тезки-генералиссимуса Суворова, прошел с ним ряд славных кампаний.

Аркадий – тайный советник, обер-прокурор и сенатор, приятель другого реформатора Александровской эпохи, Михаила Сперанского.

Николай – генерал-лейтенант, военный губернатор Севастополя. В июне 1830 года во время «чумного бунта», пытаясь оградить город карантином, попал под горячую руку возмущенному прекращением подвоза продовольствия населению, которое всласть вкусило «бессмысленного и беспощадного» и растерзало своего фактического спасителя.

Афанасий – штабс-капитан, был предводителем саратовского дворянства, где у семьи находилось одно из поместий.

Дмитрий – генерал-майор, дед Петра Аркадьевича. Служил в лейб-гвардии артиллерийской бригаде, затем в конногвардейском полку, участвовал в Аустерлицком и Бородинском сражениях. Его теоретические выкладки по тактике артиллерийского огня, которой он обучался в Париже в 1810 году, используя опыт наполеоновских кампаний 1805–1807 годов, были использованы командующим русской артиллерией на Бородино генерал-майором графом Александром Кутайсовым (сослуживец по артбригаде). Именно фланкирующий огонь «по Столыпину» 1-й батареи капитана Захарова помог отразить фланговую атаку французов на Семеновские флеши через Утицкий лес в самом начале сражения.

После отставки Дмитрий Алексеевич долго жил за границей, где увлекался философией позитивизма модного тогда «отца социологии» Огюста Конта. В Московском психологическом обществе учредил премию своего имени в две тысячи рублей за сочинение, посвященное контовскому положению о естественном совпадении первообразных законов неорганической природы с основными законами органической жизни. По возвращении из-за границы поселился в имении и вплотную занимался обустройством крестьянского быта, прослыв вполне либеральным помещиком и сделавшись членом Вольского уездного по делам крестьянским присутствия. Его перу принадлежат такие работы, как «Арендные хутора», «Земледельческий порядок до и после упразднения крепостного права». Мужики его признавали за чудака, который «не секет и в зубы не дает», и, возможно, поэтому плохо слушались. Именно «дед Дмитрий» корнем экономических настроений русского народа считал общину с ее круговой порукой, а в противоположность ей выдвигал хуторное хозяйство. Спустя полвека это станет основой реформы, проводимой в России его внуком. Взгляды дедушки, «земледельца-философа», во многом определят мировоззрение его внука, отказавшегося от привычной консервативной помещичьей косности и поставившего во главу своих будущих реформ науку, передовую мысль и собственный патриотизм.

Ходили слухи, что находившийся в приятельских отношениях с декабристом Павлом Пестелем Дмитрий даже предполагался к вхождению вместе с братом Аркадием в состав будущего Временного правительства, но следственная комиссия подтверждений этому не обнаружила.

Единственная дочь Алексея Столыпина Елизавета, вышедшая в 1795 году замуж за отставного поручика гвардии Михаила Арсеньева, родила ему дочь Марию, но супружеского счастья с мужем-гулякой не испытала. Заявила над могилой покончившего с собой от очередной несчастной «любви на стороне» гвардейца: «Собаке собачья смерть» – и укатила с дочкой в Пензу. Там Маша «по горячке» вышла замуж за потомка шотландского барда Томаса Лермонта Юрия Лермонтова, с кем они через положенное время и явили миру великого русского поэта.

Следует заметить, что сами Столыпины родственника не жаловали, ссылаясь на отвратительный характер автора «Бородино». Добрые отношения сохранялись у того разве что с его двоюродным дядей Алексеем Столыпиным по прозвищу Монго, с которым поэт был вместе в юнкерской школе, а затем несколько лет служил в одном и том же лейб-гвардии гусарском полку, проживая на одной квартире и посещая высший петербургский свет. Вместе они участвовали и в Галафеевской экспедиции 1840 года в Чечне, проживали в Пятигорске последние месяцы перед роковой дуэлью с Мартыновым, на которой Столыпин и был секундантом.

Одна лишь бабушка Елизавета до самой смерти обожала внука, воюя за обладание им с родителями поэта и угрожая лишить их наследства. Муромское упрямство взяло свое – внука она отвоевала, а затем и настояла на устройстве Михаила в Школу гвардейских прапорщиков. Опекала его и после смерти, перевезя тело внука в свое имение в Тарханы.

Отец реформатора Аркадий Дмитриевич во время Крымской войны был адъютантом своего будущего тестя – командующего армией генерала от артиллерии князя Михаила Горчакова, возглавлявшего одно время оборону Севастополя. Командуя батареей, за отражение первого штурма морской крепости капитан Столыпин был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость».

Там он и сошелся с молодым артиллерийским поручиком Львом Толстым, с которым стал на «ты», бывал в Ясной Поляне и дружил долгие годы. Возможно, именно под влиянием будущего классика Аркадий написал «Историю России для народного и солдатского чтения», ряд статей и воспоминаний, опубликованных в разных журналах и газетах.

Забегая вперед, скажем, что далее их пути разошлись: Аркадий Дмитриевич стал генерал-майором и потянулся к чинам, а Лев вышел в отставку и потянулся к литературе. Толстой даже не пришел на похороны Аркадия. Как потом вспоминала его внучка, «Толстой был другом дедушки… но не только не приехал на похороны, но даже, после кончины дедушки, ничем не высказал своего сочувствия. Когда ему кто-то об этом заметил, он ответил, что мертвое тело для него – ничто и что он не считает достойным возиться с ним, причем облек свое объяснение в такую грубую форму, что я не берусь его повторить дословно».

В перерывах между войнами (1857–1862) Аркадий Дмитриевич успел удачно жениться и послужить наказным атаманом Уральского казачьего войска. При нем захолустный Яицкий городок (ныне – Уральск) значительно изменил свой облик: украсился мощеными улицами, общественными садами, каменными домами, войсковой типографией. На территории Войска было открыто более ста школ. За это местное население верноподданнически окрестило атамана «Петром Великим уральского казачества». Один из бульваров города вплоть до революции носил имя Столыпинского. Здесь же он встречался и с ссыльным поэтом Тарасом Шевченко, переводившим на украинский произведения его двоюродного племянника Лермонтова. Заезжал попить кумыса и приятель Толстой, набирающийся этнографических впечатлений для своих «Казаков».

Муза явно была не падчерицей в доме муромских воителей. Глава семьи сочинял музыку, недурно играл на скрипке, ваял. На академической выставке 1869 года экспонировались два скульптурных произведения Столыпина – «Голова Спасителя» и медаль статуи Спасителя, получившие сдержанные похвалы критиков. Заглядывал в дом Столыпиных модный тогда салонный поэт Алексей Апухтин.

После окончания срока атаманства, уже в чине генерал-лейтенанта, Столыпин получает титул тайного советника и назначается шталмейстером двора его императорского величества. В 1869 году он продает усадьбу Середниково под Москвой (ту самую, где воспитывался юный Лермонтов) и переезжает с семьей в имение Колноберже близ Ковно, которое генерал – отчаянный картежник – попросту выиграл в вист у своего же родственника Кушелева.

Бурная военная жизнь Аркадия Столыпина занесла его и на следующую Русско-турецкую войну за освобождение Болгарии, в которой он, уже командующим корпуса, участвовал уже вместе с женой, ухаживавшей за ранеными. Благодаря умелым действиям его осадных батарей капитулировала крепость Никополь, комендантом которой он был некоторое время. После этого был назначен генерал-губернатором Восточной Румелии и Адрианопольского санджака, ставшими основой будущего Болгарского княжества.

Последние годы жизни обер-камергер Аркадий Столыпин провел в непосредственной близости от Белокаменной, заведуя Дворцовой частью (комендант Кремля) в Москве. Находился в дружеских отношениях с дядей Николая II великим князем Сергеем Александровичем. Дружил с начальником кабинета его величества бывшим конногвардейцем князем Николаем Оболенским (сопровождал на тот момент еще цесаревича Николая в его кругосветном путешествии в 1890–1891 годах, когда на него было совершено покушение в Японии), начальником канцелярии Императорской главной квартиры адмиралом графом Александром Гейденом.

Без погон

Восточная или, как ее называли в России, Крымская война показала, что одним мужеством и стойкостью Севастополь не отстоишь. На море, чтобы отбить интервентов, требовались пароходы, а значит, уголь, сталь, сложные машины. На суше, чтобы вовремя успеть перебросить к осажденной крепости резервы, необходимы были железные дороги, а значит, паровозы, котлы, чугун. Для перевооружения армии современным огнестрельным оружием и артиллерией требовалась нормально действующая тяжелая промышленность, а значит, инженеры, техники, механики. В мире полным ходом разворачивалось триумфальное шествие электричества и пара.

В Британии была запущена первая в мире ветка метрополитена. В США Томас Эдисон ежегодно патентовал десятки изобретений, выпуская в мир телеграф, аккумулятор, безопасные лампочки, фонограф, электровоз, трафаретную печать. В Германии канцлер Отто фон Бисмарк «железом и кровью» сшивал в единую империю разрозненные княжества и епископства, покрывая ее неводом железных дорог, громя соседей новенькими крупповскими пушками и дымя им в лицо «рурской кочегаркой». Франция, пережив позор прусского побоища, усиленно рванула к реваншу, спешно создавая крупную промышленность. На задворках планеты отложившая в сторону самурайский меч Япония вышла из многовековой самоизоляции и потянулась к западной культуре, по-восточному мудро рассудив, что самый близкий путь к этому – через хорошо вооруженную армию и флот. XIX век готовил народы к глобальному переделу мира с обильным кровопролитием. Необходимо было запастись достаточными ресурсами для длительных и упорных войн, в которых успех будет не на стороне штыка-молодца, а на стороне могучей экономики, способной с помощью сверхусилий целой нации сломить финансово-промышленный потенциал будущего противника. Для нормального функционирования «человека с ружьем» требовалась нормальная работа «человека с логарифмической линейкой».

Самый знаменитый представитель плодовитой фамилии Столыпиных, вероятно, стал первым в роду, кто, будучи традиционно убежденным монархистом, не надел погоны. Ушло время, когда добиться успеха и сделать себе карьеру можно было лишь на военной службе или при дворе.

2 апреля 1862 года в Дрездене супруга Аркадия Столыпина княжна Наталья Горчакова, гостившая у родственников, разрешилась от бремени вторым сыном Петром, которого спустя полтора месяца крестили в православной дрезденской церкви.

Первые шесть классов второй сын в семье Петр прошел в ближайшей к Колноберже гимназии в Вильно, а затем, после переезда семьи в Орел к месту службы отца командиром 9-го армейского корпуса в 1879 году, завершал образование в местной мужской гимназии. После чего он выбирает не военную карьеру, а поступает в 1881 году на естественное отделение физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Вероятно, на выбор удачливого помещика повлияли земледельческие опыты деда Дмитрия, стремившегося обрести себя на поприще передового хозяйствования. Да и экономическое развитие медленно врастающей в капитализм России тоже открывало безбрежные горизонты. Пореформенное развитие традиционно сельскохозяйственной России все больше и больше уходило в сторону развития промышленности, требуя появления большого количества грамотных специалистов в технической сфере. В конце XIX века успех лежал уже не в оглушительном гуле орудий, а в манящих перспективами паровозно-пароходных гудках.

Химию Петру преподавал сам великий Дмитрий Менделеев, который на одном из экзаменов затеял с любознательным учеником настоящий ученый диспут. Спохватившись, создатель периодической таблицы элементов смутился: «Боже мой, что же это я? Ну, довольно, пять, пять, великолепно».

Во время учебы в университете в жизни Петра Столыпина произошло весьма знаменательное и крайне редкое для тогдашнего студиозуса событие – он женился. Не исключено, что в тот момент он предпочел бы, чтобы этого брака, овеянного романтическим ореолом, не было бы вовсе.

Дело в том, что его жена – фрейлина императрицы Марии Федоровны Ольга Борисовна Нейдгардт, дочь обергофмейстера двора, действительного тайного советника Бориса Нейдгардта, праправнучка Суворова – долгое время была невестой его же старшего брата Михаила. Прапорщик 23-летний Михаил Столыпин, прошедший вместе с отцом через Русско-турецкую войну, находился на самом взлете своей карьеры. Благодаря связям отца-генерала, он был зачислен в элитный «петровский» лейб-гвардии Преображенский полк, завел полезные знакомства и амурные отношения при дворе. Перед ним открывались сногсшибательные перспективы. Однако не судьба. Ссора с 29-летним князем Иваном Шаховским, также участником Русско-турецкой войны, закончилась роковой дуэлью 7 сентября 1882 года…

Романтическая семейная легенда гласит, что умирающий Михаил сам вложил руку невесты в студенческую ладонь обожавшего его брата Петра, взяв обещание не оставлять фрейлину после его смерти и взять в жены.

Красиво, конечно, хотя и маловероятно. Михаил скончался от раны в день дуэли и вряд ли успел бы собрать вокруг своей постели всех родных и близких для высказывания последних пожеланий. К тому же одно дело – офицер лейб-гвардии и совсем другое – 20-летний студент. Вероятнее всего, Ольга Борисовна действительно была той самой «роковой женщиной», способной свести с ума любого, приблизившегося к ней на расстояние вытянутой руки. На фотографии 1880-х годов она выглядит настоящей статсдамой, внешне очень похожей на свою императрицу. От нее исходит мощный заряд неприступной красоты и «породистости», свойственный знающим себе цену женщинам.

Поэтому вряд ли надо было уговаривать Петра Столыпина «выполнить последнюю волю умирающего». Но, скорее всего, тому еще предстояло завоевать руку и сердце «невенчанной вдовы».

Однако троюродного брата бретера Лермонтова не надо было учить – похоронив Михаила на Никольском кладбище Александро-Невской лавры, он сам послал вызов князю Шаховскому. Тот, видимо, не сомневался, что вендетта неминуема, и вызов принял. Однако братья Столыпины были явно не снайперы – Шаховской и в этот раз не получил ни царапины. Зато и сам стрелял не в пример хуже – у студента оказалась прострелена правая рука, испортившая Столыпину-младшему почерк на всю жизнь.

Впрочем, его сын Аркадий позднее утверждал, что правая рука у отца плохо действовала еще с ранней молодости, как следствие заболевания ревматизмом. «Впоследствии это еще усилилось в бытность его саратовским губернатором: один погромщик-черносотенец в июне 1905 года попал в правую руку отца булыжником, когда тот защищал от расправы группу земских врачей».

Данная версия многое объясняет. Тогда уже вполне логично, что именно из-за детского ревматизма Столыпин в свое время не надел военный мундир. Не владеющий правой рукой офицер – это нонсенс. Кстати, чуть позднее больная рука чуть не стоила ему жизни. Катаясь в имении Колноберже на своем любимом жеребце Павлине, он не смог удержать разыгравшегося коня, у которого сбился один из ремней упряжи, затянув ему шею. Ни освободить, ни перерезать подпругу наездник не смог. Конь, пытаясь освободиться, мотнул головой и попросту задушил себя, чуть не раздавив тушей отчаявшегося всадника.

Дуэль мщения – поступок настоящего мужчины – задел сердце не только гордой фрейлины, но и ее отца. Строгий господин Нейдгардт справился о «чистоте крови» юного претендента в Департаменте герольдии Сената, ознакомился с материальным состоянием семьи Столыпиных (в собственности значились два имения в Ковенской губернии, поместья в Нижегородской, Казанской, Пензенской и Саратовской губерниях – всего около 8 тысяч десятин земли) и милостиво сдался: «Молодость – недостаток, который проходит каждый день».

12 октября 1884 года Петр Столыпин оканчивает университет. В его дипломной работе рассматривались табачные культуры, возделываемые в Южной России (сам он не курил). Свежеиспеченного специалиста зачисляют в штат Министерства внутренних дел (обер-гофмейстер постарался), и молодые сыграли свадьбу. А вскоре стало известно, что князь Иван Шаховской насмерть разбился, гоняя по парку на гнедом жеребце. Судьба сама завершила дуэль жизни.

Семейная жизнь Столыпина сложилась на зависть многим и вопреки предсказаниям о несчастливых браках «невольников чести». С нелюбимой женой не заведешь себе шестерых детей (пятеро дочерей Мария, Наталья, Елена, Ольга, Александра и последний сын Аркадий), а после полутора десятков лет совместной жизни не будешь писать таких посланий: «Ненаглядное мое сокровище, вот я и в Москве, куда благополучно прибыл с опозданием на два часа. Это мое третье письмо, получила ли ты письмо из Минска? В вагоне все думал о тебе и моей глубокой привязанности и обожании к тебе. Редко, я думаю, после 15 лет супружества так пылко и прочно любят друг друга, как мы с тобою. Для меня ты и дети все, и без вас я как-то не чувствую почвы под ногами. Грустно быть оторванным от вас».

В семейной жизни все без исключения современники отмечали у Столыпиных сплошную идиллию. Никаких излишеств – как говаривала Ольга Борисовна, «наш дом, как у старообрядцев: ни папирос, ни вина, ни карт». Дочь Мария так описывала семейные вечера: «Еще реже случалось, чтобы папа́ и мама́ проводили вечера в гостях, у нас же близкие знакомые и друзья бывали часто. Приходили они поздно; сразу же после обеда мой отец всегда уделял часок нам, детям. Сначала я одна слушала сказки, о которых я уже упоминала, а потом и сестры, понемногу подраставшие, уютно усаживались вокруг папа́ на оттоманке в кабинете. После сказок, игр и разговоров их посылали спать, а папа́ садился за письменный стол: что-то писал, что-то подписывал. Приходил секретарь с бумагами и долго, стоя рядом со столом, о чем-то мне непонятном докладывал; и клал перед папа́ бумаги для подписи. Годами помню я ту же картину по вечерам: мой отец за письменным столом, моя мать на диване с работой. Иногда кто-нибудь из друзей рядом с ней. Ведется общий разговор, в который изредка вставляет свое слово папа́, повернувшись на своем стуле с круглой спинкой. Потом, когда Казимир приносит вечерний чай, папа́ пересаживается к остальным и если есть гости, то разговаривают до десяти, одиннадцати. Если же мои родители одни, то читают вслух друг другу, а ровно в одиннадцать идут спать. Так были прочтены почти все исторические романы Валишевского, так читалось „Воскресенье“ Толстого, когда оно печаталось в „Ниве“, и многое другое из русской, французской и английской литературы». Толстого читали на правах друга семьи, он бывал в доме, и сам Столыпин, уже будучи премьером, состоял в переписке с великим писателем. Частенько чету посещал поэт Апухтин, для которого специально держали в доме самое большое кресло, – в обычные добродушный толстяк не помещался. Именно этому креслу Столыпиных посвящены его строки:

Жизнь прожить – не поле перейти!

Да, жизнь трудна, и каждый день трудней,

Но грустно до того сознания дойти,

Что поле перейти мне все-таки трудней.

Тургенев и Алексей Константинович Толстой были излюбленными авторами на литературных чтениях в семье Столыпиных.

Первая дочь Маша появилась в семье уже через год после свадьбы, 7 октября 1885 года. В этот же день счастливый отец был утвержден Советом университета кандидатом физико-математического факультета. 29 ноября получает диплом кандидата (за № 9497 от 27.11.1885 года), защищая диссертацию по экономической статистике. А уже через две недели Столыпин подает прошение о переводе в Департамент земледелия и сельской промышленности Министерства государственных имуществ, где он и надеется приложить свои знания и потенциал как удачливый помещик и достойный внук увлекающегося земледелием генерала-философа.

Ковенские буколики

Связей угасающего рода Горчаковых во главе с блистательным «железным канцлером» Александром Михайловичем Горчаковым, почившим в Бозе в расцвете славы еще в студенческие годы Столыпина, было недостаточно. Совместных же усилий обер-гофмейстера и кремлевского коменданта хватило лишь на скромнейший чин камер-юнкера для плодовитого молодого отца (тот же чин был и у Пушкина) да должности помощника столоначальника в Департаменте (по Табели о рангах – всего лишь незавидный коллежский секретарь). Перед парнем маячила мрачная перспектива сгинуть где-то в бездонных глубинах столичного чиновничества с орденком Анны на шее к почтенному возрасту и подагрой с одышкой к не самому обильному пенсиону. Типичная судьба типичных персонажей Гоголя, Достоевского и Чехова.

Душа же успешного помещика рвалась отнюдь не к столичному чиновничеству, а на простор, где можно было бы развернуть всю свою энергию и приложить ее с наибольшей пользой. А это значит – назад, в провинцию, где на практике получилось бы воплотить в жизнь собственные идеи. К примеру, крестьянской сельхозкооперации, как более перспективной по сравнению с закостеневшим общинным укладом, о чем еще мечтал его дед. Молодого выпускника столичного университета всегда поражал тот факт, что громадная страна, потенциально способная своими плодородными землями прокормить всю Евразию, сама периодически страдает от реального голода, низкой культуры хозяйствования, допотопных методов обработки почвы, селекции и практически полного отсутствия современных технических средств в земледелии. Причины этого были очевидны всем думающим людям – половинчатость Великой реформы, когда крестьяне вышли на свободу без земли. А не имея собственного клочка, который мужик поливал бы потом и защищал кровью, да еще который в общине постоянно нарезался в разных местах, ждать от него усердия и вложения души фактически в чужую землю не приходилось.

Надо было что-то срочно менять, ибо именно на этой почве в стране зрело недовольство и отсюда черпали энергию народовольцы и бомбисты, убившие императора, эту же волю мужику и подарившего.

Как это зачастую бывает, помогло несчастье. Скончалась матушка Наталья Михайловна, урожденная княжна Горчакова. Кому-то надо было возвращаться в любимое Колноберже, блюсти хозяйство. Последний сын в семье и ранее раз в год объезжал с инспекцией свои многочисленные поместья, но теперь его постоянное присутствие стало необходимым.

Помощник столоначальника немного потерял бы в Департаменте, поэтому Столыпин подает прошение министру госимуществ с просьбой о переходе в Министерство внутренних дел ковенским уездным предводителем дворянства. В Литве фамилия Столыпиных пользовалась куда большим авторитетом, чем в столицах.

27-летнего кандидата экономических наук без вопросов тут же назначают предводителем дворянства Ковенского уезда и председателем ковенского съезда мировых посредников. Именно там приобрел выпускник Петербургского университета столь необходимый ему практический опыт. С одной стороны, только таким образом можно было понять запросы и потребности местных помещиков, многие из которых так и не смогли найти себя в новых экономических условиях после отмены крепостного права. С другой – появилась возможность изнутри постичь потенциал и чаяния не ведавшего о европейском хуторском хозяйстве прибалтийского крестьянства.

Бытовые неудобства мало трогали энтузиаста. По свидетельству его старшей дочери Марии, «в Ковне мы поселились в старом городе, против ратуши. Дом этот и сейчас стоит там же, рядом с разрушенным германскими снарядами во время Мировой войны домом архиерея. Этот дом был настолько неудобен и настолько далек от теперешних понятий о комфорте, что моему отцу приходилось, например, из спальни ходить одеваться в свою уборную через двор, надев на халат пальто». Неподалеку от дома Столыпиных на улице Лесной в то время еще стояло ветхое строение, в котором в 1812 году останавливался во время «похода двунадесяти языков» только форсировавший Неман Наполеон. Из маленького домика на Лесной в 1892 году семья перебралась уже в большой особняк на Соборной площади, в котором занимали сначала одну часть второго этажа, а потом, по мере рождения детей, прибавлялось по комнате, и за ними постепенно закрепился весь этаж.

Обстоятельного петербуржца «братья по сословию» быстро выбрали почетным мировым судьей по инсарскому и ковенскому судебно-мировым округам, а затем и почетным мировым судьей Ковенского уезда (на три года). Столыпин не раз говорил о том, «насколько интереснее и разнообразнее работа уездного предводителя дворянства, нежели губернского. Последний может, если сам себе не создаст работы, сидеть сложа руки, ограничивая свою службу приемами дворян, обедами и вообще лишь необходимым представительством».

Сам же себе сидеть сложа руки не позволял – «незаконченное дело означает отсутствие вообще какого-то ни было дела». Именно в Прибалтике он начал свой крестовый поход на общину, чему троюродный брат Лермонтова и посвятил всю свою жизнь. Претворяя в жизнь свои агрикультурные идеи, Столыпин организовал в Ковно сельскохозяйственное общество (прототип кооператива) под собственным постоянным председательством, которое, по сути, берет под контроль и опеку всю местную хозяйственную жизнь. Согласно уставу общества, основными его задачами были просвещение крестьян и увеличение производительности их хозяйств. Оно также обращало внимание на грунтовые и железные дороги, водные пути сообщения, доставку сельхозпродукции, строительство, садоводство, селекцию, условия труда крестьян, участие их в выставках и прочее. Его председатель, помимо всего прочего, особое внимание уделяет вопросам социальной защиты. Пытаясь использовать зарубежный опыт, он исследует возможность развития страхования, пенсионного обеспечения, внедрения сберегательно-пенсионных касс.

Насколько успешно работало общество, можно судить по тому, что свою задумку Столыпин впоследствии начал внедрять и в Гродненской губернии. Впоследствии он очень дорожил этим опытом.

На все сил не хватало, пришлось продать одно из своих имений в Саратовской губернии, а затем и в Подмосковье. Надеялся никогда больше не ездить столь далеко. Вероятно, потом реформатор пожалел об этом, уже будучи губернатором в Поволжье, однако теперь совершать инспекционные поездки по своим землям было просто некогда.

Помимо общества и аграрного синдиката со складом станков, он планировал основать сельскохозяйственную школу с большим интернатом, с образцовой фермой для обучения скотоводству. После смерти реформатора школа в память о нем будет названа «Сельскохозяйственной школой имени Петра Столыпина».

Именно из этого общества и школы впоследствии выросла Литовская сельскохозяйственная академия. Она благополучно существует и сейчас как раз в тех зданиях, которые были построены по планам Столыпина.

Одновременно в Ковно, по почину предводителя дворянства, строится Народный дом со столовой, номерами для приезжих, библиотекой, читальными и театральными залами. Здесь же силами местных актеров устраивались представления, народные балы, первые сеансы кино. Того самого, о котором уже новый государь император Николай II высочайше изволил выразиться: «Я считаю, что кинематография – пустое, никому не нужное и даже вредное развлечение. Только ненормальный человек может ставить этот балаганный промысел в уровень с искусством. Все это вздор, и придавать значения таким пустякам не следует».

Однако большую часть времени предводитель дворянства проводил не в Ковно, а «на земле», в своем имении в Колноберже, где занимался любимыми экспериментами в сельском хозяйстве. Опытные имения Колноберже, Петровское и Ольгино в 1901 году дали 4484 пуда пшеницы и 4650 пудов ржи. Выращивались там ячмень, овес, горох и картофель. В Петровском был разбит сад. Часть земли сдавалась крестьянам в аренду.

С самого приезда у него установились приятельские отношения с соседями: генералами Тотлебеном (военным инженером, героем обороны Севастополя), Кардашевским, Лошкаревым, графом Крейцем, помещиками Кунатом, Комаровским, Дулевичем, Миллером и др. Благо у радушного хозяина не кончались поводы для теплых приемов – супруга исправно и чуть ли не ежегодно одаривала его дочерьми. При этом больше всех радовался дедушка Аркадий Дмитриевич Столыпин: он так любил женщин, что при рождении каждой девочки восклицал: «Слава Богу, одной женщиной на свете стало больше». До рождения в 1903 году внука кремлевский комендант так и не дожил. После смерти супруги никого из прекрасного пола к себе не подпускал и скончался в старинном особняке с толстыми стенами на Арбате, где в 1812 году во время наполеоновского нашествия жил французский маршал Мишель Ней.

Лестница на край пропасти

Не все время проводили в Прибалтике. Столыпины часто выезжали в Москву, Калугу, Петербург, путешествовали по Европе, но особенно любили Германию, которую будущий реформатор рассматривал в качестве образца для подражания российской глубинке.

Очередная поездка семьи на воды в немецкий Бад-Эльстер для лечения тяжело заболевшей дочери Маши в мае 1902 года была прервана досрочно, телеграммой другого немца из дворян Калужской губернии – министра внутренних дел Вячеслава фон Плеве. Назначенный за месяц до этого сразу после убийства эсером Степаном Балмашевым в Петербурге своего предшественника Дмитрия Сипягина, апологет внедрения системы провокаторов и двойных агентов проводил жесткую линию на русификацию государственной власти (известен его манифест о введении русского языка в делопроизводство Сената Великого княжества Финляндского) и ротацию на местах кадров из «титульной нации». Главный кадровый резерв Плеве видел не в петербургских салонах, а в инициативных и исполнительных чиновниках на безбрежных просторах империи из числа местных успешных землевладельцев. Как поклонник Салтыкова-Щедрина, он априори считал удачливых помещиков консервативным и педантичным элементом, а стало быть, и прекрасными исполнителями. Под этот образ Плеве как раз подходил предводитель ковенского дворянства, который к тому времени уже обзавелся придворным чином камергера его величества. Чин небольшой, всего лишь IV класса по Табели о рангах, однако выше «пушкинского» камер-юнкера, позволявший щеголять в мундире с золотым шитьем на воротнике, обшлагах, карманных клапанах и на полях треугольной шляпы с плюмажем, позвякивая золотым с бриллиантами ключом на банте из голубой Андреевской ленты. Понятное дело, что такого обойти было трудно, и Плеве охотно назначил удачливого помещика губернатором в соседний Гродно. Министр ничем не рисковал – Гродненская губерния с Ковенской и Виленской составляли одно генерал-губернаторство, а сами их главы подчинялись генерал-губернатору виленскому князю Петру Святополк-Мирскому (именно он сменит через два года убитого эсерами Плеве на министерском посту). Так что об особой самостоятельности новичка речи не шло.

Столыпин стал самым молодым (40 лет для чиновничьего «лествичного права» тогдашней империи – младенческий возраст) губернатором России. Хотя и следует признать, что губерния была не из ключевых – зажатая между усмиренными после последнего восстания шляхетства Прибалтикой и Польшей, затерянная в Беловежской пуще, населенная главным образом поляками, белорусами и евреями «черты оседлости».

Он поселился с семьей в специально отведенном для губернатора замке последнего польского короля Станислава Понятовского. Десять комнат анфиладою. Предшественник Столыпина князь Урусов катался в доме на велосипеде. Кроме собственно покоев губернатора, во дворце располагалось еще губернское присутствие, губернская типография и много квартир чиновников. В общей сложности в сад выходило шестьдесят окон в один ряд. Под той же крышей был и городской театр, устроенный в бывшей королевской конюшне.

Новичок резко взялся за дело. На второй день работы закрыл Польский клуб, известный в городе рассадник крамолы и подрывной деятельности недовольного засильем «москалив» буйного «гонорового паньства». Первая заповедь губернатора – на подведомственной территории должен быть только один хозяин и поддерживаться только им установленный порядок. Никаких «параллельных властей», инсургентов и вольнодумцев. Сам Столыпин охарактеризовал отношение шляхетства к российским властям как «вежливое недоверие, корректное, но холодное, с примесью лукавства». От этих ребят можно было ждать всяких неожиданных пакостей. Лучше уж сразу рубануть гордиев узел. Решительность – одна из выдающихся черт Столыпина-администратора, который всегда считал, что для организма куда полезнее быстрое отсечение больных органов, чем длительные и кровавые муки с пародией на лечение.

В ответ он предложил шляхетству переключить свою разрушительную энергию на созидательные цели. В частности, на просвещение. Только осенью 1902 года по инициативе Столыпина в Гродно были открыты: еврейское двухклассное народное училище, ремесленное училище, оборудованное всеми техническими приспособлениями, а также женское приходское училище с третьим профессиональным классом. В училище преподавались, кроме общепринятых предметов, рисование, черчение и рукоделие. Училище такого типа стало первым для всей губернии. В 1903 году началась подписка на учреждение именных стипендий супругов Столыпиных для лучших учащихся Гродненской мужской гимназии. Губернатору удалось залучить к себе министра народного просвещения Григория Зенгера, известного филолога-классика, – похвастаться достижениями.

«Бояться грамоты и просвещения, бояться света нельзя. Образование народа, правильно и разумно поставленное, никогда не поведет к анархии… Распространение сельскохозяйственных знаний зависит от общего образования. Развивайте его по широкой программе… и вы дадите большую обеспеченность земледельческому классу, самому консервативному в каждой стране. Общее образование в Германии должно служить идеалом для многих культурных стран».

Как раз в 1902 году было учреждено Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, опиравшейся на местные дворянство и земства. Было создано 82 губернских и областных и 536 уездных и окружных комитетов этого совещания, возглавлявшихся местной властью. Ржавая машина только-только начала проворачивать закоррозившимися шестеренками. Губернатор Столыпин с ходу заявил: «Ставить в зависимость от доброй воли крестьян момент ожидаемой реформы, рассчитывать, что при подъеме умственного развития населения, которое настанет неизвестно когда, жгучие вопросы разрешатся сами собой, – это значит отложить на неопределенное время проведение тех мероприятий, без которых не мыслима ни культура, ни подъем доходности земли, ни спокойное владение земельной собственностью».

Дабы не быть голословным, губернатор на заседании гродненского комитета Особого совещания в качестве председателя изложил собственный взгляд на положение крестьянства, впервые озвученный на широкой публике и ставший основой будущей «столыпинской реформы»: «Главнейшими факторами улучшения экономических условий губернии вообще и сельскохозяйственной промышленности в частности следует считать расселение крестьян на хутора, переход их от так называемого пользования надельными землями к хуторному хозяйству, устранение чересполостности земель, разверстание сервитутов…»

Как удачливый помещик, он предложил внедрить на Гродненщине искусственные удобрения, современные сельскохозяйственные орудия, ввести многопольные севообороты, мелиорацию в краю сплошных болот. Старые способы землеустройства и земледелия, считал он, могут кончиться «экономическим крахом и полным разорением страны».

В Гродненской губернии собрали урожай и наметили планы на год будущий. Обозначили приоритеты и перспективы. Общественность поверила в «новую метлу», «гоноровое паньство» присмирело. Прегордый князь Чарторыйский посчитал за честь лично наносить визиты безродному дворянину, еврейская община челом била благодетелю (в губернии, в отличие от остальных регионов, слыхом не слыхивали о погромах), белорусские крестьяне нарадоваться не могли появлению среди болот новых механических машин.

Однако Плеве уже в начале 1903 года вновь вызвал Столыпина к себе. Демонический глава МВД совершенно осатанел от состояния умов в дрейфующей к первой революции России, подозревая собственную тень. Известный случай, когда он, будучи членом старейшей монархической организации «Русское собрание», откуда вышли все черносотенские «союзы», чуть было не закрыл ее по доносу собственных провокаторов. Говорили, что идеалом Плеве была вечная мерзлота политического грунта. Его предупреждали, что со дня на день возможна студенческая демонстрация, он отвечал: «Высеку». Ему говорили, что в демонстрации примут участие курсистки, он отвечал: «С них и начну».

Плеве полагал, что не дискредитировавшие себя зубатовские «рабочие союзы» и не крестные ходы неплохо финансируемого синклита, а только крепкая рука (еще лучше кулак) губернаторов сможет переломить ситуацию в стране и унять брожение. Странный вывод для придирчивого читателя «Истории одного города». И тем не менее в наиболее неспокойных губерниях Плеве предпочитал производить частую ротацию, направляя туда наиболее зарекомендовавших себя на местах людей, способных вовремя сменить пряник на кнут.

В декабре 1902 года он беседовал с приехавшим на совещание в МВД Столыпиным и пришел к выводу, что того пора уже выдергивать из полесских болот и определять в более хлопотное место. Созрел. Да и место несколько тревожило министра – Саратовская губерния была густо населена (150 одних фабрик и заводов) и традиционно радикально настроена – еще со времен Стеньки Разина. Сложный этнический бульон, в котором варились значительный массив германских колонистов, в северных уездах – мордва и татары. В приволжских Вольском и Хвалынском уездах было сильно старообрядчество, особенно беспоповщинские толки, в удалении от Волги сильные позиции имело сектантство.

К тому же дед по материнской линии главы правительства Сергея Юльевича Витте тайный советник Андрей Фадеев в 1841–1846 годах был именно саратовским губернатором, где оставил по себе добрую память (к примеру, трансформацией раскольничьих монастырей на Иргизе в единоверческие и приобщением упирающихся местных крестьян к возделыванию картофеля). Само собой, Витте пристально следил за ситуацией и был недоволен вялой политикой нынешнего губернского властелина Александра Энгельгардта.

Понятное дело, что самому гродненскому главе уже не улыбалось вторично сниматься с тихого места и ехать «в Саратов, к тетке, в глушь». Из Гродно, где, во-первых, его все любили и у него многое только начало получаться, во-вторых, оно было под боком от милого сердцу Колноберже, в-третьих, Гродно было близко от Германии, где лечилась дочь и он сам (сердце пошаливало), да и всегда можно было подсмотреть чего нового в достижении местных земледельцев-юнкеров. Да и супруга в очередной раз была беременна – долгожданным сыном Аркадием. Ей столь дальний переезд был совсем некстати.

Плеве же подобные доводы что об стену горох: «Меня ваши личные и семейные обстоятельства не интересуют, и они не могут быть приняты во внимание. Я считаю вас подходящим для такой трудной губернии и ожидаю от вас каких-либо деловых соображений, но не взвешивания семейных интересов».

С такой капральской логикой не поспоришь. Ну, да делать нечего: «Бог надежда наша». Как же не вовремя продали имение в родовом селе Столыпино (Вольский уезд Саратовской губернии) семерым местным крестьянам за 112,5 тысячи рублей, где как раз находился опытный хутор двоюродного деда Афанасия Столыпина с развитым культурным хозяйством европейского образца! Здесь же жила и его тетка Мария Афанасьевна, будучи замужем тоже за саратовским губернатором князем Владимиром Щербатовым.

Кстати, гримаса истории – почти полвека спустя, в 1950 году, именно в Столыпино (теперь уже Калинино) родился еще один саратовский губернатор – Дмитрий Аяцков. Апологет Петра Аркадьевича, установивший ему в городе памятник к 170-летию со дня рождения.

И по Волге, и по матушке

В Саратове несколько последних губернаторов были либо неженатыми, либо вдовцами. Соответственно губернаторский дом был более похож на гвардейский бивуак, не чета дворцу короля Станислава. Собственно, и сам Столыпин почти полгода здесь холостяковал, пока семья оставалась в Колноберже в связи с беременностью и родами Ольги Борисовны. За это время глава семейства быстро построил новый дом в Саратове – один из первых в городе, где было проведено электричество.

Собственно, забот у него и без того хватало. За короткое время состоялась торжественная закладка Мариинской женской гимназии, ночлежного дома, строились новые учебные заведения, больницы, началось асфальтирование саратовских улиц, строительство водопровода, устройство газового освещения, модернизация телефонной сети. Губернатор начал объезд своей территории, чего не делалось здесь последние 25 лет, решал все вопросы на местах. Приехав в Царицынский уезд, он услышал горькие признания от местных жителей: «Совесть пропита, правда запродана, ждали тебя как царя». Выслушав челобитчиков, Столыпин среагировал моментально – тут же уволил волостного писаря и земскому начальнику до нового года приказал подать в отставку.

Однако, несмотря на это, в губернии наблюдалось революционное брожение и глухое недовольство. Особенно это хорошо было видно в Балашовском уезде. Да и сам Саратов считался одним из центров революционного подполья России. Концентрация рабочих в городах, кипучая деятельность эсеров в деревне. Волжская вольница издавна давала о себе знать. Земства были наводнены либералами, которые открыто демонстрировали свое фрондерство.

Периодически общественную жизнь сотрясали новости про очередное политическое убийство в империи. «Демон террора» Григорий Гершуни планировал убийства оберпрокурора Синода Константина Победоносцева (воспитателя царя) и петербургского генерал-губернатора Николая Клейгельса. Рабочий Фома Качура стрелял в харьковском парке «Тиволи» в харьковского губернатора князя Ивана Оболенского. В Ушаковском парке Уфы железнодорожным рабочим Егором Дулебовым (член Боевой организации эсеров) застрелен губернатор Николай Богданович. Гимназистки и курсистки писали в своих альбомчиках объяснения в любви бомбистам и вздыхали о том, что сами раньше не додумались взяться за «адскую машину». В салонах в открытую говорили о грядущей революции.

Поленьев в этот костер добавила неудачная Русско-японская война. Еще когда поезд с главнокомандующим русскими войсками в Маньчжурии Александром Куропаткиным следовал через соседнюю Самару, его поехал приветствовать и саратовский губернатор. Тогда Столыпин рассказывал, что его поразил вагон главкома, набитый не картами района боевых действий, а иконами, хоругвями и блюдами с хлебом-солью. В столице Куропаткина напутствовал сам мудрый Плеве: «Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война». То ли сам министр это придумал, то ли процитировал американского госсекретаря Джона Хея. В Самаре же более краткое напутствие генералу дал простой мужик-лапотник. Когда при отходе поезда его превосходительство подошел к окну вагона, чтобы проститься с народом-богоносцем, собравшимся на вокзале, из толпы выпал нескладный мужичок явно нетрезвого поведения и, дыша перегаром в генеральское лицо, выпалил по-простецки: «Смотри, не подгадь!»

Ставший свидетелем этого Столыпин потом рассказывал семье: «Трудно сказать, от души ли говорил крестьянин, не умея просто облечь свои пожелания успеха в менее комичную форму, или в сердце его уже вкрались сомнения, так усердно сеемые революционерами в народе». Куропаткин же «учел» оба пожелания, фактически принеся обратно в Россию ужас первой революции. Жаль, Плеве этого уже не увидел – спустя полгода после начала войны у Варшавского вокзала его разорвало бомбой, брошенной в карету студентом из эсеров Егором Сазоновым.

Крайне непопулярная и на редкость неудачная война лишь подстегнула «красное колесо». Само собой, ожидать энтузиазма от крестьян, которых гнали воевать за царские концессии на далекой корейской реке Ялу (так им объясняли цели войны эсеры), не приходилось. Это понимал и сам саратовский губернатор. На вопрос патриотически настроенной после прочтения толстовского «Войны и мира» дочери, почему не видно народного подъема, как в 1812 году, он ответил: «Как может мужик идти радостно в бой, защищая какую-то арендованную землю в неведомых ему краях? Грустна и тяжела война, не скрашенная жертвенным порывом».

Зато иной порыв обозначился в самой губернии. Либералы совершенно перестали стесняться своего презрения к представителям власти. Когда губернатор входил в театр, земцы вместе со своими семьями демонстративно отодвигали стулья и выходили. Дочь Мария вспоминала, что на благотворительных и общественных балах молодые люди и барышни из левых кругов, проходя мимо членов губернаторской семьи, вызывающе старались их задеть, толкнуть. В Саратове появились такие модные новшества, как стачки и забастовки, порой даже с политическими лозунгами. Со своей стороны ситуацию подогревали черносотенцы, которые также развернули активную погромную работу.

Попытки самого Столыпина для снижения напряженности организовывать что-то типа банкета для земцев также ни к чему хорошему не привели. Наигранная любезность в общении господ в безупречных фраках и настороженных мужиков в крестьянских поддевках слишком уж бросалась в глаза и вызывала лишь раздражение.

Попробовал было действовать через церковь, на тот момент игравшую в России такую же роль мощного пиарщика, как и современное телевидение. Стал почетным членом основанного епископом Саратовским и Царицынским неистовым Гермогеном Христорождественского Братства взаимопомощи ремесленников и фабрично-заводских рабочих, которое создало ссудно-сберегательную кассу, посредническое бюро для приискания работы, потребительскую лавку. Все бы хорошо, однако сам Гермоген (по свидетельству бывшего начальника царской охраны генерала Александра Спиридовича, «столп православия, выдающийся по характеру и силе воли человек; аскет, дошедший в борьбе духа с плотью до исключительных пределов»), как личность неуравновешенная и неординарная, лишь распалил страсти, обрушиваясь с анафемами на левых и став одним из создателей саратовского Союза русского народа. Одухотворенный после его многочасовых проповедей народ уже требовал не порядка, а погромов. Гермоген прославился тем, что требовал отлучить от церкви ряд русских писателей, в числе которых Дмитрий Мережковский, Василий Розанов, Леонид Андреев.

К тому же именно с подачи епископа в 1904 году в высшем свете Петербурга в качестве «святого старца» и «юродивого» появился Григорий Распутин, в чем, правда, сам владыка потом искренне раскаивался.

«Красный петух» первой русской революции всласть прогулялся по Саратовской губернии. Студенты, либералы, интеллигенция требовали политических свобод и реальной власти, в деревнях жгли помещичьи усадьбы, в городах бушевали митинги, перерастающие в настоящие битвы рабочих с черносотенцами, террористы отстреливали чиновников и военных. В столице расстреляли мирную демонстрацию 9 января – эсеры (Иван Каляев) спустя месяц в ответ на это бросили бомбу в карету командующего войсками Московского военного округа великого князя Сергея Александровича, дяди царя, одного из главных виновников Ходынской катастрофы. Вихрем прокатились мятежи в дотоле гордости России – флоте. В июне восстал броненосец «Потемкин», в ноябре – крейсер «Очаков» с Петром Шмидтом, которого упорно называют «лейтенантом», хотя он был отправлен в отставку накануне мятежа 7 ноября 1905 года в чине капитана 2-го ранга.

Не спокойнее было и в Саратове. Так, во время одной из поездок по Балашовскому уезду в губернатора дважды выстрелили из толпы – мимо. Тот рванул было за стрелявшим в одиночку – на руках повис князь Оболенский, не пустил. Столыпин по этому поводу писал родным: «Сегодня озорники из-за кустов в меня стреляли…»

Другу Александру Мейендорфу описал событие менее сдержанно: «Дорогой Саша, очень, очень Тебе благодарен, что Ты отозвался на те кошмары, которые я пережил. Балашов и до сих пор лишает меня сна. Я убежден, что если бы не мое случайное присутствие в Балашове, то без человеческих жертв не обошлось бы. Смешно и жалко читать про организацию черных сотен. Сколько лжи и клеветы. Я был два дня в Петербурге, чтобы добиться Высочайшей резолюции, осуждающей самовольство толпы, так как иначе боялся дальнейших избиений. Из Петербурга на несколько дней проехал сюда к семье, а завтра назад в демонический Саратов».

Во время митинга на Театральной площади Саратова кто-то с третьего этажа дома метнул под ноги Столыпину бомбу – неудачно сделанная «безоболочка» изранила прохожих. Сам бледный как смерть губернатор с места не сошел, заявив инсургентам: «Разойдитесь по домам и надейтесь на власть, вас оберегающую».

Кто бы его оберегал… Личного мужества потомку суворовского адъютанта было не занимать. Столыпин принципиально отказывался от охраны и передвигался по городу в открытых ландо. С иронией говорил о подброшенной ему записке, в которой некие люди выдвигали революционные требования, угрожая отравить его малолетнего сына. Как-то на одном из стихийных митингов, увидев направленный на него пистолет, он подошел вплотную к террористу и распахнул пальто: «Стреляй!»

Другому громиле, приближавшемуся к нему с дубиной в руках, он просто бросил на руки шинель: «Подержи». И тот, растерявшись, держал шинель, пока губернатор убеждал толпу разойтись. Потом взял шинель, сухо поблагодарил и уехал в открытой коляске. И это не легенды, свидетелей тому масса.

Судя по всему, выпускник физмата Петербургского университета был фаталистом. Он и впоследствии не раз говорил, что своей смертью не умрет. Да и сложно было быть иным в то время, когда ежедневно приходили данные о «политических ограблениях», погромах, поджогах, убийствах государственных деятелей. От этого не застрахован был никто. «Под раздачу» попадали даже те из «царских сатрапов», кто отличался ангельским характером, – просто за принадлежность к касте.

Из столицы требовали суровых мер и участия войск, губернатор же надеялся на собственный авторитет. Хотя и сам в крутых мерах не стеснялся – грозил дуроломам Сибирью, каторгой, виселицей. Как-то, рассвирепев, вышиб сапогом поднесенную хлеб-соль в селе, в котором то бунтовали, то замирялись: «Вы, мать-перемать, сукины дети, что творите?» Так быстрее доходило до сознания: язык народа – язык божий. За то и уважали: «А губернатор-то, оказывается, свойский барин! Могет с опчеством и с уважением пообщаться».

По губернии Столыпин носился как угорелый, где порками, где убеждением внушая почтение к власти. Из Ириновки в Голицыно, из Голицыно в Тепловку, оттуда в Даниловку, Салтыковку. Буйство на селе порой принимало совершенно гротескные формы. К примеру, в одном из сел местный ветеринар-революционер вел крестьян на погром усадьбы, одевшись в костюм эпохи Ивана Грозного с бармами на плечах. «Революционные» активисты грабили поезда, бросали на пути спиленные телеграфные столбы, винные лавки.

В Ириновке местная беднота сагитировала забастовку в имении князя Щербатова. Село имело репутацию революционного, в то время как окрестные села революционностью не отличались. Ириновцы назначили на 17 октября съезд в Новых Бурасах для организации большого выступления, но никто из соседей на самочинный съезд не явился. Между 18 и 20 октября ириновцы захватили соседнюю экономию Щербатова, создали вооруженную дружину из 26 человек и занялись «экспортом революции». По свидетельству очевидцев, в Голицыно они пришли строем, со знаменем, безуспешно пытались поднять крестьян. Ириновские вели себя подчеркнуто вызывающе, ограбили казенную винную лавку с песней «Царь Николаша, монополька будет наша», враждебную толпу пугали «бомбами» и под хорошим градусом прошли с «Марсельезой» по улицам села, чтобы «восстановить престиж революции».

По свидетельству дочери Столыпина: «У меня хранится любительский снимок, где видно, как папа въезжает верхом в толпу, за минуту до этого бушевавшую, а теперь всю, до последнего человека, стоящую на коленях. Она, эта огромная, десятитысячная толпа, опустилась на колени при первых словах, которые он успел произнести».

Маша, конечно, папина дочь, но здесь уместнее будет привести воспоминание свидетеля происшествия помещика Николая Львова: «Когда Столыпин стал им грозить, они тоже отвечали угрозами по отношению к полиции и казакам. Тогда он один вышел к ним и сказал: „Убейте меня“. Тогда они кинулись на колени. Но как только он сел в сани, чтобы уехать, в него стали кидать камни. Тут же ранили пристава, несколько казаков и солдат».

Пытаясь отыскать опору хоть в какой-нибудь политической силе, монархист-государственник Столыпин попробовал было сделать ставку на правых и черносотенцев. Все же они за самодержавие, православие и народность. Оказалось, что те ничуть не безопаснее, а то и хлопотнее бомбистов. Как писала Мария Бок, «теперь, когда революционеры устраивали демонстрации и шествия, они встречали организованный отпор. Происходило это таким образом. Идет по улицам толпа левых – в левой руке у каждого палка, в правой револьвер, навстречу им выходят правые. Движутся они правильными рядами – спереди самые отборные, сильные, во втором ряду у каждого в руках корзинка с булыжниками. Задние передают булыжники в корзины средних, последние передают их передним, которые и кидают их в противника. Революционеры под градом камней начинали беспорядочную стрельбу и разбегались». Можно себе представить, во что выливались подобные акции «народных дружинников».

Правые сорганизовались и собрали около 80 тысяч рублей для борьбы с левыми. Саратов разделили на три части, открыли народные клубы с библиотеками, кассами взаимопомощи, бесплатной медицинской помощью. В клубах давались спектакли на верноподданническую тему (пьесы лично отбирал Гермоген). Около клубов образовались ячейки со старшинами во главе, через них направлялась вся работа правых организаций. Николай II лично благодарил губернатора за усердную работу по пресечению беспорядков.

Когда же черносотенцы совсем уже зарвались, начав устраивать в Саратове еврейские погромы, губернатор задержал выпуск их газеты «Братский листок», издаваемый преосвященным Гермогеном.

«Да, человек он очень умный и достаточно сильный, чтобы спасти Россию, которую, думаю, можно еще удержать на краю пропасти, – говорил губернатор о Витте. – Но боюсь, что он этого не сделает, так как, насколько я его понял, это человек, думающий больше всего о себе, а потом уже о Родине. Родина же требует себе служения настолько жертвенно-чистого, что малейшая мысль о личной выгоде омрачает душу и парализует всю работу».

Редкая деталь для губернаторов тогдашней, да и нынешней поры – взяток не брал. На Столыпина каких только собак не вешали слева и справа, но никогда и ни при каких обстоятельствах никто не позволял себе обвинить его в мздоимстве и казнокрадстве. Уж можно не сомневаться, малейших бы подозрений хватило, чтобы раструбить на весь свет о «скелетах в шкафу» у такого человека. Бескорыстный губернатор – это уже в России повод для памятника. Да и не было смысла. Как удачливый помещик, имения свои он содержал в образцовом порядке, они приносили приличный доход. Вполне достаточный для пристойного проживания большой семьи. Приданое супруги-княжны тоже благотворно сказалось на благосостоянии Столыпиных. К тому же казенное жалованье и казенное жилье для губернатора позволяло содержать и штат прислуги, и периодически вывозить семью на отдых за границу. Пачкать же руки казнокрадством было противно мировоззрению выпускника столичного университета, воспитанного на крутом домашнем монархическом патриотизме, приправленном острым соусом из Толстого, Достоевского, Пушкина.

Однако вскоре пришлось прибегнуть и к войскам. В октябре в Саратове забастовали служащие управления Рязано-Уральской железной дороги, а на следующий день – рабочие заводов, фабрик, мельниц, железнодорожных мастерских, депо и других предприятий. В тот же день железнодорожники станции Аткарск, прекратив работу, устроили собрание в зале вокзала. Собрание переросло в митинг на привокзальной площади, на котором присутствовало несколько тысяч рабочих и служащих города. Саратовцев поддержали также железнодорожники Ртищева, Петровска, Балашова, Покровска.

В Парусиновой роще на митинге начался сбор средств на приобретение оружия. Неизвестно, сколько собрали, но оружие появилось мгновенно. Как будто только того и ждало. 12 октября в рощу сошлись до 5 тысяч крайне возбужденных рабочих и просто любопытных. Они двинулись в город через Дегтярную площадь. На Большой Сергиевской улице, дабы не допустить их в центр для очередной битвы с правыми, пришлось разгонять толпу казакам.

В губернию усмирять аграрные беспорядки были присланы войсковые подразделения под командованием генерал-адъютанта Виктора Сахарова (в 1904–1905 годах исполнял должность военного министра). Генерал, конечно, не «бурбон», но приказ от товарища министра внутренних дел генерал-майора Дмитрия Трепова имел вполне конкретный: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть».

Он и не жалел, миндальничать с бунтовщиками и смутьянами не стал.

«В настоящее время в Саратовской губернии, – докладывал царю Трепов, – благодаря энергии, полной распорядительности и весьма умелым действиям губернатора, камергера двора Вашего Императорского Величества Столыпина, порядок восстановлен».

Столыпин тогда писал жене: «Оленька моя, кажется, ужасы нашей революции превзойдут ужасы французской. Вчера в Петровском уезде во время погрома имения Аплечева казаки (50 чел.) разогнали тысячную толпу. 20 убитых, много раненых… Жизнь уже не считают ни во что… А еще много прольется крови…»

Жизнь обе стороны ни во что не считали. 22 ноября в дом губернатора, где остановился сам генерал-каратель, на утренний прием пришла миловидная, скромно одетая женщина, которой на вид было лет тридцать. Пожелала видеть генерала Сахарова. Его кабинет находился на втором этаже, слева от приемной Столыпина. Его превосходительство вышел и с галантным поклоном взял прошение из рук барышни. Подслеповато щурясь (генералу было 57 лет), с удивлением прочитал на «прошении» старательными каракулями выведенный смертный приговор себе от партии эсеров. Подняв глаза, увидел перед собой дуло браунинга. Генерал был убит наповал, террористку же, оказавшуюся бывшей купчихой Анастасией Биценко, схватил на лестнице чиновник для особых поручений князь Оболенский.

Для губернатора это стало шоком – убийство в его собственном доме. Он вызвал жандармского полковника и устроил тому разнос. Тем более выяснилось, что незадолго до этого приходили рабочие и предупреждали, что специально из Пензы приехали террористы с целью убить Сахарова. Охранка же игнорировала этот сигнал, полагая, что для бомбистов более привлекательной целью должен был стать сам Столыпин. Через несколько лет история повторится с точностью до наоборот с роковыми для России последствиями.

Следует заметить, что местные либералы восторженно встретили убийство генерала, а присяжный поверенный Масленников (кандидат в городские головы) даже прислал ей в тюрьму цветы. Кладбищенским юмором отметился один из левых журналов, отозвавшийся на убийство генерала такой заметкой: «Саратовская губерния объявлена неблагополучной по диабету (сахарная болезнь). Там уже наблюдался один смертный случай».

Биценко была приговорена к бессрочной каторге, освобождена после Февральской революции. В 1917 году входила в состав большевистской делегации на переговорах с немцами в Брест-Литовске. Возмездие ее настигло с вполне предсказуемой стороны – в 1938 году «героине-революционерке» припомнили эсеровское прошлое и казнили уже без всяких цветов и каторг.

17 октября самодержец разразился манифестом о даровании политических свобод и созыве Государственной думы. Но вместо ожидаемого успокоения это принесло еще одну проблему – мощные еврейские погромы, прокатившиеся по всей России (в том числе и в Саратове) в октябре – ноябре.

Убийство одного карателя положения не изменило. Прислали другого – генерал-адъютанта Константина Максимовича, бывшего атамана войска Донского, продолжившего с казаками «профилактические поездки» по Саратовской и Пензенской губерниям. Работы у них хватало. Как раз на этот период приходится так называемая «резня в Малиновке».

В конце октября – начале ноября 1905 года волна разгромов прошла по Сердобскому уезду; по трем станам был зарегистрирован 41 случай беспорядков. В число активно выступивших входила Малиновская волость: 7 беспорядков пали на нее. Но кроме разгромов усадеб и разграбления казенки, часть малиновцев разграбила и сожгла дом православного духовенства и училище. Реакция последовала незамедлительная и крутая: 42 (!) крестьянина, виновные в этом, были убиты своими же односельчанами.

30 октября Столыпин в письме жене дает некоторые подробности о малиновских событиях: «Пугачевщина растет – все уничтожают, а теперь еще и убивают… Вчера в селе Малиновка осквернили божий храм, в котором зарезали корову и испражнялись на образе Николая Чудотворца. Другие деревни возмутились и вырезали 40 человек». В письме 31 октября – новые штрихи: «А в Малиновке крестьяне по приговору перед церковью забили насмерть 42 человека за осквернение святыни. Глава шайки был в мундире отнятом у полковника, местного помещика. Его тоже казнили, а трех интеллигентов держат под караулом до прибытия высшей власти… Местами крестьяне двух деревень воюют друг с другом».

А в декабре 1905 года накал страстей в Саратове достиг апогея. Возникший Совет рабочих депутатов призвал к вооруженному восстанию по типу московского. 16 декабря на Институтской площади начался двухтысячный митинг, грозивший под воздействием ораторов из РСДРП перейти в вооруженное противостояние. Окончательно перетрусивший городской голова Александр Немировский, которого называли «маленький Витте», в очередной раз спрятался от возбужденной толпы (впоследствии по настоянию Столыпина уволен с должности). Губернатор вынужден был пойти на крайние меры и вновь привлечь войска. В результате погибли 8 и ранены 24 человека. А еще через два дня весь затеявший бузу Совет был арестован.

Однако тушить пожар керосином было делом бесперспективным. Кровью кровь не зальешь. Необходимо было выбить почву из-под ног террористов и революционеров, лишить их социальной базы, дезавуировать основные лозунги. Как писал сам саратовский губернатор во «Всеподданнейшем отчете за 1904 год»: «Жажда земли, аграрные беспорядки сами по себе указывают на те меры, которые могут вывести крестьянское население из настоящего ненормального положения. Единственным противовесом общинному началу является единоличная собственность. Она же служит залогом порядка, так как мелкий собственник представляет из себя ту ячейку, на которой покоится устойчивый порядок в государстве. В настоящее время более сильный крестьянин превращается обыкновенно в кулака, эксплуататора своих однообщественников… Если бы дать возможность трудолюбивому землеробу получить сначала временно, в виде искуса, а затем закрепить за ним отдельный земельный участок, вырезанный из государственных земель или из земельного фонда Крестьянского Банка, причем обеспечена была бы наличность воды и другие насущные условия культурного землепользования, то наряду с общиною, где она жизненна, появился бы самостоятельный, зажиточный поселянин, устойчивый представитель земли».

Умный Витте это понимал, поэтому чуть ли не силком заставил Николая II бросить кость либералам в виде Манифеста 17 октября. Но Россия – это отнюдь не либералы, это в подавляющем большинстве консервативные крестьяне, которым как воздух нужна была собственная земля, чтобы с топором идти не за ней, а ради нее. Как раз именно поддержка богобоязненных крестьян в ряде случаев в Саратовской губернии позволяла вовремя ликвидировать возникающие беспорядки. Получи мужик землю, тогда и к этому самому топору будет уже звать некого. Нужна была еще одна Великая реформа.

Столыпин, как и Витте, как и многие другие, это понимал. Но в отличие от многих действовал. В ходе беспорядков уже было не до экспериментов, типа Ковно и Гродно, однако он без устали забрасывал столицу всепокорнейшими записками, в которых обосновывал необходимость передачи крестьянам государственных земель. Иначе следующей пугачевщины монархии уже точно не выдержать. Патроны сегодня, конечно, можно «не жалеть», но ружья в следующий раз будут палить уже в обратную сторону.

Портфель в крови

В столице же у первого в истории России председателя Совета министров Сергея Витте голова шла кругом – страна расползалась на части. Тут уже не до реформ и «золотого рубля». Волнения и мятежи на рубеже 1905–1906 годов совершенно выбили его из колеи. Он застрял между молотом революции и наковальней террора, метался между либералами и черносотенцами, не видя реального выхода из ситуации.

То премьер подавал всеподданнейшую записку царю о необходимости «пряника»: «Ход исторического процесса неудержим. Идея гражданской свободы восторжествует если не путем реформы, то путем революции… Попытки осуществить идеалы теоретического социализма, – они будут неудачны, но они будут, несомненно». То вынимал из шкафа кнут – в письме министру Дурново прямо обозначал схему действий: «Для вящего устрашения лиц, стремящихся посеять смуту, Совет министров признал полезным ныне же сформировать на главнейших узловых станциях особые экзекуционные поезда с воинскими отрядами, которые в случае надобности могли бы своевременно быть отправлены на линию для водворения порядка…» И поехали навстречу друг другу, соответственно из Харбина и из Москвы, два карательных отряда генералов Павла Ренненкампфа и Александра Меллер-Закомельского для усмирения так называемой «Читинской республики», украшая станции виселицами, а население – исполосованными шомполами спинами.

Московский генерал-губернатор Федор Дубасов (успешный морской офицер), подавляя декабрьское 1905 года восстание, в средствах не стеснялся. Дружинников расстреливал пачками. Командир лейб-гвардии Семеновского полка полковник Георгий Мин вообще начисто был лишен сентиментальности – на Пресне наставлял подчиненных: «Арестованных не иметь, пощады не давать». Не имели и не давали. Валили всех в одну кучу – женщин с бомбами, пацанов с патронами, стариков с булыжниками. А заодно и случайных прохожих. Социальное происхождение не имело значения – раз на улице в момент боя, значит, боевик. Бог там сам отделит своих от чужих.

Владимир Ленин так охарактеризовал деятельность премьера в тот период: «Царю одинаково нужны и Витте, и Трепов: Витте, чтобы подманивать одних; Трепов, чтобы удерживать других; Витте – для обещаний, Трепов для дела; Витте для буржуазии, Трепов для пролетариата… Витте истекает в потоках слов. Трепов истекает в потоках крови».

На этом фоне правительство отчаянно нуждалось в средствах, которых негде было взять во взбаламученной смутой стране, кроме как рассчитывать на иностранные займы. А для этого необходимо было хоть немного приструнить вошедших в раж карателей и окончательно распоясавшихся в экзекуциях Дурново с Треповым, планомерно проводивших в стране черносотенные погромы. Трепова переместили с поста товарища министра внутренних дел на должность дворцового коменданта, Дурново тоже посоветовали паковать вещи.

К тому же умнейший Сергей Юльевич раньше всех в России осознал силу печатного слова. Именно благодаря пустяковой сумме, опущенной посланцами Витте в карманы журналистов «свободной западной прессы», во Франции и в США вышли благосклонные публикации о положении в Российской империи, в которых описывались демократические преобразования в стране. Общественное мнение Европы это благополучно проглотило, и Витте получил так необходимый ему займ от Франции в размере 2,25 млрд франков.

Витте обзавелся влиятельными при дворе врагами в лице Трепова и Дурново (оба «по наследству» потом перекочевали и в стан врагов Столыпина), которые организовали настоящую травлю Витте, обвиняя его в «потворстве революционной деятельности».

Мышиная возня при дворе вечно колеблющегося императора в итоге привела к тому, что в отставку 15 апреля 1906 года полетели и «граф Полусахалинский», и сам Дурново. Заем был получен, войска возвращены из Маньчжурии, выборы в Думу проведены – мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Император никогда не смог простить «русскому Бисмарку», что тот фактически переломил его «через колено», склонив к принятию Манифеста 17 октября.

Николай II достал из небытия почти 70-летнего Ивана Логгиновича Горемыкина, поручив ему сформировать новое правительство в надежде, что именно он сумеет вывести на свет божий 1-ю Государственную думу, таким образом хоть немного снизив накал страстей в стране.

Хуже выбора на тот момент сложно было представить. Тем более в отношении будущего парламента, который сам Горемыкин, которого даже в бюрократических кругах называли «ваше безразличие», заранее люто ненавидел и эту ненависть пронес через всю оставшуюся жизнь. Уходивший Витте отозвался о своем преемнике: «Недурной и умный… но… ничтожество». Великий князь Александр Михайлович так описал его: «Горемыкин, дряхлый, покрытый морщинами, выглядевший как труп, поддерживаемый невидимой силой».

Справедливости ради следует заметить, что и сам дряхлеющий новый премьер не горел желанием занимать шатающееся кресло, жалуясь окружающим: «Зачем меня уже третий раз вытаскивают из нафталина?» А именно такого и надо было Царскому Селу, уставшему от инициатив Витте и кровавых плясок крайне правых. Требовалось между левыми и правыми найти кого-либо крайне среднего, управляемого, безголосого, на которого можно было бы свалить как предстоящий созыв Думы, так и ее обязательный последующий разгон. «Его безразличие» был для этого идеален.

В то же время безликому Горемыкину нужен был и новый министр внутренних дел, способный принять «кровавый портфель» Дурново, наконец, грамотно подавить беспорядки и внести вожделенное упокоение в страдающей от анархии стране. Здесь уже было сложнее: новый министр нужен был не из недр полиции – оттуда в последнее время выходили либо палачи, вроде Сипягина, Плеве, Дурново, Трепова, либо блаженные, вроде Алексея Лопухина, малодушно «сдавшего» эсерам в обмен на похищенную дочь «короля провокаторов» Евно Азефа. Соответственно, искать самодержцу надо было из своего главного «кадрового резерва», заготовленного еще покойным Плеве, – губернаторов. Особенно из тех, кто достаточно успешно, а главное, с головой, справлялся с беспорядками в течение последнего года.

Прямо скажем, таковых было по пальцам пересчитать. Польша была практически неуправляема, Финляндия всерьез не воспринималась, центральные губернии полыхали, как монгольские кострища, Кавказ пребывал в пучине даже не политического, а чисто уголовного бандитизма, без всяких надежд на скорый порядок, в Сибири создавались настоящие неподконтрольные правительству территории, через которые возвращались из Маньчжурии войска, ставшие в своей пораженческой озлобленности еще страшнее бомбистов. Оставалось напряженное Поволжье, на фоне которого более-менее выделялась Саратовская губерния, чей глава – троюродный брат поэта Лермонтова Петр Столыпин – не только достаточно успешно гонял собственных инсургентов, но и умудрялся помогать соседним Самаре и Пензе. За что не раз удостаивался монаршего благоволения. Здесь как нельзя кстати пришлась «пятая колонна» в лице теневых царедворцев – тестя Нейдгардта, обер-прокурора Синода князя Александра Оболенского (именно его родственник был чиновником для особых поручений при саратовском губернаторе), графа Гейдена. Да и кремлевского коменданта в Царском Селе все помнили.

Сам губернатор был далеко не в восторге от предложения, которое ему сделали как-то странно, по телеграфу. Утверждают, что провожавшим его на вокзале Столыпин сказал: «Если предложение исходит от Совета министров – постараюсь вернуться обратно; если же из Царского Села, то, конечно, останусь там». По воспитанию он – убежденный монархист, царю отказать невозможно.

25 апреля Столыпина вместе с Горемыкиным вызвали к императору. Выпускник университета, не ожидавший такого поворота событий, честно начал отказываться от высокого поста, мотивируя это тем, что несколько месяцев губернаторства в Гродно и три года в Саратове не являются достаточной подготовкой к управлению всей внутренней жизнью России. Он просил для начала, в виде подготовки, назначить его товарищем министра. Монарх же, признававшийся впоследствии, что Столыпин при встрече произвел на него «благоприятное впечатление», ни за что не захотел менять свое решение.

«Петр Аркадьевич, я вас очень прошу принять этот пост». – «Ваше величество, не могу, это было бы против моей совести». – «Тогда я вам это приказываю, делаю это вполне сознательно, знаю, что это самоотвержение, благословляю вас – это на пользу России».

В позиции саратовского помещика не было никакого кокетства. Он действительно понятия не имел обо всех подводных течениях столичного политбомонда, который нельзя игнорировать и с которым просто необходимо было бы считаться на этом посту. Собственно последующие его попытки вопреки «играющей короля свите» проводить свою линию в государстве и привели к столь печальному финалу. Однако в тот момент монархисту Столыпину пришлось пожертвовать на этот раз своей совестью. Ради общего дела. 26 апреля вышел высочайший указ о его назначении – самого молодого министра в империи. В России появился новый министр, который уже на следующий день присутствовал на открытии Государственной думы, стоившей монархии столько нервотрепки.

Вряд ли теперь уже экс-губернатор не понимал, чем он рискует. Даже не репутацией. Отнюдь. Жизнью. По меткому выражению тогда еще просто историка Петра Милюкова, «жизнь министра внутренних дел застрахована лишь в меру технических трудностей его умерщвления…». Будучи фаталистом, Столыпин вряд ли задумывался о повышенных мерах безопасности для себя и крайней опасности нового положения (среди 12 последних глав МВД империи только двое умерли естественной смертью – князь Петр Святополк-Мирский и Петр Дурново). Правда, на всякий случай обзавелся тяжелым портфелем, одна сторона которого была с металлической прокладкой, так что она могла, в случае покушения, служить щитом. Слабенькая броня для готовых на все русских камикадзе. В него стреляли на дуэли, метали бомбы в Саратове, палили из браунинга в бунтующей деревне. Чего бояться человеку, все обозримые предки которого по мужской линии ходили в атаки и постоянно рисковали своей жизнью, не опозоря ни рода, ни чести?

Своей жене 26 апреля 1906 года он писал: «Оля, бесценное мое сокровище. Вчера судьба моя решилась! Я – министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в Бога, крепкая надежда на то, что он поддержит, вразумит меня. Господи, помоги мне. Я чувствую, что он не оставляет меня, чувствую по тому спокойствию, которое меня не покидает.

Поддержка, помощь моя будешь Ты, моя обожаемая, моя вечно дорогая. Все сокровище любви, которое Ты отдала мне, сохранило меня до 44 лет верующим в добро и людей. Ты, чистая моя, дорогая, Ты мой ангел-хранитель. Я задаюсь одним – пробыть министром 3–4 месяца, выдержать предстоящий шок, поставить в какую-нибудь возможность работу совместную с народными представителями и этим оказать услугу родине… Если и ждет меня неуспех, если придется уйти через 2 месяца, то ведь надо быть и снисходительным – я ведь первый в России конституционный министр внутренних дел».

Его высокопревосходительство

В Петербурге Столыпин оказался в совершенно чуждой ему обстановке. Как бытовой, так и рабочей. В быту семья столкнулась с неожиданными проблемами – массой ограничений, в первую очередь свободы передвижений. Столыпиных поселили на казенной даче на Аптекарском острове. По свидетельству дочери Столыпина Марии, вилла, «двухэтажная, деревянная, вместительная и скорее уютная, произвела на меня сразу впечатление тюрьмы. Происходило это, должно быть, от того, что примыкающий к ней довольно большой сад был окружен высоким и глухим деревянным забором. Были в нем две оранжереи, были лужайки, большие тенистые липы, аллеи и цветы, но каким все это казалось жалким после деревенского простора. Каким лишенным воздуха и свободы! Друзей не было; гулять одной, кроме как в нашем саду-тюрьме, запрещалось». Жене и детям разрешалось выйти только в близлежащую церковь, да и то под негласным присмотром вездесущих филеров. Фактически семья министра стала заложниками должности своего главы.

Первое время даже с казенными лакеями, как правило работающими на жандармерию, возникали трудности. К примеру, по имени-отчеству министра уже никто не называл – только «ваше превосходительство», что ставило в неловкое положение сугубо штатского саратовца, который к тому же не являлся генералом.

Занимая, с учетом бушующей революции, пост главы ключевого министерства, Столыпину необходимо было принимать во внимание не только ситуацию в стране, но и правильно ориентироваться в обстановке в Царском Селе, где был собственный взгляд на проблему, ориентироваться в хитросплетениях нового шумного парламента, правильно выстраивать отношения внутри правительства, а также внутри самого министерства, где отношения между подчиненными были более чем неоднозначными. Кто откровенно тяготел к погромам, кто, пользуясь ситуацией, набивал себе карманы, кто пытался отсидеться и спрятаться за спинами других, кто служил не за страх, а за совесть и искренне горел желанием что-то изменить, кто вообще был явно не на своем месте.

Один генерал Павел Курлов чего стоил. Будучи минским губернатором, он трепал нервы Дурново, клянча у того более престижный пост губернатора Нижнего Новгорода. Когда на это место назначили другого, закатил министру настоящую истерику, угрожая подать в отставку. С назначением Столыпина начал мягко стелиться вокруг нового министра, скромно вымаливая себе еще более престижную должность градоначальника Москвы или Петербурга. На замечание, что, к примеру, в Северной столице вообще-то успешно работает генерал-майор Владимир фон дер Лауниц, попытался было вновь встать в позу, бросив пренебрежительно: «Подумаешь, сегодня есть, завтра – уже убили». Министр изумленно оглядел экстравагантного просителя и выпроводил того от греха в Киев, разбираться с местной сварой генерал-губернатора Владимира Сухомлинова, которого считали юдофилом, и губернатором генерал-майором Алексеем Веретенниковым, прослывшим юдофобом. А когда в декабре фон дер Лауниц был застрелен эсером Кудрявцевым, и подавно решил держаться от Курлова подальше, заметив в частной беседе: «Ну и личности же меня тут окружают». Курлов еще сыграет роковую роль в судьбе своего начальника.

Первоначально Столыпин очень смущался в новой обстановке. В протоколе первого заседания правительства «его безразличия» новый министр внутренних дел не отметился ни единым словом, хотя к нему несколько раз обращались с вопросами – ограничивался многозначительными междометиями.

Разбираться с запущенностью дел в МВД пришлось на фоне нового взлета революционного движения, все более и более приобретающего окраски уже махровой уголовщины. К примеру, с января 1905 по июль 1906 года в России было совершено 1951 ограбление по «политическим мотивам» – так называемым «эксам». На Кавказе было создано целое бандформирование во главе с боевиками Кобой (Иосифом Джугашвили-Сталиным) и Камо (Симоном Тер-Петросяном), которое несколько лет держало в страхе местные банки и грабило целые пароходы. Часть награбленного отправлялась в «партийную кассу» РСДРП, часть бесследно (для женевских партфункционеров) исчезала. Партийные гопстопники настолько распоясались, что пришлось собирать целый Стокгольмский съезд для того, чтобы запретить добывать «средства для революции» таким подозрительным способом. Но Коба с Камо через год потрясли империю фантастическим «эксом» на Эриванской площади в Тифлисе, зараз обчистив казну на 340 тысяч рублей.

«Перводумцы» с ходу попытались продемонстрировать всей империи собственный радикализм – как-никак ни один закон не должен был проходить, не получив одобрения в парламенте. Избранный председателем 56-летний знаток римского права кадет Сергей Муромцев на полном серьезе считал себя вторым в России после царя и принципиально не ходил к самодержцу на доклад. Либералы в эйфории от своей победы (РСДРП, эсеры, «национальные» социал-демократы и Крестьянский союз бойкотировали выборы в Думу) соревновались друг с другом в требованиях, для императора одно другого хлеще – объявление политической амнистии, ликвидация Государственного совета, расширение законодательных прав Думы и пр. 200 депутатов от крестьянства надеялись на введение уравнительно-трудового землепользования и поддерживали «земельные» проекты либералов.

Как писал товарищ министра внутренних дел Сергей Крыжановский (тоже выпускник столичного университета): «Если первые дни кадеты… и сумели придать собраниям некоторое благообразие, а торжественный Муромцев даже и напыщенность, то этот тон быстро поблек после первых же успехов Аладьина, Онипки и их товарищей, явно показавших, что элементы правового строя тонут в Думе в революционных и анархических».

Горемыкин носа не казал в Думу, со дня на день ожидая распоряжения о ее роспуске, как только кадетское большинство (37,4 % – 161 мандат из 448) внесет в повестку «аграрный вопрос». В Царском Селе премьеру поручили «ни пяди» не отдавать в вопросах «отмена права собственности в порядке принудительного отчуждения» (земельный законопроект кадетов), «отмена Основных законов и переход к ответственному министерству» (идеи центристов о конституционной монархии) и «захват всей власти управления народным представительством» (мечты всех думцев о власти). Однако разгонять какой-никакой парламент в момент нестабильной обстановки в империи, да еще без особой на то причины, было бы крайне неосмотрительно.

Представленные правительству два думских проекта (от кадетов и трудовиков) о создании государственного земельного фонда для наделения землей крестьянства за счет казенных, удельных, монастырских и частновладельческих земель правительство стойко отбило декларацией о недопустимости принудительного отчуждения земли. После чего Горемыкин поступил в полном соответствии с имиджем «вашего безразличия» – вообще перестал реагировать на запросы Думы и ходить на ее заседания. Премьер затаился, изо всех сил делая вид, что его совершенно не касается, о чем болтают парламентарии. Он объяснил свой полный игноранс Думы тем, что рассматривает ее «как собрание беспокойных людей, действия которых не имеют никакого значения». Полагал, что при отсутствии сотрудничества с властью ее дебаты должны свестись к «гниению на корню». Эдакой буре в стакане воды.

В качестве законодательной инициативы, что по новому закону надо было утверждать через Думу, правительство должно было представить ей на рассмотрение хоть какой-нибудь законопроект. Однако Горемыкин и слышать не хотел о вмешательстве «болтунов» в деятельность своего кабинета. За два месяца правительство милостиво предложило на рассмотрение Думе лишь проект постройки прачечной и оранжереи при Юрьевском университете. Всего первый созыв парламента удостоился удовольствия лицезреть со стороны правительства целых 16 законопроектов. Курам на смех – для этого надо было держать полтысячи народных избранников на царевом жаловании.

В Думе в правительственной ложе заседал только Столыпин, внимательно прислушиваясь к дебатам об отмене смертной казни, сословных привилегий, упразднении Государственного совета, всеобщей амнистии, изъятии земли у помещиков, различных политических свобод и пр. Когда надо было, сам не стеснялся выступать с объяснением деятельности своего министерства (в пределах приличий, само собой, чтобы не зарывались господа парламентарии), не удостаивая вниманием такие выкрики с мест, как «погромщик», «держиморда» и т. д. Он напомнил депутатам, что с октября 1905 по 20 апреля 1906 года среди чинов МВД было убито 288, ранено 383, кроме того, зарегистрированы еще 156 неудачных покушений. Как раз благодаря деятельности многих из тех, кто присутствовали в данный момент в зале Таврического дворца.

«Но если бы судебное следствие выяснило обратное, то министерство не преминет распорядиться. Всякое упущение в области служебного долга не останется без самых тяжелых последствий для виновных. Но каковы бы ни были проступки и преступления отдельных подчиненных органов управления, правительство не пойдет навстречу тем депутатам, которые сознательно стремятся дезорганизовать государство, нельзя, даже во имя склонения на свою сторону симпатий, совершенно обезоруживать правительство и идти по пути сознательного его разрушения. Власть не может считаться целью. Власть – это средство для охранения жизни, спокойствия и порядка: поэтому, осуждая всемерно произвол и самовластие, нельзя не считать опасным безвластие… Бездействие власти ведет к анархии… Нас упрекают, что мы желаем насадить везде военное положение, что мы желаем управлять страною при помощи исключительных законов. У нас этого желания нет, а есть желание и обязанность водворить порядок. На правительстве лежит святая обязанность ограждать спокойствие и законность. Министерство должно требовать от своих подчиненных осмотрительного и осторожного, но твердого исполнения своего долга и закона».

Показательно, что, когда Думе зачитывали с трибуны, сколько террористических убийств совершено в разных местах, левые депутаты кричали со своих мест: «Мало!»

Фракция «трудовиков» пыталась поддеть министра депутатскими запросами о его деятельности на посту саратовского губернатора (преследования местного крестьянского союза), однако Столыпин поведал им о голоде в 24 губерниях, охваченных аграрными волнениями. Кто виноват? Со своей стороны правительство ассигновало на ликвидацию последствий голода свыше 80 млн рублей. А со стороны думцев?

Он-то и сам понимает, что надо делать. Лично его земельный вопрос постоянно бередит душу и заставляет искать собственные пути решения застарелого вопроса, «который нельзя решить, но который надо решать». В данной политической ситуации община уже перестала являться для монархии оплотом порядка, царю незачем было хвататься за нее, как за последнюю соломинку. Общину срочно надо было ломать.

Используя свое положение в правительстве, он решает действовать лично. В мае Столыпин по своей инициативе вносит в Совет министров проект товарища министра внутренних дел Владимира Гурко (сам землевладелец в Тверской и Воронежской губерниях) об изменениях в общинном законодательстве, ранее отвергнутый Государственным советом. Проект был компромиссным. Гурко предлагал сочетание хуторов и отрубов на надельных (крестьянских) землях, а не на приобретенных Крестьянским банком. Согласно проекту, крестьянам разрешалось при выходе из общины закрепить за собой свой чересполосный надел, который община отныне не вправе ни уменьшить, ни передвинуть (до этого их местоположение постоянно менялось по жребию). Однако теперь выходцу из общины разрешалось продать укрепленный надел кому угодно. Большого экономического смысла в этом не было – пока сохранялась чересполосица, обрабатывать свою «вечную» землю чисто технически все равно было затруднительно. Столыпин здесь был не со всем согласен, но это хотя бы были детали, главное – первый шаг к расколу общины.

Однако на этот раз проект уже зарубил на ранней стадии сам новгородский помещик Горемыкин, автоматически перекрывающий все, что касалось вопросов о «земле», хотя еще год назад он был председателем Особого совещания о мерах по укреплению крестьянского землевладения и видел, куда смотрит мужик.

Аграрную реформу предстояло рожать в тяжких муках, но уже с другим правительством.

Половецкие пляски

Понятно, что ситуация заходила в тупик. Горемыкин никак не мог и не желал уживаться с «болтунами». Те же, в свою очередь, выразили вотум недоверия правительству с требованием замены его на ответственный перед Думой кабинет. Нечего было и думать о выставлении на рассмотрение парламента каких-либо законов – все полетело бы в корзину без утверждения. Замаячил правительственный кризис, который надо было решать быстро и по возможности безболезненно.

При дворе понимали, что, по выражению Гурко, «хитроумный Улисс», как фигура компромиссная, свою функцию уже практически выполнил, «потянул с демократией» сколько можно, и ничего полезного от него ждать больше не приходится. Этот мавр сделал свое дело. Остались сущие пустяки – распустить слишком уж левую Думу, и можно отправлять дедушку на очередной заслуженный покой. Однако и здесь было не все слава богу. Против роспуска в правительстве выступал министр иностранных дел Александр Извольский, хорошо представлявший, какой резонанс это вызовет на Западе. Столыпин, слишком многого наслушавшийся в Таврическом дворце, предпочитал отмалчиваться, хотя и не скрывал своего негативного отношения к парламенту, в котором было мало конструктива и много самолюбования. В любом случае последствия роспуска пришлось бы в первую очередь расхлебывать именно его ведомству.

При дворе решили осторожно прощупать почву в самой Думе. Не дававший «холостых залпов» дворцовый комендант Дмитрий Трепов, ставший главой так называемой «Звездной палаты» (своего рода Тайный совет в окружении царя), вдруг якобы от своего имени начал консультации с кадетами о возможности создания «ответственного правительства» из думского большинства. Как он сам это называл, «резервного кабинета общественного доверия».

Следует заметить, что, казалось бы, обыденная должность дворцового коменданта не должна вводить в заблуждение. Обладатель ее играл роль, схожую с современным главой Администрации президента. Будучи «близким к телу» и входя в свиту, комендант, равно как и тогдашний министр двора барон Владимир Фредерикс, составляли своеобразный «теневой кабинет», решая весьма щекотливые вопросы, которыми нельзя было дискредитировать августейших особ.

Вряд ли Трепов мог действовать от своего имени – без санкции свыше такие дела не делаются. Однако еще менее вероятно, что Николай II всерьез намеревался пойти на уступки и предоставить портфели либеральной оппозиции.

В июне Трепов начал таскать лидеров кадетской фракции (Сергея Муромцева, Ивана Петрункевича, Павла Милюкова) чисто по-русски, в кабинеты самого дорогого ресторана Андре-Луи Кюба на Большой Морской, достаточно неуклюже за чаркой горькой пытаясь выставить себя эдаким готовым к компромиссам продвинутым царедворцем. Сами кадеты, не ожидая такого поворота (все ожидали роспуска), тут же ухватились за возможность практически без борьбы войти во власть. Однако сразу пояснили, что речь должна идти не о коалиционном, а именно о кадетском правительстве. И выкатили царедворцу свой список его членов во главе с Муромцевым, в котором, кроме военного, морского и дворцового министра, были одни их однопартийцы.

Понятно, что слухи о «консультациях» мгновенно просочились в правительство, вызвав в нем бурю возмущения. К тому же не лишенный коварства сам Николай II показал «кадетский» список министру финансов Владимиру Коковцову, что опять же доказывает его личное участие в интриге. Любил, чего греха таить, самодержец вбивать клин между власть имущими, чтобы самому быть «арбитром» надо всеми.

Интересно отреагировал на эту идею опальный Витте, отметивший, что «Трепов думал втереть очки российским избирателям и при помощи такого либерала, как Столыпин, получить более консервативную Думу, сравнительно с первой».

Горемыкин, понимая, что дни его в этом кабинете и без того сочтены, реагировал вяло, однако Коковцов со Столыпиным были вне себя от возмущения, обвиняя Трепова чуть ли не в подкопе под институт монархии. Вряд ли активность министров можно объяснить тем, что в кадетском правительстве им обоим места не было – оба считались «без лести преданными» самодержавию. Просто несуразность затеи и ее опасность для трона, которому была фактически уготована судьба английской монархии, была очевидной. Они объясняли, что, допустив к управлению либералов, власть обрекается на полный паралич из-за радикальных взглядов кадетов.

Конфликт с Царским Селом был неизбежен. Столыпин обратился с просьбой повлиять на Трепова к Фредериксу, который, как всегда, «был в курсе». Но, по признанию министра, у гофмаршала «такой сумбур в голове, что просто его понять нельзя». Договариваться с этой публикой было бессмысленно.

Тогда ему ничего не оставалось, как лично пойти на контакт с кадетами. Министр обошелся без «ресторанной дипломатии». Пригласив Милюкова, он прямо задал ему вопрос, отдает ли тот себе отчет, что, кто бы ни занял пост министра внутренних дел, он столкнется и с исполнением функций шефа жандармов, явно не свойственной либералам. Иными словами, кадеты должны будут делать то, против чего сами выступали, – бороться с революционным движением, подавлять беспорядки, пресекать антигосударственную деятельность и т. п. Милюков туманно ответил в том смысле, что в общих чертах кадеты в курсе, но поступать будут так, как велит им собственная программа. Хотя и особо стесняться профессор истории не собирался: «Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться со всеми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства».

На вопрос, не много ли на себя берут господа из Партии народной свободы (они же конституционные демократы – кадеты), Милюков самоуверенно заявил: «Если я дам пятак, общество готово будет принять его за рубль, а вы дадите рубль, его и за пятак не примут». На вопрос, может, кадеты все же не будут так зарываться и согласятся на коалицию с представителями самодержца, историк только гордо сверкнул пенсне – нечего разбрасываться портфелями, если вся Дума у кадетов и так в кармане (с трудовиками у них было 272 места в парламенте из 499, все товарищи председателя и секретариат – кадеты). Недаром в Таврическом дворце ходила байка, что Милюков дирижирует Думой, сидя в думском буфете (он не был избран в 1-ю Думу, проживая в США до 1905 года).

Интересную характеристику своему лидеру дала член ЦК партии кадетов Ариадна Тыркова-Вильямс: «В партии было много незаурядных людей. Милюков поднялся над ними, стал лидером прежде всего потому, что крепко хотел быть лидером. В нем было редкое для русского общественного деятеля сосредоточенное честолюбие. Для политика это хорошая черта». Куда уж лучше, профессор напролом шел к своей вожделенной цели – власти. Как он ею может бездарно распорядится, Милюков наглядно продемонстрировал спустя 11 лет.

Пообщавшись в таком духе и поняв, с кем имеет дело, Столыпин предъявил Николаю II собственный ультиматум: «Я охотнее буду подметать снег на крыльце вашего дворца, чем продолжать эти переговоры».

Его величество высочайше изволили быть счастливым – этот не подведет, этот горой за монархию. Интрига удалась, будущий премьер определен. Николай II вполне резонно надеялся, что нового «русского Бисмарка» из провинциального помещика не получится, и он должен быть по гроб жизни благодарен самодержцу за такую высокую честь – быть обласканным на самом верху. Ну и, конечно, должен, по замыслу монарха, кормиться с той самой руки, которая его приласкала и вознесла, а не портить ему нервы и клещами вытягивать противные царской сущности манифесты, как граф Витте. Никогда последний Романов не умел разбираться в людях.

Царь успокоил протестантов, заявив, что никогда не совершит «этот скачок в неизвестность», и кадетскому правительству не бывать на Руси. Он объяснил свое поведение тем, что просто «хотел проверить собственные мысли». Так скромно – «проверить мысли» расколом в правительстве и возможным ограничением собственной власти. А ведь еще батюшка Александр III на смертном одре мудро наставлял цесаревича: «Меня интересовало только благо моего народа и величие России. Я стремился дать внутренний и внешний мир, чтобы государство могло свободно и спокойно развиваться, нормально крепнуть, богатеть и благоденствовать. Самодержавие создало историческую индивидуальность России. Рухнет самодержавие, не дай Бог, тогда с ним рухнет и Россия. Падение исконной русской власти откроет бесконечную эру смут и кровавых междоусобиц. Я завещаю тебе любить все, что служит ко благу, чести и достоинству России. Охраняй самодержавие, памятуя притом, что ты несешь ответственность за судьбу твоих подданных пред престолом Всевышнего. Вера в Бога и в святость твоего царского долга да будет для тебя основой твоей жизни. Будь тверд и мужественен, не проявляй никогда слабости».

Все отозвалось пустым звуком – ни России, ни самодержавия. Да еще и собственные мысли проверяем, сталкивая лбами верных слуг. До него подобными забавами на троне занимался, кажется, только Иван Грозный.

Закончилось тем, чем и должно было закончиться, – Трепов был «оттерт» от переговорного процесса, его инициатива благополучно похоронена, кадеты, уже было разделившие между собой правительственные портфели, остались ни с чем. Раунд выиграли молодые министры во главе с энергичным главой МВД. Дворцовый же комендант такой могучей оплеухи не перенес и уже через три месяца мирно почил в Бозе от «перерождения сердца».

Караул устал

После крушения июньских надежд на создание кадетского кабинета всем стало ясно, что роспуск Думы – лишь вопрос времени. Требовалось лишь соблюсти приличия и формальности, которые были четко продуманы Столыпиным с Коковцовым. Горемыкин в интриге фактически не участвовал – он мыслями был уже у себя на даче в Сочи.

Приличия выразились в решительном «правительственном сообщении» от 20 июня о недопустимости отчуждения частной земельной собственности, что, по сути, выбивало почву из-под основной идеи либеральной программы и провоцировало кадетское большинство на резкие телодвижения и раскол в самом парламенте. Те заглотили приманку и отозвались «контрсообщением» стране от имени Думы, в котором заявили о незаконности действий правительства. Однако за ее умеренный тон проголосовали только 124 кадета и больше никто, даже союзники-трудовики. Все требовали «максимальной революционности», таким образом глупо подставив под удар Думу. Хуже того, 4 июля они уже вынесли аграрный проект на рассмотрение парламента, что явилось открытым вызовом существующей власти. Вот он, вожделенный формальный повод.

На заседание примчался сам Столыпин и в министерской ложе тщательно конспектировал истерические выпады левых в адрес правительства для доклада царю. Милюков рвал на себе волосы – кадеты упустили возможность задержать обсуждение проекта по формальным мотивам и сами вложили меч в руки своих врагов.

Проправительственная газета «Россия» вышла с заметкой о том, что «немыслимо верить либеральной буржуазии, будто она без репрессий справится с крайними течениями», уж лучше «репрессивные меры», нежели согласие на «крайние программы».

Даже в самой фракции не было единства. Муромцев намекнул в узком кругу, что не желал бы состоять в одном правительстве с Милюковым (он еще надеялся на чудо).

Столыпин, можно не сомневаться, как надо доложил в Царском Селе о думском разгуле, заметив, что иного пути, как разослать господ парламентариев по домам, он не видит.

Царь, которого давно уже занимала эта мысль, понял, что повода лучше не придумаешь, и дал карт-бланш министру на разгон. На той же встрече царь и поставил в известность Столыпина о своем намерении сделать его следующим председателем правительства с сохранением за ним поста министра внутренних дел. Маловероятно, чтобы тот был осчастливлен этим выбором. Пост премьера в нынешней ситуации был не просто самоубийственным – человек, ставший «первым после Бога», должен быть готов к тому, что обрящет для себя равную ненависть как левых, так и правых. Тем более столь «чужой» для Царского Села, как саратовский помещик, и совершенно «чужой» для либеральной Думы, как «палач» из МВД. Однако Столыпин отдавал себе отчет, что хоть что-либо изменить в России и сделать то, что он намечал, экспериментируя в поместьях и на губернаторском посту, можно было только во главе правительства. Взяв на себя всю ответственность за последствия будущих реформ. Ну и с надеждой на Бога, конечно. Как же без Всевышнего в таком святом деле.

Был еще один вариант – на пост премьера рассматривался известный земец, многолетний председатель Московской губернской земской управы Дмитрий Шипов. Однако он в свое время отказался войти в состав правительства Витте в качестве государственного контролера, а теперь ставил условие работать только с кадетским кабинетом. При этом категорически был против разгона Думы. Пусть она абсолютно нерабочая, но какое ни есть, а народное представительство. Без него нельзя. Ошибки же потом исправим.

Николай II принципиальных позиций не терпел, а что-либо против разгона Думы вообще слушать не хотел. Уж лучше саратовский помещик, чем «белая ворона» из парламента.

Донельзя встревоженный Муромцев позвонил 6-го вечером Столыпину, пояснить свою позицию при принятии «контробращения». Петр Аркадьевич не отказал себе в удовольствии «отлить пулю» несостоявшемуся премьеру – ничего-ничего, мол, голубчик Сергей Андреич, разлюбезный вы профессор римского права. Мы, дескать, с вами обсудим сие в понедельник, 9 июля, когда я приду выступить в Таврическом. То есть после дождичка в четверг – лежащий в кармане указ о роспуске был датирован 8 июля. Здесь вам не Рим.

Горемыкин тоже плясал от радости. Наконец-таки «болтунов» разгонят. Но, зная царя-флюгера, которого могли запросто переубедить Трепов с Фредериксом, опасавшиеся всплеска революции после разгона Думы, в пятницу вечером приехал домой, наглотался веронала для глубокого и здорового сна и строго-настрого запретил себя будить. Проспал ровно сутки, а проснувшись и сладко потягиваясь, узнал, что не только ненавистная Дума канула в Лету, но одновременно с ней царь упразднил правительство и самого Горемыкина как его председателя.

Сменивший «его безразличие» Столыпин действовал быстро и решительно. На выходных в столицу были введены войска, оцепившие Таврический дворец и повесившие на него замок. Дабы не было соблазна, оцепили и кадетский клуб на Потемкинской улице. Кадеты, вдохновленные Муромцевым, надеялись по примеру римского сената засесть в Думе и отказаться из нее выходить, но военные им просто посоветовали идти куда подальше. И все – никаких революций, никаких народных волнений, никаких демонстраций в защиту. Дума, бушевавшая с конца апреля и поселившая среди самих депутатов самые радужные мечтания и политические вожделения, за два месяца так и не смогла заставить поверить в себя широкую общественность, тем более вытащить народ на баррикады.

Парламентарии по совету военных пошли настолько далеко, что решили покинуть пределы России и временно обосноваться в Финляндии, где законы империи не действовали, а руки нового премьера оказывались коротки. Главный эксперт кадетов по конституционному праву Федор Кокошкин (по семейному преданию, вел род от самого касожского князя Редеди, убитого в поединке тьмутараканским князем Мстиславом Владимировичем) в указе о роспуске обнаружил отсутствие даты выборов в новую Думу, что и позволило считать его незаконным. Кадеты пригласили с собой в Выборг союзных трудовиков и даже социалистов, которым все равно было, каким способом вредить правительству. Обманутый со всех сторон Муромцев уже через три дня после официального роспуска открыл сбор диссидентов сакраментальной фразой, впоследствии широко разошедшейся в народе: «Заседание продолжается».

Ободренные парламентарии, усиленные прибывшими в Выборг однопартийцами, не избранными в Думу, продолжили прения со все возраставшим пылом, призывая громы и молнии на головы постылого правительства. Особенно усердствовали депутаты Михаил Герценштейн (председатель первой подкомиссии аграрной комиссии Думы) и Григорий Иоллос (известный публицист и редактор «Русских ведомостей»), рекомендуя в воззвании к народу «обострить вопрос» и попытаться вытащить людей на массовые акции неповиновения. Социалисты вообще оставляли за собой право на попытку вооруженного восстания. Милюков в ужасе призывал к сдержанности и «пассивному сопротивлению», ибо такой поворот дела только даст повод бойкому премьеру упрятать их за решетку.

Однако все тщетно. Страсти были накалены, парламентарии жаждали решительных действий или как минимум громких слов. В итоге формулировка воззвания вылилась в настоящий вотум недоверия не только правительству, но и всей существующей власти (чего так опасалось кадетское руководство): «Граждане! Стойте крепко за попранные права народного представительства, стойте за Государственную думу. Ни одного дня Россия не должна оставаться без народного представительства. У вас есть способ добиться этого: правительство не имеет права без согласия народного представительства ни собирать налоги с народа, ни призывать народ на военную службу. А потому теперь, когда правительство распустило Государственную думу, вы вправе не давать ему ни солдат, ни денег».

Из столицы от Столыпина к финляндскому генерал-губернатору прибыл однозначный приказ – «болтунов» распустить, здание опечатать. Финны вызвали Муромцева из зала заседания и робко попросили поискать себе другую страну для пылких деклараций. Маленькая Финляндия трепетно дорожила своим особым статусом в составе империи и ради политбезобразий не собиралась ссориться с новой правительственной метлой, у которой, как знали в местном Сенате, были собственные взгляды на права автономий в России.

Депутаты поняли, что шутки плохи, подписали Выборгское воззвание (180 подписей) и разъехались по домам. Милюков автограф не поставил – дескать, не депутат.

А уже 16 июля в отношении подписантов было возбуждено уголовное дело. По окончании следствия почти все они были осуждены на три месяца тюремного заключения (Муромцев отсидел свой срок в Московской губернской тюрьме – знаменитой Таганке) и лишены избирательных прав. Таким образом, все «выборгцы» остались без права заниматься в дальнейшем политической деятельностью и не могли стать депутатами Думы следующего созыва. Новый парламент разом лишился почти двух сотен буйных голов и злющих языков. Столь «бескровная» победа с самого начала своей деятельности – что может послужить лучшим знамением для нового премьера и его будущих успехов.

Куда печальнее была судьба главных «ястребов» – Герценштейна и Иоллоса. Первый не рискнул возвращаться в Россию и поселился с семьей в отеле «Бельведер» в Териоках. 18 июля он был убит черносотенцем Александром Казанцевым. 14 марта 1907 года в Москве по его же «наводке» рабочим Федоровым был застрелен Иоллос. Этим не ограничилось. Расстроенный Федоров зарезал и самого Казанцева – такие уж нравы были у господ из Союза русского народа.

На этом плодотворную работу 1-й Государственной думы можно было считать оконченной. Опасения вдовствующей императрицы Марии Федоровны, заявившей, что «Дума – это похороны монархии», не подтвердились. Монархию тогда еще было кому защитить. Первая страница российского парламентаризма была перевернута железной рукой нового премьера с университетским образованием. «Дума народного гнева» приказала долго жить.

Ставки сделаны, ставок больше нет

Как пишет в своих воспоминаниях Извольский, «Столыпин был застигнут врасплох назначением на пост председателя. Он работал с величайшей искренностью, подготовляя возможность образования коалиционного кабинета, в котором был готов занять второстепенное место под руководством человека, пользующегося доверием Думы, но не считал себя достойным принять роль главы правительства. Момент был слишком критический, чтобы с его стороны было проявлено какое-либо колебание, и после аудиенции у императора на следующий день после роспуска ему ничего не оставалось, как принять возлагавшуюся на него тяжелую обязанность».

Бывший премьер Витте понимающе воспринял назначение Столыпина, однако пророчески изрек: «Государь не терпит никого, кроме тех, кого считает ниже себя. Стоит кому-то появиться на вершок выше императорского стандарта, берет ножницы и подстригает. То же будет и со Столыпиным».

Этого не мог не понимать и сам потомок муромских воителей. Нескольких месяцев в царскосельских коридорах ему хватило, чтобы избавиться от радужных иллюзий и постараться разобраться в том, что даже второй человек в государстве мало что сможет, не имея нормальной команды исполнителей – правительства. Работоспособного кабинета, который не будет заглядывать в рот монарху и подкладывать коллегам канцелярские кнопки на кресла, а займется наконец реальными делами. Вряд ли Столыпин был «застигнут врасплох», Извольский явно преувеличивает. После ухода Витте равноценных фигур на царскосельской доске не было. В свите только и разговоров было о Столыпине, о которого сломала хребет поволжская «революционная ситуация», и Коковцове, умевшем находить общий язык с любым окружением и не претендующем на собственную политическую роль. Однако Столыпин был ярко выраженный монархист, не скрывавший своих взглядов на сохранение династии и укрепление ее давно назревшими реформами. Как ныне принято говорить, саратовский эксгубернатор имел харизму, а главное – успех во всех делах, которые начинались под его руководством. Да и на тот момент врагов при дворе у него практически не было – просто потому, что пока еще неоткуда им было взяться. Негласный титул «самого молодого» на каждом из занимаемых постов преследовал Столыпина до конца жизни.

Следует заметить справедливости ради, что за саратовца сыграло еще и то, что как раз весной эсеры практически свернули террористическую деятельность в городах и «бунташную» в деревне в ожидании кардинальных изменений в верхах и прихода к власти левого правительства. Спад революции также был поставлен в заслугу новому энергичному министру, который сумел переломить ситуацию в губернии, а теперь она на глазах менялась в империи.

К тому же именно Коковцова пронырливые французы, опасаясь за возврат в ходе политического кризиса своего займа, хотели бы видеть премьером. А в этом случае император уже посчитал несколько неприличным иметь у себя второе лицо в государстве, которое проталкивает в кресло другое государство. Так что, вероятнее всего, выпускник питерского физмата заранее предполагал свой взлет и морально был готов к нему.

В ходе обсуждения с самодержцем своего назначения он поставил условие: кресло премьера займет, если царь отправит в отставку двух наиболее одиозных и реакционных министров в кабинете Горемыкина – главноуправляющего землеустройством и земледелием Александра Стишинского (крайне правый, член черносотенного «Русского собрания» и «Бюро для взаимной осведомленности и совместных действий правых деятелей») и обер-прокурора Святейшего синода князя Алексея Ширинского-Шихматова (глава «Бюро», протеже самого воспитателя царя Константина Победоносцева). Оба не только вызывали резкую антипатию в Думе, но и являлись «бревнами» на пути его будущих реформ. Аграрные вопросы невозможно было решать с дуболомным противостоянием «птенца Плеве» Стишинского, а князь просто не в состоянии был осознать необходимость любых изменений в стране и висел бы мертвым грузом на ногах любого главы правительства. Как заметил царю сам Столыпин: «Угрозу мирной жизни нельзя устранить, пока на дела управления, а следовательно, на судьбы страны будут оказывать влияние люди, по воспитанию – вахмистры и городовые, а по убеждению – погромщики».

Еще одно поставленное кандидатом в премьеры условие – право изменять состав кабинета, привлекая в него лиц не из бюрократической среды, что позволило бы ему коалиционный кабинет создать с участием всех нереволюционных партий. Таким образом Столыпин бы добился восстановления нормальных рабочих отношений с наиболее адекватными деятелями из числа думцев, желающими претворить свои идеи в жизнь не воплями на трибунах, а кропотливой созидательной работой. Высочайшее дозволение на это также было получено, но вот как раз с компромиссами вышло куда сложнее.

Впрячь одновременно коня и трепетную лань было делом в высшей степени сложным. Требовалось, с одной стороны, привлечь к сотрудничеству лиц, не скомпрометированных безликой властью, чтобы получить поддержку Думы и либералов. С другой – ввести в кабинет грамотных опытных профессионалов, которые бы смогли проводить идеи своего премьера по всей вертикали до самых низов. Однако первым надо было бы отбросить свои амбиции и заниматься не популизмом, а делом. Вторым, кроме конкретного дела, надо было ухитриться отбивать вполне предсказуемые атаки и слева, и справа. Иными словами, требовались Личности, с крепкими нервами, целеустремленностью и профессионализмом. То есть копии самого Столыпина. Где их взять?

Двухнедельные консультации с намерением привлечь в правительство надежных людей мало что дали. Коалиция не клеилась. Возможные кандидаты в будущий кабинет из числа кадетов, зная, какое раздражение в либеральных кругах вызвал роспуск Думы, не хотели дискредитировать себя работой в правительстве. К тому же кадеты были уверены в своей победе и на следующих думских выборах, а уж тогда можно будет говорить со Столыпиным с более твердых позиций. Их участие в работе кабинета, стало быть, исключалось.

Бывший кадет, а ныне прогрессист из бывших земцев Николай Львов, имевший собственную аграрную программу, знакомый Столыпина по Саратову, опасался слишком тесных контактов с «питерской клоакой». Поговорил премьер с одним из основателей и членом ЦК партии «Союз 17 октября» графом Петром Гейденом. Тот, находясь в отставке, по большей части жил в своем имении Глубоком в Псковской губернии, где успешно занимался сельским хозяйством, использовал новейшую зарубежную технику, привлекал к работе хороших специалистов в аграрной сфере, следил за иностранной сельскохозяйственной литературой – мог быть очень полезен в аграрном вопросе. По выражению известного философа и общественного деятеля Петра Струве, «Гейден являл собой редкостный в России образец человека, гармонически примирившего в себе консерватизм и либерализм». Однако президент Вольного экономического общества Гейден в новой ситуации вообще не разобрался и почему-то посчитал, что «нас хотят использовать на роль наемных детей при дамах легкого поведения».

Князь-философ Евгений Трубецкой, профессор энциклопедии и истории философии права Московского университета, просто посчитал себя не готовым к работе в правительстве.

Хотел в министры торговли союзного себе «октябриста» Александра Гучкова. Но блистательный бретер и политический романтик раз за разом отказывался входить в правительство (в октябре 1905 года в кабинет Витте на пост министра торговли и промышленности, дважды в 1906 и 1907 годах – в кабинет Столыпина), хотя и поддерживал премьера на протяжении всей его жизни. Гучков выступал за конституционную монархию, что делало его персоной нон грата при дворе и вызывало постоянное желание у императрицы его «повесить».

Обер-прокурором Синода Столыпин предполагал сделать Федора Самарина (его брат Александр в 1915 году впоследствии им стал). Тут началась настоящая свалка. Витте захотел пропихнуть на этот пост своего родственника князя Александра Оболенского (в кабинете графа он уже был обером), но царь из принципа креатуре «графа Полусахалинского» отказал.

Общественные деятели ставили слишком большие требования (пять министров из «общества» и опубликование их программы от имени всего кабинета). «Говорил с каждым по часу. Не годятся в министры сейчас. Не люди дела», – сообщил государь в записке Столыпину после бесед с Гучковым, Львовым и Самариным.

Вмешались соратники, намекнув, что хотели бы зарезервировать этот пост за своими протеже. Соратникам надо было бросить кость. В итоге пост министра землеустройства и земледелия получил князь Борис Васильчиков (крупный землевладелец, предводитель нижегородского дворянства, вице-президент Красного Креста, которым руководила вдовствующая императрица Мария Федоровна – добрый ангел Столыпина), а обер-прокурором стал Петр Извольский, бывший товарищ министра народного просвещения, брат министра иностранных дел Александра Извольского. У обоих была репутация умеренных либералов, симпатизирующих октябристам. А значит, и надежных союзников нового премьера. Коковцов сохранил за собой кресло министра финансов.

В итоге «правительство надежды» было сформировано по такому политическому раскладу: из «чертовой дюжины» министров один был крайне правый (государственный контролер правовед Петр Шванебах); пятеро умеренно правых – министр двора барон Фредерикс, морской – вице-адмирал Алексей Бирилев (в 1905 году был назначен командующим 2-й Тихоокеанской эскадрой вместо адмирала Зиновия Рожественского, но не успел до Цусимы), военный – генерал Александр Редигер (в 1882–1884 годах в чине полковника служил товарищем военного министра Болгарии), путей сообщения – генерал-лейтенант Николай Шаффгаузен-Шенберг-Эк-Шауфус (талантливый военный инженер), юстиции – Иван Щегловитов (член «Русского собрания», рекордсмен правительства – занимал свое кресло около десяти лет при пяти премьерах); семеро умеренных либералов – сам Столыпин как глава МВД, министр финансов Коковцов, иностранных дел и обер-прокурор Синода соответственно – братья Александр и Петр Извольские, просвещения – Петр фон Кауфман (на базе изучения природы еврейских погромов конца XIX века предлагал поднять умственный и нравственный уровень русского народа «для освобождения христианского населения от оков еврейской эксплуатации»), торговли и промышленности – Дмитрий Философов (однокашник Столыпина по физмату столичного университета), главноуправляющий землеустройством и земледелием – князь Васильчиков. Такая вот команда с «правым уклоном».

Само собой, команда менялась с течением времени. Далеко не все из них были действительно на своих местах, как, собственно, и менявшие их люди. Однако, будучи во главе правительства, Столыпину приходилось сталкиваться с массой подводных течений и принимать во внимание мощное давление со всех сторон. Как правило, титанической фигуре премьера удавалось отстаивать перед Царским Селом свою позицию относительно тех или иных кандидатур. Но царь-флюгер, в дальнейшем все более и более подверженный влиянию императрицы, Распутина, свиты, явных реакционеров из личного окружения и прочих махрово-правых деятелей, вносил свою личную сумятицу в нормальный ход работы кабинета, что тоже никак нельзя было не учитывать.

Почти год правительство работало в неизменном составе. Затем пошли перемены по различным зависящим или не зависящим от его главы причинам. 13 июня 1907 года был уволен Шванебах, пытавшийся отчаянно интриговать внутри правительства. Подобных вещей Столыпин не терпел и оставил на столе в кабинете правоведа приказ о его увольнении. 12 сентября государственным контролером был назначен умеренный либерал из правоведов Петр Харитонов (землевладелец Уфимской губернии).

В январе 1908 года также по инициативе премьера Кауфман был заменен профессором греческой словесности Александром Шварцем (землевладелец Тульской губернии). Профессор выступал за постреволюционную деполитизацию средней и высшей школы, против создания в них молодежных организаций как революционной и либеральной, так и монархической направленности. Считал, что университетский диплом не должен давать особых прав для занятия должностей на государственной службе, так как задачей высших учебных заведений, по его мнению, должна была стать подготовка ученых, а не облегчение карьеры для выпускников. Однако вскоре в связи с болезнью он также был заменен в сентябре 1910 года юристом Львом Кассо (бессарабский землевладелец). Как сам Столыпин охарактеризовал кандидата в телеграмме Николаю II: «С высочайшего разрешения В. И. В. я, проездом через Москву, дважды беседовал с профессором Кассо. Впечатление: человек умный, хорошего правого направления, твердый, решительный, воспитанный. Недостатки: иностранная фамилия и заграничное воспитание. Мое мнение: по настоящему времени – Кассо кандидат наиболее подходящий, несмотря на отсутствие административного опыта».

В мае 1908 года в отставку по собственному желанию ушел князь Васильчиков. Столыпин объяснял это личными мотивами: «С князем Васильчиковым у меня никаких разногласий не было. Князь Васильчиков сам настойчиво домогался ухода по своим домашним обстоятельствам, и после того, что смета его прошла в Думе и Совете, ходатайство его было уважено». Сам князь в кулуарах жаловался на то, что не находит поддержки своей деятельности по проведению земельной реформы. Однако царь рассудил, что «помоему, ему просто надоело служить и хочется заняться своими собственными делами и сделаться свободным. Это жаль, потому что он хороший человек, с настоящим именем». Зато сменивший его на столь важном посту по представлению Столыпина (знакомый его по Гродно, где у него жили мать и сестра) управляющий Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками Александр Кривошеин (выпускник физмата) оказался настоящим кладом для премьера, оставаясь ему верным до конца. А впоследствии идеи Столыпина претворял в жизнь уже будучи главой правительства юга России при Врангеле в Крыму в 1920 году. По свидетельству известного русского поэта Ивана Тхоржевского, в то время чиновника Министерства земледелия, Столыпин и Кривошеин «отлично дополняли друг друга. Один – вождь, рыцарь, весь – сила и смелость. Другой – такт, расчет, осторожность. И оба – энтузиасты. Энтузиасты не самодержавия, как называют их слева, а великой России, нуждавшейся в исторической скрепе власти».

В марте 1909 года был уволен Редигер. Премьер не смог простить министру то, «что он два раза в Думе не только не ответил против речи Гучкова, но согласился с ним и этим не защитил честь армии». Более того, генерал, рассчитывая получить поддержку Думы, раскрыл перед комиссией государственной обороны все дефекты военной организации. А это вообще-то должностное преступление. Следует заметить, что сменивший его уже по желанию царя киевский генерал-губернатор, генерал от кавалерии Владимир Сухомлинов (председатель Киевского отдела «Русского собрания»), личность одиозная, с самого начала вызвал неприязнь у премьера. Хотя бы уже потому, что тот вынужден был мириться с этой креатурой не только самодержца, но и, по слухам, самого Распутина. Дальнейшее с лихвой подтвердило мнение Столыпина. Именно Сухомлинова считали главным виновником плохого снабжения русской армии накануне Первой мировой войны. 13 июня 1915 года после «горлицкого прорыва» немцев опозорившийся вконец генерал был уволен от должности военного министра, а затем обвинен в государственной измене, противозаконном бездействии, превышении власти, служебных подлогах и лихоимстве. Арестован, судим и приговорен к бессрочной каторге уже при Временном правительстве.

В морском ведомстве перемены были чаще. В январе 1907 года Бирилева сменил старый адмирал Иван Диков (участвовал гардемарином еще в Севастопольской обороне), развивший на этом посту активную деятельность по исправлению ошибок Русско-японской войны и допущению в морской корпус не только дворян, но и разночинцев. В январе 1909 года 76-летнего адмирала сменил вице-адмирал Степан Воеводский из свиты государя и по личной протекции того. Новый морской министр стал настоящим «якорем» на пути преобразований флота, затеянных его предшественником, и Столыпин приложил максимум усилий, чтобы убрать царского протеже с этого поста. В марте 1911 года премьеру удалось-таки сменить того на одного из героев осады Порт-Артура адмирала Ивана Григоровича, сумевшего затеять масштабную кораблестроительную деятельность. Со Столыпиным ему так и не пришлось до дела поработать, но характерной чертой правильности выбора премьера может являться тот факт, что построенные усилиями Григоровича накануне и в ходе Первой мировой войны боевые единицы составляли 100 % линкоров, 40 % крейсеров и 30 % эсминцев, встретивших в 1941 году Великую Отечественную войну.

После сокрушительного поражения российской дипломатии в ходе Боснийского кризиса (Россия фактически поддалась на ультиматум Германии, прекратив поддержку Сербии и согласившись на аннексию Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией) в отставку был отправлен Александр Извольский. Его функции с мая 1909 года фактически исполнял бывший министр-резидент при папе римском Сергей Сазонов (землевладелец Рязанской губернии, женатый на Анне Нейдгардт, сестре Ольги Борисовны – жены Столыпина).

В январе 1909 года генерал-лейтенант Шауфус был отправлен в отставку, как запустивший работу железнодорожного ведомства. Если в год его назначения в России было построено 2504 верст путей, то в последующие годы этот показатель упал до нуля. Сменивший его выпускник юрфака Петербургского университета Сергей Рухлов ситуацию переломил и ежегодно умудрился наращивать сеть на 5 тысяч верст, как истинный государственник, занялся выкупом в казну частных железных дорог и впервые добился их бездефицитной работы.

6 декабря 1907 года скончался Философов, и на его место был приглашен любимец Витте Иван Шипов, последние полгода занимавший в кабинете графа пост министра финансов. Уже через год его сменил тесно связанный с торгово-промышленными кругами Василий Тимирязев (выпускник физмата Петербургского университета), который уже был профильным министром в правительстве того же Витте. Однако, как назло, креатуры графа никак не могли «заработать» в правительстве. 5 ноября 1909 года Тимирязев был заменен на выдвиженца самого премьера Сергея Тимашева, бывшего управляющего Государственного банка, сумевшего в годы Русско-японской войны и революции сохранить размен кредитных билетов на золото. Именно ему в заслугу ставят грандиозное достижение пролетариата, спущенное ему «сверху» без всяких баррикад, – принятие закона о государственном страховании рабочих от несчастных случаев и болезней.

В феврале 1909 года был уволен «согласно прошению» обер-прокурор Петр Извольский, равно раздражавший всех. Историк, автор диссертации о Франциске Ассизском проявил себя сторонником самостоятельности церкви, но не имел четкой позиции относительно перспектив церковно-государственных отношений. Правые ругали его слишком лояльное отношение к Синоду, левые – защиту автономии духовных школ, которая встретила неприятие со стороны консервативной части епископата. Сам Столыпин – отсутствие у Извольского достаточной инициативы и способности взять на себя хоть какую-то ответственность. Новым обер-прокурором стал доктор медицины, директор Института экспериментальной медицины Сергей Лукьянов, понравившийся лично премьеру тем, что был автором научной работы «Позитивная биология Огюста Конта и философия». Профессор был лично симпатичен премьеру, который отчаянно бился за него уже в последние месяцы своей жизни, когда распутинская «нечистая сила» через царя усиленно проталкивала на пост обер-прокурора своего ставленника Владимира Саблера – своеобразного «троянского коня», ведущего подрывную деятельность против обреченного премьера. Скрепя сердце и махнув рукой, тот вынужден был согласиться на отставку Лукьянова и назначение 2 мая 1911 года обер-прокурором Саблера.

Таким образом, формирование и дальнейшая трансформация кабинета Столыпина происходила по принципу профпригодности для реализации планов премьера на проведение собственной реформаторской политики, почему туда подбирались люди, имевшие непосредственное отношение к «земле» – помещики и землевладельцы. Они прекрасно были осведомлены о необходимости перемен в аграрной политике и были спаяны единой целью обеспечить успех «закону о земле», который считали главным в грядущем благополучии державы.

Во-вторых, в правительство приглашались люди с твердо выраженными «правыми» взглядами. Деструктивные элементы, которые могли при каждом удобном случае бегать жаловаться в Царское Село или интриговать «под ковром», внося сумятицу в работу кабинета, исключались сразу. Однако уже в ближайшие годы Столыпину пришлось столкнуться с традиционной практикой вмешательства в дела кабинета различных сил, пытавшихся повлиять на его работу, преследуя собственные, во многом корыстные интересы. И если волны критики со стороны Думы, либеральной общественности, прессы, тем более левацких деятелей разбивались об этот мощный волнолом, то давление справа было порой просто невыносимым. После Витте только Столыпин имел мужество спорить с самодержцем, не соглашаясь и доказывая ему свою правоту, чем, собственно, и испортил свои отношения с Царским Селом. Однако ближе к концу жизни, уже не чувствуя твердой политической опоры под ногами, под нажимом Николая II (читай: клики Распутина) ему приходилось идти на сделку с совестью и включать в состав кабинета, равно как и в руководство собственного министерства, лиц, не вызывавших лично у него ни малейшего доверия.

По свидетельству Гучкова, уже в конце жизни Столыпин как-то ему признался в приватном разговоре: «Ошибочно думать, что русский кабинет даже в его современной форме есть власть. Он – только отражение власти. Нужно знать ту совокупность давлений и влияний, под гнетом которых ему приходится работать».

Внутренний голос

Прежде всего «давление и влияние» исходило «сверху». Со стороны человека, противоречивая личность которого и по сей день вызывает крайне неоднозначные оценки у историков и публицистов. Сегодня почему-то принято считать последнего российского императора, единственного монарха, канонизированного православной церковью, эдаким простодушным Гамлетом на троне, помешанным на собственной семье, вокруг которого постоянно были «измена, и трусость, и обман». Можно, конечно, посочувствовать человеку, царствовавшему в такой политической ситуации, и повздыхать по «невинно убиенному». Хотя после Ходынки, Кровавого воскресенья, Ленского расстрела и фактически благословленных Царским Селом многочисленных еврейских погромов и задумаешься: невинно ли? О катастрофических войнах начала века, унесших миллионы жизней, мы уж умолчим.

Не стоит заблуждаться – и сам Николай был далеко не ангел, и окружение себе он выбирал сам, как раз то, которое было удобно ему, а не врученной царю «от Бога» России.

Интересны оценки людей, не обремененных современной конъюнктурой, а именно тех, кто был с ним рядом или знал его больше, чем кто-либо. Экс-премьер Витте в своих «Воспоминаниях» дает весьма резкую характеристику самодержцу. Перечисляя многочисленные достоинства Александра III, он все время дает понять, что его сын ни в коей мере ими не обладал. О самом же государе он пишет: «Император Николай II… представлял собою человека доброго, далеко не глупого, но неглубокого, слабовольного… Основные его качества – любезность, когда он этого хотел… хитрость и полная бесхарактерность и безвольность». К этому букету Витте добавляет также «самолюбивый характер» и редкую «злопамятность».

Обожавшая царскую семью фрейлина императрицы Анна Вырубова как-то записала в дневнике: «Много гадкого и много страшного рассказывает Папа. Я знаю – говорят, что он очень жесток, но он не жесток, он скорее сумасшедший, и то не всегда – временами. Он может, например, искренно огорчиться, побледнеть, если в его присутствии пихнуть ногой котенка, это его взволнует. И тут же может спокойно сказать (если заговорят о лицах, которые ему неприятны): „Этих надо расстрелять!“ И, когда говорит „расстрелять!“ – кажется, что убивает словами. И когда слышит о горе впавших в немилость, он счастлив и весел. Он говорит с огорчением: „Отчего я этого не вижу?!“ В нем много непонятной жестокости. Точно хищный зверь. Он и с женщиной обращается, как дикий зверь».

Ничего себе портрет нового страстотерпца России. Заметим, это не отъявленный большевик клеветал – это по горячим следам наносил на бумагу собственные впечатления фактически член императорской семьи, всегда защищавший ее и много после екатеринбургского подвала.

Ярый монархист генерал-лейтенант Михаил Дитерихс пишет: «Государь был человек умный, образованный и весьма начитанный. Он обладал громадной памятью, особенно на имена, и являлся чрезвычайно интересным собеседником. Он хорошо знал историю и любил серьезные исторические книги». Однако гораздо более близкий царю эксминистр внутренних дел князь Петр Святополк-Мирский приводит интересный эпизод: «Услышав за спиной слово „интеллигент“, царь оглянулся на сказавшего и произнес: „Как мне противно это слово“, – и добавил, что прикажет Академии наук „изгнать это слово из русского языка“». Что-то в этом напоминает доброе старое «когда я слышу слово „культура“, я хватаюсь за пистолет» некоего «культуролога» Йозефа Геббельса.

Великий знаток человеческих душ Антон Чехов писал: «Про него неверно говорят, что он больной, глупый, злой… Он просто обыкновенный гвардейский офицер».

По меткому замечанию одного публициста, Николай напоминал человека, который взялся решать задачи по интегральному исчислению, зная только таблицу умножения.

Его папа мог себе позволить ухом не повести на призыв срочно следовать на встречу с германским посланником, небрежно бросив: «Европа может подождать, пока русский император ловит рыбу». Или, улыбаясь в лицо австрийскому послу на угрозу выдвинуть на границу «два или три корпуса», узлом завязать вилку и бросить ее под ноги расфуфыренному вельможе: «Вот что я сделаю с вашими корпусами». При этом Александр III Миротворец – редкий русский император, который не провел НИ ОДНОЙ войны, но лишь собственным авторитетом, а также двумя единственными и верными союзниками России – армией и флотом – сумел держать Европу в узде и влиять на континентальную политику мощью своего слова. Наследник же стал даже не тенью, каким-то антиподом отца, ухитрившись за 23 года не только полностью растерять всякий авторитет власти и мистический ореол монархии, но и, разогнав самых умных и преданных трону людей, развалить супердержаву и запустить гулять по России управляемое бесами Достоевского «красное колесо».

Кадровая политика государя – отдельная песня. Создавалось впечатление, что большего антимонархиста на троне, чем сам царь, невозможно было найти, ибо он из плохого и очень плохого решения всегда выбирал наихудшее. Так дискредитировать трон еще надо было постараться. Витте вспоминал, что Николай как-то рассказал ему о беседе со своим наставником Константином Победоносцевым, обер-прокурором Синода, к которому царь обратился с просьбой посоветовать ему нового министра внутренних дел – Плеве или Сипягина. Идол российского консерватизма и большой поклонник Достоевского, знавший цену всем в окружении монарха, честно заявил: «Ваше величество, из них один подлец, другой дурак, так что можете назначать любого». «Умный, образованный и весьма начитанный» государь назначил на ключевой пост в своем правительстве их одного за другим. Как раз перед войной с Японией и в период революционного брожения в стране. По этому же принципу на высших постах оказывались генералы Алексей Куропаткин и Владимир Сухомлинов, премьеры Иван Горемыкин и Борис Штюрмер, министры Алексей Хвостов и Александр Протопопов. За каждым тянулся шлейф неудач и катастроф, уголовных дел, а то и банального сумасшествия.

О чем это говорит? Либо о полном неумении подбирать исполнителей, либо о сознательном выборе именно таких, «без лести преданных». Плевать на то, что тебя окружают дураки и подлецы, главное, что верные, предсказуемые и управляемые. Вот эти «социально близкие» всей дружною ватагой и довели страну до ручки, а самого Николая – до Ипатьевского дома. Он и сам, вероятно, знал себе цену, признаваясь в беседе со Столыпиным: «Мне ничего не удается в моих начинаниях. У меня нет удачи. Да и, кроме того, человеческая воля бессильна». Зато этот добряк, узнав, что скончался Витте, пишет жене: «В сердце моем воцарился истинно пасхальный мир». Французскому послу Палеологу страстотерпец уточнил: «Смерть графа Витте есть для меня глубокое облегчение». Понятное дело, с Витте эти номера не проходили.

Отдельная статья – сама императрица Александра Федоровна. Тут уж окружающие и подавно скупы на добрые слова. Витте, не пожалевший в своих «Воспоминаниях» династию, писал: «Женился на хорошей женщине, но на женщине совсем ненормальной и забравшей Его в руки, что было не трудно при Его безвольности… Императрица не только не уравновесила Его недостатки, но, напротив того, в значительной степени их усугубила, и Ее ненормальность начала отражаться в ненормальности некоторых действий Ее Августейшего супруга». Экс-премьер называет ее «странной особой» с «тупым эгоистическим характером и узким мировоззрением».

Можно, конечно, заподозрить экс-премьера в предвзятости, однако факты свидетельствуют явно не в пользу Ники и Аликс. Слишком уж много августейшая чета оставила по себе недоброй памяти среди подданных. В первую очередь среди своих собственных подчиненных и честно служивших ей людей.

И уж совершенно не вяжутся с действительностью панегирики об Аликс как только о нежной, заботливой супруге, обожающей Россию и своих подданных, искренне радеющей за ее благополучие и желающей жизнь положить за други своя. А также заявления лизоблюдов об уклонении императрицы от управления государством и минимальном влиянии на царя-флюгера. Особенно в свете распутинской эпопеи, когда вопросы кадровой политики решались в значительной мере не в Царском Селе, а на Гороховой, 64. К примеру, Коковцов в своих записках замечает: «В своем политическом веровании императрица была гораздо более абсолютна, нежели государь… Своими взглядами она делилась исключительно с одними близкими ей людьми, которые не только не пытались разъяснить ей неправильность такого понимания, но, желая укрепить свое собственное положение, только поддерживали ее взгляды. Таким образом создавался постепенно тот заколдованный круг, который все более укреплял ее в своих взглядах, а с людьми несогласными – с ними не стоило и разговаривать, ибо они были ослушниками воли своего Государя».

Некоторые места из переписки августейшей четы делают более рельефным портрет государыни, претендующей на место в сонме праведников.

Императрица – Николаю: «Мое солнышко, согни их в бараний рог… Пичужка моя, не давай никому из них пощады». «В Думе все дураки; в Ставке сплошь идиоты; в Синоде одни только животные; министры – мерзавцы; дипломатов наших надо перевешать; разгони всех, назначь Горемыкину новых министров… Прошу тебя, дружок, сделай это поскорее; только поскорей закрой Думу, прежде чему будут представлены их запросы; газеты всем недовольны, черт бы их побрал; Думу надо прихлопнуть; заставь их дрожать; все они должны научиться дрожать перед тобой; когда же ты, наконец, хватишь рукой по столу и накричишь? Тебя должны бояться… Сазонов – дурак, Воейков (генерал-майор свиты Владимир Воейков, дворцовый комендант после смерти Трепова. – С. К.) – трус и дурак; посол Демидов (Элим Демидов, князь Сан-Донато, егермейстер высочайшего двора, действительный статский советник, посланник в Греции. – С. К.) – совершенный дурак; Самарин (Александр Самарин, обер-прокурор Святейшего синода. – С. К.) – настоящий дурак; все министры – сплошь дураки; я надеюсь, что Кедринского (так она называла Александра Керенского. – С. К.) из Думы повесят за его ужасную речь – это необходимо и это было бы хорошим примером; спокойно и с чистой совестью я сослала бы Львова в Сибирь; я отняла бы чин у Самарина; Милюкова, Гучкова и Поливанова (генерал от инфантерии Алексей Поливанов, военный министр. – С. К.) – всех их надо тоже в Сибирь».

Что-то здесь слышится от незабвенного Собакевича из «Мертвых душ»: «Один там только и есть порядочный человек – прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья».

Как тонко подметил уже ближе к краху монархии кадет Милюков, «Николай II был, несомненно, честным человеком и хорошим семьянином, но обладал натурой крайне слабовольной. Царствовать он вообще не готовился и не любил, когда на него упало это бремя… Как часто бывает со слабовольными людьми, Николай боялся влияния на себя сильной воли. В борьбе с нею он употреблял то же самое, единственное ему доступное средство – хитрость и двуличность». «Я не знаю, как бы она сложилась бы, если бы около него не было другой сильной воли, которой он, незаметно для себя, всецело подчинился: воли его жены, натуры волевой, самолюбивой, почувствовавшей себя сразу изолированной в чужой стране и забронировавшейся от всех, кроме тесного круга единомыслящих…»

Талантливейший поэт-символист Константин Бальмонт еще в 1906 году написал пророческие вирши:

Наш царь – Мукден, наш царь – Цусима,

Наш царь – кровавое пятно,

Зловонье пороха и дыма,

В котором разуму – темно.

Наш царь – убожество слепое,

Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел,

Царь – висельник, тем низкий вдвое,

Что обещал, но дать не смел.

Он трус, он чувствует с запинкой,

Но будет, час расплаты ждет.

Кто начал царствовать – Ходынкой,

Тот кончит – встав на эшафот.

Александр III, умирая, взял с цесаревича клятву о том, что он не будет ни курить, ни пить, ни стрелять в птиц и животных. Наследник у постели царя-миротворца клятву дал, чего ж не дать. И всю оставшуюся жизнь курил, пил, ходил на охоту и стрелял ворон. Почему именно он палил в ворон, никто объяснить не мог. Может, накаркали они царю чего? Ерундовая вроде деталь, но царствование, начавшееся клятвопреступлением перед смертным одром одного из самых могучих государей мира, и завершиться должно было вполне предсказуемо.

Вот ради этих людей и собирался положить свою «жизнь за царя» новый премьер и русский патриот Петр Столыпин. Стоили ли они этого?

Большой террор

Кабинет был сформирован. Планов громадье, с чего начать в первую очередь? События в стране сами подсказали, с чего. Разочарованные разгоном Думы и невозможностью создать либеральное правительство, эсеры возобновили приостановленный было весной террор и начали новую фазу восстаний в империи.

Особую опасность выступления представляли в армии и на флоте, что делало вооруженные волнения непредсказуемыми и наиболее кровавыми. Как раз в середине июля 1906 года, пока шло формирование правительства Столыпина, произошел ряд кровавых мятежей на флоте.

17–19 июля под влиянием агитаторов из РСДРП прошло восстание в финской крепости Свеаборг, подавленное силами флота и гарнизона крепости. В итоге – 28 человек приговорено к смертной казни, 967 человек осуждено военным судом к различным срокам заключения или к службе в дисциплинарных ротах.

В те же дни на крейсере Учебно-артиллерийского отряда Балтийского флота «Память Азова», стоявшем на рейде Ревеля, в поддержку Свеаборга начался мятеж с убийством нескольких офицеров. Но большая часть команды не примкнула к мятежникам и арестовала их (18 расстрелянных, 37 осужденных к различным наказаниям).

Параллельно в Кронштадте прогремел спровоцированный эсерами бунт в 1-й и 2-й флотских дивизиях с захватом фортов «Литке» и «Константин». Подразделения верных правительству 94-го пехотного Енисейского и лейб-гвардии Финляндского полков загнали восставших в казармы. По приговорам военно-полевых судов 36 человек было расстреляно, 130 сослано на каторгу, 1251 человек осужден на различные сроки тюремного заключения.

На своей даче Новая Голландия под Севастополем переодетым матросом был убит вице-адмирал Григорий Чухнин (Александр Куприн писал про него, что суда под командованием адмирала входили в иностранные порты с болтающимися на реях повешенными матросами). В Твери эсеры казнили губернатора Павла Слепцова, в Самаре бросили бомбу в губернатора Ивана Блока. После праздничного богослужения в Большом Успенском соборе в Москве в коляску московского губернатора адмирала Федора Дубасова эсер Борис Вноровский швырнул замаскированную под коробку конфет бомбу: адъютант граф Сергей Коновницын убит, кучер ранен, самому адмиралу раздробило ступню левой ноги. Сам террорист погиб при взрыве.

В начале августа боевики Польской партии социалистов (ППС) совершили нападения на полицейские и военные патрули одновременно в разных частях Варшавы, убив 50 солдат и полицейских и ранив вдвое больше («Кровавая среда»). За этот год террористами ППС было убито и ранено свыше тысячи человек.

На Кавказе в ходе настоящей войны между армянами и татарами (так тогда называли азербайджанцев) было разрушено около 158 азербайджанских и 128 армянских поселений и погибло, по разным оценкам, от 3 до 10 тысяч человек.

«Лесные братья» в Курляндии с начала 1905 до осени 1906 года совершили более 400 терактов, в которых убивали представителей власти, нападали на полицейские участки, сжигали помещичьи имения. А заодно и проводили «этнические чистки» среди остзейских немцев.

По данным полиции, только с февраля 1905 до лета 1906 года было убито: генерал-губернаторов, губернаторов и градоначальников – 8, вице-губернаторов и советников губернских правлений – 5, полицеймейстеров, уездных начальников и исправников – 21, жандармских офицеров – 8, генералов (строевых) – 4, офицеров (строевых) – 7, приставов и их помощников – 79, околоточных надзирателей – 125, городовых – 346, урядников – 57, стражников – 257, жандармских нижних чинов – 55, агентов охраны – 18, гражданских чинов – 85, духовных лиц – 12, сельских властей – 52, землевладельцев – 51, фабрикантов и старших служащих на фабриках – 54, банкиров и крупных торговцев – 29.

Сколько пало жертвами случайных прохожих, пассажиров поездов, пароходов, посетителей кафе, церквей, рынков, никто не считал.

Как вспоминал известный политический деятель тогдашней России Василий Шульгин (лидер фракции националистов в думе): «Однажды во время одной из своих речей в Государственной думе, упомянув о революционном терроре, Пуришкевич при помощи думских приставов развернул черную ленту, на которой тесно одна к другой были наклеены фотографии убитых: ленты хватило чуть ли не на всю ширину зала».

Известный российский публицист и издатель, владелец газеты «Новое время» Алексей Суворин так описывал обстановку того времени: «Террор и рассчитывает так. Напугать правительство и общество и заставить их шествовать ускоренным маршем к целям террористов. Всякая уступка есть расчистка пути для власти революции. Эволюция – это презренная маска, которую надевают на себя некоторые; на самом деле борьба идет репрессиями со стороны революционеров, и без них революционеры должны были бы смешиваться с либералами, т. е. употреблять только слова убеждения, а не бомбы. Идет война, и церемониться нечего. Все пускают в ход: лицемерие, обман, ложь, шпионство, клевету, взрывы, выстрелы. Конечно, и правительство может отвечать тем же. Но ведь то самое оружие, которое у революционеров носит название „освобождения“, „счастья родины“, у правительства оно носит название „палачества“, „разбойничества“ и „подлости“. Каждый арест и обыск – это гнусное насилие, а каждая фабрика бомб – это храм народного счастья. Каждый убийца городового и в особенности губернатора – герой, а каждый убийца убийцы городового – преступник и негодяй. Удивительно, как все это просто и как быстро воспринимается все это публикой, даже самой невинной в политике».

Хуже того. Хорошо образованное общество и интеллигенция (не зря, видимо, самодержец слова этого не переносил) искренне сочувствовали революционерам в их борьбе с «сатрапами» и «палачами». Один из лидеров кадетов Иван Петрункевич официально заявил о невозможности для «народных социалистов» осудить террор, ибо это, по его мнению, сразу же станет «моральной гибелью партии». Владелец заводов, газет, пароходов Савва Морозов ежемесячно выдавал инженеру своей электростанции в Орехово-Зуево Леониду Красину по 2 тысячи рублей, на которые тот содержал мастерскую по изготовлению бомб. Максим Горький перечислял им свои гонорары, Леонид Андреев прячет у себя дома боевиков из РСДРП, а когда его арестовывает полиция, Савва Морозов вносит за него залог. Сам миллионер финансирует выпуск оппозиционных «Искры», «Борьбы», «Новой жизни». В революционных изданиях с гневными обличениями печатаются Леонид Андреев, Иван Бунин, Викентий Вересаев, Николай Гарин, Александр Серафимович, Николай Телешов, Александр Куприн и др.

Студенческие волнения стали уже вполне обыденным делом.

Наше «зеркало русской революции» Лев Толстой писал: «О казнях, повешениях, убийствах, бомбах пишут и говорят теперь, как прежде говорили о погоде. Дети играют в повешение. Почти дети, гимназисты идут с готовностью убить на экспроприации, как прежде шли на охоту. Перебить крупных землевладельцев для того, чтобы завладеть их землями, представляется теперь многим людям самым верным разрешением земельного вопроса. Вообще, благодаря деятельности правительства, допускающего возможность убийства для достижения своих целей, всякое преступление: грабеж, воровство, ложь, мучительства, убийства считаются несчастными людьми, подвергшимися развращению правительства, делами самыми естественными, свойственными человеку. Да, как ни ужасны самые дела, нравственное, духовное, невидимое зло, производимое ими, без сравнения еще ужаснее».

Сам Столыпин писал о том, что принял Россию в анархически-хаотическом состоянии и поэтому единственно возможным было вначале «захватить ее в кулак». Затевать реформы в стране, где ежедневно бросают бомбы и убивают чиновников, которые и должны эти реформы проводить в жизнь, бессмысленно. Они просто утонут в крови. Не продемонстрировав свою силу и решимость, не установив порядка, нечего было и думать о реализации каких-либо программ обновления обветшавшего строя. Поэтому вполне резонно премьер и заявил, что «сначала успокоение, потом – реформы».

Успокоение же требовало жестких и даже жестоких мер, без которых в стране, где фактически идет гражданская война, сохранить реальное управление невозможно.

Меры только вырабатывались, сам премьер, как человек твердый, но не жестокий, не мог с ходу решиться на крайние шаги. Все пытался совместить несовместимое, разобраться с правильным чередованием кнута и пряника.

Ему в этом скоро помогли.

«Ноги с частью живота бывши в жандармских брюках»

12 августа 1906 года, суббота, редкая для Петербурга духота. На даче премьера Столыпина приемный день (квартира премьера на Фонтанке, 16 находилась в ремонте, в нее предполагалось въехать лишь осенью). Сам глава правительства так распорядился, чтобы хотя бы по субботам с 14.00 он был доступен для любого желающего попасть на прием ко второму человеку в государстве. От приходивших не требовалось ни предъявления письменного приглашения, ни даже какого-либо удостоверения личности. Выслушивали всех.

Как раз в одну из таких суббот к нему пришла элегантная пожилая дама, напомнившая премьеру интересный случай, приключившийся с ним, тогда еще губернатором, несколько лет назад во время поездки в Швейцарию со своей семьей. Тогда он во время прогулки в горах спас жизнь одному молодому человеку, поскользнувшемуся на узкой тропе и повисшему над пропастью. Дама назвала себя матерью спасенного юноши и, к изумлению Столыпина, заявила ему: «И зачем вы, ваше высокопревосходительство, спасли тогда в Швейцарии моего сына? Если бы вы только знали, какой из него вышел негодяй. Зачем он только на свете живет и всех нас мучит!»

Вот и в эту субботу в очереди на прием на даче столпились множество народа – военные, чиновники, крестьяне, министры, губернаторы, инженеры, отставники, фельдшеры, священники. Женщины, дети, старики. Было около половины третьего пополудни. Две приемные, зал заседаний, одна гостиная, столовая, кабинет и уборная премьера были расположены на первом этаже (где и столпились посетители), а все спальни и маленькая гостиная Ольги Борисовны наверху. Премьер ведет прием. На небольшом балконе, прямо над крыльцом, под присмотром 17-летней воспитанницы Красностокского монастыря нянечки Люды Останькович (приехала с семьей Столыпиных из Гродно) сидели дети – 14-летняя Наташа и 3-летний Аркадий. В верхней гостиной на кушетке лежала выздоравливающая после тифа дочь Елена, беседовала с княжной Марией Кропоткиной. Как раз ровно в три старшая дочь Маша в нижней гостиной окончила урок грамматики для средней сестры Ольги, и они обе поднимались по лестнице наверх.

В этот момент к премьерской даче подкатило открытое ландо, в котором сидели трое мужчин, двое из которых были в мундирах жандармских офицеров, один во фраке. Двое с видавшими виды портфелями, в которых было не менее 6 килограммов весу.

Каски у жандармов были старого образца, что не ускользнуло от бдительного взгляда обслуги. 59-летний швейцар Леонтий Клеменьев (потомственный почетный гражданин, прослужил более 40 лет при 16 министрах) насторожился и решительно преградил путь рукой-лопатой: «Запись к приему лиц, имеющих отношение к министру, прекращена, министру понадобится не менее двух часов для приема лиц, уже находящихся в приемной». Жандарм в чине ротмистра настаивал, ссылаясь на якобы срочное дело к премьеру, схватился за ручку двери в столыпинский кабинет – швейцар поднадавил плечом-шифоньером в грудь непрошеного посетителя. На помощь ему бросился агент охраны 45-летний Афанасий Горбатенко (всего лишь коллежский регистратор – самый низкий чин в Табели о рангах), кошкой вцепился в «жандарма» его помощник 29-летний Захар Мерзликин (сотенный медицинский фельдшер области войска Донского). Из приемной на шум выскочил 54-летний генерал-майор Алексей Замятин, разговаривавший в этот момент с вице-губернатором Александром Крейтоном. Посетители (около 40 человек в приемной) повскакивали со стульев. «Жандарм» резко вырвал портфель и с воплем «Да здравствует революция!» шваркнул его об пол. Как раз в этот момент Маша Столыпина отправила сестру в верхнюю гостиную, свернула за верхний пролет лестницы и взялась за ручку двери к себе в комнату, остановившись на секунду из-за возни внизу. Дверь вылетела из рук и унеслась в Невку…

Взрывом разметало всех, кто был внизу. Фасад деревянного дома разлетелся в клочья, вестибюль и три комнаты нижнего этажа разнесены, балкон рухнул, деревья перед фасадом вдоль набережной были вырваны с корнем и выброшены на другой берег Невки, все стекла на фабрике на противоположном берегу реки вылетели. На деревьях набережной висели клочья человеческого тела… На улице бились в постромках две смертельно раненные лошади, запряженные в ландо террористов. Под их копыта была выброшена с балкона дочь Наташа. Ее прикрыла от копыт какая-то доска. Сын Аркадий оказался погребен под деревянными обломками фасада.

В первой комнате погибли почти все. Пришедший на прием депутат Думы от Черниговской губернии Алексей Муханов (председатель аграрной комиссии, из «выборжцев») потом рассказывал, что видел фигуру 43-летнего церемонимейстера двора Александра Воронина, спокойно стоявшего возле стены. Без головы.

Дверь в кабинет Столыпина была вырвана из петель, сам премьер и его посетитель упали на пол, отделались ушибами и царапинами. Бросился наверх к семье. Ольга Борисовна пребывала в шоке от баротравмы. «Нет Наташи и Ади». Она не знала, что их выбросило с балкона. Премьер зарылся в обломках вместе с каким-то солдатом, отыскал дочь. Здесь же нашли и мальчика.

Одежда министра вся была замазана известкой, на голове у него расплылось большое чернильное пятно, так как во время взрыва подняло стол. Огромная бронзовая чернильница пулей просвистела у лба.

К премьеру подбежал находившийся здесь случайный доктор (впоследствии один из лидеров Союза русского народа доктор-педиатр Александр Дубровин уверял, что это был именно он): «Вы ранены?» – «Нет, нет, я не ранен. Это не моя кровь…»

Доктор зачерпнул воды из реки и помог Столыпину умыться. Якобы тот, по рассказу Дубровина, узнал его и сказал: «А все-таки им не сорвать реформ!!!»

Оставим на совести педиатра красивую легенду. Вряд ли в тот момент, когда отец был перепачкан кровью своих детей, он думал в первую очередь о реформах. Другие утверждают, что Столыпин подозвал к себе офицера охраны и приказал ему: «Поставьте караул к столу; я видел здесь человека, который хотел его открыть. Тут государственные документы». Весьма вероятно. Сам премьер ничего подобного потом не рассказывал.

Нашли лошадей, раненых, которые ковром устилали дворик перед дачей вперемешку с частями тел тех, кому уже было ничем не помочь, начали развозить по больницам. У найденного в обломках Аркадия оказался перелом правого бедра и рваная поверхностная рана головы, у Наташи были раздроблены обе ноги с переломом голени правой и открытием суставов. «Когда я вытащил свою дочь из-под обломков, ноги ее повисли, как пустые чулки», – говорил Столыпин чуть позже. Детей отвезли в ближайшую частную клинику доктора Калмейера. У Маши Кропоткиной произошел отрыв почек, Люда Останькович была смертельно ранена. С нее попытались снять ботинки – снялись вместе с ногами.

На месте насчитали 27 трупов: 32-летний коллежский асессор Николай Слефогт из Ярославля, 60-летний статский советник Михаил Вербицкий, 32-летний унтер-офицер запаса, кавалергард Василий Солдатенков – смоленский крестьянин, 28-летний боцман запаса из Гвардейского экипажа Александр Проценков – курский крестьянин, 25-летний инженер Иероним Терлецкий, 27-летний жандармский унтер-офицер Иван Слепов (еще один охранник), 47-летний нижегородский крестьянин Петр Синятин, 22-летний ковенский крестьянин Франц Станюлис, 60-летний пензенский губернатор Сергей Хвостов, 54-летний харьковский мещанин Александр Вольфович, 32-летняя жена прапорщика запаса Ольга Истомина (5-летний сын был на коленях у матери, тоже погиб), 56-летняя княгиня Евдокия Кантакузена, 55-летний князь Иван Некашидзе, 59-летний отставной канцелярский служащий Николай Воронин, подполковник Виктор Шульц (начальник охраны Таврического дворца), 50-летний председатель главного управления по делам печати князь Николай Шаховской (родственник того самого дуэлянта – очередная гримаса музы Клио), крестьянка Анна Долгушина (на восьмом месяце беременности)… Еще 33 человека ранены (многие потом скончаются в больнице, шестеро на следующий день). Всего пострадало от взрыва более 100 человек.

Специалисты потом заметили, что только потому, что дом был деревянный, он не полностью разрушился, поэтому не так много оказалось жертв. Такой вот мартиролог, чтобы «здравствовала революция». Сколько из погибших было «классовых врагов»?

Погибли и сами террористы. Как значилось в полицейском протоколе, от них остались «ноги с частью живота бывши в жандармских брюках».

Вендетта по-столыпински

Семью премьера на царском катере срочно перевезли из разрушенной дачи на Фонтанку, в официальную резиденцию МВД (там же жили в свое время Сипягин, Плеве и ряд министров). Катер медленно шел под мостами, через которые слонялись толпы с красными флагами. Восьмилетняя (не раненая) дочь Сашенька в испуге спряталась от них под скамейку. Стоящий на носу железный Столыпин сказал дочерям: «Когда в нас стреляют, дети, прятаться нельзя».

После этого он созвал чрезвычайное заседание Совета министров, окончившееся лишь в два часа утра. На нем еще не пришедший в себя премьер (метался между правительством и лечебницей Калмейера) заявил членам кабинета, что данное покушение не может оказать ни малейшего влияния на направление его политики. Программа остается неизменной – безжалостное подавление беспорядков, терактов, проведение реформ, решение аграрного вопроса. По его мнению, реакционеры могут воспользоваться ситуацией и склонить царя к объявлению диктатуры и отмене Манифеста, чему он будет всячески противиться вплоть до отставки. Как терроризм, так и диктатура крайне опасны – непременно появится соблазн залить страну кровью «на всякий случай», вплоть до сведения личных счетов, что будет означать лишь путь к анархии. Тем более что в окружении монарха полно людей, «патронов не жалеющих». В то же время, подчеркнул Столыпин, меры, и самые решительные, для наведения порядка в стране будут приняты незамедлительно. Кабинет министров единогласно поддержал премьера. Редкое единодушие, необычное для представителей столь различных взглядов (даже «реакционеры» Шванебах и Щегловитов были за). По утверждению Коковцова, после теракта произошла резкая «перемена в отношении к нему не только двора, широких кругов петербургского общества, но и всего состава Совета министров, и, в особенности, его ближайшего окружения по Министерству внутренних дел…». Не было бы счастья…

Зато подобные проявления чувств отнюдь не касались левой печати. Оппозиционные газеты вышли со статьями, в которых содержался абсолютно циничный совет премьер-министру: «Уходите, пожалуйста. Благодарите Бога, что вы остались целы, но уходите. Примите в соображение, что убить хотели вас. Вас не убили, а потому сделайте так, что вас как бы убили»…

С заседания правительства Столыпин ночью рванул в лечебницу. Сын чувствовал себя относительно нормально. Наташа была тяжела. Врачи объявили, что они не видят возможности спасти дочь, не ампутировав обе ноги. Приехавший лейб-хирург Евгений Павлов подтвердил мнение своих коллег. Однако Столыпин упросил врачей подождать с ампутацией до утра, надеялся на чудо. «Он так верил в Бога, – говорили люди, близко его знавшие, – что дай Господи так верить служителям алтаря».

Иногда чудеса все же происходят. Утром медики пришли к выводу, что ноги можно попытаться спасти несколькими сложными операциями. К консилиуму присоединился заведующий женским хирургическим отделением Обуховской больницы профессор Иван Греков (из донских казаков), взявшийся лично участвовать в операциях.

«Страдала Наташа первое время ужасно, – пишет Мария Бок. – Первые дни бедная девочка почти все время была без сознания и лежала с вертикально подвязанными к потолку ногами. Она то тихо бредила, быстро, быстро повторяя какие-то бессвязные фразы о Колноберже, о цветах и о том, что у нее нет ног, то стонала и плакала».

Только после двух операций и долгого двухлетнего лечения ее смогли поставить на ноги. Спохватившийся Николай II предложил премьеру деньги на лечение – причем, вероятно, от волнения и неловкости настолько косноязычно пролепетал, как какую-то милостыню подавал. Столыпин отпрянул в ужасе: «Ваше величество, я не продаю кровь своих детей». Он не нищий, и это – его личное дело и личная вендетта. Взрыв на Аптекарском острове – вызов лично Петру Столыпину, его проверка на прочность как человека, как отца, как мужчины. Второй человек в империи вызов принял.

Премьер вызвал к себе начальника Петербургского охранного отделения полковника Александра Герасимова и, как глава МВД, потребовал наконец не оправданий, а конкретных объяснений.

Полковник, лично курировавший Евно Азефа и через него деятельность Боевой организации эсеров, божился, что это дело рук «чужих». Честью поклялся в ближайшее время представить подробный доклад о бомбистах.

Следует заметить, что его высокоблагородие для своей антитеррористической работы избрал весьма спорную, хотя, между нами говоря, и по сей день практикуемую секретными службами тактику: не отлавливать злодеев, а лишь разрушать их планы, не давая возможности привести в исполнение замысел. Логика охранки проста: террор – дело не только крайне опасное для самих бомбистов, но и крайне затратное и хлопотное. Для того чтобы осуществить теракт, следует внедрить своих людей в окружение намеченной жертвы, отследить ее перемещения, организовать постоянную и надежную разведку, запастись необходимым количеством взрывчатки для основной и резервной группы, создать группу обеспечения, прикрытия, позаботиться о транспорте, отступлении (если речь идет не о камикадзе), надежной явке. Готовят теракты месяцами. А сорвав замысел, можно парализовать работу группы надолго. К тому же срыв деморализующе действует на террористов, заставляя либо вовсе отказываться от повторения, либо в бессилии искать более легкие цели, отказавшись, таким образом, от замысла покушений на ВИП-персон (остальные полковника мало интересовали). Кроме того, в этом случае потенциальные бомбисты известны и держатся под контролем (если, конечно, полковнику удается в их ряды втиснуть своего человека – а у него это неплохо получалось).

Арестовав же террориста, теряется из виду ниточка. Ищи потом того, кто придет ему на смену, а придут обязательно. И уже не будет гарантии, что все окажется под колпаком «папаши Герасимова». Какой-то смысл в этом безусловно есть, но как раз-таки практика на примере того же Герасимова неоднократно показывала, насколько можно оказаться в плену собственного заблуждения, – двойными агентами были сам великий Азеф, Соломон Рысс, оставивший с носом киевскую охранку, видный большевистский депутат Роман Малиновский. Наконец, пагубность подобной тактики познал на себе сам премьер. Увы, это сыграло роковую роль в его жизни.

Тем не менее Герасимов слово сдержал. «Ноги с частью живота» принадлежали минскому еврею Эдуарду Забельшанскому по кличке Француз, долгое время проживавшему по подложным документам во Франции, а последнее время в России по бельгийскому паспорту. Вторым «жандармом» был уроженец Смоленска Никита Иванов (Федя). Тоже достойнейший член общества – до начала марта 1906 года (аккурат до назначения Столыпина главой МВД) содержался под стражей в Брянской тюрьме по делу ограбления артельщика местных заводов. «Человек во фраке» – тоже из Брянска, рабочий бежецких заводов Иван Типунков по кличке Гриша. Старый знакомый жандармов, неоднократно привлекавшийся к дознанию за различные преступления. Все трое – из московской организации эсеров-максималистов. «Отмороженная» часть эсеров, с конца 1905 года промышлявшая террором и обычным бандитизмом под политическими лозунгами.

Последнее Герасимов подчеркнул особо. То есть крайне левые, не «его» подопечные «от Азефа». Так что с меня взятки гладки, ваше высокопревосходительство.

Следует добавить то, чего не успел или не сумел узнать полковник. Организатором охоты на нового премьера был лично глава Союза эсеров-максималистов 25-летний Михаил Соколов, из крестьян, известный под кличками Медведь и Каин. Очередная гримаса судьбы – Соколов начинал свою деятельность в эсеровском кружке именно в Саратовской губернии, после чего уже в эмиграции возглавил так называемую группу «аграрных террористов». В это время он пользовался еще одной кличкой – Каин. Являясь одним из идеологов максималистского течения, Соколов-Медведь, по свидетельству некоторых соратников по партии, отличался преступно-легким отношением и к собственной, и к чужим жизням. А чего ему их жалеть, главное – Русь к топору позвать. Кстати, во время покушения он также получил ранение, находясь неподалеку от места взрыва и контролируя события.

Средства «на Столыпина» максималисты нашли в результате суперограбления 7 марта 1906 года Московского общества взаимного кредита на Ильинке, установив рекорд «эксов» – сразу 875 тысяч рублей. На них удалось снять конспиративные квартиры, оборудовать мастерские по изготовлению бомб, обзавестись подложными паспортами, приобрести конные выезды, два автомобиля. Заряды изготавливал Владимир Лихтенштадт из семьи статского советника, выпускник Петербургского и Лейпцигского университетов. Кстати, активно сотрудничал с динамитной мастерской Боевой технической группы большевиков под руководством талантливого инженера Леонида Красина, которая размещалась в московской квартире писателя Максима Горького. «Буревестнику революции» тоже было не до сантиментов.

Вначале план был более радикален. В июле боевики несколько раз посещали заседания Государственного совета. Они предполагали захватить здание с помощью нескольких террористов-смертников и взорвать его вместе с собой (не напоминает, случайно, концертный зал на Дубровке?). И только роспуск Госсовета на каникулы заставил их отказаться от прежних планов. Убийством же Столыпина они хотели, по собственному выражению, «поднять ниспадающую волну революции», которая начала «ниспадать» после разгрома мятежей на флоте.

Столыпин дал Герасимову отмашку – в данном случае дело шло о его семье и его чести. Вопрос встал о защите родных, а кровь безвинных детей взывала о безжалостной мести. Более трех дюжин трупов, сотня пострадавших – таких терактов до самого конца XX века Россия не знала. Да и вообще с «отморозками» давно пора было кончать. Правительство должно показать негодяям, что у него есть не только рука, но и кулак.

Полковник дал нагоняй филерам, за грудки тряс агентов, на чем свет стоит крыл платных провокаторов: носом землю рыть, сукины дети, из-под земли достать подонков, убивцев женщин и детей. Я вам тут устрою облаву на Медведя. Премьер со своей стороны спуску не давал, требовал еженедельных отчетов от собственного МВД.

Террористы засветились сами. 14 октября в Фонарном переулке они совершили нападение на карету с тремя инкассаторами Петербургской таможни и восемью жандармами, перевозившую 600 тысяч рублей. Описание события от «Санкт-Петербургского телеграфного агентства» напоминало сводку с поля боя.

«На углу Екатерининского канала и Фонарного переулка была устроена засада, и под карету был брошен снаряд, от взрыва которого убита одна лошадь и другая ранена. Из кареты выскочил Герман (помощник казначея портовой таможни. – С. К.) и досмотрщики, нападавшие открыли пальбу из револьверов, но тут раздался второй взрыв. В перестрелке ранен жандарм в голову и несколько других лиц, причем нападавшие захватили один из пакетов с деньгами в 336 тысяч рублей и передали их тут же находившейся женщине, немедленно скрывшейся.

Преступники, отстреливаясь, бросились в разные стороны; один из них, бежавший по направлению памятника императору Николаю I, настигнут солдатом и убит прикладом, а другой арестован. К месту взрыва вызваны войска. По убегавшим преступникам открыли пальбу и одного смертельно ранили, а двух арестовали. Раненые и убитые помещены в казармы Стрелкового полка. Дом, откуда брошен снаряд, окружен войсками, и в нем происходит обыск, так как туда скрылись двое нападавших. Помощник казначея помещен в одном из домов Фонарного переулка, где его охраняют войска. В домах на близлежащих улицах разбиты окна. Груды стекла на мостовой. В домах есть раненые от взрыва».

Герасимов вцепился в след, как бультерьер. Удалось достать фотографии руководства Боевой организации и начать шумную облаву, в которую угодили несколько видных террористов во главе с Василием Виноградовым (он же Кочетов, он же Розенберг, он же Сомов). Столыпин мигом подвел их под действие уже вступившего к тому времени в силу закона о военно-полевых судах, который уже 16 октября в Петропавловской крепости приговорил восьмерых из максималистов к повешению. Приговор приведен в исполнение в 24 часа за крепостной стеной Кронштадта.

Через несколько дней жандармы выудили с конспиративной квартиры выпускника двух университетов Лихтенштадта, «наградив» его за применение науки смертным приговором. Однако, учитывая, что сын статского советника лично участия в терактах не принимал, только готовил «адские машины», заменили ему веревку на пожизненную каторгу. История отложила приговор лишь на несколько лет. До революции тот сидел в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, после чего оказался на фронте. В октябре 1919 года был взят в плен под Ямбургом войсками Юденича, которые, идентифицировав максималиста, расстреляли на месте.

13 ноября в Одессе филеры Герасимова вышли на след максималистов, готовивших покушения на командующего Одесским военным округом генерала от кавалерии, барона Александра Каульбарса (виднейший исследователь Средней Азии, один из организаторов русской авиации). Теракт не удался, зато полиция арестовала любовницу Медведя, дочь рязанского помещика Наталью Климову, и купеческую дочь Надежду Терентьеву, принимавших участие в подготовке покушения на Аптекарском острове. Через них вышли на самого Соколова, которого обложили, как медведя, проваливая одну явку за другой, и взяли 26 ноября на петербургской конспиративной квартире.

Суд был скорый и, вероятнее всего, правый – 2 декабря Медведя повесили, а Терентьеву и Климову приговорили к пожизненной каторге. На следствии Климова уверяла, что «решение принести в жертву посторонних лиц далось нам после многих мучительных переживаний, однако, принимая во внимание все последствия преступной деятельности Столыпина, мы сочли это неизбежным».

Ее судьба достаточно интересна. В петербургском Доме предварительного заключения она написала знаменитое «Письмо перед казнью», текст которого осенью 1908 года был напечатан в журнале «Образование» и впоследствии стал широко известен за пределами России. Однако в ночь с 30 июня на 1 июля из Московской губернской женской тюрьмы (ныне на ее месте посольство США) Климова бежала вместе с 13 каторжанками и тюремной надзирательницей Тарасовой. На верблюдах через пустыню Гоби перебралась в Китай, затем в Японию. В эмиграции стала любовницей Бориса Савинкова, затем вышла замуж за земляка Медведя. Родила ему троих дочерей. После Февральской революции рвалась обратно в Россию, но заболела «испанкой» и умерла.

История довершила вендетту уже после смерти самого Столыпина.

Дубина против народной войны

15 августа Столыпиных перевезли в Зимний дворец – полиция призналась, что не сможет в должной мере гарантировать защиту премьера от террористов в людном месте в здании на Фонтанке. Император еще раз показал свою любезность и сочувствие.

Тем временем в стране после покушения на Столыпина началась целая вакханалия терроризма. За шесть недель с 1 июля до 15 августа 1906 года террористы совершают 613 покушений и убивают 244 человека, в стране совершены 11 крупных вооруженных грабежей (за весь год убито 768 и ранено 820 представителей власти).

Уже на следующий день после Аптекарского острова на перроне железнодорожного вокзала Новый Петергоф был убит генерал-майор Георгий Мин, командовавший Семеновским полком во время подавления декабрьского восстания в Москве. Эсерка Зинаида Коноплянникова (домашняя учительница) на глазах жены и дочери генерала разрядила ему в спину всю обойму браунинга. Уже в камере смертников перед повешением она написала:

По воле тоскуя, душа исстрадалась,

И мозг мой не мыслит, усталый от дум.

Лишь в сердце безумная злоба осталась,

Она мне заменит и душу и ум.

Вот когда «безумная злоба» начинает учительнице заменять душу и ум, тогда и задумаешься, кто же были те люди, так запросто швыряющие в топку революции дрова в виде своих и чужих жизней.

13 августа в Нижнем саду Петергофа совершено неудачное покушение на генерала барона Егора фон Стааля. Старый генерал вряд ли интересовал террористов, вся его вина состояла в том, что он был похож на дворцового коменданта Дмитрия Трепова. 15 августа в Варшаве был убит военный губернатор, генерал от кавалерии Владимир Вонлярлярский (неизвестный вскочил на подножку его экипажа, трижды выстрелил в него из браунинга и скрылся). Там же со второго этажа дома бросили сразу четыре бомбы в коляску генерал-губернатора царства Польского, генерала от кавалерии Георгия Скалона. Были ранены три казака конвоя, сам генерал не пострадал.

Николай II в записке к Столыпину призывает его принять «исключительный закон, пока спокойствие не будет восстановлено», что фактически означает делегирование чрезвычайных полномочий.

Премьер перестал церемониться. Объявлена война, и он взял в руки меч: «Там, где аргумент – бомба, там, конечно, естественный ответ – беспощадность кары». В письме к Николаю II Столыпин так выразил необходимость применения силы против насилия: «Тяжелый, суровый долг возложен на меня Вами же, Государь. Долг этот, ответственность перед Вашим Величеством, перед Россиею и историею диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему, лишь казнь немногих предотвратят моря крови».

Столыпин, который после покушения имел моральную поддержку во всех ветвях власти, наконец явил миру свою главную дубинку – 19 августа он представил на подпись императору постановление Совмина «Об учреждении военно-полевых судов», создаваемых по типу австро-венгерских, и объявлению на военном положении губерний и столицы.

«Совет министров полагал:

1) На основании статьи 87 Свода основных государственных законов, издания 1906 года, постановить: в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, генерал-губернаторам, главноначальникам или облеченным их властью лицам предоставляется в тех случаях, когда учинение лицом гражданского ведомства преступного деяния является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании, предавать обвиняемого военно-полевому суду, с применением в подлежащих случаях наказания по законам военного времени, для суждения в порядке, установленном нижеследующими правилами:

I. 1) военно-полевой суд учреждается по требованию губернаторов в составе председателя и четырех членов из офицеров от войск или флота;

2) Распоряжение выносится в течение суток;

3) Рассмотрение дела производится в течение 2-х суток;

4) Приговор выносится в течение суток.

II. Разработать правила для военно-полевого суда для военных чинов».

Главными условиями для судопроизводства являлись: 1) непрерывность (то есть не рассматривать другое событие преступления до тех пор, пока не будет поставлен приговор; 2) устранение доказательств явно ненадежных (не допуск некоторых лиц к свидетельским показаниям, отвод от присяги); 3) устность; 4) рассмотрение тех преступлений, которые перечислены в приказе о предании суду (обо всех вновь обнаруженных делах суд должен был доносить командованию). Ни органы обвинения, ни защита не допускались. Защита была предоставлена самому подсудимому, согласно правилам о суде в военное время, а обвинением являлся собственно суд.

Законопроект был разработан главным военным прокурором генерал-лейтенантом Владимиром Павловым, при участии министра юстиции Ивана Щегловитова. Согласно постановлению, суды должны были вводиться в местностях, объявленных на военном положении или положении чрезвычайной охраны. Учредителями судов являлись генерал-губернаторы и главнокомандующие. Судебный процесс проходил при закрытых дверях и в течение не более двух суток. Приговор был окончательным и приводился в исполнение не позже суток. Суду могли быть подвергнуты как военные, так и гражданские лица.

Государь подписал не колеблясь – давно ждал. «Выражаю настоящую нашу волю, – начертал собственноручно, – дабы население энергично училось понимать требования цивилизации, патриотизма, общественного долга и преданности Государю; не наносить ущерб общим интересам партийными желаниями и не губить важное дело, выражая свое недовольство. Да последует народ наш законному порядку для обеспечения спокойного течения жизни, и Я надеюсь, что народ исполнит это Мое горячее желание. Государственный Совет не оставит к исполнению сего учинить надлежащее распоряжение. Быть по сему».

Террористы посеяли ветер, теперь предстояло пожинать бурю.

24 августа 1906 года в «Правительственном вестнике» было опубликовано:

«За последние годы революционное движение проявляется с чрезвычайным напряжением. С весны этого года оно особенно усилилось. Почти не проходит дня без какого-либо нового злодеяния. Военные мятежи 1) в Севастополе, 2) в Свеаборге, 3) в Ревельском порте, 4) в Кронштадте, убийства должностных лиц и полицейских чинов, нападения, грабежи следуют один за другим. За одно нынешнее лето из числа высших должностных лиц убиты: 5) командир Черноморского флота Чухнин, 6) Самарский губернатор Блок, 7) временный Варшавский генерал-губернатор, генерал от кавалерии Вонлярлярский, 8) помощник Варшавского генерал-губернатора по полицейской части генерал Маркграфский, 9) командир лейб-гвардии Семеновского полка генерал-майор Мин.

Независимо от сего, произведен ряд возмутительных, сопровождавшихся многочисленными жертвами, покушений на должностных лиц, каковы, например, 10) покушения в Севастополе на коменданта крепости Неплюева и 11) на председателя Совета министров на Аптекарском острове. Наконец, полиция каждодневно терпит громадный урон убитыми и ранеными.

Преступления эти ясно доказывают, что революционные организации напрягли все усилия к тому, чтобы воспрепятствовать спокойной работе правительства, расстроить его ряды и применением грубого насилия прекратить всякую работу мысли и всякую возможность созидательной жизни государства. Встревоженные этим население и общественные группы обращают свои взоры к правительству и ждут авторитетного заявления как о причинах угнетающих общественное сознание злодеяний, так и об отношении к ним государственной власти.

Ввиду этого правительство считает необходимым заявить, что еще 12) до роспуска Государственной думы революционные круги деятельно подготовляли, с одной стороны, вооруженное восстание, которое должно было, по их расчетам, осуществиться при помощи войска и флота, с другой же – всеобщее аграрное движение, обещавшее будто бы объять всю страну. Революционный натиск должен был быть поддержан проникшими в Государственную думу представителями крайних партий, стремившимися к захвату исполнительной власти и превращению Думы в Учредительное собрание. Успех дела в народе обеспечивался, по мнению революционеров, объездами сельских местностей и устною проповедью неприкосновенных членов Думы, из сочувствовавших их учению. В то же время имелось в виду путем всеобщей забастовки приостановить всю экономическую жизнь страны.

После роспуска Государственной думы, быстрого подавления Кронштадтского и Свеаборгского мятежей, неудачи задуманной общей забастовки и принятия решительных мер против аграрных беспорядков, крайние революционные группы, желая ослабить впечатление неудачи их замыслов и не допускать творческую работу правительства, решили, путем уничтожения высших должностных лиц, произвести впечатление в стране, а на правительство навести панику. Хотя такие отдельные террористические акты знаменуют скорее бессилие революции в деле осуществления движения общего, чем успех ее, но вся обстановка подобных преступлений, по жестокости своей, располагает общество к смятению и тревоге более даже, чем длительное революционное движение.

В чем при таких обстоятельствах должна заключаться обязанность правительства и что оно должно предпринять? Ответ на это может быть один: цели и задачи правительства не могут меняться в зависимости от злого умысла преступников: можно убить отдельное лицо, но нельзя убить идею, которою одушевлено правительство. Нельзя уничтожить волю, направленную к восстановлению возможности жить в стране и свободно трудиться.

Преступная деятельность, несомненно, затрудняет достижение конечной цели, но так как эта цель не может быть поставлена в зависимость от явлений случайных, то здравый государственный разум указывает на необходимость устранить препятствия, напрячь все силы и идти вперед к решению намеченных задач. Из этого ясно, что злодейства должны пресекаться без колебаний, что если государство не даст им действительного отпора, то теряется самый смысл государственности. Поэтому правительство, не колеблясь, противопоставит насилию силу. Долг государства остановить поднявшуюся кверху волну дикого произвола, стремящегося сделать господами положения все уничтожающие противообщественные элементы. В видах борьбы с ними местным властям даны самые определенные указания: за нерешительность по отношению к ослушникам Царской воли на них ляжет тяжелая ответственность. Администрация употребит все усилия, все предоставленные ей законом средства, чтобы остановить проповедь насилия и проявления ее на деле. Если разрушительной пропаганде удастся вызвать среди темной части населения аграрные беспорядки, то они будут остановлены вооруженною силою и ответственность за жертвы ляжет на подстрекателей.

Наряду с сим правительство не могло не обратить внимание на то, что и обыкновенное судебное производство не вполне приспособлено к обстоятельствам настоящего времени и не дает возможности достаточно быстрой репрессии за преступления, выходящие из ряда обыкновенных. Поэтому признано необходимым: 13) издать временные правила о военно-полевом суде для суждения обвиняемых в наиболее тяжких преступлениях в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны. По этим правилам судопроизводство и приведение приговора в исполнение значительно приближаются к моменту совершения преступления. Независимо от сего, ввиду развивающегося за последнее время нового тягчайшего вида преступления – пропаганды в войсках – 14) изданы также временные правила об усилении наказуемости за этого рода преступления. Таким образом, болезнь, которую переживает наше Отечество, вызвала необходимость приспособления к ней государственного организма, с целью побороть зло без ущерба для жизненности государства.

Все эти мероприятия, необходимые для обеспечения свободы жить и трудиться, являются, однако, лишь средством, а не целью.

Они, несомненно, поглощают значительную часть времени и труда, которые были бы без этого посвящены государственной работе по вопросам, предуказанным с высоты Престола, но было бы величайшею ошибкою видеть в ограждении государства от преступных покушений единственную задачу государственной власти, забывая о глубоких причинах, породивших уродливые явления.

Правительство не может, как это требуют некоторые общественные группы, приостановить все преобразования, приостановить всю жизнь страны и обратить всю мощь государства на одну борьбу с крамолою, сосредоточившись на проявлениях зла и не углубляясь в его существо. Не соответствовало бы обстоятельствам и интересам России и другое, предлагаемое противниками первого мнения, решение: обратиться исключительно к проведению в жизнь освободительных реформ, рассчитывая на то, что крамола в этом случае сама собой прекратится, потеряв всякий свой смысл. Мнение это не может быть принято уже потому, что революция борется не из-за реформ, проведение которых почитает своею обязанностью и правительство, а из-за разрушения самой государственности, крушения монархии и введения социалистического строя. Таким образом, путь правительства ясен: оградить порядок и решительными мерами охранить население от революционных проявлений и, вместе с тем, напряжением всей силы государственной идти по пути строительства, чтобы создать вновь устойчивый порядок, зиждущийся на законности и разумно понятой истинной свободе.

Обращаясь к способам достижения последней цели, правительство сознает, что перед ним стоят вопросы разного порядка. Одни подлежат разрешению Государственной думы и Государственного совета, и по этим вопросам высшая администрация обязана подготовить вполне разработанные законопроекты, которые служили бы основанием для суждения в законодательных учреждениях. На это должен быть использован весь промежуток времени до созыва Государственной думы. Другие, по чрезвычайной неотложности своей, должны быть проведены в жизнь немедленно.

Это такие вопросы, которые вытекают из начал, возвещенных в Высочайших Манифестах, частичное разрешение которых не может связать свободы действия будущих законодательных учреждений и направление которых уже предрешено. На первом месте в ряду этих задач стоит вопрос земельный и землеустроительный. Практический почин в этом вопросе дан Высочайшим повелением о 15) передаче Крестьянскому поземельному банку удельных оброчных статей. Последующими распоряжениями правительство даст возможность местным землеустроительным комиссиям ныне же фактически начать устройство быта малоземельных крестьян как использованием во всех местностях, где существует земельная нужда, наличного земельного запаса, так и облегчением в этом отношении частной самодеятельности крестьян. Реальная работа на местах даст богатый материал будущей Государственной думе в этом в высшей степени сложном вопросе.

Ныне также будут проведены некоторые неотложные мероприятия в смысле гражданского равноправия и свободы вероисповедания. Предложено отменить отжившие ограничения, стесняющие крестьян и старообрядцев, с определением прав последних точными законодательными постановлениями. Равным образом и в области еврейского вопроса безотлагательно будет рассмотрено, какие ограничения, как вселяющие лишь раздражение и явно отжившие, могут быть отменены немедленно и какие, как касающиеся существа отношений еврейской народности к коренному населению, являются делом народной совести, почему предрешение их стеснило бы последующую работу законодательных учреждений. Расширение сети народных школ, в связи с планом введения всеобщего обучения и улучшения материального обеспечения народных учителей, уже намечено правительством к ближайшему осуществлению путем внесения на этот предмет в смету будущего года 51 миллиона рублей. Насколько широка область подготовляемых законопроектов для представления в будущую Государственную думу, видно из того, что независимо от работ по замене существующих временных правил о собраниях, союзах и печати постоянными законоположениями правительство разрабатывает в настоящее время целый ряд вопросов первостепенного государственного значения; важнейшие из них следующие:

1) о свободе вероисповедания;

2) о неприкосновенности личности и о гражданском равноправии, в смысле устранения ограничений и стеснений отдельных групп населения;

3) об улучшении крестьянского землевладения;

4) об улучшении быта рабочих и, в частности, о государственном их страховании;

5) о реформе местного управления, которое предполагается организовать таким образом, чтобы губернские и уездные административные учреждения были поставлены в непосредственную связь с преобразованными органами самоуправления, включающими и мелкую земскую единицу;

6) о введении земского самоуправления в Прибалтийском, а также Северо- и Юго-Западном крае;

7) о введении земского и городского самоуправления в губерниях царства Польского;

8) о преобразовании местных судов;

9) о реформе средней и высшей школы;

10) о подоходном налоге;

11) о полицейской реформе, направленной, между прочим, к слиянию общей и жандармской полиций;

12) о мерах исключительной охраны государственного порядка и общественного спокойствия, с объединением нынешних различных видов исключительной охраны в одном законе.

Наконец, рядом с этим, деятельно продолжаются подготовительные работы по предстоящему, согласно Высшему повелению, созыву Всероссийского Поместного церковного собора.

Поставив себе целью безусловное поддержание и упрочение порядка и одновременное подготовление и проведение необходимых преобразований и твердо надеясь на успешность работы будущих сессий законодательных учреждений, правительство вправе рассчитывать на сочувствие благоразумной части общества, жаждущей успокоения, а не разрушения и распада государства. Со своей стороны, правительство считает для себя обязательным не стеснять свободно высказываемого общественного мнения, будь то печатным словом или путем общественных собраний. Но если этими способами разумного проявления общественного сознания воспользуются для проведения идей революционных, то правительство, не колеблясь, должно будет и впредь предъявлять своим агентам безусловные требования всеми законными мерами ограждать население от обращения орудия просвещения и прогресса в способ пропаганды разрушения и насилия».

Программа действий правительства была изложена предельно конкретно. Так же конкретно объяснялись причины, вынудившие власти прибегнуть к чрезвычайным мерам. Без истерик и без заламывания рук. Здесь вам и кнут, здесь и пряник. А также цель, к которой должно прийти общество, очистив себя от лиц, к этой цели не стремящихся и препятствующих ее реализации. При этом особо оговаривалось условие – лишь «когда учинение преступного деяния является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании». То есть когда террорист пойман с оружием в руках и сомнений в его вине нет.

Следует заметить, что военно-полевые суды были введены на основании 87-й статьи Свода Основных государственных законов (без утверждения представительного органа ввиду его роспуска), являлись именно временной мерой и просуществовали всего 8 месяцев (до 20 апреля 1907 года). Согласно этой статье, указ «по 87-й» должен был вноситься на утверждение Думы не позднее двух месяцев после ее созыва – 20 февраля 1907 года 2-я Дума начала работу, а своевременно выполнивший свои функции указ уже не имело смысла вносить. Таким образом, автоматически 20 апреля он утратил свою силу.

Сам премьер постоянно подчеркивал, что смотрит на такие суды только как на меру, необходимую для водворения в России спокойствия, которая должна «сломить преступную волну и отойти в вечность». Их нельзя было назвать личной местью премьера – не мстил Столыпин за своих детей всей России, он лишь спасал ее, утонувшую в терроре и потоках крови. Необходима была «казнь немногих», чтобы спасти 200 миллионов жизней. Как раз именно этого одиннадцать лет спустя и не вспомнил самодержец, ставший сначала просто «Николаем Романовым», а потом и жертвой «красного колеса».

В осаде

Очередное вмешательство судьбы – одним из первых (если не первый), кто попал под «белое колесо» военно-полевых судов, был знаменитый глава «летучей боевой дружины» эсеров-максималистов, бывший студент Московского университета 19-летний Владимир Мазурин. Его «революционная» шайка отметилась рядом громких ограблений, наиболее значительным из которых был «гоп-стоп» 7 марта 1906 года банка Московского общества взаимного кредита на Ильинке. Те самые 875 тысяч рублей, часть из которых пошла для атаки на премьера на Аптекарском острове. В мае он же участвовал в расстреле двух агентов московского охранного отделения, нападении и обезоруживании городовых.

Взгретое премьером МВД восприняло максималистов как личных врагов, и Мазурина выслеживала вся московская полиция. 29 августа 1906 года после ожесточенной перестрелки его скрутили и торжественно передали военно-полевому суду, как «знакового клиента». Суд был показательно скор – в ночь на 1 сентября экс-студента повесили в подвале Таганской тюрьмы за вооруженное сопротивление и покушение на убийство чинов полиции (статья 279 XXII книги Свода военных постановлений 1869 года).

Полковнику Герасимову было чем порадовать премьера.

Следующими «клиентами» стали кавказцы, «боровшиеся» за свою независимость почему-то в Приморье. 1 сентября 1906 года они ограбили Владивостокское отделение Сибирского банка, где взяли около 30 тысяч рублей, уложив при «эксе» несколько охранников. На след громил вышли быстро, провели обыск в комнате предводителя Трифона Каявы, где обнаружили заранее заготовленное любопытное «Требование от имени революционного комитета о выдаче денег под угрозою бомб и револьверов». Ну а как еще революции-то делаются?

В Приморье порешили подать пример всей России – уже 22 сентября суд вынес «вышку» всем без исключения (более десятка человек). А вот тут уже пошло все, как и положено в нашей благословенной стране. За громил вступились… ограбленные. Управляющий отделением Сибирского банка Альфред Миннут и доверенный отделения Леонид Машкауцан тут же начали ходатайствовать о помиловании преступников. Царские сатрапы, конечно же, исполнение приговора сразу же отложили, а сам монарх 8 января 1907 года милостиво отменил решение военно-полевого суда и передал дело в окружной суд, который в обычном порядке вновь рассмотрел дело об ограблении и вынес смертный приговор пятерым.

Колесо заскрипело и начало свою кровавую контратаку. На ваш красный террор мы ответим своим белым террором. По официальным данным, с октября 1905 и до конца 1907 года было убито и искалечено 4500 государственных чиновников, убито 2180 и ранено 2530 частных лиц. В 1907 году на счету террористов в среднем 18 ежедневных жертв. По статистике Департамента полиции только в этом году «невыясненными лицами» было совершено 3487 терактов. С конца 1907 года, когда уже перестали действовать суды, революционный запал начинает затихать. С января 1908 по май 1910 года зафиксировано 19 957 терактов и «революционных» грабежей.

В ответ за все время действия военно-полевых судов (с 19 августа 1906 по 20 апреля 1907 года) к смертной казни было приговорено 1102 человека. Как мы знаем, «приговорено» отнюдь не значит «приведено в исполнение». По данным известного историка русского зарубежья Евгения Алферьева, за все время действия этих судов по их приговорам было реально казнено 683 человека. Остальным «вышку» заменяли бессрочной каторгой (как, к примеру, максималисткам Терентьевой и Климовой).

Судами различной юрисдикции (после отмены военно-полевых действовали военно-окружные суды) с 1906 по 1909 год приговорено к повешению 2964 человека.

По данным Отдельного корпуса жандармов, в 1906 году из 4698 обвиняемых в порядке чрезвычайной подсудности к смертной казни было приговорено 254 человека (без учета приговоров военно-полевых судов); в 1907 году из 4335 обвиняемых – 486 человек; в 1908 году из 7016 обвиняемых по приговорам военных судов было казнено: лиц военного ведомства за воинские преступления – 21 человек, за общие преступления – 27 человек, лиц гражданского ведомства за воинские преступления – 13 человек, за общие преступления – 1279 человек, то есть всего 1340 человек; в 1909 году по приговорам военных судов было казнено 530 человек – 25 воинских чинов и 505 гражданских лиц.

Карательными экспедициями на железных дорогах было расстреляно несколько сот человек. На каторгу и в тюрьмы отправили 23 тысячи человек, и 39 тысяч выслали в ссылку административными решениями, то есть без суда. За три года после революции по приговорам военно-полевых судов за политические убийства и грабежи было казнено 2835 человек. Кроме того, в 1906–1911 годах было закрыто 500 профсоюзов, а в оставшихся резко сократилось число членов – до 13 тысяч человек (с 250 тысяч). Было запрещено 978 газет и журналов.

Все это весьма условно, ибо, с одной стороны, у каждого ведомства была собственная статистика, с другой – часть приговоров вовсе не доходила до исполнения. В частности, командующий войсками Казанского военного округа генерал от инфантерии Иван Карасс не утвердил ни одного смертного приговора, сославшись на то, что не хочет на старости лет пятнать себя кровью.

Иногда и суды проявляли мягкотелость. Так, например, в Петербурге после того, как по делу в обвинении некого Сметанникова в вооруженном нападении было установлено: 1) что Сметанников, потеряв незадолго до совершения преступления место на фабрике, не имел средств к существованию; 2) что им было похищено 4 рубля денег и 1,5 бутылки водки. Военно-полевой суд вынес приговор: «Крестьянина Сергея Сметанникова подвергнуть смертной казни через повешение, но, принимая во внимание собственное сознание подсудимого, суд нашел возможным заменить казнь бессрочной каторгой».

Военный губернатор Приморской области генерал-майор Василий Флуг 15 января 1907 года доносил приамурскому генерал-губернатору, что в Никольск-Уссурийске трое хунхузов за вооруженный грабеж осуждены к смертной казни. «Для приведения в исполнение конфирмованного местным начальником гарнизона приговора комендант города обращался к никольск-уссурийскому полицмейстеру за содействием в подыскании палачей, но, несмотря на предложенное высокое вознаграждение, найти палачей не представилось возможным, почему смертный приговор над осужденными приведен в исполнение расстрелянием». Палачей в стране найти не могли, зато революционных камикадзе – сколько угодно.

Ну а так как в России невозможно без перегибов, то получившие власть военные на местах начали поворачивать закон как дышло. Стреляли и вешали правых и виноватых. Командующий Одесским военным округом генерал Каульбарс, лидер местных монархистов, подписал смертный приговор двум юношам, которых даже не было на месте преступления. Собственно, чуть позже нашли настоящих преступников и тоже расстреляли – подумаешь, двумя больше, двумя меньше.

Пятеро офицеров (такой состав был определен для соблюдения хотя бы относительных норм объективности в судах) вряд ли были искушены в тонкостях юриспруденции, поэтому свои приговоры выносили больше на эмоциях. В условиях постоянных потерь среди сослуживцев в мирное время и в мечтах о наведении хоть какого-то порядка в стране.

Чтобы избежать казусов, подобных одесскому, 12 октября 1906 года Советом министров был выпущен новый циркуляр, по которому было разъяснено, что «военно-полевым судам могут быть передаваемы, по особому каждый раз распоряжению подлежащей власти, только лица, учинившие убийство, разбой, грабеж, нападение на часового или военный караул, вооруженное сопротивление властям, нападение на чинов войск, полиции, на должностных лиц; изобличенные в противозаконном изготовлении, приобретении, хранении, ношении, сбыте взрывчатых веществ или снарядов», в тех случаях, когда учинение ими преступного деяния представляется вполне очевидным.

Увы, недолго и это продолжалось. Кровища хлестала по стране такая, что на ней скоро стали неплохо зарабатывать.

Лев Толстой в своей статье «Не могу молчать» (май 1908 года) писал:

«Недавно еще не могли найти во всем русском народе двух палачей. Еще недавно, в 80-х годах, был только один палач во всей России. Помню, как тогда Соловьев Владимир с радостью рассказывал мне, как не могли по всей России найти другого палача, и одного возили с места на место. Теперь не то.

В Москве торговец-лавочник, расстроив свои дела, предложил свои услуги для исполнения убийств, совершаемых правительством, и, получая по 100 рублей с повешенного, в короткое время так поправил свои дела, что скоро перестал нуждаться в этом побочном промысле и теперь ведет по-прежнему торговлю.

В Орле в прошлых месяцах, как и везде, понадобился палач, и тотчас же нашелся человек, который согласился исполнять это дело, срядившись с заведующим правительственными убийствами за 50 рублей с человека. Но, узнав уже после того, как он срядился в цене, о том, что в других местах платят дороже, добровольный палач во время совершения казни, надев на убиваемого саван-мешок, вместо того чтобы вести его на помост, остановился и, подойдя к начальнику, сказал: „Прибавьте, ваше превосходительство, четвертной билет, а то не стану“. Ему прибавили, и он исполнил.

Следующая казнь предстояла пятерым. Накануне казни к распорядителю правительственных убийств пришел неизвестный человек, желающий переговорить по тайному делу. Распорядитель вышел. Неизвестный человек сказал: „Надысь какой-то с вас три четвертных взял за одного. Нынче, слышно, пятеро назначены. Прикажите всех за мной оставить, я по пятнадцати целковых возьму и, будьте покойны, сделаю, как должно“».

Народ-богоносец уверенно дрейфовал к кровавому беспределу, который после 1917 года превратит в палачей не одного человека на всю Россию-матушку, а десятки тысяч. Правда, к этому времени в стране заодно «похоронят» и самого Бога.

Губернатор Москвы генерал-лейтенант Владимир Джунковский честно признавался: «Эти суды не оправдали тех ожиданий, которые Совет министров на них возлагал, думаю даже, что они принесли больше вреда, чем пользы, так как способствовали произволу, увеличивая кадр недовольных, и часто предание такому суду зависело от характера и взгляда отдельных лиц. Некоторые генерал-губернаторы стали предавать этому суду не только за выдающиеся покушения на должностных лиц, но и за простые вооруженные грабежи. Между тем военно-полевой суд, составленный не из юристов, а из заурядных строевых офицеров, не стесненный никакими рамками, мог вынести по однородным совершенно делам совершенно разные приговоры, что и случалось не раз – все зависело не от статей закона, а от характера и взглядов случайных членов суда. Кроме того, мне кажется, что введение военно-полевых судов имело характер какой-то мести, а такое чувство для правительства недостойно».

С другой стороны в журнале «Новое время» от 27 августа 1906 года лидер партии «Союз 17 октября» Александр Гучков высказал мнение своей партии: «Что же касается самого закона о военно-полевых судах, то он является жестокой необходимостью, он как бы легализует карательные экспедиции, которые совершались и раньше. Твердая власть, имеющая охранить молодую политическую свободу, должна прибегать к скорым и суровым репрессиям. Но ведь у нас в некоторых местностях идет, право, междоусобная война, а законы войны всегда жестоки. Возрастающее у нас грабительство уже перешло от революционного характера в разбой. Репрессии вполне совместимы с либеральной политикой: только подавление террора создаст нормальные условия. На революционное насилие правительство обязано отвечать энергичным подавлением. Для победы же над революционным движением такие меры необходимы… Может быть, в Баку резня была бы предотвращена, если бы военно-полевому суду предавали лиц, захваченных с оружием. Я глубоко верю в Петра Аркадьевича Столыпина. Таких способных и талантливых людей еще не было у власти у нас».

Объективно, неразбериха и явные несуразности в судопроизводстве были выгодны крайне правым. Придворные и консервативные круги, напуганные не столь всеобщими революционными волнениями (никому в голову не приходило, что это может закончиться падением монархии), сколь вытащенными из императора либеральными свободами, лелеяли мечту о введении диктатуры. В этом случае о Манифесте 17 октября можно было бы благополучно забыть. Дурново и Трепов настаивали на предоставлении полиции права без суда и следствия на месте казнить революционеров и преступников, объявить заложниками всех арестованных в данный момент инсургентов и за каждый теракт показательно «кончать», погрузив страну в пучину террора, откуда выход и был бы только в спасительной диктатуре. Само собой, в этом случае ни о Столыпине, ни тем более о его реформах уже и речи быть не могло, на радость махровым консерваторам.

Это было понятно и самому Столыпину, пытавшемуся хоть как-то управлять процессом. Дело дошло до того, что премьер разослал 11 декабря 1906 года губернаторам свою телеграмму: «Открытые беспорядки должны встречать неослабленный отпор. Революционные замыслы должны пресекаться всеми законными средствами… Борьба ведется не против общества, а против врагов общества. Поэтому огульные репрессии не могут быть одобрены. Действия незакономерные и неосторожные, вносящие вместо успокоения озлобление, нетерпимы… Старый строй получит обновление. Порядок же должен быть охранен в полной мере».

Заметим, это было в декабре 1906 года, когда только за этот месяц в России были убиты в здании Тверского губернского собрания генерал от кавалерии граф Алексей Игнатьев (отец автора книги «Пятьдесят лет в строю» генерал-лейтенанта Алексея Алексеевича Игнатьева); в столице во время церемонии открытия клиники Института экспериментальной медицины, возглавляемой будущим обер-прокурором в правительстве Столыпина доктором Сергеем Лукьяновым, петербургский градоначальник генерал-майор Владимир фон дер Лауниц; разработчик закона о военно-полевых судах главный военный прокурор генерал-лейтенант Владимир Павлов (убийца – матрос-дезертир Егоров – казнен). В Таврическом саду в годовщину московского восстания было совершено покушение на многострадального адмирала Федора Дубасова. Эсеры Березин и Воробьев открыли по нему огонь из браунинга, а другие двое бросили под ноги начиненную гвоздями бомбу (в саду было полно детей, но на это было традиционно наплевать борцам за народ). Адмирал был ранен, но сумел подняться и открыть ответный огонь. Налетчиков задержали подоспевшие сторож и агенты охранки. При этом Дубасов направил на высочайшее имя письмо с просьбой помиловать отданных под суд эсеров. На что всемилостивейший самодержец ответил: «Полевой суд действует помимо вас и помимо меня, пусть он действует по всей строгости закона».

Сам Столыпин в эти дни места себе не находит. Обложенный, как волк, в Зимнем дворце под неусыпной охраной с одной стороны и терзаемый стонами раненой дочери (девочка была размещена в спальне Екатерины Великой) с другой, он метался по Эрмитажу как очумелый. По соображениям безопасности гулять его не выпускали, и привыкший к активной жизни Столыпин совершал моцион лишь по крышам Зимнего. И это премьер великой России! Как кот на крыше…

Работал далеко за полночь, обыкновенно до трех часов ночи, причем никогда днем не спал, если не считать короткого отдыха, который он себе позволял ежедневно перед обедом. Тогда он ложился у себя в кабинете на диване и немедленно засыпал на 15 минут, после чего вставал абсолютно свежим и бодрым. Утром он, всю жизнь к половине девятого уже совершенно одетый, пил кофе.

Александр Извольский поражался: «Трудоспособность Столыпина была изумительная, как и его физическая и моральная выносливость, благодаря чему он преодолевал непомерно тяжкий труд». При таком рабочем ритме без часовой ежедневной прогулки он сошел бы с ума. Тогда специально для него изобрели поездки, проводимые по плану охраны: это она определяла, а не сам премьер-министр, через какую из множества парадных дверей его сегодня выведут, где ожидает карета, по каким улицам повезут и куда. За городом, на окраине Столыпин гулял. И снова не знал, каким путем его вернут, обещал не вмешиваться, не давать приказаний кучеру, чтобы не сбивать. На таких же условиях ездил он и с докладами к государю – летом в Петергоф, зимой в Царское.

Мария Бок пишет: «Адя лежал теперь довольно спокойно, но Наташа страдала все так же. Через дней десять доктора решили окончательно, что ноги удастся спасти, но каждая перевязка была пыткой для бедной девочки. Сначала они происходили ежедневно, потом через каждые два, три дня, так как таких страданий организм чаще выносить не мог. Ведь хлороформировать часто было невозможно, так что можно себе представить, что она переживала. У нее через год после ранения извлекали кусочки извести и обоев, находившихся между раздробленными костями ног. Кричала она во время этих перевязок так жалобно и тоскливо, что доктора и сестры милосердия отворачивались от нее со слезами на глазах… Адя стал лежать тихо, когда прошло острое нервное потрясение первых дней, и пресерьезно спросил папа́:

– Что, этих злых дядей, которые нас скинули с балкона, поставили в угол?

Государь, когда ему передал эти слова папа́, сказал:

– Передайте вашему сыну, что злые дяди сами себя наказали».

Окружающие как могли утешали несчастных детей. Особо старался с восточной щедростью эмир Бухарский Сейид Абдул Ахад Богодур-хан, при каждом посещении семьи делая ей поистине царские подарки: шелковые ткани, меха, ковры, вазы и другие предметы восточной роскоши. Самому премьеру он вручил орден Благородной Бухары («Нишони дар-ус-салтани Бухорои Шариф») – звезду, усеянную бриллиантами и рубинами такой удивительной чистоты, что петербургские ювелиры не могли на них налюбоваться. Эмир был щедр. Зодчему Степану Кричинскому, выстроившему ему дом на Каменноостровском проспекте, он пожаловал такой же орден.

Узнав об этом, в Зимний примчался хивинский Мухаммад Рахим Фируз-хан, пытаясь перещеголять конкурента, одарил Столыпиных четырьмя громадными вазами, две из которых были из чеканного серебра великолепной работы.

Понятно, что на все эти восточные побрякушки Столыпин смотрел сквозь пальцы. Но премьер России – фигура политическая, а здесь уже вступают в силу законы дипломатии по отношению к вассальным российским ханствам.

Все окружающие находили, что премьер заметно изменился. Благообразного добродушного помещика уже не было в помине. Смыло кровью детей. Комок нервов, сжатая пружина. Покушение на полицейских и чиновников? Отыскать негодяев, разобраться по всей строгости – кто помогал, кто скрывал, кто способствовал. Утечка информации? Взашей из ведомства, чтоб ноги подлецов не было на госслужбе. Есть приказ – выполнить и доложить. Виновных – к ответу, не выполнивших приказ – к наказанию. Из-под земли достать боевиков, пусть она горит под их ногами. Господин полковник, где ваши агенты, за что вы платите им по 500 целковых в месяц? Я распоряжусь, чтобы Коковцов не выдавал им больше ни гроша. Что значит «не успели вовремя привести приговор в исполнение»? Какие такие родственники вмешались, какие телеграммы на высочайшее имя? Взят с поличным на месте преступления? Стрелял в городовых, грабил инкассаторов, оружие в руках? Вешать без разговоров, пусть даже из дворян и купцов. И… да простит нас Бог. Не мстим мы, не алкаем душ невинных. Кровью немногих и виновных предотвращаем Большую Кровь. Графу Толстому надо бы разобраться, что к чему. Пусть посчитает – почти на 20 тысяч убитых до 1911 года госчиновников и случайных людей всего лишь около 3 тысяч казненных по приговорам судов. Это ж какими «сатрапами» и «палачами» надо быть, чтобы своих преданных слуг «разменивать» с террористами и беспредельщиками в соотношении 7:1?

Витте вспоминал, что, когда Столыпину говорили, что раньше он вроде бы рассуждал иначе, он отвечал: «Да, это было до бомбы Аптекарского острова, а теперь я стал другим человеком».

Надо заметить, что царь и о самом Витте говорил нечто подобное. Дескать, в последние дни премьерства тот, на взгляд Николая II, «резко изменился. Теперь он хочет всех вешать и расстреливать». Не мудрено, на этом фоне только граф Толстой да Махатма Ганди, вероятно, были бы иными.

Да и как не стать другим. Полковник Герасимов докладывал, что эсеры не оставляют надежды расправиться с премьером различными способами. Узнав дом, куда ходит в гости Столыпин, они сняли квартиру в доме напротив, чтобы подстрелить премьера из окна. Как вспоминает дочь Мария, «после ареста человека, снявшего квартиру, он сознался, что должен был, по постановлению партии социал-революционеров, произвести покушение на папу. На следствии он показал, что два раза его рука подымалась для выстрела в моего отца, когда он подходил к окну, но папа оба раза был не один: один раз подвозил на кресле к окну мою больную сестру, а другой раз разговаривал с поставленным на подоконник мальчиком, и притом так нежно с ним общался, что рука убийцы невольно опускала револьвер». Можно себе представить, что говорили потом этому не потерявшему человеческий облик революционеру его подельники.

К премьеру попытались подобраться через его дочь Машу. По ее собственному признанию, «как-то утром я нашла рядом со своей чашкой кофе письмо с адресом, написанным совсем незнакомым почерком. Открыв его, я с удивлением увидела, что оно без подписи, а прочтя его, удивилась еще больше. Писал какой-то незнакомый мне мужчина, начиная свое послание словами: „Зная, что Вы разделяете наши взгляды и что, несмотря на Ваше чудовищно отсталое воспитание, Вы достаточно культурны, чтобы интересоваться музеями и картинными галереями, и посещаете их…“ Дальше же мне предлагалось в одном из музеев встретиться в определенный час с моим корреспондентом, который введет меня в кружок „наших с Вами единомышленников“, и где я, наконец, сбросив мучащие меня, по его мнению, „нравственные цепи“, могу свободно предаться счастью партийной работы. В конце письма стоял адрес какой-то дамы, на имя которой я должна была отвечать. Я не знала, что и думать. Все это было так дико и непонятно. Но, перечтя еще раз письмо, я показала его только Марусе и разорвала. Какое-то внутреннее чувство не позволило мне показать письмо моим родителям. Я сама не знала, права я или нет, но мне казалось неблагородным выдавать человека, как-никак доверившегося мне. „Ну что ж, – рассуждала я, – увидит этот господин, что ошибся, и отстанет“.

Но он не отстал, и я дней через пять получила второе письмо, тем же почерком. Но тон его был наглый, и содержание его так меня взорвало, что я, не теряя минуты, снесла письмо папа́, как раз сидевшему за утренним кофе. Только я все же зачеркнула адрес. Внимательно прочтя письмо и посмотрев на зачеркнутый адрес, папа́ спросил меня: „А первое?“

Я чистосердечно объяснила мотив моего поведения. Папа́ пристально посмотрел на меня, не сказал ни слова, но я по глазам его видела, что он меня понял и… одобрил. Вскоре я забыла об этом инциденте, и лишь много месяцев спустя мама́ мне вдруг показывает фотографию какого-то очень красивого брюнета и, на мой вопросительный взор, отвечает, что это и есть мой таинственный корреспондент.

По расследованию охранным отделением оказалось, что проектировалось следующее: когда я приду на свидание, меня поведут на какую-то квартиру, где я должна была встретиться с членами партии социал-революционеров. Между ними и был этот красавец-гипнотизер, под обаяние которого я, по мнению устраивавших этот заговор, неминуемо должна была подпасть. Он бы мне тогда рекомендовал учителя для моих сестер, которому, по моим настояниям, мои родители доверили бы образование своих младших дочерей. Попав, таким образом, в наш дом, этот человек должен был убить моего отца».

Между тем «осада» премьера в Зимнем дворце не прекращалась. Эсерам удалось внедрить своего человека в дворцовую охрану. Тот с револьвером в кармане стоял в карауле как раз при том входе, через который однажды и вышел Столыпин, но от неожиданности растерялся, не выстрелил, а затем вскоре был разоблачен. Летучий боевой отряд Центральной области Льва Зильберберга (он же Штифтарь), прославившийся убийством генерала фон дер Лауница и покушением на великого князя Николая Николаевича, пытался застрелить премьера при открытии медицинского института. Не удалось, полковник Герасимов распек за безделье Азефа, и тот сдал «коллегу» – повешен в Петропавловской крепости.

Во время очередной поездки в Петергоф на доклад к царю его пытался убить вольноопределяющийся 6-й роты 57-го Литовского полка эсер Василий Сулятицкий, тот самый, устроивший побег от казни с крепостной гауптвахты в Севастополе в 1906 году супертеррористу Борису Савинкову. Был арестован и повешен неопознанным, под фамилией Гронского.

В декабре 1906 года была арестована «боевая дружина» эсера Петра Добржинского в тот момент, когда они собирались нагрузить изящный красный авто германской марки взрывчаткой и направить его к дверям Зимнего (задолго до исламских камикадзе наших дней), которые соприкасались с апартаментами премьера.

В течение года охранка работала как шахта – «нагора» были выданы охотившиеся за Столыпиным «летучие отряды» Розы Рабинович и Эстер Леи Лапиной, максималиста из Гельсингфорса Андриса Трауберга (Карл), Строгальщикова, Фейги Элькиной, Лейбы Либермана.

Сам премьер так говорил об этих днях своим родным: «Каждое утро, когда я просыпаюсь и творю молитву, я смотрю на предстоящий день, как на последний в жизни, и готовлюсь выполнить все свои обязанности, устремляя уже взоры в вечность. А вечером, когда опять возвращаюсь в свою комнату, то благодарю Бога за лишний дарованный мне в жизни день. Это единственное следствие моего постоянного сознания о близости смерти как расплаты за свои убеждения. Я понимаю смерть как расплату за убеждения. Порою, однако, я ясно чувствую, что должен наступить день, когда замысел убийцы, наконец, удастся».

Политинформация

Однако слишком большая роскошь: держать в осаде премьера великой империи. Как писал впоследствии знаменитый русский философ Василий Розанов, «как только появился человек без „сплетни“ и „шепота“ около него, не заподозренный и не грязный, человек явно не личного, а государственного и народного интереса, так „нервный клубок“, который подпирал к горлу, душил и заставлял хрипеть массив русских людей, материк русских людей, – опал, ослаб. А без него социал-демократия, в единственном числе, всегда была и останется для России шуткой. „Покушения“ могут делать; „движения“ никогда не сделают. Могут еще многих убить, но это – то же, что бешеная собака грызет угол каменного дома. „Черт с ней“ – вот все о ней рассуждение».

Дело шло к выборам во 2-ю Государственную думу, и надо было работать. Сразу же попытаться загрузить парламентариев работой, чтобы не оставалось времени на болтовню, выяснение политических отношений и демонстрацию амбиций.

Программу свою он обозначил еще за полгода до созыва Думы. Здесь преследовалась двойная цель: за это время навести хоть какой-то общественный порядок и подготовить ряд законопроектов для либеральных реформ в различных отраслях для представления их на рассмотрение будущему парламенту. Чтобы заранее выбить из рук думцев все козыри, перехватив инициативу в проведении наиболее важных реформ. Столыпин считал крайне важным избежать повторения ошибки кабинета Горемыкина: предоставить новой Думе увлечься бесконечными дебатами и бессильными декларациями. Иначе нормальной созидательной деятельности просто не получится.

О напряженности усилий правительства говорит тот факт, что если до взрыва на Аптекарском острове Столыпин пять раз ездил на доклад в Царское Село, то до конца года этих встреч, на которых премьер докладывал о ходе работы и планах на ближайшее будущее, было 17. Лихорадочной работой правительства за полгода были подготовлены для будущего парламента 287 законопроектов. В том числе: о свободе совести, по гражданскому равноправию, государственному страхованию рабочих, реформа местного самоуправления или земства, создание земства в тех частях империи, где оно еще не существовало (северо-восточные и балтийские губернии, Польша), преобразование местного суда, реформа высшей и средней школы, налогового обложения и полиции.

Кроме того, необходимо было отменить ряд одиозных законов: преследование за различные убеждения, неравноправие евреев, наиважнейший аграрный вопрос.

Таким образом, новая Дума получала достаточно работы и могла не тратить время на демарши. По крайней мере, так казалось из Зимнего дворца.

На самом деле обстоятельства сложились иначе. Пытаясь как-то изменить социальный состав 2-й Думы, правительство пошло на распределение партий по принципу «легальные-нелегальные». К первым были отнесены Союз русского народа, октябристы и Партия мирного обновления (бывшие левые октябристы и правые кадеты Гейден, Стахович, Шипов, князь Трубецкой). Ко вторым – Партия народной свободы (кадеты). Само собой, в выборах не могли участвовать «выборжцы», поэтому из бывшего состава в новую Думу попали лишь 32 депутата из 518.

Однако на этот раз эсеры и социал-демократы признали ошибочной (товарищ Ленин мудро советовал в свое время) свою тактику бойкота «первого созыва» и пошли на выборы. К ним же перетекли и ставшие «нелегальными» кадеты. Активное участие проявили и национальные окраины – поляки, кавказцы, мусульмане, казачество. В итоге Дума вышла совсем не такой, как ожидали в Царском Селе. На фоне терактов и подавлений терактов Россия по инерции проголосовала за «умеренный хаос» в лице «неотмороженных либералов». Новое правительство еще не успело никого убедить.

Расклад сил по фракциям оказался таковым: трудовая крестьянская фракция – 104 депутата (главным образом бывшая «Трудовая группа»), Всероссийский крестьянский союз (14 человек) и сочувствующие ему (19), скрытые кадеты – 98, социал-демократическая фракция – 65, беспартийные – 50, польское коло – 46 (самая большая группа поляков за все четыре Думы), фракция октябристов и группа умеренных – 44, эсеры – 37, мусульманская фракция – 30, казачья группа – 17, народно-социалистическая фракция – 16, правые монархисты – 10, к партии демократических реформ принадлежал один депутат.

Прямо скажем, проправительственными можно было с натяжкой насчитать 119 мандатов (в прошлом составе – 150). Зато к оголтелой оппозиции вполне себя могли относить 342 депутата (327 – в 1-й Думе). А стало быть, полгода «бездумья» привели к тому, что новый состав оказался еще более левым, чем предыдущий.

Милюков потирал руки и в редакционной статье партийной газеты «Речь» заявил: «Давно жданный день пришел, и кончился семимесячный кошмар бездумья. Сегодня представители русского народа вернутся на опустевшие кресла Таврического дворца… Надолго ли? Вот общая задача, вот черная мысль, которая мрачит великую радость этой минуты. 27 апреля прошлого года представитель народа самоуверенным юношей входил в этот дворец, и ему казалось, что силам его нет конца и краю, что все и вся склонится перед его пламенным желанием… и в его руках будет заветная цель! Зрелым, испытанным мужем возвращается теперь народный представитель в Таврический дворец. Его поступь не так эластична, не так уверенна, как прежде. Но он идет вперед твердой, спокойной стопой. Он узнал теперь свои силы и научился ими управлять и распоряжаться… Он знает: путь долог, и силы надо беречь… Но он знает свой маршрут и знает, что завтра он будет ближе к цели, чем вчера».

Достаточно цинично для человека, сделавшего многое для того, чтобы «поступь была не так эластична» у нового состава Думы. Научены горьким опытом.

Дума сразу же отчетливо разделилась на четыре группы: либералы, правые, социал-демократы и так называемые «министерские», поддерживающие правительство. Ее настроение сразу же обозначилось на выборах председателя, когда 358 голосами прошел кадет Федор Головин (против 100 за представителя правых). Старый земец, один из лидеров Союза земцев-конституционалистов и организаторов кадетской партии. Однако Головин – не Муромцев. Он не стал корчить из себя «следующего за государем», а попытался лавировать между группами. В процессе работы Думы Головин безуспешно пытался достичь согласия между различными политическими силами и делового контакта с правительством. Настолько безуспешно, что уже в 3-й Думе он остался рядовым депутатом, работая в Крестьянской комиссии.

Но зато теперь уже дорвались до трибуны новые «голодные» до позы ораторы: Григорий Алексинский (большевик, член Петербургского комитета РСДРП), Ираклий Церетели (меньшевик, сын выдающегося грузинского писателя Георгия Церетели), философы Сергей Булгаков и Петр Струве, Петр Вологодский (прогрессист, будущий председатель Совета министров в правительстве Колчака), Иосиф Гессен (кадет, издатель «Архива русской революции»), Михаил Караулов (атаман Терского казачьего войска), Александр Кизеветтер (кадет, профессор-историк), Василий Маклаков (кадет, блистательный юрист, был адвокатом на процессе «выборжцев»), Федор Родичев (кадет, автор самого громкого думского скандала со Столыпиным), Андрей Шингарев (врач, будущий министр земледелия и финансов Временного правительства), Василий Шульгин (активнейший монархист).

Появились даже свои, как их называли, трагический и комический клоуны – два бессарабских помещика – «трагический» Владимир Пуришкевич (создатель Союза Михаила Архангела) и «комический» Павел Крупенский (отставной офицер, предводитель хотинского дворянства). В принципе, оба занимали крайне националистические позиции. Однако затеяли глупую вражду в стиле «поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», к которой были привлечены их многочисленные бессарабские родственники. Крупенскому, как предводителю дворянства, были приписаны действия явно противозаконного характера для обеспечения на выборах торжества своей партии (тогда он еще представлял умеренно правых). Тот же в свою очередь обвинил Пуришкевичей в клевете. На потеху уважаемой публике третейский суд, состоявший из консервативных политических деятелей, вынес неопределенный приговор, которым одновременно снималось обвинение в бесчестных действиях с Крупенского и в клевете – с Пуришкевича. После этого Крупенский вызвал на дуэль Пуришкевича, который, будучи превосходным стрелком (именно он застрелил Распутина), по непонятным соображениям от нее отказался.

На кого было опереться Столыпину? На неустойчивых правых? На сомнительных клоунов-черносотенцев? На колеблющихся «крестьян»?

Не запугаете!

Перед этой публикой с приветственной речью 20 февраля 1907 года выступал уже не царь, а премьер Столыпин, выразивший надежду на плодотворное сотрудничество.

Дума притихла, никакого традиционного «вотума недоверия» с ее стороны не последовало. Собственно, тот в этом не нуждался. Стороны присматривались друг к другу.

Работа началась в прямом смысле с оглушительного скандала. Рано утром 2 марта в зале заседаний Таврического дворца рухнул потолок с балками, люстрами, досками, штукатуркой. Словно нарочно, как раз над теми местами, где располагались либералы и левые. При этом, как назло, места националистов и правых вообще оказались не затронуты. Заседание начиналось лишь через несколько часов, иначе как минимум треть народных избранников увидели бы «последний день Помпеи». «Прогрессивная пресса» чуть не задохнулась от счастья – это ж надо, покушение на демократию в цитадели самодержавия. Конечно же, это все специально подстроено «сатрапами» и «вешателями». Особенно старался большевик, корректор газеты «Новая жизнь» Григорий Алексинский: «Если народ узнает, что над нами валятся потолки, – он сумеет сделать из этого соответствующие выводы!»

«Товарищу» Алексинскому терпеливо объяснили, что вообще-то потолок рухнул в том числе и над правительственной ложей, а у нас там камикадзе, в отличие от ваших товарищей, пока еще нет (кроме, конечно, самого премьера). К тому же Таврический дворец строился еще при Светлейшем покорителе Крыма и ни разу после этого не ремонтировался, а почти за полтора века сгниет не только потолок, но и «призрак коммунизма» может дать дуба. К тому же тут рядом теплица, от которой постоянные испарения.

Отметим постоянно радующую нас гримасу старушки Клио: ровно через десять лет, день в день, развалилась и сама династия Романовых, не пожелавшая чинить потолки не только дворцов, но и крышу собственного государства. Уже не тот ли самый черной молнии подобный «буревестник» захлопал крыльями над сводами Таврического в тот печальный день 2 марта 1907 года?

Однако шоу должно продолжаться. Пока во дворце шел ремонт, заседания Думы были перенесены на Михайловскую, в Белый зал Дворянского собрания. Именно в этом зале 6 марта Столыпин зачитал перед депутатами правительственную декларацию, объяснявшую деятельность министерств за последние полгода, а также изложившую цели и задачи исполнительной власти на ближайшую перспективу. По его мнению, связь между всеми правительственными законопроектами должна осуществляться таким образом: «В основу их положена одна общая руководящая мысль, которую правительство будет проводить во всей последующей деятельности. Мысль эта – создать те материальные нормы, в которых должны воплотиться новые правоотношения, вытекающие из всех реформ последнего времени. Преобразованное по воле монарха Отечество наше должно превратиться в государство правовое».

Вот тут-то новая Дума и проверила премьера на прочность. В прениях поднялся на трибуну меньшевистский князь Церетели и достал традиционное «ведро с помоями». Правые затеяли шум и гвалт, призывая председателя утихомирить разбушевавшуюся его светлость. Головин все понял как надо и призвал попридержать языки… самих правых. На трибуну один за другим устремились либералы, пытаясь перещеголять друг друга в «критике режима». Пара «клоунов» закатала рукава и уже приготовилась к намечавшейся потасовке.

Василий Шульгин писал: «Он (Столыпин. – К. С.) отлично знал, кто сидит перед ним, кто, еле сдерживая свое бешенство, слушает его. Он понимал этих зверей, одетых в пиджаки, и знал, что таится под этими низкими лбами, какой огонь горит в этих впавших озлобленных глазах, он понимал их, но делал вид, что не понимает. Он говорил с ними так, как будто это были английские лорды, а не компания „Нечитайл“, по ошибке судьбы угодивших в законодательные кресла, вместо арестантских нар».

Понявший свою ошибку Головин попробовал закрыть прения. Ему помог властный голос из правительственной ложи. На трибуну с ответным словом уже поднимался сам Столыпин. Мария Бок писала: «Папа́ встал и с гордо поднятой головой спокойно взошел на трибуну, и так властно и уверенно раздался его голос, что вся огромная, только что гудевшая и стонавшая от криков зала вдруг замерла. Никогда еще папа́ так не говорил. Никогда не были его слова и интонация так выразительны и так полны чувством собственного достоинства, как этот раз. Речь его была коротка, и, как удары молота, упали в мертвой тишине зала, ставшие историческими слова»:

«Господа, я не предполагал выступать вторично перед Государственной думой, но тот оборот, который приняли прения, заставляет меня просить вашего внимания. Я хотел бы установить, что правительство во всех своих действиях, во всех своих заявлениях Государственной думе будет держаться исключительно строгой законности. Правительству желательно было бы изыскать ту почву, на которой возможна была бы совместная работа, найти тот язык, который был бы одинаково нам понятен. Я отдаю себе отчет, что таким языком не может быть язык ненависти и злобы; я им пользоваться не буду. Возвращаюсь к законности. Я должен заявить, что о каждом нарушении ее, о каждом случае, не соответствующем ей, правительство обязано будет громко заявлять; это его долг перед Думой и страной. В настоящее время я утверждаю, что Государственной думе, волею монарха, не дано право выражать правительству неодобрение, порицание и недоверие. Это не значит, что правительство бежит от ответственности. Безумием было бы полагать, что люди, которым вручена была власть, во время великого исторического перелома, во время переустройства всех государственных, законодательных устоев, чтобы люди, сознавая всю тяжесть возложенной на них задачи, не сознавали и тяжести взятой на себя ответственности, но надо помнить, что в то время, когда в нескольких верстах от столицы и от царской резиденции волновался Кронштадт, когда измена ворвалась в Свеаборг, когда пылал Прибалтийский край, когда революционная волна разлилась в Польше и на Кавказе, когда остановилась вся деятельность в Южном промышленном районе, когда распространялись крестьянские беспорядки, когда начал царить ужас и террор, правительство должно было или отойти и дать дорогу революции, забыть, что власть есть хранительница государственности и целости русского народа, или действовать и отстоять то, что было ей вверено. Но, господа, принимая второе решение, правительство роковым образом навлекло на себя и обвинение. Ударяя по революции, правительство, несомненно, не могло не задеть и частных интересов.

В то время правительство задалось одною целью – сохранить те заветы, те устои, те начала, которые были положены в основу реформ императора Николая Второго. Борясь исключительными средствами в исключительное время, правительство вело и привело страну во 2-ю Думу. Я должен заявить и желал бы, чтобы мое заявление было слышно далеко за стенами этого собрания, что тут волею монарха нет ни судей, ни обвиняемых и что эти скамьи – не скамьи подсудимых, это место правительства. (Голоса справа: „браво, браво“.) За наши действия в эту историческую минуту, действия, которые должны вести не ко взаимной борьбе, а к благу нашей родины, мы точно так же, как и вы, дадим ответ перед историей. Я убежден, что та часть Государственной думы, которая желает работать, которая желает вести народ к просвещению, желает разрешить земельные нужды крестьян, сумеет провести тут свои взгляды, хотя бы они были противоположны взглядам правительства. Я скажу даже более. Я скажу, что правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение какого-либо неустройства, каких-либо злоупотреблений. В тех странах, где еще не выработано определенных правовых норм, центр тяжести, центр власти лежит не в установлениях, а в людях. Людям, господа, свойственно и ошибаться, и увлекаться, и злоупотреблять властью. Пусть эти злоупотребления будут разоблачаемы, пусть они будут судимы и осуждаемы, но иначе должно правительство относиться к нападкам, ведущим к созданию настроения, в атмосфере которого должно готовиться открытое выступление. Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: „Руки вверх!“ На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: „Не запугаете!“»

На левых жалко было смотреть. Правые же руки отбили в овации. В зрительной ложе публика кинулась обнимать жену и дочь премьера. Наконец-то в России появилась глыба, о которую разобьется вакханалия беспредела и анархии. Правительство, оказывается, знает, что ему делать. И главное – не прячет голову в песок и не жалобно скулит о безысходности. Вот это мы нашли дубинку для этих парней с бомбами и револьверами. И попробуй нас запугай теперь! Виват, Аркадьевич! Он вырвал жало у этой Лернейской гидры.

Отвечая на обвинения в произволе военно-полевых судов и якобы излишней строгости карательных мер правительства, Столыпин пояснил Думе собственное видение ситуации:

«Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. Когда дом горит, господа, вы вламываетесь в чужие квартиры, ломаете двери, ломаете окна. Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца, вы его убиваете. Этот порядок признается всеми государствами. Нет законодательства, которое не давало бы права правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это, господа, состояние необходимой обороны; оно доводило государство не только до усиленных репрессий, не только до применения различных репрессий к различным лицам и к различным категориям людей. Оно доводило государство до подчинения всех одной воле, произволу одного человека, оно доводило до диктатуры, которая иногда выводила государство из опасности и приводила до спасения. Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества. Но с этой кафедры был сделан, господа, призыв к моей политической честности, к моей прямоте. Я должен открыто ответить, что такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера; когда они становятся длительными, то, во-первых, они теряют свою силу, а затем они могут отразиться на самом народе, нравы которого должны воспитываться законом. Временная мера – мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность. Поэтому правительство должно в настоящее время ясно дать себе отчет о положении страны, ясно дать ответ, что оно обязано делать.

Вот возникают два вопроса. Может ли правительство, в силе ли оно оградить жизнь и собственность русского гражданина обычными способами, применением обыкновенных законов? Но может быть и другой вопрос. Надо себя спросить, не является ли такой исключительный закон преградой для естественного течения народной жизни, для направления ее в естественное, спокойное русло?

На первый вопрос, господа, ответ не труден, он ясен из бывших тут прений. К сожалению, кровавый бред, господа, не пошел еще на убыль и едва ли обыкновенным способом подавить его по плечу нашим обыкновенным установлениям. Второй вопрос сложнее: что будет, если противоправительственному течению дать естественный ход, если не противопоставить ему силу? Мы слушали тут заявление группы социалистов-революционеров. Я думаю, что их учение не сходно с учением социалистических и революционных партий, что тут играет роль созвучие названий и что здесь присутствующие не разделяют программы этих партий. На заданный вопрос ответ надо черпать из документов. Я беру документ официальный – избирательную программу российской социальной рабочей партии. Я читаю в ней: „Только под натиском широких народных масс, напором народного восстания поколеблется армия, на которую опирается правительство, падут твердыни самодержавного деспотизма, только борьбою завоюет народ государственную власть, завоюет землю и волю“. В окончательном тезисе я прочитываю: „Чтобы основа государства была установлена свободно избранными представителями всего народа; чтобы для этой цели было созвано Учредительное собрание всеобщим, прямым, равным и тайным, без различия веры, пола и национальности голосованием; чтобы все власти и должностные лица избирались народом и смещались им, в стране не может быть иной власти, кроме поставленной народом и ответственной перед ним и его представителями; чтобы Россия стала демократической республикой“. Передо мной другой документ: резолюция съезда, бывшего в Таммерфорсе перед началом действия Государственной думы. В резолюции я читаю: „Съезд решительно высказывается против тактики, определяющей задачи Думы как органическую работу в сотрудничестве с правительством при самоограничении рамками Думы для многих основных законов, не санкционированных народной волей“. Затем резолюция окончательная: „Съезд находит необходимым, в виде временной меры, все центральные и местные террористические акты, направленные против агентов власти, имеющих руководящее, административно-политическое значение, поставить под непосредственный контроль и руководство центрального комитета. Вместе с тем съезд находит, что партия должна возможно более широко использовать для этого расширения и углубления своего влияния в стране все новые средства и поводы агитации и безостановочно развивать в стране, в целях поддержки, основные требования широкого народного движения, имеющего перейти во всеобщее восстание“.

Господа, я не буду утруждать вашего внимания чтением других, не менее официальных документов. Я задаю себе лишь вопрос о том, вправе ли правительство, при таком положении дела, сделать демонстративный шаг, не имеющий за собой реальной цены, шаг в сторону формального нарушения закона? Вправе ли правительство перед лицом своих верных слуг, ежеминутно подвергающихся смертельной опасности, сделать главную уступку революции?

Вдумавшись в этот вопрос, всесторонне его взвешивая, правительство пришло к заключению, что страна ждет от него не оказательства слабости, а оказательства веры. Мы хотим верить, что от вас, господа, мы услышим слово умиротворения, что вы прекратите кровавое безумие. Мы верим, что вы скажете то слово, которое заставит нас всех стать не на разрушение исторического здания России, а на пересоздание, переустройство его и украшение.

В ожидании этого слова правительство примет меры для того, чтобы ограничить суровый закон только самыми исключительными случаями самих дерзновенных преступлений, с тем чтобы, тогда Дума толкнет Россию на спокойную работу, закон этот пал сам собой путем невнесения его на утверждение законодательного собрания.

Господа, в ваших руках успокоение России, которая, конечно, сумеет отличить кровь, о которой так много здесь померилось, кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой – исцелить трудно больного».

Таким образом, премьер не просто призвал парламентариев к нормальному сотрудничеству, но и пояснил им условия, при которых столь ненавистные всем военно-полевые суды будут отменены. Дескать, затолкайте своих псов назад в будки, и у правительства не будет повода вообще выносить протащенный по 87-й статье закон на утверждение Думе. Что, собственно, и произошло, когда 20 апреля 1907 года деятельность судов была свернута.

Пожалуй, лучше Милюкова не скажешь: «В Думе стало скучно. Нет драматических сцен, нет захватывающих эффектов… Забыта главная роль Думы. Дума должна быть трибуной, резонатором народных чувств, мультипликатором ее воли. А она превратилась в „департамент министерства внутренних дел“. Не Дума „осадила Столыпина“, а Столыпин „осадил“ Думу и окружил „тесной блокадой“».

Триумф был полный. Если бы не одно обстоятельство: ревность графа Витте – еще полбеды. Гораздо хуже было то, что подобные виктории вызывали для Столыпина ревность одной, куда более значимой персоны – самого императора Николая. Тот весьма пристально следил за успехами нового «русского Бисмарка», который начал явно заслонять царя от его народа. Этого самодержцы обычно не прощают никому.

Матч-реванш

Как обычно, удар последовал в спину. От своих же. Непобедима в России коррупция. Испокон веку мздоимство и казнокрадство на Руси неистребимо и, судя по всему, не будет истребимо никогда. Недаром Столыпин в думской речи упоминал о свойстве людей «ошибаться, и увлекаться, и злоупотреблять властью». Сын знаменитого полководца, товарищ министра внутренних дел (заместитель самого Столыпина) Владимир Гурко словно его подслушивал и поспешил на собственном примере доказать это.

За столетие времена ничуть не изменились, все вышло донельзя банально. История как будто специально создавалась для жителей XXI века – настолько все и сегодня узнаваемо. Некий шведский купец Эрик Леонард Лидваль, учредитель торгового дома «Лидваль и Ко» с уставным капиталом аж в 1,5 тысячи рублей, известный в Петербурге как неисправимый должник и контрагент по поставкам «американских товаров», которых никто никогда не видел, вдруг неожиданно 20 сентября 1906 года заключает контракт с МВД на поставку аж 10 млн пудов ржи в пострадавшие от неурожая губернии. По контракту он сразу получил 800 тысяч рублей задатка, а по предоставлении железнодорожных накладных МВД (в его компетенцию входила также забота о голодающих) обязано было выплачивать ему по 500 рублей за каждый вагон груза. Дело вроде богоугодное. Однако в столице бесперебойно функционировала Калашниковская товарная биржа – крупнейшая в Европе по торговле зерном, куда никто из чиновников МВД не обращался, но где о таком «зерноторговце» Лидвале слыхом не слыхивали. Услышали, когда стало понятно, что никакого «урюпинского зерна» у шведа в помине нет, и деньги были отданы обычному аферисту. Голодающие вынуждены были челом бить либеральной общественности. «Замордованная царскими сатрапами» пресса тут же вцепилась в след и быстро выяснила, что контракт протолкнул не кто иной, как товарищ министра Владимир Гурко, который неоднократно в обществе «зерноторговца» решал деловые вопросы в столичном театре и саду с женским хором (читай: публичном доме) «Аквариум» мадам Сытовой. Сам камергер Гурко частенько там разучивал арии с одной из «хористок» Диной Духовской, после чего охотно подписывал различные документы.

Скандал вышел первостатейный. В порыве праведного гнева Гурко подал в суд на редактора газеты «Русь» Михаила Крамалея и сотрудника Сергея Изнара, обвинявших его в расхищении казенных средств. А заодно вызвал на дуэль высказавшегося в том же духе в Думе кадета Федора Родичева, который не забыл напомнить, что камергер – заместитель Столыпина.

Премьер попытался было защищать подчиненного, но, когда ему представили доказательства явной аферы, согласился с мнением Думы (редчайшая ситуация), назвав происшествие «несчастным делом Лидваля». Гурко угодил под сенатский суд по обвинению в превышении власти и нерадении в отправлении должности и присужден к отрешению от права занимать чиновничьи должности на три года. На суде обер-прокурор произнес прямо-таки речь на все времена: «Чем выше должностное лицо, тем больше вреда оно приносит, совершая незаконные проступки. Нельзя при этом забывать, что все эти поступки были совершены господином Гурко в годину бедствия нашего народа, переживавшего ужасы неурожая, изнемогавшая от голода родина вправе была ожидать от товарища министра внутренних дел помощи, при высочайшей осторожности и полном напряжении сил». Ну, тот и поднапрягся, за 800-то тыщ. Не правда ли, где-то мы уже подобное неоднократно видели?

Само собой, после такого реванша в Думе просто с цепи сорвались. Злоупотребления искали чуть ли не с лупой во всех министерствах, наизнанку выворачивая каждый представляемый правительством законопроект.

В середине апреля бурные дебаты вызвало обсуждение законопроекта об определении контингента новобранцев, подлежащих призыву осенью, для пополнения армии и флота.

Кадеты буквально рвали проекты на части, утверждая, что необходимо «бороться за мир во всем мире» и сокращать армию. И это тогда, когда Европа уверенно дрейфовала не к миру, а к мировой бойне, что было заметно каждому разумному европейцу. Ничего себе «патриотизм» – в желании разоружить армию и забаллотировать воссоздание после Цусимы флота. Истинные наследники Петра Великого.

Депутат от Закавказья Аршак Зурабов (меньшевик Тифлисской губернии) возопил, что армия держится лишь для уничтожения и расстрелов рабочих и крестьян. Свою речь, пересыпанную ругательствами по адресу правительства, Зурабов окончил призывом к армии соединиться с мирным населением и смести правительство. А когда он призвал Думу к отклонению проекта, раздались шумные рукоплескания.

В зале не было Столыпина (он посчитал проект пустяковым, «проходным»), сидел лишь военный министр генерал Редигер, заявивший, что считает ниже своего достоинства отвечать на подобные речи. Премьер был вне себя от ярости – что вы за военный министр, если не можете защитить армию даже в ее столице (впоследствии именно подобная пассивность в Думе стоила генералу портфеля).

Однако в любом случае с Думой надо было что-то делать. Парламентарии теперь валили все подряд. В Думу правительством было внесено 287 законопроектов (в том числе запоздалый бюджет на 1907 год, законопроект о реформе местного суда, ответственности чиновников, аграрной реформе и др.). Думцы одобрили только двадцать из них. Однако всего лишь три получили силу закона (об установлении контингента новобранцев (кадетов тоже смутил оскорбительный тон меньшевика Зурабова, и они поддержали правительство) и два проекта помощи пострадавшим от неурожая). Все самое принципиальное было отправлено в корзину.

И хотя первое время кадеты ввели лозунг «бережения Думы», то есть, дабы не раздражать власти, сняли свои самые одиозные требования (отказались от лозунга создания «ответственного министерства», сняли с обсуждения вопросы о смертной казни, политической амнистии и др.), впоследствии, ловя правительство на ошибках, оседлали любимую протестную лошадь.

Более того, Думу потряс еще один скандал с участием парламентариев, когда в начале мая стало известно о том, что на квартире депутата рижского социал-демократа Ивана Озола была арестована группа заговорщиков, которая, по утверждению лидера правых графа Владимира Бобринского, готовила покушение на государя, великого князя Николая Николаевича и самого Столыпина. Депутатов, конечно, отпустили, но «осадочек-то остался». После этого последовало требование вообще лишить депутатов от социал-демократической фракции неприкосновенности. Киевлянин Василий Шульгин даже обратился к залу с риторическим вопросом: «Я, господа, прошу вас ответить: можете ли вы мне откровенно и положа руку на сердце сказать, а нет ли, господа, у кого-нибудь из вас бомбы в кармане?» В кармане, возможно, и не было, но на сердце бомб было хоть отбавляй.

«Осадочек» и вызвал закономерный вопрос: а можно ли вообще работать с Думой, члены которой участвуют в подобных заговорах?

Крайне правые с самого начала кричали, что ни в коем случае. Трагический клоун Пуришкевич с самого начала призывал своих сторонников наводнить телеграммами Царское Село и Зимний дворец, требуя роспуска Думы и изменения избирательного закона в сторону ужесточения имущественного ценза. Чтобы в нее не попадали представители «протестного электората».

Новый закон о выборах было поручено готовить заместителю премьера Сергею Крыжановскому, который готовил почти все основные законопроекты правительства. Однако следовало иметь в виду, что тут власти рисковали угодить в собственный капкан. Любой новый закон предусматривал его утверждение самой Думой, которая ни за что бы не согласилась на увеличение ценза в пользу крупного землевладения, что дало бы большинство в новом созыве правым. Причем в Основных законах содержалась оговорка, что по обожаемой Столыпиным 87-й статье, по которой были протащены практически все ключевые проекты правительства (указ от 19 августа 1906 года о военно-полевых судах, от 27 августа – о передаче Крестьянскому банку части казенных земель для продажи крестьянам, от 9 ноября – указ о крестьянском землевладении и землепользовании, от 14 ноября – о свободе старообрядческих общин, указ от 15 ноября об ограничении рабочего дня и о воскресном отдыхе приказчиков и др.), изменение выборного закона провести было нельзя. А стало быть, хочешь не хочешь, дело шло к государственному перевороту – вступления в действие закона без одобрения Думы. Однажды выпустив либерального джинна из бутылки, затолкать его обратно было крайне сложно.

Столыпин бросил оппозиции последний спасательный круг. Для доверительной беседы в Зимний был приглашен Милюков, которому премьер прямо предложил: если Дума (читай: кадеты) открыто осудит «революционные убийства», то правительство пойдет на легализацию Партии народной свободы.

Милюков наживку заглотил и поставил условие: нужная Столыпину статья будет анонимной. В конце концов, и так сойдет. Кто ж не знает стиль профессора истории, кого он обманет, не поставив автограф. На том и порешили.

У Думы появился шанс спастись. Однако руководство кадетов категорически отвергло даже подобный вариант, строго выговорив Милюкову за слишком смелую инициативность. По словам Петрункевича, «лучше жертва партией, нежели ее моральная гибель». То есть наплевать на то, что ежедневно по 7 трупов в стране приносит террор, наплевать, что Россия разлагается заживо, наплевать, что граф Толстой звонит во все колокола, призывая обратить внимание на полное духовное разложение общества под этими кровавыми водопадами. Либеральные профессора, соль земли Русской, готовы ради «морального спасения» своей партии (читай: будущей власти) подать топор Родиону Раскольникову. Трудись, Родя, старушек-процентщиц и их племянниц в России-матушке еще много.

После этого проправительственная газета «Новое время», где работал брат премьера Александр Столыпин (октябрист), вышла с материалом, в котором говорилось о бесполезности уступок кадетам, так как у них нет никакого «нравственного авторитета» над левыми, а «народные желания» отнюдь не совпадают с желаниями кадетов. Сдача им была бы, таким образом, сдачей социалистам. То есть капитуляцией правительства, которое, как известно, «не запугаете».

Как говорил сам Столыпин: «Путник, который идет по звездам, никогда не собьется с пути, но тот, кто бежит за болотными огоньками, в болото и попадет».

Дредноут его величества

Однако, когда дело шло уже, собственно, к перевороту, в Думе предстояло обсудить еще важнейший для премьера законопроект. Тот самый, аграрный, дело всей его жизни, которому и его дедушка Дмитрий под воздействием позитивизма Огюста Конта посвятил большую часть своего созидательного потенциала, устраивая опытные хутора в своих имениях. Проведенный по 87-й статье указом от 9 ноября 1906 года «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования» – первый шажок к реформе, – он должен был утверждаться в Думе.

Статья 1 указа от 9 ноября постановляла: «Каждый домохозяин, владеющий надельною землею на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собою в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли». Выделяя свой полевой надел из общего мирского надела, крестьянин сохранял право пользования общими «угодьями» – сенокосами, пастбищами, лесами и т. д. Домохозяева, выходящие из общины, могли требовать, чтобы общество выделило им участки, по возможности, к одному месту (так называемые отруба). По постановлению 2/3 домохозяев все члены общества переходили к личному владению отрубными участками. А это означало вожделенный раскол общины.

На «столыпинский» вариант аграрного закона насели и слева, и справа. Оппозиция усматривала в нем недопустимое нарушение прав крестьянского мира, насильственное вторжение администрации в социально-экономический строй крестьянской жизни. Не потому, что столь нежную заботу они проявляли об этом «мире» – просто община, по их замыслу, была основой революции, в крепости которой она черпала свои силы. Общине всего лишь надо было дать землю. Как? А просто провести принудительное ее отчуждение у помещиков. Как депутаты, ничуть не стесняясь, заявляли с парламентской трибуны, «мы сюда пришли не выкупать землю через Крестьянский банк, а взять ее». А для этого без призыва Руси к топору никак не обойтись. Вариант же Столыпина начисто лишал их этой возможности.

Правые, в свою очередь, опасались того, что разрушение общины народа-богоносца поведет к обезземелению значительной части крестьянства и к росту пролетариата, который, как пугал их Карл Маркс, непременно станет гегемоном в будущей революции. А стало быть, как в известной формуле иезуитов, «пусть будет так, как есть, или не будет вовсе».

К тому же оппозиция ни за что бы не согласилась, чтобы инициатором земельной реформы, которая являлась главной в партийных программах всех левых партий, стало правительство, поэтому выдвинуло ему в пику собственные законопроекты.

Кадеты сильно урезали свой аграрный проект, сведя до минимума элемент принудительного отчуждения земли за выкуп «по справедливой цене» в 80 рублей за десятину (отказ от постоянного резервного фонда, наделение на местах не по потребительской норме, а в зависимости от наличия свободных земель и др.). Трудовики, как и в 1-й Думе (так называемый проект 104), требовали отчуждения помещичьих и прочих частновладельческих земель, превышавших «трудовую норму», создания «общенародного земельного фонда» и введения уравнительного землепользования по «трудовой норме».

Эсеры внесли проект социализации земли и немедленного уничтожения на нее частной собственности, уравнительного землепользования, социал-демократы – проект муниципализации земли. Большевики защищали программу национализации всей земли. Кто в лес, кто по дрова. При этом никто из господ оппозиционеров не удосужился задуматься над такой ерундовой вещью, как то, что в огромной (на глобусе) империи реально пригодных для землепользования земель было совсем не так уж много. Казенной землицы в России было лишь 140 млн десятин, но это большей частью тундры да пустыни, остальное – уже в крестьянских наделах; всей крестьянской земли – 164 млн десятин, а всей дворянской – 53 млн, втрое меньше, да еще и под лесами большая часть. Иными словами, хоть всех Шариковых в России собери, никак не сможешь обогатить крестьян, лишь незначительные клочки им нарежешь своим «принудительным отчуждением». Которые, само собой, при этом будут обильно политы кровью тех самых дворян, которые вряд ли согласятся на «принуждение».

Землицу-то надо не рвать друг у друга, а учиться нормально обрабатывать. Чтобы брать с десятины не по 35 пудов, а по 80 и 100, как в лучших хозяйствах. Да кого это интересовало, с этого же не сделаешь революции и не получишь такой желаемый портфель!

Тем не менее 10 мая в Думе начались прения по земельным законопроектам. Слово для доклада по собственному законопроекту попросил премьер. Все прекрасно знали, сколь огромное значение Столыпин придает аграрному вопросу и что значит для него принятие именно правительственного варианта переустройства крестьянской. На балконе замерла публика, пресса зашелестела блокнотами, иностранные корреспонденты, которые теперь не пропускали ни единого выступления премьера в Думе, напряглись, левые депутаты нервно заерзали, правые приободрились…

«Национализация земли представляется правительству гибельною для страны, – сказал, в частности, в своей пространной речи Столыпин, комментируя проекты левых, – а проект партии народной свободы, то есть полуэкспроприация, полунационализация, – в конечном выводе, по нашему мнению, приведет к тем же результатам, как и предложения левых партий. Где же выход? Думает ли правительство ограничиться полумерами и полицейским охранением порядка? Но прежде чем говорить о способах, нужно ясно себе представить цель, а цель у правительства вполне определенна: правительство желает поднять крестьянское землевладение, оно желает видеть крестьянина богатым, достаточным, так как, где достаток, там, конечно, и просвещение, там и настоящая свобода.

Но для этого необходимо дать возможность способному, трудолюбивому крестьянину, то есть соли земли Русской, освободиться от тех тисков, от тех теперешних условий жизни, в которых он в настоящее время находится. Надо дать ему возможность укрепить за собой плоды трудов своих и предоставить их в неотъемлемую собственность. Пусть собственность эта будет общая там, где община еще не отжила, пусть она будет подворная там, где община уже не жизненна, но пусть она будет крепкая, пусть будет наследственная. Такому собственнику-хозяину правительство обязано помочь советом, помочь кредитом, то есть деньгами. Теперь же надлежит немедленно браться за незаметную черную работу, надлежит сделать учет всем тем малоземельным крестьянам, которые живут земледелием…

Мысль о том, что все государственные силы должны прийти на помощь слабейшей его части, может напомнить принцип социализма; но если это принцип социализма, то социализма государственного, который применялся не раз в Западной Европе и приносил реальные и существенные результаты. У нас принцип этот мог бы осуществиться в том, что государство брало бы на себя уплату части процентов, которые взыскиваются с крестьян за предоставленную им землю.

В общих чертах дело сводилось бы к следующему: государство закупало бы предлагаемые в продажу частные земли, которые вместе с землями удельными и государственными составляли бы государственный земельный фонд; при массе земель, предлагаемых в продажу, цены на них при этом не возросли бы; из этого фонда получили бы землю на льготных условиях те малоземельные крестьяне, которые в ней нуждаются и действительно прилагают теперь свой труд к земле, и затем те крестьяне, которым необходимо улучшить формы теперешнего землепользования; но так как в настоящее время крестьянство оскудело и ему не под силу платить тот сравнительно высокий процент, который взыскивается государством, то последнее и приняло бы на себя разницу в проценте, выплачиваемом по выпускаемым им листам, и тем процентом, который был бы посилен крестьянину, который был бы определяем государственными учреждениями; вот эта разница обременяла бы государственный бюджет; она должна была бы вноситься в ежегодную роспись государственных расходов. Таким образом, вышло бы, что все государство, все классы населения помогают крестьянам приобрести ту землю, в которой они нуждаются. В этом участвовали бы все плательщики государственных повинностей: чиновники, купцы, лица свободных профессий и те же крестьяне, и те же помещики…

Если бы одновременно был установлен выход из общины и создана, таким образом, крепкая индивидуальная собственность, было бы упорядочено переселение, было бы облегчено получение ссуд под надельные земли, был бы создан широкий мелиоративный землеустроительный кредит, – то хотя круг предполагаемых правительством земельных реформ и не был бы вполне замкнут, но виден был бы просвет. При рассмотрении вопроса в его полноте, может быть, и в более ясном свете представился бы и пресловутый вопрос об обязательном отчуждении. Пора этот вопрос вдвинуть в его настоящие рамки, пора, господа, не видеть в этом волшебного средства, какой-то панацеи против всех бед; средство это представляется смелым потому только, что в разоренной России оно создает еще класс разоренных вконец землевладельцев. Обязательное отчуждение, действительно, может явиться необходимым, но, господа, в виде исключения, а не общего правила, и обставленным ныне ясными и точными гарантиями закона. Обязательное отчуждение может быть не количественного характера, а только качественного. Оно должно применяться, главным образом, тогда, когда крестьян можно устроить на местах. Для улучшения способов пользования ими землей оно представляется возможным тогда, когда необходимо, при переходе к лучшему способу хозяйства, устроить водопой, устроить выгон, устроить дороги, наконец, избавиться от вредной чересполосицы. Но я, господа, не предлагаю вам, как я сказал ранее, полного аграрного проекта. Я предлагаю вашему вниманию только те вехи, которые поставлены правительством. Более полный проект предполагалось внести со стороны компетентного ведомства в соответствующую комиссию, если бы в нее были приглашены представители правительства для того, чтобы быть там выслушанными.

Пробыв около десяти лет у дела земельного устройства, я пришел к глубокому убеждению, что в деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа. Разрешить этот вопрос нельзя, его надо разрешать. В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Вам нужны великие потрясения, нам нужна ВЕЛИКАЯ РОССИЯ!»

Последние слова утонули в овациях. Столыпин никогда не считал себя оратором, но это была его лучшая речь, вошедшая во все исторические сборники. Так четко и конкретно изложить собственный взгляд на будущую реформу! Оппонентам оставалось лишь свистеть в креслах и злобствовать в партийной печати. Самой же Думе в лице ее председателя Головина – закончить прения по аграрному вопросу, передав все законопроекты в аграрную комиссию. Особого смысла в этом уже не было. Судьба этого созыва была практически решена. Оставалось облечь это в правовые рамки.

Социал-демократ Лев Троцкий очень точно расставил акценты: «Нужно опять-таки отдать справедливость Столыпину: безошибочным инстинктом дикаря он быстро ориентировался в чуждой ему обстановке парламентаризма и, не заглянув даже в школу либерализма, он без труда усвоил себе все то, что нужно палачу, чтобы не только казаться, но и чувствовать себя джентльменом. И стоит ему ныне сделать на думской трибуне движение рукой, натертой до мозолей веревками виселиц, и он – как выражается октябристский центральный орган – мгновенно „рассеивает те пугливые сомнения, которые, может быть, шевелились“ в верных ему сердцах».

1 июня Головин получил от премьера записку с просьбой предоставить ему слово, предварительно удалив из зала публику. Вероятно, это была самая короткая его речь в парламенте. Столыпин, как демон смерти, буравил зал глазами и четко доложил о том, что следствие по делу ареста на квартире депутата Озола группы заговорщиков выявило наличие целого «преступного сообщества», в которое входит, само собой, к огромному сожалению правительства, ряд членов самой Думы (следствие обнаружило подлинное или «как будто подлинное» обращение социал-демократов к солдатам с призывом к мятежу). На этом же закрытом заседании Петербургской судебной палаты Петр Камышанский предъявил членам социал-демократической фракции обвинение в подготовке к «ниспровержению государственного строя». А посему парламент должен санкционировать снятие неприкосновенности с 55 левых депутатов, чьи имена попали в поле зрения следствия, как подрывных элементов государства. Премьер выразительно постучал ногтем по трибуне и намекнул на то, что «всякое промедление» со стороны Думы поставит правительство совершенно в безвыходное положение.

Само собой, никто в Зимнем не обольщался. Все были уверены, что большинство Думы не пойдет на выдачу своих. В этом случае самодержец и получал нужный ему повод для роспуска опостылевшего ему парламента и изменения избирательного закона в свою пользу.

Это было понятно и самим думцам. Сохранения лица ради, они образовали комиссию для разбора дела и изучения документов следствия, которая, естественно, не успела бы разобраться в ситуации за сутки. На следующий день почувствовавшие, что запахло жареным, социал-демократы с трибуны призывали обсудить предстоящий переворот и обратиться с воззванием к народу. Помня, чем закончился Выборг, кадеты посоветовали им помолчать. В заговор никто серьезно не верил, но то, что эсдеки «творчески работают» в войсках, знал каждый.

А 3 июня 1907 года царь обрадовал империю уже привычным манифестом о роспуске «не оправдавшей ожиданий Наших» Думы. Как признавался потом Столыпин: «1-ю Думу трудно было разогнать, 2-ю – трудно сохранить». Со святыми упокой!

«Галстух» Родичева

«Бесстыжая схема» нового избирательного закона, как ее назвали в правительстве, предусматривала полную перекройку политической шахматной доски в Думе. Властям требовалась не палка в колесе, тормозящая весь законотворческий процесс, а рабочий инструмент, санкционирующий нужные для проведения реформ документы. В тех политических условиях по прежнему избирательному закону сколько дум ни разгоняй, все равно большинство в ней будет из «протестного электората»: «националы», которые ни за что не пустят в парламент представителей русского меньшинства от своих избирательных округов, либералы из городских курий, рабочие и крестьяне как основной элемент левых партий. Правые же, черпающие свои силы от крупного землевладения и буржуазии, всегда останутся в меньшинстве. Это положение требовалось изменить перекройкой куриальной системы. Иными словами, для того чтобы сменить «якорь» на «паруса», поневоле потребовался государственный переворот. В современной России иначе тоже, увы, пока не получается.

По «бесстыжей схеме» было сильно урезано представительство в Думе от окраин государства: Польша должна была вместо 36 посылать 14 депутатов (в том числе 2 от русского населения), Кавказ вместо 29–10. Средняя Азия была вовсе лишена думского представительства. В Европейской России при избрании выборщиков в губернские избирательные собрания курии землевладельцев было предоставлено преобладание над другими куриями: в 34 губерниях из 52 съезды землевладельцев выбирали в губернские избирательные собрания абсолютное большинство выборщиков; в общей сложности курия землевладельцев избрала 50,5 % выборщиков (вместо 31 %), крестьянская курия – 22,5 % (вместо 42 %); городская курия избирала по-прежнему 27 % выборщиков, но теперь городские избиратели были разделены на две курии, причем первой («цензовой») было предоставлено большинство выборщиков. Рабочая курия сохранилась лишь в шести наиболее промышленно развитых губерниях. От каждой курии губернские избирательные собрания непременно должны были избрать в Думу по одному представителю, остальные депутаты могли быть избраны из любой курии.

В результате получился вполне работоспособный парламент, в котором из 434 депутатов оказалось октябристов – 154, умеренно правых – 70, кадетов – 54, правых – 51, в прогрессивной группе – 28 (в том числе 7 мирнообновленцев), в национальной группе – 26, в социал-демократической фракции – 19, в трудовой группе – 14, польском коло – 11, в мусульманской группе – 8, в польско-литовско-белорусской группе – 7. То есть подавляющее большинство в Думе (275, или свыше 60 %) получили проправительственные партии. С ними Столыпин уже мог, по его собственному выражению, «идти вперед на легком тормозе». Именно от октябристов и был избран председатель Николай Хомяков, смоленский землевладелец, сын известного славянофила Алексея Хомякова. Как охарактеризовал его Милюков, «человек вполне культурный и лично порядочный, которого не стыдно было показать Европе». Недаром в социалистической историографии «третьеиюньская монархия» считается датой окончания первой русской революции.

В ходе работы Думы образовались три ее основные группы – правые, левые и центр. Черносотенцы, в принципе не одобрявшие преобразовательных планов Столыпина, безоговорочно поддерживали все его меры по борьбе с противниками существующего строя. Либералы пытались противостоять реакции, но в некоторых случаях Столыпин мог рассчитывать на их относительно доброжелательное отношение к предлагаемым правительством реформам. При этом ни одна из группировок не могла при голосовании в одиночку ни провалить, ни утвердить тот или иной законопроект. В подобной ситуации все решала позиция центра – октябристов. Хотя она и не составляла большинства в Думе, но от нее зависел исход голосования: если октябристы голосовали вместе с другими правыми фракциями, то создавалось правооктябристское большинство (около 300 человек), если вместе с кадетами, то – октябристско-кадетское (около 250 человек). Эти два блока в Думе позволяли правительству лавировать и проводить как консервативные, так и либеральные реформы. Таким образом, фракция октябристов играла роль своего рода «маятника» в Думе.

«Трезветь» начали даже кадеты. Петр Струве упрекал руководство партии, что они вовремя не сумели отмежеваться от левых, за что и поплатились разгоном Думы. Милюков, ставший, наконец, депутатом, в газете «Речь» неожиданно «прозрел»: «Всей этой нашей деятельностью мы приобрели право сказать теперь, что, к великому сожалению, у нас и у всей России есть враги слева… те люди, которые разнуздали низкие инстинкты человеческой природы и дело политической борьбы превратили в дело разрушения, суть наши враги… И мы сами себе враги, если по каким бы то ни было соображениям захотим непременно, по выражению известной немецкой сказки, тащить осла на собственной спине».

Витте не удержался, чтобы не съехидничать о конкуренте в Бисмарки: «Галантный, обмазанный с головы до ног русским либерализмом, оратор школы русских губернских и земских собраний, который и совершил государственный переворот 3 июня, уничтожив выборный закон 17 октября, и введший новый закон 3 июня – закон, который очень прост с точки зрения принципов, положенных в его основу, ибо он основан только на таком простом принципе: „Получить такую Думу, которая в большинстве своем, а следовательно, и в своем целом была бы послушна правительству. Думцы могут для блезира и говорить громкие либеральные речи, а в конце концов сделают так, как прикажут“».

Впрочем, далеко не всегда получалось «для блезиру». Именно с началом работы 3-й Думы связан самый громкий парламентский скандал с участием премьера. 7 ноября 1907 года депутат от кадетов Федор Родичев, убежденный противник смертной казни, с думской трибуны посылал пламенные филиппики в адрес жесткой политики правительства по отношению к военно-полевым судам. Тыркова-Вильямс вспоминала: «Весь пылая, буквально содрогаясь от негодования, рисовал он страшные картины судебных ошибок, торопливых приговоров без достаточных улик, произвола, свирепости судей, от которых зависела жизнь или смерть людей, часто не имевших никакого отношения к тому преступлению, в котором их обвиняли. Родичев говорил, что власть не должна держаться на страхе, что это доказательство ее слабости, а не силы, что казни роняют моральный авторитет суда и правительства. Столыпин сидел в углу министерской ложи, недалеко от трибуны. Он внимательно и хмуро слушал.

Заговорив о попрании суда, этого палладиума правосудия, Родичев сказал: «В чем ваш палладиум? В этом? – Нервным движением руки он изобразил, как вздергивают человека на виселицу. – Вот ваш палладиум. Пуришкевич назвал его муравьевским воротником, а смотрите, скоро его назовут столыпинским галстухом».

В зале чуть было повторно не рухнул потолок. Правые в едином порыве вскочили с мест и завопили проклятия в адрес оратора. «Трагический клоун» Пуришкевич примерился, чтобы запустить стаканом как раз между пенсне кадета, но не успел – депутат от Союза русского народа, известный драчун и дебошир Николай Марков второй (по кличке Марков-Валяй) стащил того с трибуны за пиджак и приготовился лупить. Не получилось и у того: в свалку влезли еще десятка полтора разъяренных «слуг народа», каждый из которых норовил схватить наглеца за его «галстух» и пнуть, но этим как раз и мешал друг другу. Председательствующий Хомяков попытался было звонить в колокольчик и призывать к порядку, но быстро понял, что это бесполезно, и покинул зал, прервав заседание. Левые жиденько хлопали со своих мест (всего 14 депутатов), не рискуя лезть в драку, кадеты поплечистее пытались отбить коллегу. Здоровенный Иван Покровский (кубанец) прикрыл своим телом смутьяна и выволок его из зала. На трибуну вскочил «комический клоун» Крупенский и показал кукиш левым скамьям, осыпая их такой бранью, что впору было святых из Таврического выносить. Шульгин попытался было урезонить его, но где там.

В разгар буйства многие видели, как Столыпин поднялся со своего места в ложе правительства и молча вышел. За ним последовали и остальные министры.

Правые, стоя, неистово аплодировали Столыпину. Интересный факт – вместе с ними поднялся и кадет Милюков, не согласный с однопартийцем. Как он сам это потом объяснял, «я в первый момент осмыслил свой жест, как выражение протеста против личного оскорбления в парламентской речи». А может быть, профессор вовремя вспомнил эпизод, когда Пуришкевич запустил стакан с водой в него самого, после чего отказался выходить из зала, и бессарабца, скрестившего руки на груди, как падишаха, вынесли на плечах охранники. Выдернутый из бойни Родичев искренне изумлялся такой реакции. Тем временем из министерской комнаты явились секунданты (министры Харитонов и Кауфман) от имени Столыпина с вызовом хама на дуэль. Первый случай в мировой истории, когда премьер-министр вызывал кого-либо на поединок. Однако дуэльный кодекс этого не запрещал – они оба дворяне и не находились в подчиненном положении по отношению друг к другу. Какая там дуэль, дворянин Родичев (тверской помещик) свою честь неоднократно предпочитал защищать языком (вспомним хотя бы случай с Гурко).

Он лепетал в оправдание, что не хотел оскорблять премьера и вообще не то имел в виду. «Да я сейчас же пойду и извинюсь. Зачем мне его обижать? Я его считаю порядочным человеком». Ужом вполз в министерскую комнату, где кипел, как самовар, темпераментный Столыпин, которого пытались успокоить Хомяков, Львов и группа министров. Родичев бочком подкрался к премьеру и что-то промямлил о глубоком раскаянии и искреннем заблуждении, протянув дрожащую ручку в знак примирения. Столыпин распрямил плечи и показательно спрятал руки за спину, сцепив их в замок. Произнес, вложив в это всю сухость, на которую был способен столыпинский политес: «Я вас прощаю». Понятие о чести у саратовского помещика было совершенно иное – подать руку наглецу он считал ниже собственного достоинства.

Вот так и вошел в политическую историю «столыпинский галстух» и остался совершенно незамеченным «тихий лепет оправданья». Дума подавляющим числом голосов постановила исключить Родичева на 15 заседаний (высшая мера наказания в Думе).

«Для всех теперь стало очевидным, что разрушительное движение, созданное крайними левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество и выдвинуло вперед все противообщественные преступные элементы, разоряя честных тружеников и развращая молодое поколение, – заявил Столыпин в ответ на „галстух Родичева“. – Противопоставить этому явлению можно только силу. Какие-либо послабления в этой области правительство сочло бы за преступление, так как дерзости врагов общества возможно положить конец лишь последовательным применением всех законных средств защиты. По пути искоренения преступных выступлений шло правительство до настоящего времени – этим путем пойдет оно и впредь».

Интересно прокомментировал эпизод Лев Троцкий в своей «Политической хронике»: «Несчастный Онорэ-Габриель-Рикетти Родичев! Если бы у него и его партии была хотя бы десятая часть той политической зоркости, с какой Столыпин разглядел бессилие адвокатски-профессорского либерализма!»

Бессилие было заметно многим. Ситуация в стране менялась, напряженность спадала, «бомбисты» повсеместно отступали. Наиболее активная их часть уже была либо переловлена и перевешена, либо отправлена на каторгу и в ссылку. Многие эмигрировали, среди боевиков царило уныние и отчаяние. Выборы в земские и городские органы самоуправления продемонстрировали рост консервативных настроений. Гучков писал, что «если мы присутствуем при последних судорогах революции, то этим мы обязаны исключительно Столыпину».

Кадет Александр Щепетев на страницах журнала «Русская мысль» вспоминал: «Верхи мало-помалу освободились от овладевшего ими почти панического страха и, придя к тому несложному выводу, что добрая рота солдат действеннее всей революционной словесности, вместе взятой, снарядили „карательные экспедиции“ и привели в действие скорострельную юстицию. Результаты превзошли все ожидания. В какие-нибудь два-три года революция до такой степени была уничтожена и вытравлена, что некоторые учреждения охранного характера принуждены были местами ее инсценировать».

Семья Столыпиных наконец вышла из осады и переехала из Зимнего на Елагин остров, в дом, где раньше жил Александр III. Дом, конечно, тоже охранялся полицией, а забор был опутан колючей проволокой, но все же это была уже не «тюрьма», а именно жилище с собственным парком.

Остро нуждавшийся в думских союзниках Столыпин сделал ставку на октябристов, как на своих верных последователей по первым двум созывам, поддержавших разгон II Думы. В блоке с националистами они составили в этом созыве мощную парламентскую проправительственную группировку. Отношения с их лидером Александром Гучковым у премьера, несмотря на показное охлаждение, всегда были дружеские.

Союзники были необходимы, так как премьер прекрасно понимал, что лично он нужен Царскому Селу главным образом для подавления революции. К концу 1907 года выступления были в основном подавлены, а популярность саратовца возросла до небес, что уже начало беспокоить коронованных ревнивцев.

Наступало время вешать всех собак на «вешателя» Столыпина, и менять его на очередное «ваше безразличие». Ветерок охлаждения он уже почувствовал, когда в начале 1908 года началась пока еще робкая критика его только едва проклюнувшихся реформ со стороны поместного дворянства. Тульские помещики на чрезвычайном совещании заявили о том, что правительственные проекты «разрушают созданные историей учреждения и создают новые, схожие с учреждениями республиканской Франции, демократизируя весь местный уклад и уничтожая сословность». Аналогичные жалобы на коллегу по сословию посыпались императору в марте на IV съезде объединенного дворянства. В Государственном совете крайне правые во главе с традиционно обвиняющим всех премьеров в «революционности» Петром Дурново и братом покойного дворцового коменданта Владимиром Треповым, не стесняясь, поносили Столыпина за его аграрные экзерсисы. Сам Витте, страстно мечтающий о возвращении на политический олимп, тоже внес свою лепту, ревниво подтачивая авторитет Столыпина в околовластных кругах.

Премьер пока на это внимания не обращал. С Думой он совладал, в Царском Селе авторитета у него хватало, добрый ангел – вдовствующая императрица Мария Федоровна – горой стояла за удачливого саратовца, левая оппозиция лежала на боку. Государь особым рескриптом от 1 января 1908 года выразил ему свою сердечную признательность за его труды. Причем в числе его заслуг было особенно отмечено «возрастающее доверие населения к правительству, особенно наглядно проявившееся при выборах в 3-ю Государственную думу, и многие отрадные признаки несомненного успокоения страны».

Самое время идти «вперед на легком тормозе».

Земля и воля

Главное, что предстояло решить наконец-таки созданному правительством «под себя» этому составу Думы – аграрный вопрос. Указ от 9 ноября 1906 года, пропущенный по 87-й статье, так и повис в воздухе, движения по нему практически не было. Нужен был законодательный толчок по всей вертикали представительской власти, для чего предстояло убедить общество в крайней необходимости развала общины.

По выражению видного русского экономиста Бориса Бруцкуса, «русская интеллигенция в своей любви к общине и того простого соображения не понимает, что земля-то не размножается». На рубеже XIX–XX веков площадь наделов в ряде районов северно-черноземных губерний стала недостаточной для ведения хозяйства старыми архаическими способами, принятыми в общине, новым же крестьян не обучили. В то же время при качественно ином уровне земледелия и при иных формах землепользования (механизация, селекция, севооборот и проч.) даже на этих наделах можно было вести достойное хозяйство. К тому же община перестала выполнять свою главную социальную функцию – социального страхования крестьян, если так можно выразиться. Она не смогла предотвратить падения жизненного уровня крестьян, голодовок и др.

С одной стороны, логика властей понятна: «миром» легче управлять, с помощью круговой поруки легче собирать налоги, легче удерживать общину от разорения, легче набирать рекрутов в армию. Но с другой стороны, крестьянин, не чувствуя себя полноправным хозяином земли и не будучи уверен, что тот же участок попадет к нему в следующий передел «по едокам», относился к своей работе небрежно и терял чувство ответственности. Не имея собственности, которую надо было бы защищать, он так же небрежно относился и к чужой собственности. Кроме того, малоземелье и избыток практически бесплатных рабочих рук на селе делал ненужным использование техники, поэтому и пахали деревянной сохой, не желая слышать ни о каких диковинных тракторах. Таким образом, экономического стимула не существовало не только в общине, но и в крупном помещичьем хозяйстве, не нуждавшемся в прогрессе при наличии полурабского труда безземельных крестьян, выкуп которых из крепостничества затянулся более чем на два десятилетия после реформы 1861 года. «Не в крупном землевладении сила России, – говорил Столыпин. – Большие имения отжили свой век. Их, как бездоходные, уже сами владельцы начали продавать Крестьянскому банку. Опора России не в них, а в царе».

В этих условиях не могло идти речи ни о какой селекции, ни о какой агрономии и заботе об урожайности, что периодически приводила к жестокому голоду (как в 1891 году) в самой богатой сельскохозяйственной стране мира. Да и древняя система «трехполья», когда треть ценнейших пахотных земель ежегодно «гуляла под паром», уже давно не годилась. «Совесть русской нации» Федор Достоевский еще в 1876 году говорил: «Если хотите переродить человечество к лучшему, почти что из зверей наделать людей, то наделите их землею – достигнете цели».

Начало активного протаскивания «наверх» идеи раскола общины, вероятно, стоит отнести к деятельности в правительстве Сергея Витте. Хотя в начале своей карьеры Витте был убежденным славянофилом и сторонником общины, поддержав закон от 14 декабря 1893 года, запрещавший выход из нее без согласия двух третей домохозяев даже после погашения выкупного долга, как и залог выделенных в собственность земельных наделов и их продажу лицам «несельского состояния». Однако уже спустя несколько лет он кардинально поменял собственное мнение. «С административно-полицейской точки зрения, – писал Витте, – она [община] также представляла более удобства – легче пасти стадо, нежели каждого члена стада в отдельности… Но нельзя жить одним чувством – нужен еще разум… Общинное владение есть стадия только известного момента жития народов, с развитием культуры и государственности оно неизбежно должно переходить в индивидуализм – в индивидуальную собственность, если же этот процесс задерживается, и в особенности искусственно… то народ и государство хиреют. Одна и может быть главная причина нашей революции, это – запоздание в развитии принципа индивидуальности, а следовательно, и сознания собственности и потребности гражданственности, а в том числе и гражданской свободы».

Будучи еще министром финансов, Витте в 1898 году направил письмо Николаю II. По его расчетам, Россия при 130 млн населения имеет национальный доход 1400 млн рублей. Франция при 38 млн населения имеет бюджет в 1260 млн рублей. Австро-Венгрия при 43 млн населения – соответственно 1100 млн рублей. И если бы благосостояние жителей России равнялось благосостоянию австрийских налогоплательщиков, то русский бюджет составлял бы 3300 млн, а если бы французских – то 4200 млн рублей.

В конце XIX века себестоимость производства 1 берковца зерна (163,8 кг) составляла от 70 копеек до 1,29 рубля. Средняя урожайность – 99,2 берковца с десятины (1,09 га). Пахали деревянной сохой (не глубже 1–2,5 вершка – до 10 см в глубину), редко плугом-сабаном. Железные плуги из-за дороговизны железа были по карману лишь зажиточным крестьянам. Бороны в основном деревянные, железные – главным образом у помещиков. Соответственно разрыхляли лишь поверхностный слой. На всю империю лишь 400 заводиков в виде мастерских, которые производили примитивные машины (веялки, локомобили, молотилки, сортировки) и сельхозорудия (плуги, бороны, жнеи) на общую сумму 7,5 млн рублей в год.

Такая несообразность, писал Витте, происходила, главным образом, от неустройства крестьян: «Мы все кричим, что Российская империя составляет 1/5 часть земной суши и что мы имеем около 140 млн населения, – возмущался Витте. – Но что же из того, когда громаднейшая часть поверхности, составляющей часть Российской империи, находится или в совершенно некультурном, диком, или в полукультурном виде. И громаднейшая часть населения с экономической точки зрения представляет не единицы, а пол- и даже четверти единиц».

По инициативе Витте и при поддержке министра внутренних дел Сипягина 22 января 1902 года было созвано Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, председателем которого был назначен Витте. Власти создали 82 губернских и областных и 536 уездных дворянских комитетов, которые и были призваны изучать «современный аграрный вопрос». В начале 1903 года их усилиями была проведена отмена круговой поруки в общине, а еще раньше – в подворных селениях.

Однако в комитетах преобладали земцы, которые быстро стали распространять оппозиционные настроения. Это вызвало резкий протест со стороны нового главы МВД Вячеслава Плеве, входившего тогда в силу и добившегося отставки Витте с поста министра финансов в 1903 году. А манифест 26 февраля 1903 года «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка», напоминая царский обет «свято блюсти вековые устои державы Российской», предписывал произвести пересмотр законодательства о крестьянах, но при этом «в основу сих трудов положить неприкосновенность общинного строя крестьянского землевладения» (и сохранение сословного строя). В том же духе гласил и указ Сенату от 8 января 1904 года «О пересмотре законодательства о крестьянах». Неприкосновенность этих принципов подтверждалась в циркуляре министра внутренних дел начальниками губерний 31 декабря 1904 года, то есть буквально накануне революции.

Плеве больше интересовали полицейские функции общины, а не урожайность и уж тем более «гражданские свободы». Оба были за активную переселенческую политику на свободные земли, но, если Витте выступал за частную инициативу и наделение землей, то Плеве – за контроль государства и переселение целыми общинами. В то же время сам Витте, которому не хватало столыпинской твердости, постоянно подчеркивал: «Сомневаюсь в том, чтобы нашелся человек, который решился бы произвести необходимый для экономического подъема переход от общинного владения к подворному».

К началу 1905 года подготовка реформы была во многом завершена, были определены все цели и задачи, проведен, кроме отмены круговой поруки, закон о переселении, внесены конкретные предложения о выделах из общины, о хуторах и отрубах, о расширении деятельности Крестьянского банка, подготовлен проект изменений его устава. 5 мая 1905 года Министерство земледелия и госимуществ было преобразовано в Главное управление земледелия и землеустройства (ГУЗИЗ), куда из МВД передали землеустроительные отделы и переселенческое управление.

3 ноября 1905 года было объявлено об отмене выкупных платежей, и это формально дало основание считать реформу 1861 года законченной. Не случайно почти во всех официальных документах, особенно раннего этапа, аграрная реформа Столыпина называется вторым, завершающим этапом крестьянской реформы. Другим указом того же 3 ноября 1905 года были даны новые полномочия Крестьянскому банку. 4 марта 1906 года был создан землеустроительный комитет в Петербурге и начато создание землеустроительных комиссий на местах.

Однако без Витте комитеты и высказались за это, что как раз не устроило самого Николая II, который 30 марта 1905 года закрыл Особое совещание. Царь был уверен, что село – это опора самодержавия и именно «мир» должен предохранить крестьян от участия в аграрных беспорядках. Он и предохранил: за время революции «опора трона» спалила около 16 тысяч помещичьих усадеб – шестую часть всех имений, разграбив амбары, растащив зерно, разломав имущество даже «культурных хозяйств», где были совсем не чеховские помещики. Такой вот богобоязненный народ, спущенный с цепи. Именно революция, а не убеждения отдельных апологетов аграрной реформы в первую очередь развеяла иллюзии самодержавия относительно общины.

В мае 1906 года по инициативе правительства собрался I съезд уполномоченных дворянских обществ. Помещики категорически отвергли идею Думы о принудительном отчуждении частновладельческих земель, предлагая продавать землю малоземельным через Крестьянский банк или выселять их на окраины. Благо в России-матушке недостатка в целине не наблюдается до сих пор. Подчеркивалось, что необходимо принять меры к улучшению крестьянского землепользования, включая переход от общинной к личной собственности, расселению крупных деревень, созданию хуторов и отрубов. Тут сразу же убивались два зайца: с одной стороны, переселением и выкупом ликвидировалось малоземелье, с другой – крестьяне бы перестали зариться на крупные поместья и, соответственно, жечь от досады усадьбы. Правительство на тот момент также осознало необходимость и желательность раскола общины с той лишь разницей, что предлагало проводить реформу «сверху». «Следует отрешиться от мысли, – говорилось в докладе на съезде представителя МВД правоведа Дмитрия Пестржецкого, – что, когда наступит время к переходу к иной, более культурной системе хозяйства, то крестьяне перейдут к ней по собственной инициативе. Во всем мире переход крестьян к улучшенным системам хозяйства происходил при сильном давлении сверху».

Таким образом, никакого «помещичьего сопротивления» будущей реформе не было. Ее жаждали все, хотя и преследуя при этом собственные интересы.

Революция сверху

Потомственный помещик, Столыпин, как в свое время и молодой Витте, тоже не был лишен славянофильских убеждений. Однако под влиянием аграрных опытов дедушки Дмитрия и особенно собственных впечатлений от путешествий по заграницам, он пришел к выводу о необходимости раскола общины и создания класса мелких земельных собственников, как мощной консервативной опоры России. Особенно его пленил опыт Дании, которая со сходными с Россией аграрными условиями за короткий срок сумела уйти от общинного к частному владению и создать фермерское землевладение.

С начала 1880-х годов до конца жизни Столыпин экспериментировал в своих усадьбах и поместьях родственников, в частности, в Тарханах, малой родине М. Ю. Лермонтова. Будущий реформатор создавал арендные хозяйства как форму вольнонаемного труда на помещичьих землях, с правом арендатора на выкуп участка, если через несколько лет его хозяйство будет процветать. Само собой, Столыпин не был первооткрывателем, аренда существовала и раньше. Прогрессивных хозяйств среди 130 тысяч помещичьих имений было много. К примеру, князь Сергей Урусов в Калужской губернии в те же годы, изучая опыт Голландии и Дании, перестраивает всю работу молочной фермы, молоко с которой он начинает сдавать в Москву, а заведенный в имении крахмально-паточный завод успешно работает и поныне.

Но Столыпин внес одно очень важное уточнение. Когда в конце 1860-х годов в ряде южных губерний помещики стали сдавать усадьбы в аренду, выяснилось, что временные владельцы хищнически относились к земле, лесу и постройкам. Настоящий владелец после нескольких лет аренды нередко получал окончательно разоренную и ограбленную усадьбу, где даже хозяйственные постройки были растащены на топливо. Как показали исследования, так случалось, когда аренда бралась в интересах накопления торгового капитала. Будущему лесоторговцу был безразличен «вишневый сад», он все враз пускал на дрова.

Учтя это, Столыпин в качестве главного условия аренды выдвинул требование обязательного «хозяйствования на земле». Он долго обдумывал условия эксперимента: оптимальные размеры арендного участка земли, круговое размещение пашен, покосов и пастбищ, тип жилища для хозяина, формы построек для скота и инвентаря, место для колодца, сада, огорода. Типовой проект стоил около 500 рублей. Все это излагалось в ряде брошюр, к которым прилагались формы контрактов на аренду хуторов. Начался эксперимент в Таврии, столыпинском имении близ Мелитополя, где были построены 16 хуторов, на 60 десятинах земли каждый (среднестатистический общинник в Центральной России имел меньшее количество земли). Позднее эксперимент был перенесен в имения Саратовской и других губерний, к примеру, в родовое село Столыпино Саратовской губернии, где находился опытный хутор с развитым культурным хозяйством европейского образца двоюродного деда премьера Афанасия Столыпина.

При этом средняя урожайность на частновладельческой земле оказывалась на треть выше, чем на общинной. А в культурных помещичьих хозяйствах – в несколько раз выше, как и в опытных имениях у самого Столыпина. Основной экспортный хлеб шел именно оттуда. Как раз в это время в Европе все более и более сказывалась конкуренция дешевого американского зерна, что привело к падению цен на хлеб и нерентабельности крупных латифундий в России. Тогда и пришло в голову реформатору знаменитое: «Вероятно, крупные земельные собственности несколько сократятся, вокруг нынешних помещичьих усадеб начнут возникать многочисленные средние и мелкие культурные хозяйства, столь необходимые как оплот государственности на местах».

Впрочем, была и иная версия экспортного проигрыша России. Крайне правый будущий министр в столыпинском правительстве Петр Шванебах как-то пророчески заметил: «Не в слабом потреблении пшеницы главное отличие России от Америки, а в том, что Соединенные Штаты умеют руководить своим вывозом, умеют подчинять себе чужие рынки и влиять активно на построение цен, тогда как мы не только пассивно подчиняемся всяким невыгодным для нас течениям, но прямо-таки усугубляем гнет этих течений характером нашего отпуска». Мало что изменилось за прошедшее столетие…

По выражению профессора РГГУ Михаила Давыдова, «различия в программах Витте и Столыпина вполне понятны – Витте думал, что у страны еще есть время, а Столыпин знал, что часы уже пошли». Хотя и сам Витте говорил, что «абстрактное право на свободу без подлинной свободы крестьянства – „румянец на трупе“».

В одной из многочисленных бесед с царем Столыпин уверял: «Если мы хотим видеть Россию великой державой, если мы верим в обособленность исторических путей развития русской нации, то мы должны круто изменить главное в нашей стране… Кто у нас дворянин-помещик? Это брак чиновного аппарата. Это отбросы департамента и помои канцелярий. Бюрократия их отвергла. Им нечего делать в городах. Вот они и живут с земли, которую сосут, угнетая крестьян. Мужика же мы сами связали круговой порукой. Один трудится в поте лица, имея от трудов кукиш. Другой пьянствует и тоже имеет кукиш. Но пьяница и бездельник одинаково пожирают плоды трудов работящего крестьянина… Этих сиамских близнецов надо разделить! Вся наша беда в том, что мужик уже не представляет землю своею. Столетьями над ним довлело общинное землевладение… Я делаю ставку на сильных! Слабый, ленивый и спившийся пусть подохнет – мне плевать на его прозябание. Мне нужен крепкий, деловитый и хитрый мужик-труженик, мужик-накопитель. Это будет русский фермер на единоличном хозяйстве, на закрепленной за ним земле, по примеру Американских Штатов…»

После этого придет ли кому в голову полагать, что премьер делал что-то для своего кармана, или для власти, или для корысти? Может, все же иные мотивы руководили человеком, которому легче всего было просто палец о палец не бить, наслаждаясь покоем в одном из своих многочисленных имений? Надо полагать, теряющему реальные доходы саратовскому помещику действительно куда важнее была Великая Россия, а не показная буря в стакане воды за наличный расчет, как многим предшественникам до него.

В июне 1906 года даже будущий лидер умеренно правых (Всероссийский национальный союз) Петр Балашов в записке царю писал: «Дайте, государь, крестьянам их земли в полную собственность, наделите их новой землей из государственных имуществ и из частных владений на основании полюбовной частной сделки, усильте переселение, удешевите кредит, а главное – повелите приступить немедленно к разверстанию земли между новыми полными ее собственниками, и тогда дело настолько займет крестьян и удовлетворит главную их потребность и желание, что они сами откажутся от общения с революционной партией».

При Столыпине разработка земельной реформы сосредоточивается в междуведомственной комиссии при Министерстве внутренних дел под председательством Владимира Гурко. В окончательном оформлении собственного плана премьеру помог богатый опыт чиновника особых поручений при главноуправляющем землеустройством и земледелием профессора Андрея Кофода (он же натурализованный датчанин Карл Андреас Кофод), который много лет занимался вопросами «разверстаний» (выделения из общины) по европейскому опыту. Тот сразу определил сторонников (например, Земский отдел Министерства внутренних дел) и противников разверстаний (богатые крестьяне, мелкое крестьянство, православные священники, полиция, деревенские женщины) и на основе этих исследований разработал тактику борьбы с сопротивлением – это были экскурсии крестьян за государственный счет в места удачных разверстаний без участия чиновников (что особенно было важно), пользовавшиеся большой популярностью. После этого вышла его брошюра «Хуторское расселение», написанная простым доходчивым языком, на базе которой правительство пыталось донести свои идеи до широких масс.

Кстати, именно Кофоду принадлежит известная фраза: «И вот пришел Столыпин. Великан среди лилипутов».

27 августа 1906 года «великан» провел по 87-й статье указ о передаче Крестьянскому банку части государственных и удельных земель для продажи крестьянам (уделу принадлежало всего 7 млн десятин). После чего 5 октября последовал судьбоносный указ «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц бывших податных сословий». Теперь крестьяне получали свободу передвижения, право на получение паспорта, поступление в учебные заведения и на государственную службу, зажиточные крестьяне с большим количеством земли отныне могли участвовать в земских выборах.

И наконец, 9 ноября последовал знаменитый указ, разрешавший крестьянам выход из общины («каждый домохозяин, владеющий надельною землею на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собою в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли»), который, собственно, и начал столыпинскую аграрную реформу.

На первом этапе необходимо было «вбить клин» в общину, на втором – разверстать весь деревенский надел по хуторам и отрубам. Именно это, как ожидалось, и должно породить в России целый класс фермеров, которые вокруг себя сосредоточат в качестве батраков своих менее удачливых бывших односельчан. Надо иметь в виду, что дело было осенью 1906 года, в разгар революции. А ушедший на собственный надел крестьянин уже не пойдет с вилами на помещичью усадьбу, а, наоборот, с топором будет защищать свою личную землицу. Стало быть, параллельно с забитым клином в общину загонялся и осиновый кол в революцию: «При этих условиях правительство надеется обеспечить спокойствие страны, что даст возможность все силы законодательных собраний и правительства обратить к внутреннему ее устроению, – говорил Столыпин в Думе. – Устроение это требует крупных преобразований, но все улучшения в местных распорядках в суде и администрации останутся поверхностными, не проникнут вглубь, пока не будет достигнуто поднятие благосостояния основного земледельческого класса государства. Поставив на ноги, дав возможность достигнуть хозяйственной самостоятельности многомиллионному сельскому населению, законодательное учреждение заложит то основание, на котором прочно будет воздвигнуто преобразованное русское государственное здание. Поэтому коренною мыслью теперешнего правительства, руководящею его идеей был всегда вопрос землеустройства. Не беспорядочная раздача земель, не успокоение бунта подачками – бунт погашается силою, а признание неприкосновенности частной собственности и, как последствие, отсюда вытекающее, создание мелкой личной земельной собственности, реальное право выхода из общины и разрешение вопросов улучшенного землепользования – вот задачи, осуществление которых правительство считало и считает вопросами бытия русской державы».

Принятый по 87-й статье исторический законопроект оппозиционная 2-я Дума не стала рассматривать. Этим занялась 3-я Дума, одобрившая его голосами правых и октябристов (при противодействии кадетов, трудовиков и социал-демократов). О сложности прохождения аграрной реформы говорит тот факт, что в Госсовете же он был утвержден лишь через четыре года (14 июня 1910 года), и то с перевесом лишь в один голос. Причем в оппозиции к нему были крайне правая и крайне левая партии. И те и другие считали, что это шаг к уравниванию сословий, что каждому из них было невыгодно.

К примеру, правый депутат Василий Образцов патетически восклицал, что закон 9 ноября «откровенно содержит в себе достаточно гремучего газа, чтобы взорвать всю Россию», что отдача земли в личную собственность есть незаконная экспроприация чужой собственности, которая-де приведет к гибельным последствиям. «Прежде русский крестьянин пропивал то, чем и дорожить-то не стоило, пропивал худую телегу, пропивал одежду, пропивал сапоги… теперь он пропивает землю, теперь он пропивает судьбу своих собственных детей и внуков и судьбу своего отечества. Вот когда нужно бить тревогу».

Лоббируя проект в III Думе, Столыпин терпеливо объяснял: «В тех местностях России, где личность крестьянина получила уже определенное развитие, где община как принудительный союз ставит преграду для его самодеятельности, там необходимо дать ему свободу приложения своего труда к земле, там необходимо дать ему свободу трудиться, богатеть, распоряжаться своей собственностью; надо дать ему власть над землею, надо избавить его от кабалы отживающего общинного строя. Закон вместе с тем не ломает общины в тех местах, где хлебопашество имеет второстепенное значение, где существуют другие условия, которые делают общину лучшим способом использования земли… нельзя, с одной стороны, исповедовать, что люди созрели для того, чтобы свободно, без опеки располагать своими духовными силами, чтобы прилагать свободно свой труд к земле так, как они считают это лучшим, а с другой стороны, признавать, что эти самые люди недостаточно надежны для того, чтобы без гнета сочленов своей семьи распоряжаться своим имуществом… Господа, нужна вера. Была минута, и минута эта недалека, когда вера в будущее России была поколеблена, когда нарушены были многие понятия; не нарушена была в эту минуту лишь вера Царя в силу русского пахаря и русского крестьянина. Это было время не для колебаний, а для решений. И вот в эту тяжелую минуту правительство приняло на себя большую ответственность, проведя в порядке статьи 87 закон 9 ноября 1906 года, оно делало ставку не на убогих и пьяных, а на крепких и на сильных. Таковых в короткое время оказалось около полумиллиона домохозяев, закрепивших за собой более 3,2 млн десятин земли. Не парализуйте, господа, дальнейшего развития этих людей и помните, законодательствуя, что таких людей, таких сильных людей в России большинство…

Нельзя, господа, идти в бой, надевши на всех воинов броню или заговорив всех их от поранений. Нельзя, господа, составлять закон, исключительно имея в виду слабых и немощных. Нет, в мировой борьбе, в соревновании народов почетное место могут занять только те из них, которые достигнут полного напряжения своей материальной и нравственной мощи. Поэтому все силы и законодателя, и правительства должны быть обращены к тому, чтобы поднять производительные силы единственного источника нашего благосостояния – земли. Применением к ней личного труда, личной собственности, приложением к ней всех, всех решительно народных сил необходимо поднять нашу обнищавшую, нашу слабую, нашу истощенную землю, так как земля – это залог нашей силы в будущем, земля – это Россия».

Согласно земельному закону, вся площадь, находившаяся в общинном владении, «разверстывалась» и за счет государства передавалась в полную собственность каждого отдельного крестьянина с возможностью перенесения его построек из деревни на участок. На Крестьянский поземельный банк, как основной финансовый инструмент по ликвидации малоземелья (еще в 1895 году получил право скупать помещичьи имения и, раздробив их на участки, перепродавать крестьянам), возлагалась обязанность скупки имений, «разверстывания» их и продажи желающим крестьянам с выплатой весьма льготной стоимости земли в течение длительного периода времени.

Последняя мера была особенно необходима вследствие недостатка земли у крестьян из-за прироста населения с 1861 года, когда освобожденное от крепостной зависимости крестьянство было наделено землей на правах общинного землевладения. А чтобы подать пример помещикам, Столыпин первый продал банку собственное нижегородское имение.

Если за предшествующие реформе десять лет Крестьянский банк оперировал 900 035 тысячами десятин, то в последующее десятилетие (1906–1916 годы) для продажи селянам он приобрел 4,614 млн десятин. При этом покупателям банк предоставлял многолетний кредит, доходивший до 90 % стоимости земли при очень низком проценте – 4,5 % годовых. Заметим, что кредит для единоличного хозяйства был вдвое ниже, чем по кредиты общине.

Если в 1901 году крестьянам были выданы ссуды на 222 млн рублей, то в 1912 году – уже на 1,2 млрд. На эти средства сельскими обществами было куплено 3,06 млн десятин, «товариществами» (кооперативами) – 10 млн (территория современной Болгарии), а частными хозяевами – 3,68 млн десятин. Вроде бы не так уж много из общей суммы посевных площадей в 85 млн десятин, но прогресс налицо.

Вышедшие из общины получали «в собственность отдельных домохозяев» все земли, «состоящие в его постоянном пользовании». Это означало, что выходцы из общины получали и излишки сверх душевой нормы. При этом если в данной общине в течение последних 24 лет не производилось переделов, то излишки домохозяин получал бесплатно. Если же переделы были, то он платил общине за излишки по выкупным ценам 1861 года. Поскольку за 40 лет цены выросли в несколько раз, то и это было выгодно зажиточным выходцам.

Кстати, как раз в день атаки на Аптекарский остров по настоянию Столыпина был подписан указ об уступке крестьянам безвоздмездно 9 млн десятин части казенных, удельных, кабинетских (земли, принадлежавшие на правах частной собственности царской фамилии и управлявшиеся «Кабинетом его величества» – всего около 67,8 млн га) земель. Причем при яростном сопротивлении великих князей, не желавших отдавать удельную землю.

Находясь в эмиграции в Финляндии, лидер большевиков Владимир Ленин недовольно констатировал: «Черносотенное самодержавие поняло, что без ломки старых земельных порядков не может быть выхода из того противоречия, которое глубже всего объясняет русскую революцию: самое отсталое землевладение, самая дикая деревня – самый передовой промышленный и финансовый капитализм!»

Вот как описывал в своих воспоминаниях сёла Московской губернии (всегда страдавшие от малоземелья, чересполосицы, скудного инвентаря и др.) русский философ Федор Степун: «У нас в Московской губернии шло быстрое перераспределение земли между помещиками и крестьянством. Подмосковные помещики… беднели и разорялись с невероятною быстротою; умные же и работоспособные крестьяне, даже не выходя на отруба, быстро шли в гору, смекалисто сочетая сельское хозяйство со всяким промыслом: многие извозничали в Москве, многие жгли уголь, большинство же зимою подрабатывало на фабриках. Большой новый дом под железною крышею, две, а то и три хорошие лошади, две-три коровы – становилось не редкостью. Заводились гуси, свиньи, кое-где даже и яблоневые сады. Дельно работала кооперация, снабжая маломочных крестьян всем необходимым, от гвоздя до сельскохозяйственной машины. Под влиянием духа времени и помещики все реже разрешали себе отказывать крестьянам в пользовании своими молотилками и веялками. Ширилась земская деятельность. Начинала постепенно заменяться хорошею лошадью мелкая, малосильная лошаденка – главный строитель крестьянского хозяйства. Улучшались больницы и школы, налаживались кое-где губернские и уездные учительские курсы. Медленно, но упорно росла грамотность…»

Однако справедливости ради следует заметить, что здесь есть несколько но. Правительству пришлось сделать уступку крайне правым, опасавшимся, что сосредоточение в одних руках (точнее, в кулаках) слишком больших наделов приведет к разорению слишком больших масс крестьян, которые вынуждены будут уходить на прокорм в города. Поэтому было сделано дополнение к указу от 9 ноября 1906 года, по которому запрещено было концентрировать у одного хозяина более шести высших душевых наделов («средний душевой надел» в России понятие весьма условное. Вилка в диапазоне от 3,8 десятин в Подольской губернии до 60,5 десятин в Олонецкой давала усредненный показатель в 10,5 десятин по стране). Столь низкий «потолок» никак не мог создать из крепких мужиков фермеров западного образца. Как ни крути, получался лишь фермер «а-ля рюс». То есть «кулак-мироед».

К тому же и сами консервативные крестьяне не спешили на отруба. Во-первых, распускались слухи о том, что вышедшим из общины не будет прирезки земли от помещиков (кто и зачем их распускал, можно только догадываться). Во-вторых, чересполосица при всей ее одиозности в засушливый или слишком дождливый год давала шанс на то, что хоть на каком-нибудь участке урожай взойдет. А нарезка отруба могла загнать весь надел, к примеру, на бугор, где пшеница просто погорит в засуху. Соответственно, разорение неминуемо.

Ну и, конечно же, все делалось, как и положено в России – по директиве. Здесь, видимо, часть вины лежит на самом правительстве. Зная неуклюжесть и саботаж на местах, весь государственный аппарат приводится в движение путем издания самых категорических циркуляров и приказов, а также путем репрессий против тех, кто не слишком энергично проводит их в жизнь. Приказали всех разгонять по хуторам – чиновники мигом метнулись исполнять распоряжение, невзирая на последствия. Вплоть до полицейских выселений. Хутор – это автономное хозяйство, где должно быть и поле, и выпас, и водопой. Хутору нужен выход к воде. Это можно было устроить в многоводных северо-западных губерниях. Большая часть европейской территории России засушлива и маловодна, каждый хутор прилепить к речке или пруду невозможно. А исполнительные чиновники нарезали хутора в безводных заволжских степях. Главное было отрапортовать, «досрочно выполнить плановое задание» – это у нас неистребимо и по сей день. А что будет с облагодетельствованными таким образом крестьянами, абсолютно не волновало.

Были отмечены даже случаи настоящего насилия над крестьянской массой.

Поэтому хутора (земельный надел с усадьбой и хозяйственными постройками) приживались главным образом в западных областях, где климат был относительно стабильным – Прибалтика, Польша, Псковская и Смоленская губернии. Отруба (надел без усадьбы) больше подходили для южных губерний, Северного Кавказа и степного Поволжья. Отсутствие сильных общинных традиций здесь сочеталось с высоким уровнем развития аграрного капитализма, плодородием почвы, ее однородностью на очень больших пространствах и весьма низким уровнем агрокультуры. Только при таких условиях переход на отруба происходил более или менее безболезненно и быстро приносил результат. В итоге отрубное и хуторское землевладение составило 10,3 % всех крестьянских дворов и 8,8 % площади надельной земли. Причем отрубов было вдвое больше, чем хуторов. Однако почти 65 % выделившихся из общины крестьян вынуждены были впоследствии продать свои земли и уйти в города.

Чисто математический итог реформы виден лишь умозрительно: общее число крестьянских хозяйств России, вышедших из общины за 1907–1915 годы, составило немногим более 2 млн, или 16 %. Из них только 13 % потребовало документы на закрепление за собой участков, а подавляющее большинство осталось в общине. Крестьяне северных русских губерний реформы не приняли совсем – не мудрено, на Севере вообще не знали крепостного права, земли там было невпроворот. В центральных русских губерниях доля крестьян, вышедших из общины, составляла не более 2–5 %. Куда более важен психологический эффект «революции сверху»: мужик наконец узрел СВОЮ землю, через которую для него замаячила и истинная ВОЛЯ. Этого ни за какие лозунги не обретешь.

Василий Шульгин писал в своих воспоминаниях: «Залпы и казни привели их [революционеров] в чувство… И белые колонны Таврического дворца увидели 3-ю Государственную думу – эпоху Столыпина… Эпоху реформ… эпоху под лозунгом: „Все для народа – вопреки народу“… Мы, провинциалы, твердо стали вокруг Столыпина и дали ему возможность вбивать в крепкие мужицкие головы сознание, что землю „через волю“ они не получат, что грабить землю нельзя – глупо и грешно, что земельный коммунизм непременно приведет к голоду и нищете, что спасение России в собственном, честно полученном куске земли – в „отрубах“, в „хуторах“… и, наконец, что „волю“ народ получит только „через землю“, то есть прежде, чем он научится ее, землю, чтить, любить и добросовестно обрабатывать, ибо только тогда из вечного Стеньки Разина он станет гражданином».

Столыпинский вагон

Но если с расколом общины бороться было проще вплоть до «силовых приемов», то лишней земли в Европе не добудешь. Требовалось переселить избыточное население за Урал, где земли хватило бы на всю Евразию. Частично это уже произошло естественным путем: с 1883 по 1905 год в Сибирь, Среднюю Азию и на Дальний Восток переселились более 1,64 млн человек. Из них в Томской губернии остались 740 тысяч, на Дальнем Востоке – 162 тысячи, в Акмолинской губернии (Северный Казахстан) – 230 тысяч. Вторая волна переселения началась в ходе строительства Транссиба и КВЖД, когда из черноземных губерний Украины, Поволжья, Черноморского и Каспийского регионов, Белоруссии и Прибалтики на целинные и таежные земли потянулись строившие самую длинную в мире железную дорогу солдаты, казаки, крестьяне, ссыльные и арестанты. Если в начале строительства (в 1891 году) работали 9600 человек, то в разгар его (1895–1897 годы) – 107 тысяч человек. Подавляющее большинство строителей осталось здесь на постоянное проживание.

Не знавшая крепостного права и помещичьего землевладения, Сибирь принимала всех, места хватало. Другое дело – к суровому климату привыкали далеко не все, и среди переселенцев был достаточно высокий процент пожелавших вернуться.

С началом реализации столыпинской аграрной реформы переселение приобрело упорядоченный характер. С этой целью в 1906 году было реорганизовано Переселенческое управление Главного управления землеустройства и земледелия МВД. В Сибири и на Дальнем Востоке выделялись специальные переселенческие районы, в каждом из которых создавались переселенческие организации, имевшие землеотводные, гидротехнические и дорожные партии, склады сельскохозяйственной техники, агрономические отделы, свои школы и больницы. На Сибирской магистрали были выделены два района (Западный и Восточный) по организации передвижения переселенцев.

В инструкции Переселенческого управления указывалось, что вновь приезжающие должны селиться на специально отведенных для них свободных участках земли, а не в селах старожилов, дабы избежать вполне предсказуемых конфликтов. Циркуляр 1908 года, отправленный премьер-министром сибирским губернаторам, гласил: «Не допуская каких-либо насилий над волею самих старожилов или новоселов, содействовать тому, чтобы сельские общества с общинным землепользованием перешли к владению личному». Столыпин знал, с какими кадрами он имел дело, лучше было заранее перестраховаться и дать по загребущим рукам.

В 1908 году Столыпин назначил Александра Кривошеина главноуправляющим землеустройством и земледелием. Выбор внука крепостного крестьянина был очевиден. Во-первых, само собой, физмат столичного университета, что для премьера было своего рода клановым признаком. Во-вторых, почти десятилетний стаж работы в аппарате Переселенческого управления МВД – опыт громадный. В-третьих, Кривошеин два года управлял Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками – основными финансовыми инструментами реформы – и знал все тонкости бюрократической волокиты по предоставлению кредитов крестьянам. Ну и, в конце концов, тот был лично предан премьеру, став его единомышленником, в чем Столыпин крайне нуждался в столь нелегком деле. Впоследствии Петр Врангель писал о нем: «Человек исключительной эрудиции, культурности и широкого кругозора, с вполне определенными ясными взглядами, он умел быть терпимым, обладал редкой способностью уметь стать на точку зрения другого, убедить своего собеседника, с исключительным тактом избегая всего того, что могло бы последнего задеть».

В августе – сентябре 1910 года Кривошеин и Столыпин совершили инспекционную поездку в Сибирь и Поволжье, подробно ознакомившись с проведением реформы на местах. Посетили Курган, Омск, Новониколаевск, Томск, Пермь, Казань, Симбирск, Самару. Благодаря этой поездке были сделаны необходимые изменения в переселенческой политике.

Как писал Столыпин Николаю II 26 сентября 1910 года: «Общее мое впечатление более чем утешительное. После страшной встряски Россия, несомненно, переживает сильный экономический и нравственный подъем, которому сильно способствует и урожай двух последних лет.

Сибирь растет сказочно: в безводных степях [Куландинска], которые два года тому назад признавались негодными для заселения, в несколько последних месяцев выросли не только поселки, но почти города. И прорывающийся из России в Сибирь смешанный поток богатых и бедных, сильных и слабых, зарегистрированных и самовольных переселенцев – в общем, чудный и сильный колонизационный элемент. Прибавлю, элемент – крепко монархический, с правильным, чистым, русским миросозерцанием. „Мы верим в Бога, верим в Государя, просим: дайте нам церковь, дайте школу“ – вот общий крик всех сибирских переселенцев. В каждом селе нас встречали многолетием Вашему Величеству, везде просили передать царю-батюшке о любви народной… Бодро идет также землеустроительная работа и в поволжских губерниях, по которым мы проехали. Пока, конечно, брошены только зерна, и предстоит еще чрезвычайный труд. Но изменилась психология народная, между крестьянами появились уже апостолы землеустройства и земельных улучшений. Я видел членов 1-й Думы из крестьян-революционеров, которые теперь страстные хуторяне и люди порядка».

В короткий срок был разработан пакет законопроектов и постановлений, направленных на введение частной собственности на землю в Сибири. Уже в ноябре 1910 года Главное управление землеустройства и земледелия направило в Думу главнейший из тех документов – «Положение о поземельном устройстве крестьян и инородцев на казенных землях сибирских губерний и областей». 4 марта 1911 года переселение было объявлено свободным, нерегламентированным, в любые районы по выбору самих переселяющихся, после обязательного осмотра участка ходоком.

Вот тогда-то и появился специальной конструкции знаменитый «столыпинский вагон», из которого досужая молва сталинских времен сделала некое хтоническое пугало, вроде крематория на колесах. На самом деле это был классический товарный вагон, с торцов которого имелись подсобные отсеки, где размещался сельхозинвентарь и перевозился скот. Не курьерский, конечно, но для привыкших к отсутствию комфорта крестьян это совсем не выглядело как «вагонзак» позднейших эпох. И что немаловажно, проезд в таком вагоне для переселенцев был бесплатным, как и получение земли на новом месте в размере 15 га на душу или 45 га на семью. Кроме того, переселенцы избавлялись на долгое время от всяких налогов, получая пособие в 200 рублей от правительства. То есть, продав наделы (у кого они были) в Европейской России и получив новую землю, крестьяне еще имели как собственные, так и государевы «подъемные» для обустройства. Рачительный хозяин знал, как ими воспользоваться.

И покатили мужички по рельсам.

По официальным данным, в 1906–1914 годах численность переселенцев достигла (без учета вернувшихся) 3,312 млн человек. Число же «возвращенцев» оценивается из расчета от 12 до 16 % переселенцев (около 530 тысяч). Причины этого тоже вполне объяснимы традиционными российскими реалиями. Как обычно, то, что долго запрягали, поехало через пень-колоду. В самый неподходящий момент выяснилось, что численность переселявшихся и темпы переселения превышали темпы подготовки участков к заселению. Недостаточно было чиновников для этой работы, их квалификация не всегда отвечала требованиям, имели место взяточничество и коррупция. Это приводило к нарушениям порядка заселения: в ряде мест не успевали готовить участки, проводить к ним дороги. Переселенческие пункты еще строились, а переселенцы уже прибыли. Ссуды выдавались не в полном объеме, а частями, порою весьма незначительными. Само собой, через «откаты». К тому же, как назло, 1910 и 1911 годы Сибирь поразила засуха, что разорило множество не успевших обжиться переселенцев.

И тем не менее если до переселения в огромном таежном краю происходило сокращение посевных площадей, то за 1906–1913 годы они были расширены на 80 %, в то время как в европейской части России лишь на 6,2 %. По темпам развития животноводства Сибирь также обгоняла европейскую часть России. Да и население Сибири за годы колонизации увеличилось на 153 %. Как раз именно Кривошеину за «сибирский вариант» был присвоен негласный титул «министр Азиатской России». Как раз ему принадлежит фраза о том, что «земля должна находиться в руках того, кто лучше других сумеет взять от земли все, что она может дать», и ради этого надо отказаться от «несбыточной мечты, что в общине все могут оказаться сытыми и довольными».

Цена вопроса

Всего, по подсчетам историков, за 1907–1913 годы на землеустройство было израсходовано 134,5 млн рублей, на переселение – 162 млн рублей. К этому следует приплюсовать правительственные ссуды крестьянам (почти 33 млн из средств ГУЗИЗа) и помощь от земств на агрономические нужды (66 млн рублей). Набегает порядка 400 млн рублей. При этом стоимость приобретенных у Крестьянского банка и при его посредстве земель за 1906–1913 годы составила 1,125 млрд рублей, из которых сами крестьяне уплатили только 190 млн. Иными словами, ранее прибыльный банк работал себе в убыток. Дефицит покрывался за счет казны. С другой стороны, Крестьянский банк скупал земли по 45 рублей за десятину, продавал же их по 115–125 рублей за десятину (300 % барыша в качестве перестраховки по невозвратам ссуд), а кредит под залог земли и на сравнительно краткие сроки выдавал на кабальных условиях. При неуплате в срок процентов и очередных платежей по возврату долга банк отбирал у должников и продавал заложенную землю. Так что не исключено, что господа банкиры тоже наводили тень на плетень для пущей лояльности перед премьером.

Если за первые шесть лет нового века численность кредитных кооперативов увеличилась в стране с 800 до 1431, а ежегодный прирост равнялся 105 кооперативам, то за последующее пятилетие количество кредитных кооперативов превысило 11 тысяч, а ежегодный прирост перекрыл соответствующие показатели предшествующего периода почти в 11,5 раза. Ведущее положение среди различных форм кооперативов занимали кредитные и ссудо-сберегательные товарищества. При этом, если объем сбережений в ссудосберегательных товариществах за период с 1905 по 1915 год вырос в 6 раз, то в кредитных – более чем в 41 раз.

Масштабы столыпинского «дела всей жизни» можно оценить хотя бы по тому, что за 1907–1915 годы изменить условия землепользования пожелало почти 6,2 млн домохозяев (более половины всех крестьянских дворов России, или 67 % общинных хозяйств страны). Реформа продолжалась и после смерти премьера. По данным профессора Давыдова, на 1 января 1916 года были закончены подготовкой 87 855 землеустроительных дел по 105 104 земельным единицам для 3,8 млн домохозяев на площади в 34,3 млн десятин. Таким образом, общая площадь, охваченная землеустройством, составила без малого 375 тысяч квадратных километров и превысила территорию современных Германии и Черногории, вместе взятых. И это без учета 10 млн десятин, перешедших к крестьянам посредством Крестьянского банка, и без землеустройства Сибири, которое превысило 22 млн десятин. В среднем посевная площадь в 62 губерниях империи расширилась на 15,6 %. Причем земли, полученной в собственность, а не в аренду, что резко повышало ее ценность. К тому же для интенсификации производства товарной продукции сельского хозяйства и повышения урожайности государство пошло и на оснащение села техникой. С 1905 по 1913 год объем ежегодных закупок сельхозтехники вырос в 2–3 раза. Закупалось много и зарубежной техники – например, в 1909 году на 31,8 млн рублей. Плуг быстро и почти повсеместно вытеснял соху. Большую помощь русскому крестьянству и переселенцам оказывали широкие мелиоративные работы, в частности в Средней Азии.

Среднегодовой валовой сбор хлебов в 1904–1908 годы составлял 3,8 млрд пудов, а в 1909–1913 годах – 4,6 млрд пудов (рост на 20 %). Средний урожай за пятилетие 1908–1913 годы составил с десятины: ржи 52,7 пуда, озимой пшеницы 61 пуд, ячменя 59 пудов, овса 54,5 пуда (ранее в среднем 30–40 пудов). От этого в первую очередь выиграл экспорт. В 1909 году Россия вывезла только через европейские границы свыше 314 млн пудов пшеницы, то есть больше, чем США и Аргентина, вместе взятые (266 млн пудов). При этом вывоз сельскохозяйственной продукции из США в 1907–1910 годах постоянно падал, а из России в 1909–1912 годах, напротив, увеличивался. Россия опережала США и по общей урожайности зерновых. В 1909 году в России урожай составил 97,7 млн квартеров (1 квартер – 291 литр), в США – 92,1 млн, в Аргентине – только 16,4 млн. В 1910 году Россия собрала 96,7 млн, США – лишь 86,9 млн, Аргентина – 20,5 млн. Тогда же экспорт российской пшеницы составил 36,4 % общего мирового экспорта. К примеру, в Англию Россия вывезла пшеницы больше, чем Аргентина и США, вместе взятые.

В 1912 году по валовому сбору зерна Россия вышла на первое место в Европе. В 1913 году производство зерна в России превысило уже на треть объем производства зерновых в США, Канаде, Аргентине, вместе взятых. Российский экспорт зерна достиг 15 млн тонн в год. В Англию масла вывозилось на сумму (68 млн рублей), вдвое большую, чем стоимость всей ежегодной добычи золота в Сибири. Избыток хлеба в 1916 году составлял 1 млрд пудов.

Столыпин подчеркивал: «Вполне мирным путем, только русским хлебом мы способны раздавить всю Европу». Без всяких броненосцев и казачьих лав – плугом и мотыгой. И хоть в целом производительность единицы посевной площади в России по-прежнему оставалась ниже, чем в наиболее развитых государствах, но доходы на душу деревенского населения явно возросли. С 1900 по 1913 год доходы выросли с 30 до 43 рублей, в том числе чистый доход (то есть за вычетом налогов, платежей за купленную и арендованную землю и т. п.) – с 22 до 33 рублей.

По мнению экономистов, в результате удалось не только вывести сельское хозяйство из кризиса, но и превратить его в доминанту экономического развития России. Валовой доход всего сельского хозяйства составил в 1913 году 52,6 % от общего дохода империи, возросшего в сопоставимых ценах с 1900 по 1913 год на 33,8 %.

Дифференциация видов аграрного производства по районам привела к росту товарности сельского хозяйства. Три четверти всего переработанного индустрией сырья поступало от сельского хозяйства. Товарооборот сельскохозяйственной продукции увеличился за период реформы на 46 %.

Однако не было бы счастья, да несчастье помогло. Не выдержавшие переселения и «пропившие» деньги за продажу наделов крестьяне ринулись в города, что привело к покрытию всех потребностей промышленников в дешевой рабочей силе, а следовательно, и к невиданному промышленному подъему. Производство угля и стали в стране с 1909 по 1913 год возросло на 40 %, увеличилась продукция станкостроения, интенсивно начали строиться железные дороги.

В интервью редактору саратовской газеты «Волга» Гарвею Столыпин так говорил о нынешней ситуации: «Бодрый оптимизм, наблюдаемый в нашей провинции, совпадает с проведением в жизнь земельной реформы. Я полагаю, что прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина-собственника, мелкого землевладельца, и, когда эта задача будет осуществлена, гражданственность сама воцарится на Руси. Сперва гражданин, а потом гражданственность. А у нас обыкновенно думают наоборот». Добавим от себя – думают подчас и до сих пор. «Итак, на очереди главная задача – укрепить низы. В них вся сила страны. Их более 100 миллионов! Будут здоровы и крепки корни у государства, поверьте, и слова русского правительства совсем иначе зазвучат перед Европой и перед всем миром. Дружная, общая, основанная на взаимном доверии работа – вот девиз для нас всех, русских! Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!»

По масштабам и громадности последствий столыпинская аграрная реформа далеко выходила за рамки сугубо сельскохозяйственной сферы, так или иначе затрагивая важнейшие стороны жизни как минимум 75 % населения страны, тем самым воздействуя не только на экономическую составляющую модернизации, но также на психологическую, культурную, социально-юридическую и др.

Накануне Первой мировой войны австрийский ученый-аграрник А. Прейер писал: «Великие реформы, коренным образом изменяющие все основы важных государственных отраслей в области материальных или личных отношений, обыкновенно предпринимаются после огромных внешних потрясений. Таким же путем и по той же причине осуществляется перед нами в России переворот в земельном строе… семь лет прошло уже с начала земельной реформы. Из осторожного и неуверенного начинания она разрослась до таких размеров, что предстала перед нами как предприятие первостепенного значения для русского народного хозяйства».

Либералы и левые крайне остро реагировали на успехи реформы, подрывающей основы их бунтарского сопротивления. Петр Струве писал: «Как бы ни относиться к аграрной политике Столыпина – можно ее принимать как величайшее зло, можно ее благословлять как благодетельную хирургическую операцию, – этой политикой он совершил огромный сдвиг в русской жизни. И – сдвиг поистине революционный и по существу, и формально. Ибо не может быть никакого сомнения, что с аграрной реформой, ликвидировавшей общину, по значению в экономическом развитии России в один ряд могут быть поставлены лишь освобождение крестьян и проведение железных дорог».

Ленин в статье «Новая аграрная политика» в газете «Пролетарий» от 19 февраля 1908 года с грустью признается в капитулянских наклонностях: «Окончательный переход правительства царя, помещиков и крупной буржуазии (октябристов) на сторону новой аграрной политики имеет огромное историческое значение. Судьбы буржуазной революции в России, – не только настоящей революции, но и возможных в дальнейшем демократических революций, – зависят больше всего от успеха или неуспеха этой политики… И вот правительство контрреволюции поняло это положение. Столыпин правильно осознал дело: без ломки старого землевладения нельзя обеспечить хозяйственного развития России. Столыпин и помещики вступили смело на революционный путь, ломая самым беспощадным образом старые порядки, отдавая всецело на поток и разграбление помещикам и кулакам крестьянские массы… Что, если столыпинская политика продержится действительно долго… Тогда добросовестные марксисты прямо и открыто выкинут вовсе всякую „аграрную программу“… ибо после решения аграрного вопроса в столыпинском духе никакой иной революции, способной изменить серьезно экономические условия жизни крестьянских масс, быть не может».

Вперед на легком тормозе

Однако главные результаты реформы реально начали сказываться, уже когда сам реформатор лежал в киевской могиле. А до этого он еще несколько лет с переменным успехом бился за осуществление своих, не менее важных для страны задумок. Как правило, все они буксовали на стадиях либо Думы, либо Госсовета, либо Царского Села.

Реальных результатов удалось добиться, пожалуй, лишь в проведении школьной реформы, утвержденной законом от 3 мая 1908 года. В ее рамках предполагалось ввести обязательное начальное бесплатное обучение для детей с 8 до 12 лет. С 1908 по 1914 год бюджет народного образования удалось увеличить втрое (с 45,9 до 97,6 млн рублей). В России было открыто 50 тысяч новых школ. Расходы на высшее образование увеличились с 6,9 до 7,5 млн рублей. В 1909 году в Саратове был открыт университет.

Милюков подчеркивал: «Уже в 1908 году сверх сметы Дума ассигновала на народные школы больше 8 млн, столько же в 1909 году и 10 млн в 1910 году. Смета министерства народного просвещения за пять лет существования 3-й Думы была удвоена. В 1910 году был внесен – и в 1911 году принят большинством октябристов и оппозиции – законопроект о введении всеобщего обучения, которое до тех пор введено было только в нескольких уездах России стараниями наиболее передовых земств. В начале 1911 года, вопреки возражениям министра финансов, тем же большинством был принят и финансовый план всеобщего обучения. Каждый год, в течение 10 лет, к смете должно было прибавляться по 10 млн, и к началу 1920-х годов материальная база для достижения всеобщей грамотности должна была быть готова». Заметим, что Столыпин ставил третьим условием модернизации страны (помимо аграрной реформы и развития промышленности) достижение всеобщей грамотности в объеме обязательной для всех четырехлетней начальной школы.

По данным историка Николая Селищева, «в 1911 году в России насчитывалось уже свыше 100 тысяч начальных школ, из них почти 60 тысяч принадлежало Министерству народного просвещения, а 34 тысячи были церковно-приходскими, причем во всех этих школах обучалось 6 млн человек. В 1911 году в церковно-приходских школах прошло обучение около 1,5 млн человек. Долгие десятилетия о церковных школах даже не упоминалось, тогда как именно они сыграли огромную роль в распространении образования среди малоимущих слоев населения и по преимуществу в сельской местности. В 1908 году в церковных школах работало – в подавляющем большинстве случаев бесплатно – более 40 тысяч законоучителей, в том числе – 32 тысячи священников. Преподавались и общеобразовательные предметы, и здесь учителями часто также были священники, диаконы, псаломщики. Общие расходы на церковные школы в 1907 году составили 16,7 млн рублей – эта сумма складывалась из средств Синода и епархий».

Крупнейший российский книгоиздатель Иван Сытин (выпускал многотомную «Военную энциклопедию», «Всеобщий календарь», множество копеечных изданий для широких масс народа) вспоминал, как встречался со Столыпиным в 1911 году. Премьер пригласил его к себе и предложил работать сообща. «„Давайте вместе работать, – сказал Столыпин, – дадим мужику хорошую народную библиотеку: серию книг по сельскому хозяйству, по ремеслам и вообще по всем кустарным мастерствам… Я нахожу, что давно пора устраивать в деревнях специальные избы-читальни с необходимыми научными пособиями, с показательными станками и орудиями обработки. В этом отношении мы очень отстали“.

Признаюсь, эти слова сурового министра, которого вся наша печать рисовала чуть ли не временщиком, поставленным в сословных интересах дворянства, показались мне очень неожиданными. Так не говорят люди, занятые сословными интересами. По крайней мере, в самом тоне голоса Столыпина мне почувствовалась любовь к России, ко всей России, а не к одному классу».

Куда хуже пошло дело с другими предполагаемыми нововведениями. К примеру, важнейшая реформа губернского, уездного и волостного управления. Она была лично разработана Столыпиным, как опытным в губернском управлении чиновником, и представлена на рассмотрение еще 2-й Думы. Действовавшая в России схема местного самоуправления вообще не предусматривала вертикали. Только горизонталь на сословных началах. Сельское и волостное управления были в руках у представителей крестьянства, уездная администрация – у местного дворянства. Понятное дело, что сословия преследовали кардинально противоположные интересы и поддерживать друг друга не могли хотя бы по классовому антагонизму.

Губернаторы не контролировали местные подразделения Министерства финансов (казенная палата, акцизная палата), учреждения Госбанка, жандармерию. Губернатор мог вызывать чиновников, проводить расследования и информировать соответствующего министра, но на этом его власть кончалась. Он был представителем центральной власти без четких полномочий и действовал в основном по линии МВД, но также был занят многими бюрократическими функциями, председательствовал в большом числе губернских учреждений.

К губернаторам, которые присылались, как правило, за различные заслуги или по принципу местничества из числа столичной бюрократии, традиционно «на кормление», не предъявляли никаких квалифиционных требований, кроме лояльности центральному правительству. Они «страшно далеки были от народа» и даже не пытались вникать в нужды подведомственных территорий, вполне резонно относясь к своему назначению, как к трамплину на более высокий пост в той же столице. Соответственно, ждать от них трудовых подвигов было бессмысленно.

Это Столыпин понял на опыте коллег, которых ему в свое время пришлось спасать от революции в Самаре и Пензе в 1905–1906 годах. Правительственный проект предполагал введение бессословной системы управления, которая бы основывалась на взаимодействии помещиков, «крепких» крестьян и госчиновников. Вместо губернской палаты предполагалось создание Совета для объединения всех ведомств и усиления связи с самоуправлением. В него должны были входить губернатор, его два заместителя (по общим вопросам и по проблемам полиции), высшие лица всех ведомств в губернии, предводитель дворянства, председатель земской управы, городской голова столицы губернии, представители губернского земства и Городской думы. Для облегчения поиска профессиональных и достойных чиновников предполагалось существенное повышение зарплаты и введение требования высшего образования для всех начальников.

Губернатор должен был назначаться царем по предложению министра внутренних дел после одобрения Советом министров. Как раз последнее и насторожило как Царское Село, так и некоторых членов правительства. Усиление и без того почти беспредельной в России роли МВД во главе со Столыпиным как-то не радовало государя, никак не желающего расставаться с абсолютистскими иллюзиями. Министры потребовали убрать право главы МВД отменять обязательные приказы губернатора и провинциального Совета – это можно было сделать только через соответствующие министерства и Сенат.

К царю полетели посланцы, обвинившие в намерении ограничить самодержавие пока еще не самого премьера (авторитет того был недосягаем), а его заместителя – товарища министра внутренних дел Сергея Крыжановского, который обычно вел заседания Совета по делам местного хозяйства. Понятное дело, что удар по заму – это удар по самому начальнику.

Крыжановский тут же написал прошение об отставке, но Столыпин отбил своего заместителя, настояв на наложении царем резолюции о том, что «Его Величество изволит признать действия сенатора Крыжановского правильными, а ходатайство об его увольнении от службы повелел оставить без последствий».

Вроде бы локальная победа премьера, но именно после этого, по утверждению Крыжановского, «с этого момента карьера П. Столыпина пошла под гору». Царь не терпел, когда «насиловали волю». Против выступило и дворянство, полагавшее, что стирание сословных граней заодно и «сотрет» его руководящую и направляющую роль на местах. Проекты обо всех видах самоуправления были представлены во 2-ю Думу, но только волостной и поселковый были рассмотрены уже 3-й Думой. При жизни Столыпина ничего не было принято. Административный фундамент государства остался архаичным и не соответствовал новым условиям.

Аналогичная судьба была и у другого правительственного законопроекта – о реформе полиции. Уже давно было понятно, что полиция выполняет массу функций, далеких от ее прямого назначения (к примеру, полиция занималась объявлением распоряжений и решений правительственных органов, вручением разного рода документов, повесток и денег, взысканием налогов и недоимок, рассылкой окладных листов, приведением к присяге и т. д.). Это должно было освободить дополнительные силы для прямой обязанности борьбы с преступниками, которые в годы анархии совершенно распоясались.

Решение об изменениях в ее функционировании было принято Столыпиным еще в 1906 году, для чего была организована комиссия под председательством Александра Макарова (будущий сменщик Столыпина на посту главы МВД). Именно она выработала поистине революционный законопроект об исключительном положении и неприкосновенности личности. На основании опыта зарубежных законодательств были упорядочены функции полиции, намечено улучшение материального положения полицейских чинов, поднятие образовательного ценза и вывод назначений на посты из-под контроля местного начальства. Полиция была объединена с отдельным корпусом жандармов, которые должны были согласовывать свои действия с чинами судебного ведомства по производству дознания о политических преступлениях. При этом подчиняться полиция и жандармерия должны были товарищу главы МВД (именно эту должность и занимал в тот момент Макаров). Комиссия также решила заменить старый полицейский устав о предупреждении и пресечении преступлений новым уставом с указанием условий и порядка производства полицейских обязанностей и ссылок на другие законы, которые касались полиции. Также регламентировались правила употребления полицейскими оружия, институт карательных постановлений полиции, правила о полицейском надзоре.

Буквально за два месяца до смерти Петра Столыпина 12 июля 1911 года на заседании Совета министров был вынесен вопрос о преобразовании полиции на основе заключения комиссии. Однако ни III, ни IV Думы к рассмотрению реформы полиции так и не приступили.

Также успешно проваленными как левыми, так и правыми стали «рабочие» законопроекты Столыпина, пытавшегося как-то снизить накал противостояния пролетариата и промышленной буржуазии. На обсуждение были поставлены выработанные комиссией Коковцова сразу десять законопроектов: страхование болезней, несчастных случаев, инвалидности; обязательная организация больничных касс на базе совместных взносов и хозяев и рабочих; создание на фабриках и заводах смешанных органов из представителей администрации и рабочих; правила найма рабочих; сокращение рабочего дня с 11,5 до 10 часов; пересмотр статей закона, карающих забастовки и досрочные расторжения договора о найме; меры поощрения строительства здоровых и дешевых жилищ и т. п.

Тут уж на проекты обрушились правые и буржуа, понимающие, сколько они могут потерять денег на сокращении рабочего дня. В печати замелькали статьи о том, что «сокращение приведет к тому, что русская промышленность будет устранена навсегда от какой-либо роли в международном соревновании». Промышленники потребовали сохранения рабочих часов не менее 75 в неделю. Жадность взяла верх над благоразумием. Более того, «рабочие» законопроекты оттолкнули от Столыпина правое большинство в Думе.

Открытое же столкновение в парламенте между премьером и правыми произошло в ходе обсуждения реформы на флоте. Новый министр Бирилев затеял сокращение срочной службы нижних чинов во флоте до пяти лет, создание Главного морского штаба, в задачи которого входит стратегическое планирование и мобилизация флота, а также крупную судостроительную программу. России, испытавшей на себе позор Цусимы, необходим был флот нового типа, оснащенный не устаревшими броненосцами, а новейшими дредноутами. В июле 1907 года Николай II утвердил программу строительства на Балтике четырех линкоров и других кораблей общей стоимостью 127 млн рублей. Для загрузки судостроительных заводов в Думе был запрошен кредит на сумму 11,25 млн рублей на один год. Однако правые демонстративно отказали в ассигнованиях. Думцы после позорного цусимского поражения требовали вообще отказаться от линейного флота и свести содержание судов к незначительному количеству охраняющих побережье миноносцев.

И снова в ход пошла «тяжелая артиллерия», выступать шел сам возмущенный премьер. Столыпин, как государственник, доказывал народным избранникам, что, отказавшись от судостроительной программы, они отгоняют Россию от ее морей, запирают внутри континента, отсекая от мировой торговли. Он с цифрами в руках доказывал, что пять судостроительных заводов, предназначенных для выпуска крупных кораблей, будет значительно дороже перепрофилировать под мелкие суда, а держать их закрытыми как минимум год – слишком большая роскошь для государства. «Долг моей совести сказать вам, что после того, как вы откажете в деньгах на флот, Россия выйдет в международном положении преуменьшенной. Удар, нанесенный вами, не будет ударом дубинки Петра Великого, ударом его дубинки-подгонялки. Вашим ударом вы вышибете из рук морского ведомства, из рук рабочего самое орудие труда, вы вышибете дух живой».

Вряд ли депутаты задумывались о том, что в Европе один кризис начала века сменяется другим, что крепнет и строит мощный флот Германия, настаивает на реванше после позора Франко-прусской войны Франция, к морям рвется даже глубоко сухопутная Австро-Венгрия, а «владычица морей» трепетно охраняет свое морское могущество. В 1909 году затраты Германии на военно-морской флот превосходили расходы России на эти же цели почти в 2 раза. В США расходы на военный флот были в 2,9 раза, а в Англии – в 3,5 раза больше, чем в России. Как в таких условиях можно экономить и отгораживаться от дредноутов миноносками? Японцы уже продемонстрировали, что значит современный флот против устаревших российских корыт.

«Забудьте, господа, забудьте ту жгучую боль, которую испытывает каждый русский, когда касается вопроса о русском флоте, и последуйте за мной в область бесстрастного разрешения вопроса, в пределах одной государственной пользы и государственной необходимости, – говорил Столыпин в Думе. – Вы – хирурги, собравшиеся вокруг одурманенного больного. Больной этот – флот, ошеломленный вашей критикой. Вы, господа, взяли ланцеты и режете его, потрошите его внутренности, но одна неловкость, одно неосторожное движение, и вы уже будете не оперировать больного, а анатомировать труп. Господа! Я верю, что ваше решение, каково бы оно ни было, будет продиктовано вам велением вашей совести и тем чистым патриотизмом… Этим, и ничем более. Вы станете выше партийных расчетов, выше фракционной тактики. Не сетуйте, господа, если и правительство высказало вам свое мнение прямо и определенно. Я уверен, что всякая заминка в деле флота будет для него гибельной, нельзя на полном ходу останавливать или давать задний ход машине – это ведет к ее поломке. Господа, в деле воссоздания нашего морского могущества, нашей морской мощи может быть только один лозунг, один пароль, и этот пароль – „вперед“».

Настоящий государственник рассуждал как настоящий патриот. Он-то как раз видел, куда дрейфуют флоты ведущих стран – к битвам гигантов и борьбе за Мировой океан. Тут как раз Россия и не должна была при своих-то морских границах влачить жалкое существование, а ее морское министерство тащить за собой позорную кличку «цусимское ведомство». Министр иностранных дел Извольский утверждал, что «линейный флот нужен России вне всякой зависимости от обороны наших берегов, а для участия в разрешении предстоящих мировых вопросов, в которых Россия отсутствовать не может».

Однако лишь новому морскому министру Григоровичу удалось кое-как наладить отношения с Думой. В 1911 году парламент одобрил ассигнования в 222 млн рублей на строительство трех линкоров и нескольких кораблей в Балтийском и Черном морях (вступили в строй в 1916 году). Были заложены для Балтийского флота четыре новейших линейных корабля («Петропавловск», «Севастополь», «Гангут» и «Полтава»), а также несколько эсминцев, подводных лодок, тральщиков и т. д. Если в 1907 году бюджет морского ведомства составлял 75 млн рублей (2,9 % от общего бюджета в 2,498 млрд рублей), то в 1911 году он вырос до 108 млн рублей (4 % от общего бюджета в 2,720 млрд). И тем не менее проволочка в Думе привела к тому, что к началу Первой мировой войны Россия имела всего один линкор-дредноут в строю и три линкора-дредноута почти готовых, но еще не прошедших ходовых испытаний. Под английским флагом же в это время ходили уже 22 дредноута, под германским – 16.

Важность правительственных проектов по развитию окраин Столыпин защищал перед думцами, желавшими, наоборот, в первую очередь развивать центр. Он доказывал, что Россия прирастает именно окраинами, где сильные фланги усилят позиции центра, а заодно и будут способствовать укреплению обороноспособности страны, имевшей протяженность государственной границы свыше 18 тысяч километров. Особенно важно это было на Дальнем Востоке, где злосчастная война с Японией показала отсутствие дорог и нормальных путей переброски войск. Для этого правительство и предложило проект строительства Амурской железной дороги, как важнейшего элемента Большой Политики империи.

«Мы ответим за то, что, занятые своими важными внутренними делами, занятые переустройством страны, мы, может быть, проглядели более важные мировые дела, мировые события, мы ответим за то, что пали духом, что мы впали в бездействие, что мы впали в какую-то старческую беспомощность, что мы утратили веру в русский народ, в его жизненные силы… в силу его не только экономическую, но и в культурную. Мы, господа, ответим за то, что приравниваем поражение нашей армии к поражению и унижению нашей родины».

Слышали ли его депутаты, занятые партийными дрязгами? Поняли ли они собственную ответственность за тот самый народ, от имени которого они с упоением метали друг в друга стаканы и хватали коллег за грудки? Верили ли они в страну, о которой немецкий философ Фридрих Шеллинг говорил: «Чудное дело ваша Россия; нельзя определить, на что она назначена и куда идет она, но к чему-то важному назначена»? Вряд ли. Борьба за власть не предполагает бескорыстия и самоотречения. В ней важен лишь результат, а Родину можно разыграть лишь как козырную карту в этой борьбе. Как показало уже ближайшее будущее, и продать ее для достижения власти никто не побрезговал.

Национальная идея

Однако для выстраивания сильного государства прежде всего необходима сильная держава с устойчивой национальной идеей. Расшатанная революционным вихрем страна, где вдруг всплыли сепаратистские тенденции на окраинах, где, пользуясь разгулом анархии, безнаказанностью и импотенцией местных властей, подняли голову «младшие братья», затребовавшие своей доли в дележе имперского пирога, напоминала цинготную челюсть, где каждый зуб жил собственной жизнью, угрожая выпасть при любом неосторожном движении. Польша, Финляндия, Кавказ, Средняя Азия, Прибалтика вдруг задумались о собственном «величии» и ущемлении империей их «национальной гордости». А для поддержания «гордости» обычно пускают Большую Кровь – как в Баку, на Тереке, в Семиречье, на Висле и в повсеместных еврейских погромах. Супердержава, которую 400 лет кровавыми нитками сшивали Рюриковичи-Романовы, трещала по швам и готова была расползтись на лоскуты. И если Столыпин в «силовой фазе» подавил открытые вылазки сепаратистов, то просто оставить все как есть было бы крайне неосмотрительно. И в первую очередь ему, националисту по натуре и монархисту по убеждению, предстояло укрепить позиции русскоязычного населения. Лучше всего это сделала бы нормальная (а не маниакально-квасная) национальная русская партия, способная защищать интересы «титульной нации» во всех созданных демократических институтах. Не правда ли, очень современно звучит?

Ну и само собой, не обязательно быть «великорусским шовинистом», чтобы осознать, что империя будет держаться, богатеть и противостоять внешним врагам не на поляках, финнах, кавказцах, среднеазиатах и иже с ними. С ними она как раз-таки быстрее рухнет. Империя росла и крепла за счет русского мужика, который не закатывал геноцид индейцам, как в США, не загонял «очистительными кострами» инквизиции ацтеков и инков в католицизм, как испанские короли, не опустошал целые континенты, как традиционно «либеральные» монархи Англии и Франции, не вырезал под корень племена гереро, как дядя русского императора германский кайзер Вильгельм. Он упорно занимался внутренней колонизацией громадной территории, которую предки, возможно того и не подозревая, с лихвой «нарезали» ему, саблей очертив самые протяженные границы в мире. При этом практически везде сумев мирно ужиться с автохтонным населением и принеся ему не «мир, но меч», а собственный хозяйственный опыт и достижения тогдашней цивилизации. В этом отношении Россия здорово походила на Римскую империю эпохи расцвета с ее идеологией мирной интеграции покоренных народов.

В то же время премьер был прагматиком, а не фанатиком. Он понимал, что следовало разобраться с тем, что «плохо лежит», никак не интегрируется в империю и с чем рано или поздно все равно придется расстаться. «Плохо лежали» в первую очередь два традиционно антирусских региона империи – Финляндия и Польша. Оба пользовались особыми правами и относительной долей автономии (у первой были даже собственная конституция, сенат и сейм). Оба этим злоупотребляли во вред центральному правительству. В ходе Русско-японской войны контрразведка отмечала ряд контактов левых элементов Финляндии и Польши со шпионами страны микадо, которые даже финансировали подрывную деятельность в этих автономиях в ущерб России. Известен факт поездки тогда еще лидера местной социалистической партии Юзефа Пилсудского в Японию с намерением найти поддержку для восстания в Польше и создания польского легиона из взятых японцами в плен поляков – солдат русской армии.

В ходе революции в России националисты резко активизировались и, к примеру, в Финляндии приняли участие в восстании в крепости Свеаборг, нарушали деятельность железных дорог, арестовывали жандармов. Под видом спортивного общества «Войма» в Финляндии распространялись тысячи винтовок. В шхерах сел на мель пароход «Джон Графтон», на борту которого был обнаружен целый арсенал переправляемого в империю оружия (16 тысяч винтовок, около 3 тысяч револьверов и др.). Инициатором являлся полковник Мотодзиро Акаси, до начала Русско-японской войны – военный атташе Японии в России. Оружие предназначалось для организации восстания в столице представителями «социалистических течений» – эдакие троянские кони Страны восходящего солнца. Этот «проект» большевики впоследствии успешно осуществят уже на деньги германского правительства.

История же с проведением протестной акции перводумцев в Выборге и подавно вывела из себя правительство. И те и другие были занесены в «черный список» Столыпина, согласно которому пора было обрубить крылья «польским орлам» и «финским ястребам». Пора было показать, кто в имперском «доме» хозяин.

Премьер поставил вопрос о правомерности существовавшей в Финляндии конституции, позволявшей ей вести враждебную для России политику и иметь на своей территории центры антирусских революционных партий и террористических формирований (только в 1907 году там прошли 25 «левацких» конференций, готовились десятки покушений, в том числе и взрыв на Аптекарском острове). По существу, Страна Суоми превратилась в некий экстремистский анклав номинально в составе империи, но де-юре, согласно собственной конституции, не подпадающий под действие ее законов.

«Русская точка зрения совершенно ясна, – говорил Столыпин. – Россия не может желать нарушения законных автономных прав Финляндии относительно внутреннего ее законодательства и отдельного административного и судебного ее устройства. Но в общих законодательных вопросах и в некоторых общих вопросах управления должно быть и общее решение совместно с Финляндией, с преобладанием, конечно, державных прав России… Вопрос этот слишком важен; он касается распространения власти государя императора по общеимперским делам через общеимперские учреждения на протяжении и пространстве всей империи. В этом деле не может и не должно быть подозрения, что Россия желает нарушить автономные, дарованные монархами права Финляндии.

В России сила не может стоять выше права! Но нельзя также допускать, чтобы одно упоминание о правах России считалось в Финляндии оскорблением».

Правительство бабахнуло кулаком по столу – 25 сентября 1910 года финляндский сейм был распущен. Согласно новому закону, из сферы финляндского законодательства были исключены вопросы налогообложения, воинской повинности, защиты прав русских подданных, проживающих в Финляндии, суд, охрана государственного порядка, уголовное законодательство и некоторые другие статьи, свободное распоряжение которыми финляндскими властями наносило ущерб российскому самодержавию. Закон фактически утвердил единство и целостность России, сделав Финляндию равноправной частью исторической Русской державы. Увы, всего лишь на какие-то восемь лет…

Тревогу вызывала и исламизация окраин. Как писал Столыпин в сентябре 1909 года обер-прокурору Синода Лукьянову, «мусульманский вопрос в России не может не считаться грозным. Поэтому всякое активное проявление магометанства в той или иной форме или в той или иной части империи заслуживает самого серьезного внимания, самой решительной борьбы со стороны правительства. Возвращаясь к Поволжью и, в частности, к Казанскому краю, я не могу не отметить, что к этой местности, местности с инородческим населением, колеблющимся, как сказано, между русско-православным и татарско-мусульманским влиянием, должны быть направлены серьезные усилия к пресечению национально-татарского натиска. Отказаться от этой борьбы значило бы отказаться от своих вековых исторических задач, отрицательные последствия чего не исчислимы. Всякая борьба достигает, конечно, только тогда намеченной цели, когда она ведется совершенным оружием. Из них, бесспорно, первейшим является надлежаще поставленная и хорошо материально и духовно оборудованная школа как светская, так и церковная. Казанский край не богат просвещением. В частности, наши крещеные инородцы остаются во мраке невежества. Это именно и облегчает татарам их совращение в ислам ради татаризации. Правда, в Казанском крае, где наиболее заметно отпадение от православия, имеются школы, содержимые братством Св. Гурия, но размеры отпускаемого на них содержания столь ничтожны, что помещения этих школ, равно как и учителя, вовсе не имеющие надлежащей педагогической подготовки, совершенно не соответствуют своему назначению. Далее, среди миссионеров, призванных просвещать инородцев, много лиц совершенно не знакомых с местными наречиями, а это, без сомнения, парализует их деятельность. Что касается светских школ, то их недостаточно по числу, кроме того, они равным образом не надлежаще оборудованы, да едва ли и приспособлены к выполнению тех особо высших задач, которые, без сомнения, должны иметься в виду у правительства. Таким образом, успех мусульманской пропаганды в значительной части облегчается недостаточным и не надлежаще поставленным противодействием».

Еще один закон, принятый по инициативе Столыпина, ограничил возможности немецкой колонизации западных губерний. Он позволил остановить скупку помещичьих земель немцами-колонистами – эдакий ползучий «дранг нах Остен».

В этом же регионе империи зрела другая проблема – ползучая полонизация западных губерний Украины и Белоруссии, в основном доставшихся России после разделов Речи Посполитой в конце XVIII века. Здесь в первую очередь необходимо было расставить этнические точки над «i». Для начала протащили указ о закрытии полуэкстремистской польской Oswiaty, как организации, содействующей культурному обособлению поляков от России. Затем пошли еще дальше.

Из-за нерешенности вопросов административного деления территорий часть восточных уездов Люблинского и Седлецкого польских воеводств, населенных преимущественно русскими крестьянами, оказалась в составе царства Польского. Столыпин понимал, что рано или поздно гоноровая шляхта, которой он насмотрелся в Гродно, добьется своего и уйдет из-под российского державного скипетра. Так уж лучше одна, не потащив за собой русское население и не создавая впоследствии лишнего очага напряженности.

Правительство в очередной раз подготовило проект создания особой Холмской губернии, в которую и переводились бы из Привисленского края русские уезды (до этого за последние десятилетия этот не новый проект восемь раз выносили на обсуждение правительства и каждый раз отвергали). В этом ему активно помогал депутат Думы от умеренно правых епископ Холмский и Люблинский Евлогий, затеявший активную полемику с депутатами Польского коло, кадетами и левыми, упрямо возражавшими против сокращения территории царства Польского (особенно удивительна столь «патриотическая» позиция кадетов и леваков). Роль церкви здесь оказалась главной – регион находился на передовом крае борьбы сразу трех религий: православия, католицизма и униатства. Окатоличивание со временем сменялось русификацией, и наоборот. Указ о веротерпимости 1905 года привел к тому, что из православия в католицизм за два года перешли 168 тысяч человек, церковь была в ужасе. «Битва за души» достигла апогея.

Вопрос оказался крайне острым и принципиальным. Для выступления в прениях по законопроекту в Думе записались сразу 107 депутатов – почти четверть парламентариев. Жаркие баталии с отсылкой к летописцу Нестору и польским хроникам продолжались несколько лет.

Тем временем Столыпин «слушал да ел». К моменту обсуждения холмского законопроекта в Думе число русских церковно-приходских и министерских школ было доведено в крае до 825. Все польские школы при этом были закрыты. На одного православного священника приходилось 1052 жителя, а на одного ксендза – 4041. Крестьянский банк выдавал ссуды только православным и т. д. – Евлогий старался как мог.

Однако из-за бюрократической волокиты проект ходил по инстанциям два года (1909–1911), пока не был комиссией представлен на доклад в Думу. А потом еще год его обсуждали в парламенте. Создалось впечатление, что лишь смерть Столыпина перевесила чашу весов в пользу таки принятия закона правым большинством. Ненадолго. После развала империи Холмщина вернулась в состав Польши, и в «Хелмском воеводстве» освобожденная от «москальского засилья» гоноровая шляхта сразу же навела нужный демократический порядок.

Еще один антипольский бастион Столыпин начал сооружать в западных губерниях Малороссии и Белоруссии. На повестке дня встал вопрос о противодействии полонизации Виленской, Гродненской, Ковенской, Могилевской, Минской, Витебской, Киевской, Подольской и Волынской губерний. Земств в них не существовало, и по закону, выборы в Государственный совет, по одному от губернии, производились губернским съездом землевладельцев, обладавших необходимым земельным цензом. Учитывая, что основными землевладельцами еще с эпохи Екатерины Великой здесь была польская шляхта, то все девять выборных в верхнюю палату «новороссийского парламента» оказывались «гоноровыми» (при этом их было всего несколько процентов населения). Уже в самом начале новой смуты в этих губерниях были отмечены попытки насильственно сменять всех православных сельских и волостных должностных лиц, изгонять православных учителей из школ и пр. Столыпин приглашал к себе депутатов Думы от коло и предупреждал их о том, что «в политике нет мести, но есть последствия». Не вняли, теперь пожинали бурю.

Стало быть, теперь настало время это положение изменить самым простым способом – по замыслу Столыпина, ввести земства в означенных губерниях, после чего и оглашать vox populi[1] в Петербурге должны будут уже люди, говорящие на родственном великопольскому языке. По его признанию, после земельной реформы это будет важнейшее его нововведение.

Еще в 1906 году правительство заявило, что оно готово пересмотреть вопрос о распространении Земского положения 1890 года на эти территории с целью пропорционального представительства в земствах польского и русского населения.

Чтобы лишить крупных польских землевладельцев преимуществ перед русскими, избирательный ценз в земствах должен был быть снижен вдвое против общерусского. Все избиратели распределялись по двум куриям – русской и польской, причем русская избирала вдвое большее число гласных и в нее зачисляли всех неполяков. В итоге от девяти губерний выбиралось бы шесть русских и три поляка. Кроме того, в этих губерниях русским давались преимущества в управах и в составе земских служащих.

Выступая в Думе, Столыпин говорил: «Не думайте, господа, что у правительства есть какая-нибудь предвзятость, есть какая-нибудь неприязнь к польскому населению. Со стороны государства это было бы нелепо, а с моей стороны это было бы даже дико, потому что именно в тех губерниях, о которых я теперь говорю, я научился ценить и уважать высокую культуру польского населения и с гордостью могу сказать, что оставил там немало друзей. Но, господа, будьте справедливы и отдайте себе отчет, рассудите беспристрастно, как отзовется на населении передача всех местных учреждений в руки местного населения. Ведь сразу, как в театре при перемене декорации, все в крае изменится, все будет передано в польские руки, земский персонал будет заменен персоналом польским, пойдет польский говор. Такое государство, как Россия, не может и не вправе безнаказанно отказываться о проведения своих исторических задач… Цель правительственного законопроекта не в угнетении прав польских уроженцев Западного края, а в защите уроженцев русских. Законопроект дает законное представительство всем слоям местного населения, всем интересам; он только ставит предел дальнейшей многовековой племенной политической борьбе. Он ставит этот предел, ограждая властным и решительным словом русские государственные начала. Подтверждение этого принципа здесь, в этой зале, вами, господа, разрушит, может быть, немало иллюзий и надежд, но предупредит и немало несчастий и недоразумений, запечатлев открыто и нелицемерно, что Западный край есть и будет край русский навсегда, навеки».

Можно себе представить, какую реакцию вызвал этот проект, если против премьера уже ополчились не только сами поляки, но и правые, и даже центристы. Правые считали, что законопроект нарушает имперский принцип равенства, ограничивает в правах польское консервативное дворянство в пользу русской «полуинтеллигенции» (как будто когда-то «консервативное дворянство» было в восторге от русского присутствия в Польше), создает понижением имущественного ценза прецедент для остальных губерний. Конечно же, в Госсовете Столыпина в первую очередь долбили старые знакомые Петр Дурново и Владимир Трепов, обивавшие пороги Царского Села, требуя отставки премьера. Они же сделали все, чтобы провалить уже одобренный Думой проект в Госсовете на обсуждении 4 марта 1911 года.

Как писал впоследствии философ Василий Розанов, «что ценили в Столыпине? Я думаю, не программу, а человека; вот этого „воина“, вставшего на защиту, в сущности, Руси. После долгого времени, долгих десятилетий, когда русские „для успехов по службе просили переменить свою фамилию на иностранную“, явился на вершине власти человек, который гордился тем именно, что он русский и хотел работать с русскими».

Есть такая партия

Именно на этом законопроекте произошел окончательный отход Столыпина от октябристов, на которых тот опирался последние годы и которые не поддержали премьера в самый важный момент схватки. Охлаждение наметилось еще за несколько лет до этого, когда произошел глупейший эпизод при составлении приветственного адреса императору от имени Думы. При составлении адреса вышел оказавшийся принципиальным спор: кадеты настаивали на слове «конституция», правые – на верноподданническом термине «самодержавие». Лидер октябристов Гучков неожиданно примкнул к кадетам и октябристам, и адрес ушел в их редакции, что просто взбесило царя, у которого фактически «отобрали» «помазанную Богом» титулатуру. Примчавшийся спасать положение премьер поставил перед Гучковым ультиматум: желает ли тот продолжать сотрудничество с правительством и перестает ли баловаться детскими шалостями фрондерства или намерен увести партию в левый лагерь? Знаменитый бретер, как школьник, начал оправдываться тем, что якобы «бес попутал» и что он якобы «старый конституционалист и в конституционной монархии уже давно видел ту необходимую политическую форму, которая обеспечит полное и коренное обновление всей нашей жизни». На что Столыпин напомнил, что тот не на трибуне и может не утруждать себя лозунгами, с правительством он или нет.

Гучкову как раз в тот момент светило стать председателем Думы, в чем поддержка премьера была бы решающей. Поэтому он с готовностью подтвердил, что октябристы – твердокаменные государственники. На чем и расстались, довольные друг другом. В марте 1910 года Гучков стал председателем Думы.

Резкий октябрист за словом в карман не лез. В 1908 году он выступил с резкой критикой деятельности в армии великих князей, которые должны, по его мнению, нести личную ответственность за неудачи в подготовке войск, призвав их «отказаться от некоторых земных благ» и уйти в отставку. Князья побежали жаловаться царю. Столыпин, встретив Гучкова, заметил ему: «Что вы наделали! Государь возмущен вашей речью. – И тут же, подмигнув, добавил: – А по существу я с вами совершенно согласен». Однако различные течения в самой партии насторожили самого премьера. Октябристов размывало и разбрасывало по различным политическим полюсам. Часть из них дрейфовала к либералам, часть – к прогрессистам, часть – к правым. На таких условиях премьер не мог делать ставку на подобное зыбкое болото, голосующее по законопроектам не солидарно, а как бог на душу положит. Не для этого он столь долго бился над изменением избирательного закона.

Апогеем стал тот же пресловутый вопрос о западных земствах, который Столыпин провел по «любимой» 87-й статье Основных законов, распустив с 12 по 15 марта 1911 года Госсовет и Госдуму. Потом, конечно, он признал, что имел место «некоторый нажим на закон». Подумаешь, в России закон всегда был что дышло. Гучков решил проявить принципиальность и в знак протеста сложил с себя полномочия председателя Думы. Жребий был брошен. Роман с октябристами завершился. Столыпин, как националист, попробовал было опереться на крайне правых. По его инициативе и на средства правительства даже была создана новая фракция «Союз националистов» со своим клубом. Она конкурировала с черносотенной фракцией «Русское собрание».

Однако искать поддержку среди черносотенцев было себе дороже, еще в Саратове он видел «созидательную» деятельность погромщиков. В Думе же их представляли люди более чем сомнительные с моральной точки зрения. Как писал Гучков об одном из лидеров черносотенцев, «Гамлете Щигровского уезда» Николае Маркове втором (имел 368 десятин в Щигровском уезде), «ни одному его слову нельзя верить и нет такой гнусности, на которую он бы не был способен». Вольнопрактикующий детский врач Александр Дубровин лично возглавлял погромы. Помещики Пуришкевич и Крупенский демонстрировали в парламенте клоунаду и показательно судились. Поддерживающее их духовенство скатилось до полного неподчинения центральным властям, что вынудило Столыпина прибегать к помощи обер-прокурора Синода, дабы призвать «батюшек» к порядку.

В конце концов черносотенцы раскололись, создав несколько враждующих националистических группировок, уже не поддерживающих, а дискредитирующих правительство. Дубровин обвинял во взяточничестве Пуришкевича и Маркова второго, обозвав их самозванцами и изменниками. Те, в свою очередь, демонстрировали расписки, где педиатр сам брал деньги за организацию «средней внушительности погромчика».

Не то что ставить на них, даже иметь в своем окружении представителей погромных организаций было чревато для премьера.

Как писал шеф жандармов Владимир Джунковский, Столыпин «мог дать решительный бой, настаивая на закрытии Союза Михаила Архангела и Союза русского народа за их бесчинства, за открытое неподчинение и демонстративную борьбу против правительственной власти, государственного строя и Основных законов, но он на это не решился и уступил их натиску. А что бы было, если б он одержал победу, трудно, конечно, сказать, но мне кажется, что с этого момента Россия начала медленно катиться под гору, сдерживаемая еще кое-как до 1915 года, когда она, ничему уже не сдерживаемая, а подхлестываемая подонками общества и управляемая ничтожествами, полетела в бездну».

Премьеру как воздух нужна была собственная мощная национальная партия. Однако ее создание вышло больше декоративным, чем реальным. В 1909 году дошло до того, что значительная часть октябристов, разочаровавшись в своем лидере, пришла к Столыпину, чтобы договориться с ним об «организации центра из правых октябристов и умеренно правых». То есть премьеру был предложен проект новой партии, на которую тот смог бы опереться.

После Учредительного съезда новой партии «Всероссийский национальный союз» (ВНС), в ее состав вошли представители Русской партии народного центра, Партии правового порядка, Партии умеренно правых, Тульского союза «За царя и порядок», Бессарабской партии центра, Киевского клуба русских националистов и др. Всего – 151 думец, правое большинство в парламенте. Лидерами «правительственной» партии стали публицисты Михаил Меньшиков, будущий министр путей сообщения в правительстве Столыпина Сергей Рухлов и отставной поручик лейб-гвардии Гусарского полка Петр Балашов. Идеология была проста и понятна – «православие, самодержавие, народность». Своими целями ВНС провозглашал «единство и нераздельность Российской империи, ограждение во всех ее частях господства русской народности, укрепление сознания русского народного единства и упрочение русской государственности на началах самодержавной власти Царя в единении с законодательным народным представительством».

От октябристов лидеров ВНС отличала, прежде всего, большая жесткость по национальному и религиозному вопросам. Это в первую очередь объяснялось тем, что большая часть лидеров союза происходила из юго-западных и западных губерний, где интересы русской элиты сталкивались с интересами польских помещиков, еврейских торговцев и ростовщиков, а также украинской националистически настроенной интеллигенции.

По отношению к инородцам ВНС предлагал ограничение их политических прав на общегосударственном уровне; ограничение их прав на участие в местной жизни; ограничение при поступлении на государственную службу, при занятии бизнесом и свободными профессиями; ограничение притока инородцев из-за рубежа.

Вместе с тем декларировалось, что «при лояльном отношении инородцев к России русский народ не может не пойти навстречу их стремлениям и желаниям».

При этом ВНС показательно отстранялись от махровой погромщины, подчеркивая свою консервативность и желание сохранить те либеральные ценности, которые были введены в империи в 1905–1906 годах. «В основе всякой здоровой государственной жизни лежат два начала: начало порядка и начало прогресса. Оба они одинаково необходимы для государственной и общественной жизни». Русские националисты ставили во главу угла такие чисто славянофильские качества русской души, как «идеализм воззрений», «грусть и задушевность», «вера», «гостеприимство и терпимость», «благодушие, всепрощение, милосердие, сострадание и самопожертвование», «всечеловечность». По их мнению, «все русские религиозны, все искренно исповедуют православную веру», которая, в свою очередь, неотделима от русского национального характера: «Православию и русской нации свойственны: мягкость, доброта, сочувствие, сострадание, любовь, милосердие, самопожертвование и всепрощение». Идеология явно хромала, но на тот момент это было единственное, на что реально мог опереться премьер со своими реформами.

Таким образом, при содействии Столыпина рядом с ненадежным для правительства октябристским центром стал действовать консолидированный патриотический центр партии русских националистов – прообраз будущей правящей партии.

Сами члены ВНС боготворили премьера как отца-основателя. «Петр Аркадьевич, – говорил профессор Императорского университета Святого Владимира Павел Ардашев, – был дорог не только как выдающийся государственный деятель, но и как близкий человек. Близок он нам был как человек, который верил тою же верою, любил тою же любовью и надеялся тою же надеждою, которыми и мы верим, любим и надеемся, кого сердце билось в унисон с нашими сердцами. Мы радовались его радостями и рукоплескали его успехам; его горе было нашим горем, и каждая его неудача или причиненная ему неприятность заставляли болезненно сжиматься и тревожно биться наши сердца».

Василий Шульгин говорил: «У Столыпина была двуединая система: в одной руке – пулемет, в другой – плуг. Залпами он отпугивал осмелевших коршунов, но мерами органического характера он стремился настолько усилить русское национальное тело, чтобы оно своей слабостью не вводило во искушение шакалов».

Однако среди октябристов и черносотенцев союзников премьеру к тому времени искать уже было поздно и бесполезно.

Больная тема

Для многих российских реформаторов «еврейский вопрос» становился настоящим камнем преткновения. Традиционно позиция самодержавия по отношению к евреям была негативной. Многочисленный и неоднозначный народ достался Российской империи после раздела Речи Посполитой в конце XVIII века, и что с ним делать, власти не знали. С одной стороны, евреи всегда вызывали отрицательное отношение у православной церкви, с другой – трудолюбивые и оборотистые верноподданные исправно платили налоги и никогда не создавали политических и национальных проблем центральным властям.

Учрежденная указом Екатерины Великой «черта оседлости» для российских евреев, ограничивавшая их проживание лишь (за исключением сельской местности) частью Прибалтики, Украины, а также Белоруссией и Бессарабией, загнала их в это громадное гетто. Запрет, однако, не распространялся на купцов первой гильдии, лиц с высшим образованием, средний медицинский персонал, ремесленников особой квалификации в необходимых отраслях, отставных нижних чинов, поступивших на службу по рекрутскому набору. Одновременно для «избранного народа» были введены ограничения и по занятию профессиями: нельзя было заниматься сельским хозяйством, затруднялось обучение в гимназиях и вузах. Особенно масла в огонь подлили прокатившиеся по империи кровавые еврейские погромы.

Понятное дело, что к концу XIX века все это отозвалось крайней радикализацией перенаселенной «черты», обиженная молодежь которой валом валила в революционные организации. Еврейская молодежь составляла 70–80 % террористов Боевой эсеровской организации. МВД и охранное отделение понимали, что «ветер дует» из Царского Села, где вовсю старались отъявленные антисемиты вроде Плеве и Сипягина, почему-то считавшие, что революционизацией страны они обязаны не бардаку в ее руководстве, а именно «христопродавцам». Как правило, ссылки были на большой процент участия евреев в террористических и социалистических организациях. В противовес им были созданы черносотенские организации, проводившие патриотические демонстрации, которые зачастую заканчивались погромами и грабежами еврейских лавок и магазинов.

Следует заметить, что Плеве и иже с ним не только занимались провокациями, но и предполагали как-то изменить положение евреев в империи. Обращался с призывом к сотрудничеству даже к лидерам заокеанской диаспоры (банкир Яков Шифф), но без всякого результата – погромы ему не простили.

Было образовано Особое совещание для разработки вопросов по пересмотру «Временных правил о евреях от 3 мая 1882 года». Виленский губернатор граф Константин Пален даже предлагал отменить все ограничительные законы для евреев, проживающих в черте оседлости, сохранив саму черту. При этом бессарабский губернатор князь Сергей Урусов заявил, что «Временные правила о евреях» не дали ожидаемого результата не только для самих евреев, но и для русского общества.

Однако вспыхнувшая революция и активнейшее участие в ней рассчитывавших на послабления евреев привели к обратному эффекту. Озлобление властей вылилось в ряд откровенных провокаций, перекладывающих всю вину за теракты и экспроприации на лиц иудейского вероисповедания, якобы мстящих истинным православным и оскверняющих религиозные ценности. Выход Манифеста 17 октября 1905 года стал настоящим катализатором погромного процесса. С 18 по 29 октября 1905 года в 660 городах и местечках империи прошло 690 еврейских погромов, причем в некоторых по два-три раза. В результате этой «гражданской войны» до 4 тысяч евреев было убито и 10 тысяч ранено. Только в одной Одессе оказалось около 500 погибших, разграблено и разрушено около 1,5 тысяч жилищ. В Кишиневе были убиты порядка полутысячи, в Ростове-на-Дону, по разным данным, от 150 до 300.

Справедливости ради подчеркнем, что сами по себе погромы не всегда имели четко выраженную антисемитскую направленность. Одесса, Киев, Кишинев, Ростов, Елизаветград, Екатеринослав, Бердичев и др. действительно отметились нападениями на евреев. Но одновременно в Тифлисе и Баку резали армян, в Белостоке, Житомире – поляков, в Томске, Новониколаевске крушили интеллигенцию и студентов без всякой национальности, в Петербурге, Москве, Иваново-Вознесенске яростно бились с рабочими.

В ряде случаев полиция либо не могла, либо попросту не хотела вмешиваться. Где-то для ликвидации беспорядков приходилось прибегать к регулярной армии. С другой стороны, массовые побоища приводили к тому, что евреи создавали собственные отряды самообороны, естественно неподконтрольные властям. Как именно они их применяли или могли применить в условиях анархии и при наличии в стране огромного количества неучтенного оружия – был большой вопрос.

Правительство Витте понимало, что «еврейский вопрос» надо решать, но в революционном угаре ему было не до того. У правительства Столыпина не было сомнений в том, что при всей сложности национально-религиозных противоречий необходимо постепенно уравнять евреев в правах с другими подданными Российской империи, но сделать это ему не дали ни реакционные дворяне, ни евреи-революционеры.

Интересно, что сами евреи называли Столыпина «погромщиком», черносотенцы – «жидомасоном», в Царском Селе – «юдофилом». То есть мнения сложились кардинально противоположные друг другу. Надо бы разобраться.

Премьер был убежден в том, что как только евреям будут предоставлены все права, то сразу же образуется целый ряд крупных акционерных банков и предприятий для получения концессий по разработке и эксплуатации природных богатств России. Об этом же говорил и Извольский, прекрасно осведомленный о негативном отношении к «еврейскому вопросу» в России за рубежом. Прежде всего, во Франции и США.

Коковцов вспоминал, что в начале октября 1906 года Столыпин после очередного заседания кабинета и удаления чиновников попросил министров остаться и обсудить конфиденциальный вопрос. Он предложил всем высказаться о своевременности постановки вопроса об отмене некоторых ограничений в отношении евреев, которые раздражают еврейское население, питают революцию, вызывают критику России из-за границы, включая Америку, но не приносят практической пользы. Сам он считал послабления в этом вопросе своевременными. По мнению Столыпина, надо было отменять отжившие свое ограничения, которые все равно обходились и вели к злоупотреблениям низших чинов администрации.

Мнения разошлись: знающий своих крайне правых союзников Шванебах считал, что не стоит «возбуждать напрасные ожидания» и льгот евреям слишком много, Извольский утверждал, что, напротив, льгот слишком мало, надо сразу отменять все ограничения. Сам Коковцов осторожно заметил, что он лично не любит евреев, но ограничения против них неэффективны и вредны.

Однако в первую очередь эту мысль необходимо было протолкнуть в голову того человека, который и являлся камнем преткновения на пути отмены ограничений – самого самодержца.

В начале декабря 1906 года премьер решил принять огонь на себя и провел постановление правительства о дальнейшем частичном снятии ограничений в правовом и гражданском положении евреев. Оно предусматривало ликвидацию запретов на проживание в черте оседлости, сельской местности, участие и руководство в акционерных компаниях и пр. Кстати сказать, постановление снимало ограничение евреям на производство крепких напитков (все они подданные империи, пользуются теми же правами, что и коренное население), что совершенно выводило из себя православных конкурентов. Постановление должно было пройти по 87-й статье и дожидаться утверждения новой Думой. Особый журнал с постановлением был отправлен на утверждение царю.

Тот размышлял недолго. Каким-то таинственным образом произошел «слив» в прессу информации о совершенно конфиденциальной подготовке правительством постановления. По таинственному совпадению, именно в черносотенную. После чего в адрес монарха организованно в течение суток поступило 205 телеграмм (в СРН было 205 отделений) с просьбой воздержаться от подписания постановления, ибо «уступки евреям означают проявление слабости государства». 10 декабря 1906 года Николай, конечно же «нехотя», ответил Столыпину: «Возвращаю вам журнал по еврейскому вопросу не утвержденным… Внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя. До сих пор совесть моя никогда меня не обманывала. Поэтому и в данном случае я намерен следовать ее велениям. Я знаю, вы тоже верите, что „сердце царево в руцех Божиих“. Да будет так. Я несу за все власти, мною поставленные, перед Богом страшную ответственность и во всякое время готов отдать ему в том ответ.

Мне жалко только одного: вы и ваши сотрудники поработали так долго над этим делом, решение которого я отклонил…»

Вот так. Обремененный государственной совестью самодержец, призвав в союзники интуицию, вычеркнул несколько миллионов своих подданных из числа правоспособных людей. Однако Столыпин был мягок, но настойчив. Он обладал (в тот момент еще обладал) поразительной способностью, не прибегая к нажиму, продавливать свои решения через «высочайшие мозги» с помощью мягкого, корректного, но постоянного прессинга. Как человек слабовольный, Николай всегда уступал более настойчивым и целеустремленным собеседникам. За что потом тех люто ненавидел. В этом качестве самодержец здорово походил на своего такого же несчастливого французского коллегу – Людовика XVI. Что-то в их судьбе было общее.

«Только что получил ваше повеление относительно оставления без последствий журнала по еврейскому вопросу, – мягко и дипломатично настаивал Столыпин. – Вашему величеству известно, что все мои мысли и стремления направлены к тому, чтобы не создавать вам затруднений и оберегать вас, государь, от каких бы то ни было неприятностей… Еврейский вопрос поднят был мною потому, что, исходя из начал гражданского равноправия, дарованного Манифестом 17 октября, евреи имеют законное основание домогаться полного равноправия; дарование ныне частичных льгот дало бы возможность Государственной думе отложить разрешение этого вопроса в полном объеме на долгий срок. Затем я думал успокоить нереволюционную часть еврейства и избавить наше законодательство от наслоений, служащих источником бесчисленных злоупотреблений. Все это послужило основанием в обнародованном с одобрения вашего величества правительственном сообщении объявить, что коренное решение еврейского вопроса является делом народной совести и будет разрешено Думой, до созыва которой будут отменены не оправдываемые обстоятельствами времени наиболее стеснительные ограничения… Моя всеподданнейшая просьба поэтому такова: положите, государь, на нашем журнале резолюцию приблизительно такого содержания: „Не встречая по существу возражений против разрешения поднятого Советом министров вопроса, нахожу необходимым провести его общим законодательным порядком, а не на основании 87-й статьи Законов основных, так как 1) вопрос этот крайне сложен, 2) не представляется, особенно в подробностях, бесспорным, 3) не столь спешен, чтобы требовать немедленного разрешения за два месяца до созыва Государственной думы“… Простите мне, ваше величество, но я знаю, чувствую, что вопрос этот громадной важности».

Царь-флюгер узрел в ответном послании тезис «валите все на меня» и с облегчением наложил на журнал Совета министров резолюцию: «Внести на рассмотрение Государственной думы».

Столыпину приходилось лавировать как между политическими течениями в антисемитских верхах, так и в собственном правительстве. Самодержца, который в своей многонациональной стране также политкорректностью не блистал, он убеждал: «Вы напрасно изволили заметить генерал-майору Даниилу Драчевскому (градоначальник Ростова-на-Дону с 21 декабря 1905 года, в 1915 году был исключен из свиты за растрату казенных денег в сумме 150 тысяч рублей, следствие длилось до самой Февральской революции. – К. С.), что при погроме в Ростове мало убито евреев. Драчевский – не Спиноза, он понял вас так, что не сумел добить до желаемого вами процента».

Самодержец только лукаво подмигнул премьеру и отпарировал вопросом на вопрос: «Отчего вы, Петр Аркадьевич, не запишетесь в Союз русского народа?»

Знал бы премьер, кому это говорил. В декабре 1905 года на официальном приеме лидеров Союза русского народа сам Николай II приколол к своей груди значок СРН, еще один пришпилил к пеленке полуторагодовалого наследника. Мол, с народом мы, как же без нас-то.

После разгона Думы он же отправил телеграмму в адрес СРН: «Да будет мне Союз русского народа надежной опорой». На что Витте язвительно отозвался: «Безобразнейшая телеграмма эта в связи с манифестом о роспуске 2-й Думы показала все убожество политической мысли и болезненность души нашего самодержавного императора».

Искать поддержку двора в этом вопросе было бессмысленно. Действовать надо было только самому. Кстати, начиная с 1907 года и до смерти премьера в России не было зафиксировано ни одного еврейского погрома.

С одной стороны, именно при Столыпине 16 сентября 1908 года был утвержден закон «Об установлении процентных норм для приема в учебные заведения лиц иудейского исповедания» для вузов, а 22 августа 1909 года – закон «Об условиях приема евреев в средние учебные заведения», установивший нормы 15 % для черты оседлости, 5 % для столиц и 10 % для прочих местностей. Что вполне объясняется столыпинской политикой «национальных приоритетов». С другой, именно благодаря Столыпину, который приказал провести самое тщательное расследование позорного «дела Менахема Бейлиса» (якобы ритуальное убийство евреями 12-летнего ученика подготовительного класса Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского 12 марта 1911 года), вызвавшего всплеск антисемитизма в стране, провокация была подавлена в самом зародыше.

Война и мир

«Дайте мне двадцать лет покоя», – умолял реформатор. Однако покой нам только снится. В Европе уже пахнет грозой. Дредноуты на стапелях, кавалерия в седле, штыки примкнуты. Германия, вынужденная уступить Франции на первом этапе борьбы за преобладание в Марокко, выиграла на противоположном фланге в Малой Азии и начала строить Багдадскую железную дорогу. Россия разграничила сферу влияния на Среднем Востоке с Англией, отказавшись (на тот момент) от экспансии в Афганистан и поделив Иран (север – русским, юг – британцам, центр – самим персам). Военные марши гремели в Италии, Румынии, Бельгии – странах, далеких от мировых свалок и колониальных дележей.

Четко просматривались будущие коалиции – уже сформированная к 1907 году Антанта (Россия, Франция, Англия) и Четвертной союз (Германия, Австро-Венгрия, Турция и позже примкнувшая к ним Болгария). Старые счеты друг к другу были практически у всех.

Балканы день ото дня набухали войной и грозили добить разлагающуюся на глазах Османскую империю за все шестисотлетние обиды. Недаром еще Бисмарк считал Балканы «пороховым погребом Европы» и фокусом всех мыслимых политических осложнений. Там оставалось место для большой дележки. Турецкий полутруп предстояло растащить по закромам, пока не прибрали к рукам другие жаждущие «осчастливить» балканских славян.

К примеру, после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов нерешенным оставался вопрос принадлежности Боснии и Герцеговины, на которую претендовали Австро-Венгрия, поддерживаемая Германией, и Сербия, за спиной которой маячили мощные фигуры России и Франции. Каждая из них называла себя «собирателем славянских земель» и каждая претендовала на ведущую роль в этом взрывоопасном регионе. Пока «железный канцлер» Бисмарк был в силе, он лупил по рукам своих союзников, справедливо полагая, что «с Францией мы никогда не будем жить в мире, с Россией у нас никогда не будет необходимости воевать, если только либеральные глупости и дипломатические промахи не извратят положения». Однако стоило ему сойти с европейской сцены, ущемленная Вена вновь достала из чехлов боевые фанфары. Младотурецкая революция июля 1908 года, выбросившая из своего гарема султана Абдул-Хамида II, лишь подхлестнула процесс.

Новые турецкие власти были попросту куплены Австро-Венгрией (новая практика в европейской дипломатической игре) за 2,5 млн фунтов стерлингов в качестве разрешения на строительство железной дороги Вена – Салоники. Таким образом, в сферу влияния «двуединой империи» подпадали бы не только подконтрольный ей Новопазарский санджак Боснии, но и Македония. Понимая, что таким образом она наступает на ногу «русскому медведю», Вена предложила Петербургу признать аннексию Боснии и Герцеговины в обмен на право беспрепятственного прохода русских военных кораблей через Дарданеллы, что нарушало бы статьи подписанного после Русско-турецкой войны Берлинского трактата.

Россия колебалась – министр иностранных дел Извольский был за активное вмешательство в конфликт вплоть до вооруженного противостояния (при поддержке Англии, конечно). Великие князья Николай Николаевич (женат на дочери черногорского короля Николы Негоша Анастасии-Стане) и Петр Николаевич (женат на ее сестре Милице), оба из антигерманской партии при дворе, тоже были за конфронтацию. Министр фактически по собственной инициативе затеял зондаж обстановки в замке Бухлау с австрийским коллегой графом Алоизом фон Эренталем, в ходе которого проговорился, что Россия не особо горит желанием воевать за далекую мусульманскую Боснию.

Столыпин, Коковцов и военное министерство были категорически против войны.

«Пока я у власти, – писал Столыпин, – я сделаю все, что в силах человеческих, чтобы не допустить Россию до войны, пока не осуществлена целиком программа, дающая ей внутреннее оздоровление. Не можем мы меряться с внешним врагом, пока не уничтожены злейшие внутренние враги величия России эсеры. Пока же не будет полностью проведена аграрная реформа, они будут иметь силу, пока же они существуют, они никогда не упустят ни одного удобного случая для уничтожения могущества нашей Родины, а чем же могут быть созданы более благоприятные условия для смуты, чем войной?»

Ослабленная анархией Россия к большой войне была не готова, флот еще не начал восстанавливаться (Дума преступно медлила с выделением средств), армия приходила в себя после войны с Японией и революции, земельная реформа еще не дала ощутимых результатов. Да и Англии совсем не улыбалось, что Россия спокойно выведет свои броненосцы в Средиземное море. Франция же всегда с удовольствием бы подставила ножку империи. Ее враждебная позиция во время японской войны весьма показательна – Третья республика, владея Индокитаем, сама зорко следила за поползновениями конкурентов на Дальнем Востоке. Так что союзники у нас по Антанте были еще те. Премьер, в отличие от императора, хорошо помнил слова его отца: «У России есть только два союзника – армия и флот». При таких условиях соваться во всеевропейскую свалку было глупо. Да и, откровенно говоря, повод был совсем не тот.

Понимая это, Австрия в октябре 1908 года официально объявила об аннексии Боснии и Герцеговины. Сербия и Черногория, рассчитывая на «большого защитника славян» в Петербурге, тут же объявили мобилизацию. Германия же выступила с уверениями, что ее союзница не останется одинокой в возможной войне. Однако Россия отказалась признавать аннексию и потребовала созыва международной конференции.

Дипломатические демарши продолжались несколько месяцев, обе стороны пытались напугать друг друга псевдоприготовлениями, втайне надеясь избежать большой войны, так как было очевидно, что к ней не готов был ни один из соперников. Зато на нервах традиционно решили поиграть братья-славяне.

В марте 1909 года Сербия, уверенная в поддержке Российской империи, отказалась признавать аннексию, а посол Германии граф Фридрих фон Пурталес предъявил России ультиматум с требованием согласиться на отторжение Боснии и Герцеговины и отказаться от поддержки хорохорящейся Сербии. Вопрос войны и мира повис на волоске. От правительства уже ничего не зависело. Все должен был решать монарх.

Ударь царь кулаком по столу, как его отец в свое время, и твердо обозначь свою позицию, то, возможно, мировая война вспыхнула бы на пять лет ранее. Но Николай был далеко не Александр III, тем более не Петр Великий. Он проглотил австрийскую пилюлю, чтобы затем списать все на провал русской дипломатии.

Извольского вскоре выдавили в отставку (его заменил шурин премьера Сергей Сазонов), а Столыпин написал ему: «Многоуважаемый Александр Петрович… Сознаюсь, я пребывал в большом смущении по отношению ко всему происходящему. Вы знаете мой взгляд – нам нужен мир: война в ближайшие годы, особенно по непонятному для народа поводу, будет гибельна для России и династии. Напротив того, каждый год мира укрепляет Россию не только с военной и морской точек зрения, но и с финансовой и экономической (выделено мной. – К. С.). Но, кроме того, и главное это то, что Россия с каждым годом зреет: у нас складывается и самосознание, и общественное мнение. Нельзя осмеивать наши представительные учреждения. Как они ни плохи, но под влиянием их Россия в пять лет изменилась в корне и, когда придет час, встретит врага сознательно. Россия выдержит и выйдет победительницею только из народной войны. Сообщаю Вам свои мысли, так как по газетам нельзя составить себе мнения о России. У нас прессы нет, а то, что есть, кривое зеркало…»

В июне 1909 года для окончательного урегулирования ситуации в Петербург прибыл кайзер Вильгельм II, который встречался с царем на его яхте «Штандарт» в финских шхерах. Во время завтрака на яхте кайзер очень оживленно беседовал со Столыпиным, обсуждая не политические, а именно экономические проблемы двух стран. По воспоминаниям генерал-адъютанта Ильи Татищева, Вильгельм II подошел к нему, когда все вышли пить кофе на верхнюю палубу, и сказал: «Проговорил со Столыпиным весь завтрак. Вот человек! Был бы у меня такой министр, на какую высоту мы бы подняли Германию!»

Само собой. Перед кайзером сидел уже не просто обычный саратовский помещик, и даже не обычный министр, а необычный премьер-министр, сумевший раздавить анархию, загнать в нору сепаратизм, приструнить парламент, построить собственную партию, затеять перевооружение армии и флота, начать реформы, которые уже вызывали настороженность в Европе своей перспективностью и многогранностью. Об одном таком русском реформаторе кайзер много читал – о великом тезке премьера, первом русском императоре. Второго уже своего реформатора недавно похоронил. Его звали Отто фон Бисмарк, князь Шенхаузен, «железный канцлер» Второго рейха. И вот перед ним сидит еще один «железный», вызывающий жгучее любопытство. Куда более жгучее, чем сидящая по левую руку русская императрица, его родственница Александра Федоровна (она до конца жизни не смогла простить премьеру, что «дядя Вилли» даже не удостоил ее внимания). И через двадцать лет Вильгельм повторял, что Столыпин был дальновиднее и выше Бисмарка, когда утверждал, что с Германией необходимо сохранять мир, а Франция и Англия никогда не будут верными союзниками.

«Дайте мне двадцать лет мира». Вряд ли премьер обольщался. Никаких двух мирных десятилетий империи не светило. Но хотя бы оттянуть момент втягивания в губительную войну (а после Англо-бурской войны с ее новейшими достижениями цивилизации, как то: пулеметы, бронепоезда, колючая проволока, концлагеря, тяжелая артиллерия и проч., никто не сомневался, что она будет стоить громадных жертв) с непредсказуемым финалом он мог. Хотя бы десять лет – и уже страна сможет «одним хлебом задавить Европу». А промышленный подъем, который намечался в России после революции, уже свидетельствовал о правильном курсе правительства и больших перспективах к модернизации экономики. Дайте только срок, и вы не узнаете России!

Однако боснийский кризис стал совершенно реальным провалом отечественной дипломатии. Россия, которая полтораста лет рвалась к проливам, разыгрывая свой главный козырь – поддержку единоверцев в Греции и на Балканах, вдруг с треском, да еще публично провалила партию. Кто за это должен был ответить? Самодержец никак не желал брать на свою ответственность. Куда охотнее он готов был списать его на само правительство, не сумевшее отыскать более действенных ходов противостояния центральным державам.

Нечистая сила

Боснийский кризис подорвал здоровье Столыпина: крупозное воспаление легких, температура под 40, одышка, кашель с мокротой вынудили премьера временно удалиться от дел и уехать в Крым. Заболевание крайне опасное, лечить тогда его достаточно эффективно еще не могли. К тому же семейное: дочь Наташа тоже болела двусторонним воспалением легких, лечилась в Германии. Всю весну Столыпин вынужден был провести в Ливадии, вдали от придворных и думских страстей. А когда он вернулся после вынужденного отпуска в столицу, то с удивлением обнаружил, что в Петербурге только и разговоров об очередном увлечении государыни – некоем юродивом мужике из захолустного тобольского села Покровское по имени Григорий Распутин, которого теперь приказано было именовать по фамилии Новых, для благозвучия. Собственно, ничего особо примечательного в этом не было. Императрица, помешанная на мистике, часто увлекалась полусумасшедшими медиумами, в подавляющем большинстве шарлатанами, которые, как ей казалось, «вещают истину» и предостерегают царскую семью от возможных несчастий. К тому же царственная Аликс крайне комплексовала, что после стольких лет брака не может подарить империи наследника – гессенка пока рожала только дочерей.

В Царском Селе побывали богомолка Дарья Осиповна, странник Антоний, ворожея Матрена-босоножка, юродивый Митька Козельский (он же Дмитрий Ознобишин, Гугнивый), лионский колбасник и фельдшер Филипп («наш друг Филипп подарил мне образ с колокольчиком, который предупреждает меня о близости недобрых людей, мешает подойти ко мне поближе», – писала супругу императрица), французский оккультист и маг, «епископ Гностической церкви» Папюс (он же врач Сорбонны Жерар Анкосс), австриец Шенк и др. Все сплошь «святые» и «чудотворцы», но Распутин…

Начальник Петербургского охранного отделения полковник Герасимов узнал от дворцового коменданта генерал-адъютанта Владимира Дедюлина, что на квартире фрейлины императрицы Анны Вырубовой в Царском Селе очередной «чудотворец» представлен супруге царя. Сам Дедюлин его охарактеризовал так: «Это умный, но лукавый и лживый мужик, обладающий к тому же некоторой долей гипнотизма, которой он и пользуется». Время было неспокойное (недавно террористы застрелили экзарха Грузии архиепископа Никона), мало ли, что за «святой» пожаловал в столицу. Вдруг из эсеров? Герасимов взнуздал агентуру и выяснил, что Распутин лишь недавно стал «святым». До этого он более был известен как вор, конокрад, завсегдатай публичных домов и трактиров. Однако в столице он появился несколько лет назад в качестве «старца» и аскета, чем снискал расположение инспектора Духовной академии архимандрита Феофана, ректора Сергия и саратовского епископа Гермогена (тот самый, старый знакомый Столыпина).

Именно высшее духовенство разглядело в Распутине «божественную искру» и протолкнуло его ко двору. Небескорыстно, конечно, преследовали собственные цели святые отцы. Как раз в обществе заговорили о предстоящем восстановлении патриаршества в России, упраздненного Петром I. Для этого уже в 1906 году начало действовать Предсоборное Присутствие, которое призвано было готовить Всероссийский поместный собор, избирающий патриарха. А кого именно, это уже во многом зависело бы от очередного «старца», который в данный момент юродствует в Царском Селе.

Как рассказывал в своих показания Чрезвычайной следственной комиссии в 1917 году тибетский доктор Жамсаран Бадмаев: «Как-то я был у Гермогена и увидел, что Митя (Козельский. – К. С.) стал выделывать руками какие-то выкрутасы. Гермоген улыбался. Я спросил, что это значит. Кто-то из присутствующих сказал: „Это он видит на голове Гермогена патриаршую митру“». Кстати, именно преосвященный Гермоген в 1899 году за вольнодумство изгнал из Тифлисской духовной семинарии Иосифа Джугашвили.

Следует заметить, что История не оставит без внимания пожелания первых «распутинцев» – в 1942 году «изгнанник» Иосиф Сталин-Джугашвили восстановит справедливость и сделает ректора Сергия первым патриархом на возрожденном большевиками святом престоле.

Первоначально Распутин не произвел особого впечатления на высочайшую семью, пока, обладая хорошо подвешенным языком, не проявил свои способности успокаивать наследника Алексея байками и народными прибаутками, на которые был большой мастак, и останавливать ему кровотечение (у мальчика была гемофилия – несворачиваемость крови, наследственное заболевание Гессенской династии, к которой принадлежала Александра Федоровна). Вот тогда-то императрица «прозрела» и увидела в буйном сибирском мужике настоящего мессию и спасителя династии, общающегося по одному ему известным каналам с самим Всевышним. Распутина приблизили ко двору, сделали его «нашим Другом» (до него это звание гордо носил Филипп) и «возжигателем царских лампад» (специально для него изобрели придворную должность). А он, не будь дурак, сразу же смекнул свою роль в этом спектакле и объявил венценосцам, что «моя смерть будет вашей смертью». Можно себе представить, какое ошеломляющее впечатление подобное заявление произвело на мистиков в короне. В первую очередь на императрицу, видевшую в нем чуть ли не полубога. Да и сам самодержец всерьез увлекся «старцем». Как писал он в своем дневнике: «Снова собрались всемером с нашим Другом… И все бы слушать и слушать его без конца… всякое от него слово для меня радость, при нем оживаю душой». И это тогда, когда министры неделями ожидали аудиенции, а сам премьер вынужден был ради беседы и решения срочных государственных вопросов несколько дней трястись в вагоне по пути в Крым.

Столыпин был крайне смущен, когда узнал о столь оригинальном новоселе при дворе. Для убежденного монархиста фигура пусть даже такого «помазанника божьего» была все же достаточно харизматической. А тут сивый лапотник привидением бродит по царской опочивальне, изрекая одному ему понятные нечленораздельные метафоры, вызывающие детский восторг у почитателей. И особенно почитательниц. У царской семьи был период серьезного влияния вдовствующей императрицы Марии Федоровны, период «черногорок» (Станы и Милицы), период иностранных медиумов. Однако ранее столь интимных друзей у царствующих Романовых еще не появлялось.

«Новая игрушка» встревожила премьера всерьез. Слишком уж большое влияние Распутин начал распространять вокруг себя и слишком много людей начали искать его знакомства (в его многочисленных питерских квартирах в разное время видели Ивана Горемыкина, которого «старец» величал Глухарь, Александра Трепова, Бориса Штюрмера – Тюря и Старикашка (оба будущие премьеры), министров Александра Хвостова и Александра Протопопова, экс-министра в правительстве Столыпина Петра Шванебаха, Владимира Воейкова – Вивейка (дворцовый комендант), архиепископа Варнаву – Мотылек, Степана Белецкого (шеф Департамента полиции), князя Феликса Юсупова и др.). Более того, к «старцу Григорию» пожаловала Матильда Лисаневич, по мужу Витте. Отставленный Сергей Юльевич через супругу пытался установить связь с этим влиятельным варнаком для того, чтобы хотя бы таким способом вернуться к власти.

Видя все это, в приватной беседе Столыпин заметил, что «с Распутиным нам придется изрядно повозиться». Как вспоминала Мария Бок, «в этом смысле я и навела раз разговор на эту тему. Услышав имя Распутина, мой отец болезненно сморщился и сказал с глубокой печалью в голосе: „Ничего сделать нельзя. Я каждый раз, как к этому представляется случай, предостерегаю государя. Но вот что он мне недавно ответил: „Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы“».

То есть одна истерика супруги стоила покоя целой империи. Можно себе представить, что закатывала «гессенская муха» своему венценосному мужу, если тот согласился на присутствие в святая святых державы проходимца, который со временем начал влиять не только на покой царской семьи, но и на кадровые перемещения во многих ветвях власти.

В столице почтальоны начали носить письма, написанные нетвердой рукой, содержащие текст, подобный следующему: «Милай, дарагой, памаги бедному имяреку, я его знаю, он хароший человек» и пр. И попробовал бы кто отказать «возжигателю царских лампад», имевшему такие связи при дворе!

Премьер не сдался. Он еще верил в свое ускользающее влияние при дворе и решился на «силовой прием». Столыпин выдал постановление Герасимову на высылку варнака домой в Сибирь в административном порядке, как мошенника, пьяницу и развратника (был такой закон за нарушение общественной нравственности и благочестия) с воспрещением въезда в столицу в течение пяти лет.

Однако тот не зря «возжигал». Агентам охранки было поручено следить за ним в Царском Селе, чтобы арестовать по возвращении в Петербург. Как писал впоследствии генерал Спиридович: «И тут произошло нечто странное. Предупредил ли кто Распутина, или он сам почуял грозившую ему опасность, неизвестно, но только он, приехав в Петербург, бегом пронесся по вокзалу, вскочил в ожидавший его экипаж и, спасаясь от преследовавших его филеров, успел доехать до дворца, где жила великая княгиня Милица Николаевна с мужем… И выхода его из дворца филеры не видели затем целых три недели, хотя и караулили внимательно. А через три недели от Тобольского губернатора была получена телеграмма, что Распутин вернулся в село Покровское… Герасимов спросил Столыпина, как поступить и что сделать с постановлением о воспрещении старцу въезда в столицу? Министр махнул рукой и приказал: разорвать постановление».

Премьер полагал, что хотя бы таким способом избавился от опасного мужика. Не тут-то было. «Наш Друг» скоро вернулся, венценосная семья уже не могла жить без него. Гульба и скандалы в Петербурге возобновились уже с «высочайшего снисхождения». Взяточничество и казнокрадство расцвело буйным цветом под эгидой «возжигателя», с которым даже сам премьер и глава МВД ничего не смог поделать.

Самодержец вкрадчиво сам поинтересовался у Столыпина: «Отчего вы так избегаете Распутина? От него исходит зримая благодать». – «Благодать стала анахронизмом, ваше величество, – ответил тот, – да будет позволено мне самому избирать для себя приятелей…»

Видимо, премьер не понял, что именно на Распутине его отношения с царской семьей дали самую большую трещину. Императрица и ранее не особо приветствовала слишком уж самостоятельного и популярного реформатора. Этого титана Ники никак не смог бы «согнуть в бараний рог» или задвинуть за ширму, как Горемыкина. Она и Витте не терпела по той же причине. А тут еще Столыпин начал покушаться на милого ее сердцу «нашего Друга», которого она уже считала чуть ли не членом августейшей когорты. А если принять во внимание, что, по свидетельству Коковцова, Аликс была еще более абсолютна, чем ее супруг, то, вероятнее всего, именно «единственный человек в штанах» и разверз ту пропасть, которая навсегда разделила императора со своим премьером. Да и Распутин не сидел без дела – можно себе представить, сколько всего «хорошего» наговорил он семье о своем главном враге: «Петр дерзок, тебя, мама, не уважает, с папой ведет себя без почтения. Бог не любит его».

Флаг-капитан и собутыльник императора Константин Нилов, поняв, что как-то повлиять на семью по поводу Распутина бесполезно, в пьяных слезах говорил: «Будет революция, всех нас перевешают, а на каких фонарях – не все ли равно». Почти угадал адмирал, в 1919 году в Петрограде в возрасте 63 лет его расстреляют в ЧК.

В 1910 году уже почти в отчаянии Столыпин вместе с обер-прокурором Синода Сергеем Лукьяновым затеял очередное расследование уже хлыстовского прошлого «святого черта», представив объемистый всеподданнический доклад Николаю.

Об этом пишет Михаил Родзянко, ставший после отставки Гучкова новым председателем Думы.

«„Читали ли вы доклад Столыпина?“ – спросил государь. „Нет, я знал о нем, но не читал“. – „Я ему отказал“. – „Жаль, – ответил я, – всего этого не было бы. Ваше величество, вы меня видите крайне взволнованным, мне тяжело было говорить вам жестокую истину. Но молчать не мог, не мог скрывать опасности положения и возможности страшных последствий… Умоляю вас во имя всего святого для вас, России, для счастья вашего наследства прогоните от себя грязного проходимца, рассейте мрачные опасения верных трону людей…“. „Нет, я не могу вам этого обещать – вашим же словам верю вполне…“».

И ни малейшей реакции – доклад Столыпина был положен под сукно, чтобы не нервировать императрицу. Царь готов был закрыть глаза и на более мерзкие штучки проходимца. Зато за участие в этом расследовании креслом поплатился Лукьянов – распутинская клика добилась вопреки воле стремительно терявшего рычаги управления Столыпина отставки обер-прокурора, посадив на это место Владимира Саблера.

Тот же Родзянко передает впоследствии рассказ ему самого Столыпина о единственной встрече со «старцем» у себя в кабинете в начале 1911 года:

«Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, произносил какие-то загадочные и бессвязные изречения из Священного Писания, как-то необычайно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение к этой гадине, сидящей против меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что он на меня производит какое-то довольно сильное, правда отталкивающее, но все же реальное впечатление. Преодолев себя, прикрикнул на него, сказав ему прямо, что на основании документальных данных он у меня в руках и я могу его раздавить в прах, предав суду по всей строгости законов о сектантах, ввиду чего резко приказал немедленно, безотлагательно и притом добровольно покинуть Петербург и вернуться в свое село и больше сюда не появляться».

«Гадина» поняла, что этот огромный бородатый человек шутить не будет, и мигом умчался в Покровское. Императрица была в очередной истерике. Она послала за ним верную Вырубову, требуя возвращения любимца. Столыпин стал для нее настоящим монстром, желающим отнять «любимую игрушку». Теперь уже истерики приобрели целенаправленный характер – отставка премьера. Еще верный Кривошеин предупреждал: «Вы многое можете сделать, но не боритесь с Распутиным и его приятелями, на этом вы сломитесь».

Вернулся Распутин уже в августе 1911 года в Киев, куда прибыла царская семья на торжества по поводу 50-летия Великой реформы и открытия памятника Александру II. До убийства премьера оставались считаные дни.

Если бы дело было в одном «грязном проходимце»! Кроме него, вокруг трона к тому времени вертелся целый сонм, по меткому выражению прекрасного русского писателя Валентина Пикуля, «нечистой силы».

Как говорил Гучков, «хочется говорить, хочется кричать, что церковь в опасности и в опасности государство… Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия… В центре этой драмы – загадочная трагикомическая фигура, точно выходец с того света или пережиток темноты веков, странная фигура в освещении XX столетия… Какими путями достиг этот человек центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются внешние носители государственной и церковной власти… Григорий Распутин не одинок; разве за его спиной не стоит целая банда?..»

Целая банда занялась дискредитацией своего главного врага и гонителя – премьера Столыпина, который терпеть не мог распутинскую клику, «жадною толпою стоящих у трона». Из них особо выделялся известный авантюрист князь Михаил Андроников, имевший в питерском бомонде смачную кличку Побирушка. Сын прапорщика Мимуши Андроникова и баронессы Софии Агнесс Унгерн фон Штернберг был исключен из Пажеского корпуса за мелкое воровство и гомосексуализм (популярный тогда в светских кругах – сам погибший великий князь Сергей Александрович тоже вкусил от запретного). Имел мелкий чин камер-юнкера, «причислен» сверхштатным чиновником к Министерству внутренних дел. Однако, пользуясь титулом, специализировался на посредничестве во многих закулисных делах, участниками которых были важнейшие персоны империи. Как писал впоследствии товарищ прокурора Екатеринославского окружного суда Владимир Руднев, расследующий его дело после Февральской революции: «Известно из показаний прислуги Андроникова, что он предоставлял свою квартиру для секретных свиданий Распутина с Хвостовым и Белецким, а также и с епископом Варнавою. В то же время князь Андроников, желая попасть в тон царившему при дворе религиозному настроению и создать этим же слух о своей религиозности, в своей спальне за особой ширмой устроил подобие часовни, поставив большое распятие, аналой, столик с чашей для освящения воды, кропило, ряд икон, подсвечников, полное священническое облачение, терновый венец, хранившийся в ящике аналоя, и пр. Достойно примечания, как это мною лично установлено при осмотре его квартиры и при допросе его прислуги, что князь Андроников в той же самой спальне, по другую сторону ширмы на своей двуспальной постели предавался самому гнусному… с молодыми людьми, дарившими его ласками за обещания составить протекцию. Последнее обстоятельство нашло свое подтверждение в ряде писем, отобранных мною при обыске у князя Андроникова, от таких обольщенных им молодых людей, которые жаловались в этих письмах на то, что он их обманул в своих обещаниях».

Князь был своим для премьер-министра Коковцова и его преемника Горемыкина, обер-прокурора Синода Саблера, дворцового коменданта Воейкова, министра императорского двора Фредерикса, начальника его канцелярии Мосолова. Андроников позволял себе даже неоднократно обращаться к царю и обеим царицам с советами, как им вести свои дела.

Витте характеризовал его так: «Князь Андроников – это личность, которую я до сих пор не понимаю. Одно понятно, что это дрянная личность. Он не занимает никакого положения, имеет маленькие средства, неглупый, сыщик не сыщик, плут не плут, а к порядочным личностям, несмотря на свое княжеское достоинство, причисляться не может».

Военный министр Сухомлинов дополнял: «По наружному виду – это Чичиков… Он зачислялся обыкновенно по тому министерству, патрон которого к нему благоволил, пользуясь за это взаимностью князя, и приходил в ярость, когда его вышибали из списков ведомства с переменой министра».

Соответственно и менялись его «советы» по отношению к тем или иным неугодным ему личностям. Андроников был известен тем, что приходил к вновь назначенному высшему министру, вплоть до премьера, одаривал его иконой и благословлял. На каком основании, никто не мог понять, но отказать странному гостю, запросто вхожему в Царское Село и имевшему большое влияние на императрицу, не решались. Тут же князь и решал необходимые ему «темные» вопросы.

Со Столыпиным этот номер не прошел. Богомольный премьер вышиб назойливого «благословителя» могучей коленкой под грешный зад его светлости прямо под ноги посетителям в приемной резиденции тогда еще на Аптекарском острове. Разобиженный князь развернул в петербургских салонах целенаправленную кампанию по обливанию грязью, подытоживая это настойчивым тезисом: «Столыпин должен быть низвергнут». Став одним из самых активных «распутинцев», князь много сделал для подрыва влияния премьера и сколачивания против него правой группировки в Госсовете.

Интересна дальнейшая судьба Андроникова. Сразу после образования ВЧК в декабре 1917 года князя (!) по рекомендации Ленина и Дзержинского (!) назначили начальником Кронштадтской ЧК «в знак былых заслуг» (каких именно заслуг, знали, вероятно, только они. Возможно, тех, за которые ему по подозрению в шпионаже в пользу Германии в январе 1917 года запретили проживать в обеих столицах). Как полагали, для организации денежного потока для желающих откупиться и выехать из Советской России. Был пойман с поличным на крупных взятках – 2 млн золотом от великого князя Александра Михайловича и его жены Ксении Александровны. Вскоре Андроникова расстреляли.

Еще один яростный обличитель Столыпина из «нечистой силы» представлял воинственное духовенство. Иеромонах Почаевской лавры Илиодор (в миру донской казак Сергей Труфанов), активнейший член Союза русского народа, приобрел громадную популярность своими призывами к погромам и пламенными филиппиками против интеллигенции, инородцев, революционеров и жидомасонов, к которым он причислял едва ли не всех царских министров. С помощью Распутина он был переведен в Царицын, где собирал на свои проповеди толпы поклонников, меча громы и молнии против местных властей и полиции, за что неоднократно бывал оштрафован. Утверждал, что министерских жидомасонов «надо еженедельно драть розгами на конюшне, а Столыпина следует пороть сугубо по средам и пятницам, дабы помнил постные дни». Сам премьер говорил царю: «Нельзя допустить (хотя бы и на религиозной почве) устраивать погромы. Илиодор – погромщик и опасный монах. Сильно действует на толпу. Этот сумасшедший несет позор. О нем слишком много говорят. Его надо убрать из Царицына. Там готовится бунтовское гнездо».

В январе 1911 года Синод вынес решение о переводе Илиодора в Новосильковский монастырь Тульской епархии. После двухдневного шумного протеста Илиодор подчинился постановлению Синода и выехал из Царицына, оставив около 500 тысяч рублей долга, сделанного им для постройки нового храма и других монастырских нужд. Через месяц буйный монах уже бежал из монастыря, вернулся в Царицын и возобновил свою погромно-пропагандистскую деятельность. Тогда же этот российский Петр Пустынник совершил паломничество через поволжские города в Саров, в ходе которого толпы его поклонников совершали массовые дебоши, избиения прохожих и т. п.

Смена руководства Синода совершенно лишила Столыпина хоть какой-то управы на черносотенного батюшку.

Не легче было и в ближайшем окружении. Столыпин стал постепенно утрачивать контроль над одним из основных рычагов власти – МВД. В январе 1909 года ему в товарищи министра самодержцем был рекомендован Павел Курлов, которого в марте уже сделали командиром Отдельного корпуса жандармов с производством в генерал-майоры. Курлов тут же распорядился начать прослушивать телефон своего шефа. Генерал был известен тем, что 14 января 1906 года, в пору его службы минским губернатором, эсерами на него было совершено покушение, однако брошенная прямо в Курлова бомба, не взорвавшись, лишь оцарапала ему голову и, не причинив вреда, скатилась по рукаву мундира к ногам губернатора. Как стало известно позже, о готовящемся теракте знали в охранке и доставленную при помощи своего агента бомбу заранее обезвредили, но, чтобы не раскрывать своего человека в Боевой организации эсеров, дали покушению состояться, не поставив губернатора о нем в известность.

По утверждению жандармского полковника Александра Мартынова, «генерал Курлов был, бесспорно, человек одаренный и, конечно, весьма образованный. Юрист, в прошлом прокурор и губернатор, он был в это время признанным знатоком вопросов, связанных с делами внутреннего управления. Но, к несчастью, время, мной описываемое, застало его в состоянии некоей расслабленности, вызванной успехами в его частной жизни… В это время Курлову был необходим уже человек, который бы все за него делал и даже за него мыслил. Курлов в это время „мыслить“ уже не любил. Он был способен только на остроумные словечки и на получение наград. Награды любил денежные, ибо в деньгах нуждался постоянно». Вполне возможно, что «жадного хорька» (выражение Александра Солженицына) готовили уже на смену Столыпину в МВД.

Премьеру доложили о неблагонадежности его заместителя, но что тот мог сделать, если его рекомендовал сам монарх. «Да, Курлов единственный из товарищей министров, назначенный ко мне не по моему выбору; у меня к нему сердце не лежит», – признавался Столыпин в разговоре с дочерью Марией.

Проходимцы, шарлатаны, взяточники, авантюристы, откровенные шпионы, предатели, бездарности завертелись вокруг трона в одном сатанинском водовороте. Банкиры Дмитрий Рубинштейн и Моисей Гинзбург, журналист Иван Манасевич-Мануйлов, биржевой спекулянт Игнатий Манус, купец Арон Симанович, чиновник Синода Николай Соловьев, верные адепты «старца» Мария Головина, Александра фон Пистолькорс, Акулина Лаптинская… Имя им – «распутинский легион». Пока премьер был в силе, он мог с ними бороться или хотя бы нейтрализовывать их негативное влияние на политику и самого царя. Но когда эта «нечистая сила» начала ломиться не в Царское Село, а уже стала вылезать наружу из него, тут уж премьер оказался бессилен. Лишаясь верных соратников, он все больше и больше оказывался в изоляции, а бороться с ветряными мельницами одним лишь авторитетом не смог бы даже Столыпин.

Территория отчуждения

Пространство для маневра сужалось. Премьер терял контроль над ситуацией. Он сделал для империи главное – сохранил ее от развала, и теперь понимал, что в нем просто пропадала необходимость. Мощная фигура премьера стала слишком тяготить Николая II, чувствовавшего себя карликом в тени такого титана. Царь в открытую заявил ему: «Я не понимаю, о какой революции вы говорите. У нас, правда, были беспорядки, но это не революция… Да и беспорядки, я думаю, были бы невозможны, если бы у власти стояли люди более энергичные и смелые».

Столыпин с удивлением признавался в беседе с полковником Герасимовым: «Как скоро он забыл обо всех пережитых опасностях и о том, как много сделано, чтобы их устранить, чтобы вывести страну из того тяжелого состояния, в котором она находилась».

Интересно, кого имел в виду самодержец под словами «более энергичные и смелые»? Уж не себя ли самого? Уж его-то «смелость» в ходе беспорядков была очевидна – немецкий миноносец от «дяди Вилли» для экстренной эвакуации долго маячил перед Кронштадтом.

Монарху вторили крайне правые лизоблюды из Госсовета и Союза русского народа: «Никакой революции в России не было, поэтому у Столыпина нет никаких заслуг в умиротворении страны. Наоборот, он проявляет крайне опасный либерализм, защищает чисто революционное учреждение – Думу». Это Столыпин-то либерал, которого все леваки дружно окрестили «вешателем» и «душителем»!

Премьера зажимали с обеих сторон – для либералов он был слишком правым, оплотом самодержавия; для черносотенцев – слишком левым, настаивающим на сохранении демократических институтов в некогда абсолютистской стране.

Вдобавок он заимел себе еще одного неожиданного и очень неудобного врага – популярного в правых кругах Сергея Витте, жутко ревновавшего к успехам премьера и метившего на его место.

В сентябре 1908 года тот направил премьеру письмо, полное обид на интервью экс-государственного контролера Петра Шванебаха газете Sa vie Financiere, в котором тот нелицеприятно отзывался о состоянии финансов в правительстве Витте. Сам бывший министр финансов, Витте считал известного интригана Шванебаха «болтуном и фельетонистом», но подозревал, что это часть объявленной против него кампании со стороны правительства Столыпина.

Интересно, что Столыпин уволил крайне правого Шванебаха еще в июне 1907 года именно за попытки стравливать между собой членов правительства, а сам бывший министр умер аккурат после письма Витте премьеру.

Однако «мелочными уколами» дело не ограничилось. Мария Бок писала: «Пришел к моему отцу граф Витте и, страшно взволнованный, начал рассказывать о том, что до него дошли слухи, глубоко его возмутившие, а именно что в Одессе улицу его имени хотят переименовать. Он стал просить моего отца сейчас же дать распоряжение Одесскому городскому голове Пеликану о приостановлении подобного неприличного действия. Папа́ ответил, что это дело городского самоуправления и что его взглядам совершенно противно вмешиваться в подобные дела. К удивлению моего отца, Витте все настойчивее стал просто умолять исполнить его просьбу, и, когда папа́ вторично повторил, что это против его принципа, Витте вдруг опустился на колени, повторяя еще и еще свою просьбу. Когда и тут мой отец не изменил своего ответа, Витте поднялся, быстро, не прощаясь, пошел к двери и, не доходя до последней, повернулся и, злобно взглянув на моего отца, сказал, что этого ему никогда не простит».

Он и не простил. Умный и злопамятный граф, будучи председателем Комитета финансов в Государственном совете, сколотив вокруг себя «группу обиженных» премьером (Петр Дурново, Владимир Трепов, Федор Дубасов, Александр Нарышкин, Максим Ковалевский, Николай Зиновьев, Петр Трубецкой и др.), начал скрытую войну.

Крайне болезненный удар по Столыпину был нанесен правыми в Госсовете в связи с обсуждением вопроса о штатах Морского генерального штаба в апреле 1909 года.

Создать МГШ предложила группа офицеров флота во главе с малоизвестным тогда еще лейтенантом Александром Колчаком, которая, опираясь на опыт провальной войны с Японией, считала, что для ведения современной войны России непременно нужен Морской генштаб, какие уже существовали в Японии и Германии, являясь совершенно необходимыми при переходе флота с парусов на пар. Проект был одобрен морским министром Диковым. Расходы на содержание двух десятков человек должны были составить менее 100 тысяч рублей в год. Госдума утвердила проект годом ранее, но в Госсовете Витте понял, что это его звездный час, и начал поход на «необдуманные расходы» и «вторжение в военную сферу, которая является исключительной компетенцией государя». Проект удалось продавить, но большинством всего в 12 голосов. Естественно, дело как надо тут же преподнесли монарху, который заподозрил в нем подкоп под самодержавие и собственные прерогативы, неожиданно для премьера отказавшись подписывать (накануне ему устроила истерику императрица, требуя отставки «твоего дерзкого презуса»). И это когда только-только закончился Боснийский кризис.

Удар был явно нацелен по Столыпину и Коковцову. Расстроенный таким афронтом, премьер в письме царю поставил вопрос о возможности своей отставки. Николай решил стать в позу и ответил 25 апреля 1909 года: «О доверии или недоверии речи быть не может. Такова моя воля. Помните, что мы живем в России, а не за границей или в Финляндии, а потому я не допускаю мысли о чьей-нибудь отставке». В то же время он подписал рескрипт на имя Столыпина, поручающий тому выработать (совместно с военным и морским министрами) правила, более четко разграничивающие права короны и законодательных палат в военных делах.

Отставка не была принята, но один из членов Госсовета заметил: «Он остался у власти, но власть отошла от него».

Это было первое явное поражение премьера, после которого его влияние и власть покатились под гору. Теперь он ждал развязки со дня на день.

«Мой авторитет подорван, – говорил Столыпин в частном разговоре. – Меня подержат, сколько будет надобно для того, чтобы использовать мои силы, а затем выбросят за борт».

Как писал Александр Солженицын, «и всякий раз к аудиенции (а государю удобно было принимать премьер-министра лишь после 10 вечера, и то не в субботу и не в воскресенье, которое естественно отдать семье и развлечениям; а многие месяцы надо было не экипажем ехать в Петергоф, но поездами в Крым и назад, неделю в дороге, чтобы два дня поработать с государем, а с устранением революционных опасностей государь и на четыре месяца мог отбыть в Германию, отдохнуть на родине супруги), – идя на высочайший прием, всегда готовый к шатким внезапным изменениям высочайшей воли, Столыпин нес в портфеле письменную просьбу об отставке, подписанную сегодняшней датой, – и иногда подавал ее».

Теперь против премьера выступали уже не только социалисты и кадеты, но и монархисты (обидел самодержца вторжением в его полномочия), черносотенцы (слишком любит евреев), нацменьшинства (ущемляет в правах в пользу русских), поместное дворянство (напуганы развитием земельной реформы), правые и октябристы (слишком уж активный реформатор, попридержать бы коней), духовенство (слишком печется о правах старообрядцев, уж не безбожник ли?).

Непонимание было даже в среде лучших умов, интеллигенции, «соли земли», которым и пристало, казалось бы, понять широту замыслов и конечные цели реформатора. Наиболее ярко это непонимание и отчуждение проявилось в переписке Столыпина со Львом Толстым. Как вспоминала Мария Бок, «когда мой отец был уже председателем Совета министров, Толстой неоднократно писал ему, обращаясь, как к сыну своего друга. То он упрекал его в излишней строгости, то давал советы, то просил за кого-нибудь. Рассказывая об этих письмах, мой отец лишь руками разводил, говоря, что отказывается понять, как человек, которому дана была прозорливость Толстого, его знание души человеческой и глубокое пониманье жизни, как мог этот гений лепетать детски-беспомощные фразы этих якобы „политических“ писем. Папа́ еще прибавлял, до чего ему тяжело не иметь возможности удовлетворить Льва Николаевича, но исполнение его просьб почти всегда должно было повести за собой неминуемое зло».

Однако пока есть силы, Столыпин еще побьется за свои идеалы, рано его списывать в утиль. В марте 1911 года премьер бросился в отчаянный бой за проталкивание столь лелеемого им закона о западных земствах, который был годом раньше принят Думой и который столь же отчаянно тормозили правые в верхней палате.

«Антистолыпинский блок» в Госсовете провел мягкий зондаж в Царском Селе о том, как самодержец отнесется к голосованию против правительственного законопроекта (чувствовалась рука Витте). При дворе намекнули, что «клиент созрел» и уже рад бы избавиться от слишком хлопотного премьера («государь не настаивает на этом законопроекте»). Сам Николай благосклонно заметил Трепову, что сенаторам следует голосовать «по совести». По свидетельству Витте, «Трепов был очень близок к государю и пользовался особой милостью его величества, поэтому и имел право просить у его величества аудиенции для передачи различных своих государственных впечатлений и мнений».

Следует заметить, что буквально несколькими неделями ранее под давлением премьера через председателя Госсовета Михаила Акимова (помещика Саратовской губернии) он же обратился к правым в верхней палате с рекомендацией поддержать проект. И тут же «флюгер» повернулся на 180 градусов. Это был сигнал к атаке.

Ободренные правые 4 марта в лице 28 членов Госсовета проголосовали против создания национальных курий (за выступила лишь небольшая группа сенаторов во главе с братом супруги премьера Алексеем Нейдгардтом), фактически провалив законопроект (92 против 68). Иными словами, назначенные в Госсовет главным образом русские по национальности высшие сановники проголосовали против защиты интересов русского населения в губерниях, в которых их же права нарушаются.

Дураков там не было. Все прекрасно понимали, что вопрос стоит не в населении, а в самом премьере. Удар был конкретно по Столыпину и его законопроекту, который он считал важнейшим после земельного и который он вынашивал еще со времен своего гродненского губернаторства.

Премьер поставил на карту все. На следующий день после провала он в очередной раз подал прошение об отставке («работать в обстановке интриг и недоверия со стороны вашего величества я не могу»). На показное удивление государя из-за «ерундового повода» он ответил ультиматумом – или он, или Дурново с Треповым. Вроде того, что трем медведям в одной берлоге не ужиться. К тому же Столыпин потребовал (именно потребовал) распустить на несколько дней обе палаты и провести закон по 87-й статье. Осторожный Коковцов советовал не лезть в драку и еще раз внести законопроект «естественным путем» (сверхосторожность Коковцова была вполне объяснимой – именно его во всех питерских салонах называли следующим премьером). Однако потомок муромских воителей уперся. Только по 87-й – из принципа.

За него выступили великие князья Александр и Николай Михайловичи. Первый (дядя Сандро) терпеть не мог Витте и, будучи адмиралом, всячески поддерживал столыпинский курс на возрождение российского флота. Второй, как блистательный историк, как раз-таки и был человеком, способным оценить масштабность и перспективы фигуры премьера. Оба заявили государю, что без Столыпина «произойдет развал».

Николай приуныл, но рядом была вездесущая Аликс с «нашим Другом». Газеты уже вовсю пестрели заголовками об отставке Столыпина как о деле решенном. То ли по собственной инициативе, то ли по просьбе околоцарских кругов Распутин посетил Нижний Новгород, где встречался с местным губернатором Алексеем Хвостовым, оценивая его по «распутинской шкале» на возможность занятия поста главы МВД вместо Столыпина. Тот был уверен, что премьером станет Витте, и отказывался. Ну, надо полагать, и под формат «старца» Хвостов не особо подпадал, ибо тот отправил в Петербург записку о том, что «шустер, но очень молод» (Хвостову было на тот момент 39 лет), «пусть еще погодит». Решили погодить – «наш Друг» не может ошибаться.

В свою очередь Столыпин нанес визит своему «доброму ангелу» – вдовствующей императрице Марии Федоровне. Умная датчанка (до брака Мария-София-Фредерика-Дагмара, дочь короля Кристиана IX) испытывала к Столыпину огромное уважение, считая его единственной опорой трона. К тому же ее связывала с саратовцем и личная общность – к своему приезду в Россию в 1864 году она была невестой старшего сына Александра II цесаревича Николая Александровича, который во время путешествия по Италии заболел туберкулезным менингитом. После его смерти у пылкой Дагмар возник роман с его братом Александром, будущим императором Александром III, с которым они вместе ухаживали за умирающим Николаем. Роман завершился браком в 1866 году, ставшим исключительно удачным за всю историю династии – супруги обожали друг друга всю совместную жизнь. Романтическая история очень напоминала историю любви самого Столыпина к ее любимой фрейлине Ольге Нейдгардт, которому Ольга Борисовна досталась «по наследству» от погибшего на дуэли брата. Мария Федоровна знала об этом и крайне умилялась от сходства обстоятельств, считая их неким перстом судьбы. Во всех ситуациях она всегда сохраняла трезвую голову и поддерживала Столыпина во всех его начинаниях.

Именно апелляция к вдовствующей императрице стала последней каплей, переполнившей чашу отчаянных метаний Николая от семьи к здравому смыслу. Как всегда, перевесила семья.

Мария Федоровна знала, как воздействовать на сына. Вызвала его в Гатчину и учинила ему форменный разнос, как сопливому школьнику: «Ники, что ты творишь? Ники, Столыпин – последний русский дворянин, это наш Бисмарк, без него ты пропадешь, а с тобой и вся Россия. Где твоя голова?» В детстве она обычно добавляла пару оплеух, от чего тот панически боялся мать. Но теперь статус самодержца не позволял использовать такие методы воспитания даже родственной душе.

Ошарашенный глава великой империи, как нашкодивший ученик, вытирая платком слезы, выбежал из залы и… в дверях столкнулся со Столыпиным. Не здороваясь, он лишь махнул рукой и покинул Гатчину. Мария Федоровна пригласила премьера к себе и заметила: «Я передала сыну глубокое мое убеждение в том, что вы один имеете силу и возможность спасти Россию и вывести ее на верный путь». Тот лишь припал губами к рукам своего «доброго ангела».

В беседе с Коковцовым Мария Федоровна заметила: «Царь не знает, как выйти из создавшегося положения… После долгих колебаний он кончит тем, что уступит». Но, «пережив создавшийся кризис вдвоем с императрицей» и «принявши решение, которого требует Столыпин, государь будет глубоко и долго чувствовать всю тяжесть решения», и «найдутся люди, которые будут напоминать сыну, что его заставили принять такое решение… чем дальше, тем больше у государя все глубже будет расти недовольство Столыпиным, и я почти уверена, что теперь бедный Столыпин выиграет дело, но очень ненадолго, и мы скоро увидим его не у дел».

Да тот, собственно, и не обольщался: «Государь не простит мне, если ему придется исполнить мою просьбу, но мне это безразлично, так как и без того я отлично знаю, что до меня добираются со всех сторон, и я здесь не надолго».

Как писала Мария Бок, «вечером того же дня, или, вернее, ночью, так как было уже два часа после полуночи, моему отцу привез фельдъегерь письмо от государя. Это было удивительное письмо, не письмо даже, а послание в 16 страниц, содержащее как бы исповедь государя во всех делах, в которых он не был с папа́ достаточно откровенен.

Император говорил, что сознает свои ошибки и понимает, что только дружная работа со своим главным помощником может вывести Россию на должную высоту. Государь обещал впредь идти во всем рука об руку с моим отцом и ничего не скрывать от него из правительственных дел. Кончалось письмо просьбой взять прошение об отставке обратно и приехать на следующий день в Царское Село для доклада».

10 марта Николай пригласил Столыпина к себе и, не глядя ему в глаза, объявил, что принимает все условия премьера. Дурново и Трепов отправлялись в длительный «отпуск» на полгода. «Тяжелая артиллерия» поработала на славу – император даже пошел на то, чтобы удалить из Госсовета не только самых одиозных личностей. Был составлен список из 30 неугодных премьеру сенаторов, которые должны были с 1 января 1912 года покинуть верхнюю палату.

Дума и Госсовет с 12 по 14 марта объявлялись временно распущенными, и 14 марта вышел указ о западном земстве. Пиррова победа была достигнута.

Теперь премьер получил в качестве врага еще и возмущенные «давлением на закон» Думу и Госсовет, называвшие его не иначе как Борисом Годуновым, а также неоднозначно оценивающих его действия членов собственного правительства. Верный Гучков хлопнул дверью и укатил в Монголию, чем крайне удивил премьера, – тот все еще рассчитывал на его возвращение.

Дело шло к тому, что Столыпин остается один на один с бушующим монстром, поплатившись за это стенокардией (грудной жабой, как ее тогда называли). В самом правительстве были проблемы: Сазонов был еще слаб, Коковцов уже видел себя в премьерском кресле, распутинец Саблер даже не пытался скрывать своей враждебности, подмявший под себя полицию и жандармерию Курлов только ждал приказа, чтобы вонзить нож в спину. Теперь только ленивый не утверждал, что дни премьера на его посту сочтены.

По словам профессора социологии Манчестерского университета Теодора Шанина, «против „вешателя“ Столыпина выступали все те силы, которые боролись с самодержавием в 1905–1907 годах. Для радикалов он олицетворял репрессивную природу царизма. Для „инородцев“ он также символизировал российский национализм. Кроме того, против его революционных планов широких реформ сверху выступали реакционеры и консерваторы из среды чиновничества и помещиков, позиции которых укрепились в результате поражения революции, а также благодаря личным пристрастиям и чертам самодержавного правителя страны. Не демонстрировали политической поддержки прогрессу по-столыпински даже те крестьяне, кто выходил из общин, а уж сопротивление со стороны крестьянских общин было иногда отчаянным и часто весьма эффективным».

Герострат с браунингом

Последние месяцы жизни Столыпин был сам не свой. Нервы его сдавали, здоровье расшаталось. Грудная жаба прогрессировала. Часть лета 1911 года он вынужден был провести в Колноберже, подальше от питерского змеиного клубка.

«Не знаю, откуда полетят пули – слева или справа. Где подписан приговор, в ЦК эсеров или на Фонтанке (Департамент полиции. – К. С.)». Он всегда говорил о предчувствии, что умрет насильственной смертью.

В беседе с оставшимся ему верным Гучковым премьер заметил: «Запомните мои слова. Скоро меня укокошат, а укокошат агенты охранки». Ухмыляющаяся физиономия Курлова о многом говорила ему. Этот своего не упустит. Призрак фон дер Лауница не оставлял его в покое – «сегодня живой, завтра нет»…

Слева желающих покончить с «душителем» и «вешателем» тоже было хоть отбавляй. Известен случай со знаменитым авиатором 33-летним капитаном Львом Мациевичем, автором первого в мире проекта авианосца, способного нести 25 самолетов. В этом проекте он первым в мире предложил идею катапульты и тормозной системы, ограничивавшей пробег самолета по палубе. 24 сентября 1910 года на Комендантском аэродроме под Питером на Всероссийском празднике воздухоплавания он давал показательные полеты на своем «фармане» (капитан учился во Франции как раз в школе Анри Фармана). Капитан предложил прокатить на своем биплане Столыпина. Премьер знал от охранки, что Мациевич эсер по убеждениям (один из основателей Революционной украинской партии), знал, что террористы поручили именно ему покушение на председателя правительства, но все равно согласился полететь. Как раз перед ним на «фармане» летал отважный Гучков, разве мог премьер уступить тому в храбрости. Полчаса летал с Мациевичем, был в восторге. Когда самолет приземлился, Столыпин тепло поблагодарил пилота и… попал в цепкие объятия охраны. Полицейские чины долго выговаривали премьеру, что Мациевич подозрительный тип и было верхом безрассудства так рисковать жизнью.

«Мне стоило больших трудов остаться спокойным, но я ответил, что больная рука моя не дозволяет дальнейших полетов», – признавался он потом семье.

Этот день закончился трагедией. Перед последним полетом Мациевича адъютант шефа российской авиации великого князя Александра Михайловича передал пожелание показать какое-нибудь авиационное достижение. Уставший авиатор решил взлететь на самолете на возможно максимальную высоту. Ровно в 18 часов его самолет начал разваливаться в воздухе на глазах у потрясенных зрителей – капитан стал первой жертвой авиакатастрофы в России, что, кстати, привело к изобретению ранцевого парашюта Глебом Котельниковым. На похоронах пилота был венок от семьи Столыпиных.

Охота на премьера не ослабевала ни на минуту. Теперь уже и в имении Колноберже его охраняло целое войсковое подразделение. Возможно, от внешних врагов они и могли бы защитить премьера, но от внутренних – вряд ли.

Пагубная практика шефа Петербургской охранки полковника Герасимова на предотвращение терактов, а не более безопасный арест самих террористов начала принимать причудливые формы. После разоблачения Евно Азефа в 1908 году полковник места себе не находил, пытаясь внедрить в состав руководства Боевой организации эсеров своего агента для разрушения планов террористов. Его выбор пал на народного учителя из Вятской губернии Александра Петрова (он же Воскресенский), которого многократно арестовывали за террористическую деятельность и который много раз из-под ареста бежал. После аферы с Азефом тень провокации упала на всю партию эсеров, которые теперь стали искать случая всячески себя «отмыть». Это бремя и решил взять на себя Петров, сделавшись двойным агентом. В середине марта 1909 года он делает начальнику Саратовского жандармского управления полковнику Владимиру Семигановскому и начальнику Саратовского охранного отделения ротмистру Александру Мартынову заявление о своем желании перейти на службу в полицию. Дело частое, в среде эсеров работала масса провокаторов, как по убеждениям, так и из-за денег. Никто в охранке не удивился предложению. Кадр же был ценный, по его признанию, сам Борис Савинков предложил ему совместную работу в Северном боевом отряде.

«Свой» провокатор – редкая удача для жандарма. Сам Мартынов признавался в частной беседе, что без хорошего провокатора невозможно сделать карьеры, что только там, где есть «солидные сотрудники», и выдвигаются жандармы. Больше того – даже степень власти того или другого начальника местного жандармского или охранного отделения измеряется «солидностью» имеющихся сотрудников. И те начальники жандармских управлений, у которых в данный момент такого козыря в руках нет, не теряя официально своей самостоятельности, попадают во власть своего более счастливого соседа.

Петрову положили солидное жалованье – тысяча рублей в месяц (даже у Азефа было пятьсот). Герасимов во что бы то ни стало хотел реабилитироваться в глазах главы МВД и премьера за неудачу с Азефом, он лично занялся «солидным клиентом». Провокатору только этого и было надо – он собирался убить полковника, смыв позорное пятно с партии. Кстати сказать, дело курировал лично Курлов – разбираться в людях он не умел никогда.

Все закончилось плачевно, только не для Герасимова, а для его заместителя, полковника Сергея Карпова, которого Петров в декабре 1909 года взорвал на конспиративной квартире в Петербурге. Вместо реабилитации Герасимову дали чин генерал-майора и отправили в отставку. Точно так же двойной агент Михаил Рипс стрелял в начальника Московского жандармского управления полковника Михаила фон Коттена. Другой «двойник», Лев Никифоров, убил начальника Нижегородского управления ротмистра Александра Грешнера. На самого начальника дворцовой охраны полковника Александра Спиридовича в пору руководства им Киевским жандармским управлением покушался «двойник» Петр Руденко.

Отрицательный опыт ничему охранку не научил. В погоне за карьерой и чинами жандармы продолжали лелеять «солидных» агентов и лишь «разрушать изнутри», рассчитывая взять революционеров измором.

Аукнулось это покушением 1 сентября 1911 года на премьер-министра в Киеве.

Вероятно, так же мыслил и начальник Киевского жандармского управления подполковник Николай Кулябко, когда в начале 1907 года на пороге его кабинета встал двадцатилетний студентик в очках. Опытному служаке не потребовалось много времени, чтобы расколоть юношу, – типичный провокатор из «разочарованных» в революции. Проиграл в Ницце 1,5 тысячи франков. Таковых в охранке была масса, ценности почти никакой, из анархистов-коммунистов. Этот – недооцененный соратниками «революционный гений», стремившийся им отомстить за наличный расчет.

Вступив в возраст Христа и в столь молодые годы дослужившись до целого подполковника исключительно благодаря своим связям (он был свояком полковника Спиридовича), Кулябко мечтал поскорее вырваться в столицу, для чего ему просто необходимы были агенты в среде террористов для «красивых арестов» и предотвращений покушений на важных особ.

Киевский губернатор Алексей Гирс так описывает его: «К характеристике подполковника Кулябко могу добавить, что он был зазнавшийся человек, хотя и не без известной доли опыта и знания своего дела. С полицией он обращался чрезвычайно высокомерно и даже в сношениях со мной не всегда был корректен, допуская в официальных бумагах тон, неуместный в сношениях с губернатором. Не любили его и товарищи-сослуживцы, считая его человеком поверхностным в деле и грубым в личных отношениях».

Студента зачислили в штат агентуры, присвоив ему внутренний псевдоним Капустянский. Агентурную кличку Аленский тот выбрал сам. «Почему именно Аленский?» – поинтересовался Кулябко. Очкарик засмущался: «Читал в одном романе про разбойников». Особо тратиться на него Кулябко не собирался. Мордко Гершкович Богров, или, как он себя называл, Дмитрий Григорьевич, был сыном известного в Киеве присяжного поверенного и домовладельца, содержащего особняк (оценен в 400 тысяч рублей) на престижном Бибиковском бульваре, дом 4, в самом центре города (особняк сохранился до сих пор), и еще пять домов в городе, поместье Потоки под Кременчугом (все имущество уважаемого в городе юриста Гершко Богрова оценивалось в 500 тысяч рублей).

Что двигало самим Богровым? Его брат Владимир на допросе давал такие показания: «Отличаясь чрезвычайно впечатлительной натурой, болезненно нервно реагируя на всякого рода социальные политические несправедливости, он еще с гимназических времен стал увлекаться социальными теориями и заниматься партийной работой, причем первоначально он примыкал по своим взглядам к партии социалистов-революционеров. По окончании гимназии и в первое время пребывания в университете он стал, судя по высказываемым им суждениям, все более склоняться к крайнему течению этой партии, а после событий 1905 года, во время пребывания своего совместно со мной в Мюнхене, он от революционного максимализма переходит к анархизму-коммунизму, увлекаясь сочинениями Кропоткина, Макса Штирнера и других теоретиков анархизма. В собеседованиях, которые нам приходилось нередко вести с ним на политические и социальные темы, он с таким жаром и увлечением отстаивал свои взгляды, что иногда доходил до слез, не находя логических доводов для опровержения представляемых ему возражений, – я помню, как меня удивлял и даже пугал факт такой его болезненной нервности; в подобных случаях он обыкновенно прекращал спор заявлением, что высказываемые им взгляды – предмет его веры, а потому в этих вопросах логические доводы бесполезны. Между прочим, им особенно ярко отстаивался уже тогда тот взгляд, что цель оправдывает средства, и он стремился вернуться в Россию, чтобы немедленно приступить к политической работе, считая свое пребывание за границей в смутное время, переживаемое Россией, не только бесполезным, но даже непозволительным с общественной точки зрения».

Учеба на юридическом факультете Мюнхенского университета (Киевский университет на время революции был закрыт) не привила студенту Богрову любви к законам. Он предпочитал пути их обходить. 50 рублей ежемесячно на карманные расходы от родителей (не считая крова и стола) ему было явно мало. Кулябко этот вопрос решил более широко, иногда, кроме оговоренной суммы, подбрасывая по 30–50 рублей сверх нормы.

Богров щедрость оценил и два года верой и правдой сдавал охранке своих коллег по революции. В конце 1907 – начале 1908 года по его доносам было арестовано большинство членов анархо-коммунистической группы Германа Сандомирского и Наума Тыша (всего за эти годы сдал полиции около 150 человек, в том числе собственных приятелей – Леонида Таратуту, Иуду Гроссмана, Иду и Рахиль Михельсон).

«В охранное отделение я ходил два раза в неделю, – показывал он сам на последующем допросе, – и, между прочим, сообщил сведения о готовящихся преступлениях: как, например, Борисоглебскую организацию максималистов, экспроприацию в Киевском Политехническом институте, лабораторию в Киеве на Подоле, по которой была привлечена Р. Михельсон, дело Мержеевской, подготовлявшей покушение на жизнь государя императора в 1909 году, и много других замыслов анархистов. Кроме того, я предупредил охранное отделение о готовящейся попытке освободить находившихся в Лукьяновской тюрьме Тыша и Филиппа при помощи бомбы». А заодно рассказал о подготовлявшихся в Киеве покушениях на убийство самого Кулябко, на поджог военно-окружного суда, на учинение взрыва в охранном отделении и проч.

Его соратники вдруг обнаружили, что «вообще на досугах Богров проводил время в игре в карты, посещал театры, скачки и увеселительные места и т. п., любил проводить время в обществе женщин». Временами он «проигрывался настолько, что ему приходилось иногда прибегать к кредитным операциям… Всем, кто интересовался причиной его отречения от политики, он давал ответы, что она перестала его интересовать».

Его брат считал, что дело не в деньгах, а в том, что у того появился собственный план «возможность использовать охранное отделение с революционными целями, облегчалась анархическими убеждениями его, независимостью его от какой-либо партийной организации (так как анархисты, как брат мне разъяснял, даже при взаимном сотрудничестве образуют не „партию“, а „группу“, предоставляя полную свободу действий всем своим членам), и, наконец, вполне допустима, с точки зрения излюбленной идеи брата, отвечающей его азартной и смелой натуре, о том, что цель оправдывает всякие средства».

Скорее всего, мысль об использовании охранки для достижения своих целей пришла в голову Богрову-Аленскому-Капустянскому уже гораздо позже, когда его разоблачение стало неизбежным. Вот тогда-то он и решил стать Геростратом.

В 1908 году подозрения в анархистских кругах о провокаторстве Богрова после его странной отсидки с 10 по 25 сентября в Старокиевском участке (провал массового побега во главе с Тышем и его товарищем Филиппом был именно его «заслугой») достигли пика. Одновременно его обвиняли в растрате 520 рублей из «революционных» средств на организацию бомбовой лаборатории на Подоле. Расчетливый Богров сдал лабораторию Кулябко – концы в воду. Но ему пришлось срочно уехать из Киева, по взаимной договоренности прервав отношения с Кулябко. Подполковник бережно относился к «солидным клиентам» и понимал, что того надо поберечь – еще пригодится.

Богров перебрался в Петербург, где знакомый отца устроил его на службу в Общество для борьбы с фальсификацией пищевых продуктов. С февраля по ноябрь 1910 года работал помощником присяжного поверенного у известного адвоката Крупнова. Но поскольку без привычной работы «солидный клиент» уже не мог, он сам обратился к Кулябко с просьбой порекомендовать его столичному коллеге. В итоге за те же 150 рублей Аленский начинает работать уже на начальника местной охранки фон Коттена. Хотя и без обычного «блеска»: в столице он почти никого не знает, да и не верят ему особо.

1 декабря 1910 года он пишет в письме приятелю: «Я стал отчаянным неврастеником… В общем же, все мне порядочно надоело и хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное, хотя и не цыганское это дело». Что именно «экстравагантное», стало ясно уже через месяц – «цыган» уезжает в Ниццу и проигрывает в Монте-Карло 4 тысячи франков. После чего умоляет Кулябко выслать ему деньги во Францию. Надо оценить все же энтузиазм подполковника – более года ни слуху ни духу о «клиенте», а тут такая экстравагантная просьба. И что вы думаете? Выслал-таки, не 4 тысячи, конечно, но положенные 150 рублей (по тогдашнему курсу, 1 рубль стоил порядка 2,60–2,67 франка).

Своему же брату в апреле 1911 года Богров объяснил зигзаги судьбы «полным разочарованием в своих товарищах по революционной работе. По собственному его заявлению, он убедился, что большинство из них были не идейными сторонниками анархизма, а людьми, преследующими свои узко эгоистические или даже корыстные „разбойничьи цели“. Поэтому он не считал возможным дальнейшую работу совместно с ними и говорил, что если когда-нибудь он решится на какой-либо революционный акт, то совершит его только единолично, без помощи кого-либо из товарищей».

Возвращение «цыгана» в Киев не сулило ему ничего хорошего. Очевидно, и у анархистов появился свой «крот» в охранке, ибо в августе к Богрову пришел известный местный боевик под псевдонимом Степа и якобы заявил, что провокаторская деятельность того установлена однозначно. Как он сам потом признавался на допросе, анархисты поставили ему условие: смыть позор он сможет только совершением теракта, причем желательно было убрать самого Кулябко. «Хотя, – добавил Степа, – во время торжеств в Киеве будет богатый выбор». Торжества же намечались пышные. К 50-летию отмены крепостного права в Киеве открывался памятник Царю-Освободителю, на который должен был съехаться весь столичный бомонд во главе с императором и премьером.

Богров знал, что Степа не шутит. В анархистских кругах он имел репутацию жестокого человека. Как-то просто шел по улице в Екатеринославле и увидел, что офицер распекает солдата за не отданную честь. Ни секунды не задумываясь, он достал браунинг и уложил офицера выстрелом в висок. Такой не будет зря давить на психику, глазом не моргнув, запросто убьет провокатора. Надо было срочно решаться на «революционный акт». Судя по всему, для себя «мюнхенский юрист» уже все решил – он совершит «отчаянный поступок», который прославит его имя. Пусть даже ценой жизни. А заодно покажет всем никчемность всей охранки и лично Кулябко, которого презирал, боялся и ненавидел. В конце концов, тварь ли он дрожащая или право имеет?

Последнее лето патриарха

В то лето, отлеживаясь в поместье в Колноберже, Столыпин трудился как проклятый. Май – июнь он не вылезает из-за стола, несмотря на проблемы с сердцем. Супруге своей писал уже во время редких выездов в столицу: «Душка моя, ангел, хотя я занят день и ночь, но, как всегда без тебя, живу половинною жизнью. Главного, твоего присутствия, хотя бы невидимого, в соседней комнате, не хватает».

Что именно он намечал сделать, можно предположить только из обрывочных сведений от родных и близких – после смерти премьера его бумаги исчезли. По словам Марии Бок, «через несколько дней после кончины папа́ в Колноберже приехала комиссия для просмотра всех оставшихся дел. Все письма государя, все бумаги, имеющие государственное значение, были увезены. В Петербурге, тоже в первый день по кончине, были опечатаны письменные столы папа́, так что ни одного важного или просто интересного документа в семье не осталось».

Одни говорят о том, что премьер планировал резкое увеличение бюджета с 3 до 10 млрд рублей за счет повышения акцизов на вино и водку и переоценки недвижимости. При уплате налогов и сделках с недвижимостью учитывалась не ее реальная рыночная стоимость, а заниженная в десять раз оценка. Если бы Столыпин сумел провести переоценку, владельцам недвижимости – доходных домов, фабричных зданий, усадеб, частных домов – пришлось бы выплатить огромные суммы.

Премьер надеялся в будущем переподчинить себе ключевые министерства – главы МИД, МВД, военного и морского ведомств подчинялись напрямую государю и торпедировали любые важные реформы. Тем более что и МВД Столыпин уже практически не контролировал. Эти министры должны были, по его замыслу, представлять царю только доклады, но предварительно согласованные с премьером.

Согласился бы монарх на очередное ограничение своей власти – большой вопрос. После истории с земствами это было весьма сомнительно, да и, уведя у него эти вожжи, Столыпин совершенно лишал Николая «самодержавия».

В планах также стояла активная автомобилизация страны, введение системы социального страхования рабочих, организация академии для подготовки государственных руководителей.

В докладной записке к царю премьер пытался втолковать ему о пагубности пути сближения с Антантой, которая обязательно втянет Россию в губительную войну с центральными державами. По его мнению, искать союза надо только с США, как с единственной державой, с которой на тот момент империи нечего было делить. Премьер даже собирался поехать за океан с официальным визитом.

Не надо тупо пытаться загладить позор японского фиаско за счет развала страны, будущая европейская война чужда интересам России. Ей как раз-таки и была бы выгоднее роль «третьего радующегося». Что замечательно сумели сделать те же США, включившись в бойню, когда ее исход уже был предрешен.

Надо полагать, что на это «царь-флюгер» тем более бы не пошел. Тут даже германофил Распутин и его «нечистая сила» вокруг трона не смогли убедить твердокаменного Ники. Союзникам во внешней политике царь был верен даже ценой потери трона.

Кое-что о планах Столыпина стало известно по воспоминаниям некоего бухгалтера Киевской губернской управы Александра Зеньковского, который утверждал, что в последние месяцы помогал премьеру составлять некоторые проекты. Родные о нем совершенно не упоминают, да и вообще так и непонятно, кем он был. Ничего не говорит о Зеньковском и Столыпин в своих последних письмах.

Однако в своей книге, вышедшей через полвека после гибели премьера, Зеньковский уверяет, что тот намеревался создать восемь новых министерств (труда, местных самоуправлений, национальностей, социального обеспечения, исповеданий, обследования и эксплуатации природных богатств, здравоохранения и переселения).

Возможно, в своих многочисленных беседах Столыпин и делился с кем-нибудь планами, которые потом стали известны бухгалтеру. Не суть важно, главное, что самих планов действительно было громадье.

Он часто выезжал в Петербург и пролоббировал ряд крупных проектов, в частности о помощи пострадавшим от неурожая, а также о строительстве Черноморского флота (к началу Первой мировой благодаря усилиям премьера он включал 6 линкоров-дредноутов, 2 крейсера, 17 эсминцев, 12 миноносцев, 4 подводные лодки), поощрения отечественного судостроения. Да будет судьба России крылата парусами!

Вряд ли он серьезно рассчитывал удержаться в седле на этой «территории отчуждения» и лично проводить свои реформы. Возможно, как и Витте, он надеялся на свою незаменимость и предполагал через какое-то время вернуться в политику.

Министру Тимашеву Столыпин говорил: «Вот еще несколько лет проживут на моих запасах, как верблюды живут на накопленном жиру, а после того – все рухнет…» Крыжановскому обещал: «Вернусь из Киева – займемся реорганизацией полиции».

Человек за бортом

Сама судьба была против, чтобы премьер ехал в Киев. Сам он очень не хотел, терзали дурные предчувствия. В очередной раз начали курсировать слухи о готовящемся покушении на Столыпина. Тот просто отмахивался, то ли 10, то ли 18 попыток насчитывал сам. Все равно ведь, откуда полетят пули, – не те, так эти укокошат. От судьбы не уйдешь.

Слухи исходили от «солидного клиента» подполковника Кулябко. Богров после визита Степы 26 августа явился в охранку и вывалил подполковнику придуманную за ночь версию. Он заявил, что, дескать, во время недавнего пребывания в столице имел встречу с видными эсерами, которые запланировали серьезное покушение в ходе торжеств для особо громкого резонанса. Якобы в Киев прибывает видный террорист по имени Николай Яковлевич (брат Богрова Владимир на допросе упорно называл его Иваном Яковлевичем) с двумя браунингами и Нина Александровна «с бомбой». На кого именно готовится покушение, Богров не сказал, видимо, еще сам не определился или не успел придумать: то ли на царя, то ли на премьера, то ли на Курлова. Кулябко заинтересовался – любой из этих вариантов его устраивал в том смысле, что «красивый арест» террористов пред очами государя (или премьера) станет лестницей для него в Петербург. Это был шанс. Как он вообще повелся на эту явную дезинформацию, сложно сказать. Видимо, такой шанс выпадает раз в жизни, а Богров все же никогда Кулябко ранее не подводил.

К тому же шанс был не только у него – «красивый арест» пошел бы в зачет свояку Спиридовичу и потенциальной «жертве» Курлову, висящему на волоске после скандала с казенными деньгами и находившемуся в Киеве уже с 14 августа. И тот и другой просто зубами вцепились в этот вариант. С собой в «штаб» взяли вице-директора Департамента полиции Митрофана Веригина, которого Курлов тащил за собой наверх. Эта четверка с 26 августа и засела за организацию «красивого ареста». В устах Курлова организатором уже был назван не мифический Николай Яковлевич, а лично Борис Савинков.

Именно поэтому Курлов оттер от организации охраны высочайших особ киевского, волынского и подольского генерал-губернатора генерал-адъютанта Федора Трепова, которому по штату полагалось обеспечивать порядок на торжествах. Тот посчитал себя незаслуженно обойденным.

Конфликт пришлось решать Столыпину еще до отъезда в Киев. Он прислал Курлову письмо о том, что Трепов считает «для себя оскорбительным и заключающим в себе указание на непригодность его к занимаемой им должности. Я хорошо знаю, что вы никогда при таких путешествиях не затрагивали самолюбия местных должностных лиц и никогда не стремились разыгрывать показную роль начальника… Я не допускаю мысли, чтобы около охраны безопасности государя императора возникали трения на почве самолюбия между высшими чинами вверенного мне министерства».

Тем временем Столыпин выезжал из Колноберже. Что у него было на душе, одному богу известно. Провожающие отмечали полный упадок сил и настроения. Мария Бок писала, что «поезд два раза трогался и из-за какой-то неисправности локомотива сразу останавливался и лишь через полчаса, наконец, двинулся окончательно. Потом все об этом вспоминали и говорили, что какая-то сила не отпускала папа́ с родного Кедайнского вокзала». Душа не лежала ехать – дочка Ольга (или, как ее называли в семье, Олечек) заболела скарлатиной в тяжелой форме, температура 41 градус, не было уверенности, что она выживет. Последнее письмо жене он уже написал из малороссийской столицы:

«28 августа 1911 года, Киев.

Дорогой мой ангел, всю дорогу я думал о тебе. В вагоне было страшно душно. В Вильне прицепили вагон с Кассо и Саблером. В Киев прибыли в час ночи. Несмотря на отмену официальной встречи, на вокзале, кроме властей, собралось дворянство и земство всех 3 губерний.

Сегодня с утра меня запрягли: утром митрополичий молебен в Соборе о благополучном прибытии их величеств, затем освящение Музея цесаревича Алексея, потом прием земских депутаций, которые приехали приветствовать царя. Это, конечно, гвоздь. Их больше 200 человек – магнаты, средние дворяне и крестьяне. Я сказал им маленькую речь. Мне отвечали представители всех 6 губерний. Мое впечатление – общая, заражающая приподнятость, граничащая с энтузиазмом.

Факт, и несомненный, что нашлись люди, русские, настоящие люди, которые откликнулись и пошли с воодушевлением на работу. Это отрицали и левые, и крайне правые. Меня вела моя вера, а теперь и слепые прозрели.

Тут холод и дождь, все волнуются, что будет завтра к приезду царя… Тягостны многолюдные обеды и завтраки. Целую крепко и нежно, как люблю…»

Премьера разместили на первом этаже в доме Трепова на Институтской улице. Наискосок от этого дома, в части казенного помещения управляющего конторы Государственного банка Афанасьева, расположился Коковцов, приехавший на день раньше. Министр финансов сразу же отметил сумрачное настроение Столыпина. «У меня сложилось за вчерашний день впечатление, что мы с вами здесь совершенно лишние люди и все обошлось бы прекрасно и без нас», – объяснил тот свой минорный вид.

Выяснилось, что «последнего русского дворянина» чуть ли не подчеркнуто игнорировали и создавали ему совершенно несносные условия для проживания.

Во-первых, для премьера великой империи как-то неожиданно не нашлось транспорта. Все малочисленные киевские авто были временно конфискованы жандармами для многочисленной свиты. Кареты также оказались занятыми «синьорами из общества». Второй человек России вынужден был лично нанимать себе извозчика, чуть ли не биндюжника, и ехать на коляске за дежурным флигель-адъютантом свиты. Городской голова Дьяков прислал ему потом свой парный экипаж.

Во-вторых, никакой охраны Курлов Столыпину не предоставил. Словно нарочно подставляя своего шефа, на которого уже шесть лет охотились бомбисты всех мастей, под мнимые или явные пули террористов. Надо было «прикрыть генеральской грудью священную особу государя». Узнавшие об этом местные патриоты предложили самим охранять премьера.

В-третьих, Столыпину не нашлось места на царском пароходе, направлявшемся 3 сентября в Чернигов. Когда флаг-капитану Нилову заметили, что, может, лучше высадить половину свиты, но взять премьера, тот ответил, что на пароходе крайне ограниченно число мест, но признался, что Столыпину просто «забыли» послать приглашение. То есть для последнего лакея и повара место нашлось, а для премьер-министра – извините.

Столыпин скрипел зубами, сверкал очами, но ведь понимал, что все это неслучайно. Сопровождающему его штабс-капитану Владимиру Есаулову он заметил: «Меня сознательно оскорбляют». И собрался ехать в Чернигов поездом. Как беспризорник.

Курлов, который напропалую врет в своих воспоминаниях, выгораживая себя и своих подельников, утверждает, что сообщил Столыпину о готовящемся покушении и даже предложил вызвать в качестве охранника ротмистра Дексбаха. Кстати, Кулябко утверждал, что это именно он доложил секретарю Столыпина Всеволоду Граве и адъютанту Владимиру Есаулову о подготовке покушения. На что премьер ответил, что тот слишком преувеличивает опасность. Очень может быть правдой: он давно уже был фаталистом и верил в судьбу, зная, что погибнет насильственной смертью.

По утверждению генерала, на его просьбу произвести перемены в личном составе розыскных учреждений премьер заметил: «Это вам придется делать уже без меня. По здешней обстановке вы не можете не видеть, что мое положение пошатнулось, и я после отпуска, который я испросил у государя до 1 октября, едва ли вернусь в Петербург председателем Совета министров и министром внутренних дел».

На кинохронике о киевских торжествах четко заметно: впереди идет основной «карнавал» во главе с царственными особами (государь приехал с двумя дочерьми, императрица осталась с приболевшим наследником) и он, в белом сюртуке, с обреченным видом плетущийся в хвосте пышно разодетой свиты. Даже Распутин, завидя Столыпина, картинно возопил: «Смерть за ним!! Смерть за ним едет. За Петром… за ним…»

Премьер, конечно, был верующий, но далеко не мистик. И все же можно себе представить, что творилось у него в тот момент на душе при воплях жуткого мужика.

В Киеве Столыпин в основном был вместе с Коковцовым, на которого хоть в чем-то мог рассчитывать и с которым было что обсудить. Надо заметить, что и сам министр финансов заразился похоронным настроем Столыпина и признавался, что когда тот садился с ним в закрытый автомобиль, то полагал, что премьер желает прикрыться министром, как щитом.

Странная логика – когда это было, чтобы Столыпин кем-то прикрывался в любых ситуациях. Человек, сам вызывающий других на дуэли, смело подставляющий грудь под револьвер саратовским анархистам, один идущий в разъяренную толпу, не унизился бы до того, чтобы прятаться за спину того же Коковцова, который вообще в списках смельчаков никогда не фигурировал.

Тем временем члены комиссии исправно выдавали Богрову билеты в места торжеств, в которых тот якобы мог им показать «эсеров» – в Купеческий сад, на ипподром в Печерске. Причем билеты ему приносил посыльный в запечатанном конверте, на которым было небрежно начертано «Аленский». Неоднократно он оказывался буквально за спиной у премьера (вряд ли тот запомнил его в разношерстной толпе), но выстрелить не решался, хотя браунинг – любимое оружие русских террористов – всегда держал под рукой. «Револьвер мною приобретен в бытность мою за границей, в Берлине, в магазине на Leipziger Strasse в 1908 году, вместе с револьвером мною были куплены патроны в количестве 50–60 штук. Стрелять мне приходилось мало, в общем стрелял я раз 30, иногда в цель, иногда на воздух», – пояснял он потом на допросе.

Кулябко со товарищи «городил такие короба», что просто поразительно, как, будучи жандармами с опытом оперативной работы, те могли ему поверить. То Николай Яковлевич ищет моторную лодку для побега, то следит за самим Богровым, то он оказывается уже на квартире «мюнхенского юриста», где машет двумя браунингами и «разрывными снарядами» грозится перестрелять чуть ли не всю царскую семью. То уже группа боевиков из Кременчуга готовит покушение только на Столыпина и почему-то министра просвещения Льва Кассо за то, что тот уволил из вузов многих либеральных преподавателей. Кулябко понимающе кивал головой и доставал очередной билет в очередное присутственное место.

Почему он не брал «террористов» на квартире у Богрова? Почему просто не обыскал Богрова? Почему верил патологическому вруну, хотя знал его в течение стольких лет? Почему, даже если поверить Курлову, не «обставил немедленно квартиру Богрова филерским наблюдением» и даже не удивился, что никто туда не входит и не выходит?

Ответ напрашивается один – потому что хотел верить во всю эту чушь. Потому что выгодно было, чтобы тот вместе с мифическими «эсерами» хотя бы сделал попытку теракта, а тут он, блистательный Кулябко, покажет себя героем. А Богрова и «эсеров» можно будет потом швырнуть в топку «карьерного пожара».

Одно совершенно точно: никто из них реально не собирался толкать Богрова или кого бы то ни было на удачное покушение, тем более на убийство Столыпина. Ибо это был бы провал и крушение всех надежд. Провал всей системы охраны, за которую все они отвечали должностями и погонами. Им всем нужна была мистификация, театральное представление, балаганный героизм, но не реальная кровь.

Добрый зритель в восемнадцатом ряду

Начало осени в Киеве выдалось чрезвычайно теплым. «Мать городов русских» 1 сентября порадовала собравшийся столичный бомонд легким ветерком, ясным солнечным утром и совершенно безоблачной синью неба. Среди дамских нарядов преобладали светлые тона. Ажурные зонтики создавали впечатление грандиозной грибной поляны, с величавым достоинством перемещающейся по городу. Мундиры господ военных, густо усеянные генеральскими эполетами, адъютантскими аксельбантами и заслуженными орденами, также были преимущественно белые. Сюртуки господ штатских не диссонировали с военными. Все стремились подражать августейшим особам, не спускавшим с себя торжественного вида и благосклонно приветствовавшим почтенную киевскую публику. Напор почтенной публики на Крещатике едва сдерживали стоящие шпалерами войска, цепь конных жандармов и сотня уральских казаков. Его императорское величество даже изволили слегка пожурить генерала за не в меру верноподданническое рвение. Впрочем, весьма похвальное. Дворцовый комендант Дедюлин передал Курлову высочайшее распоряжение: «Снимите хотя бы конных жандармов». Ибо народ православный не может обозреть своего монарха на таком расстоянии (перед Киево-Печерской лаврой православных вытолкали за полукруг, достаточный, чтобы прицельно не попасть из револьвера).

На ипподром государь опоздал на полтора часа. Он устраивал смотр «потешным» – киевские гимназисты (естественно, в белых рубахах) также выстроились шпалерами и вовсю славили монарха. На что самодержец пошутил, что это – «лучшая охрана царя». Как обычно, в хвосте процессии на ипподроме появился Столыпин. Одна из пожилых дам игриво шлепнула премьера по руке веером: «Петр Аркадьевич, что это за крест у вас на груди, точно могильный?» Столыпин вздрогнул, как от пощечины: «Этот крест, сударыня, получен за труды Саратовского управления Красного Креста, который я возглавлял во время японской войны». Дама смутилась еще больше.

Как пишет губернатор Гирс, премьер направился к ложе, предназначенной для Совета министров и свиты, но прошел мимо. На его вопрос «почему?» грустно ответил, что «без разрешения министра двора я сюда войти не могу». Можете себе представить? Глава Совета министров не может без разрешения пройти на места, предназначенные для своих подчиненных.

Из-за августейшей «задержки» смотр «потешных» на ипподроме закончился в восемь вечера. А в девять публика уже начала стягиваться в театр, где должны были давать «Сказку о царе Салтане» Николая Римского-Корсакова.

Киевский театр, что на Владимирской улице, имел репутацию места, овеянного неким мистическим ужасом. Начать с того, что первая же опера, разыгранная на его подмостках в 1867 году, называлась «Аскольдова могила». В феврале 1896 года, как раз после утреннего показа «Евгения Онегина», храм искусства загорелся по невыясненным причинам (виновных обнаружено не было). Здание было почти полностью уничтожено, после чего объявлен конкурс на проект нового здания. Конкурс выиграл проект архитектора Шретера, имевшего весьма неоднозначную репутацию. Дело в том, что прибалтийский немец строил «солидно, но экономно». Возможно, из-за этого из 49 зданий, возведенных по его проектам в Петербурге и Нижнем Новгороде, 20 начали перестраивать почти сразу же после их сдачи.

Новый проект здания (партер, амфитеатр, бельэтаж и четыре яруса) был рассчитан на 1650 зрителей, 384 из которых располагались в партере. Над главным входом театра был установлен официальный герб Киева с изображением архангела Михаила – покровителя города. Однако этому воспротивился митрополит Киевский и Галицкий Флавиан, который считал театр греховным заведением. В итоге герб заменили аллегоричной композицией: геральдические грифоны держат в лапах лиру как символ музыкального искусства.

С утра в театре шел весьма тщательный «шмон» – агенты охранки с подвала до чердака обшарили здание в поисках «адской машины».

К девяти часам сюда начала подтягиваться публика с ипподрома. Для ее охраны было отряжено 15 офицеров, 92 агента дворцовой охраны и киевской охранки, почти по одному на каждый десяток зрителей. Рота опытных сыскарей, которые должны были досматривать и подозревать всех.

Тем временем Богров в гостинице «Европейская» в очередной раз рисует перед дрожащим от нетерпения Кулябко буйные картины из жизни террористов. Помощник присяжного поверенного не нашел ничего лучше, как наплести, что-де у Николая Яковлевича есть высокопоставленные покровители. По его словам, Николай Яковлевич на Бибиковском бульваре не появился, в данный момент сидит у него на квартире и обязательно придет в театр для свершения теракта. Только не знает, стоит ли покушаться именно на государя, ибо неминуемо за этим последует еврейский погром.

Главный киевский жандарм в присутствии Спиридовича и Веригина, глазом не моргнув, торжественно обещает «солидному клиенту» за этот бред дефицитнейший билет в театр. По утверждению губернатора Гирса, «я лично руководил рассылкой приглашений и распределением мест в театр. Фамилии всех сидевших в театре мне были лично известны, и только 36 мест партера, начиная с 12-го ряда, были отправлены в распоряжение заведовавшего охраной генерала Курлова, для чинов охраны, по его письменному требованию».

В 20.00 знакомый филер принес на квартиру Богрова на Бибиковском очередной конверт – партер, ряд 18, место 406. Любой князь бы позавидовал.

В 20.15 через центральный вход бодрой кавалерийской походкой Богров в черном фраке (вокруг все в белом) входит в отмеченный печатью мистики храм искусств. В фойе уже подпрыгивал Кулябко: «Ну что, ушел ли ваш квартирант?» Расхрабрившийся Богров небрежно бросил, дескать, заметил наблюдение ваших остолопов, не выходит. Подполковник развернул того к себе задом, к выходу передом – мухой домой и наблюдать за «квартирантом». По убытии того доложить.

Богров уныло вышел, перебрался на другую сторону Большой Владимирской, лениво поковырял клумбу носком ботинка минут десять и вернулся назад. Возвращался в 20.25 уже через правый боковой вход в надежде не встретиться с «шефом», но тут бдительный охранник подозрительного «господина во фраке» остановил – билет уже надорван, нельзя вам сюда.

Тот вздохнул и подумал, что уже все планы его рухнули, как вновь вмешалась судьба в лице вездесущего Кулябко, как на грех делавшего дежурный обход. Пусти, мол, братец, это «наш человек». «Братец» из столицы, не знавший ни того, ни тем более другого, подозрительно оглядел обоих, но пустил. Богров шмыгнул в партер мимо «шефа» без всяких объяснений. Тот тоже не задумался над странным поведением «солидного клиента», пошел дальше по фойе.

Столыпин прибыл в театр за несколько минут до царской семьи в компании министров Сухомлинова, Кассо и Саблера. Стараясь ни с кем не общаться, прошел к себе в первый ряд, на крайнее место у царской ложи. За ним так же незаметно в первый ряд, но с противоположного правого прохода пробрался Коковцов (долго собирал вещи на поезд в Петербург). И тут очень даже заметно в зал вплыл самодержец с дочерями Ольгой и Татьяной. Под овации публики, блюдя достоинство и раскланиваясь, он занял место в генерал-губернаторской ложе вместе с великими князьями Андреем Владимировичем и Сергеем Михайловичем, а также 17-летним наследником болгарского престола Борисом Клементом Робертом Марией Пием Луи Станиславом Ксавье Саксен-Кобург-Готским (он же будущий германский адмирал и царь Борис III).

После непременного троекратного «Боже, царя храни» в зале наконец воцарились два других «монарха» – царь Салтан и Римский-Корсаков.

Первый (короткий) антракт прошел вяло. В фойе и буфеты мало кто выходил – осматривали зал, сидя на местах. Столыпин вышел к Курлову и спросил, где обещанные террористы «с бомбой». Тот сам точно не знал и начал нести что-то о «мерах», которые он «обсудит ночью». Столыпин не понял, махнул рукой и пошел на свое место.

Террорист же тем временем находился прямо за его спиной – метрах в 15–20. Богров не двигался с места, боясь, что Кулябко вновь его пошлет за «квартирантом» и все теперь уж точно сорвется. Вероятно, не решился еще встать и мысленно прокручивал свой «революционный акт».

Во втором действии на остров Буян выбрасывало бочку с Гвидоном и царицей. Оркестр мастеровито играл «бурю и натиск» (музыканты были собраны со всей империи). Когда невинно осужденные наследник с царицей выбирались на берег, Столыпин лукаво перебросился взглядом с самодержцем (его супруга с цесаревичем Алексеем остались дома). Когда Гвидон, спасая Царевну Лебедь, стрелой «не коршуна убил, чародея подстрелил», на своем кресле заерзал уже Богров – вот оно, вдохновение. Чародея подстрелить…

После знаменитого «Полета шмеля» занавес лениво потащился вниз. Как будто накрывая саваном часть истории России. А может быть, так просто показалось…

Второй антракт был длиннее. Уважаемая публика потянулась в буфеты.

Богров выпорхнул в фойе. И тут же налетел на Кулябко. Тот его чуть ли не за грудки схватил. Почему еще тут, такой-сякой, мигом на площадь и стеречь Нину или Николая Яковлевича у подъезда. Подшефный только ухмыльнулся. Развернулся и… пошел в сторону, прямо противоположную выходу. И что Кулябко? Может, рассердился, догнал, остановил, встряхнул? Может, хотя бы похлопал его по карманам (прямая обязанность жандарма) – вдруг вооружен? Нет! Подполковник тихо засеменил в буфет.

Богров же шел прямо в проход, в котором, облокотясь на оркестровую балюстраду, вполоборота к царской ложе стояла могучая фигура «последнего русского дворянина». Шел прямо, чуть шатаясь, переложив браунинг с восемью патронами в правый карман брюк и слегка прикрывая его программкой. Было около 23.00…

Курлов пишет, что к началу второго антракта «я вернулся в партер… подошел к Столыпину, чтобы передать ему разговор с Кулябко, а засим не отходить от него ни на шаг, как делал это всегда, когда министр присутствовал в каком-либо публичном месте». Это ложь. И близко его там не было, как, впрочем, и за весь период пребывания в Киеве – от царя он не отходил. Не было подле премьера и штабс-капитана Есаулова. Тому зачем-то понадобилось потолкаться в фойе. Может, был уверен, что в столь охраняемом месте премьеру уж точно ничего не грозит?

Столыпин беседовал с министром двора бароном Владимиром Фредериксом, военным министром Владимиром Сухомлиновым и местным земельным магнатом графом Иосифом Потоцким. Подошел Коковцов, сообщил, что после следующего акта едет на вокзал, не надо ли чего передать в Петербурге? Столыпин грустно улыбнулся: «Нет, передавать нечего, а вот если вы можете взять меня с собой в поезд, то я вам буду глубоко благодарен. Я от души завидую вам, что вы уезжаете, мне здесь очень тяжело ничего не делать и чувствовать себя целый день каким-то издерганным, разбитым». Тот отшутился, дескать, сделайте одолжение. И пошел к старикам Афанасьевым, сидящим в последнем ряду, благодарить за добрый приют. Навстречу ему, едва не задев министра, проковылял к балюстраде некий молодой человек с мутными, явно отсутствующими глазами, тщательно прикрывая программкой что-то зажатое в руке.

Столыпин смотрел прямо на него – на фоне белых сюртуков и мундиров фрачный Богров с безумными глазами смотрелся черным вороном. Безумный взгляд остановился, Столыпин расправил плечи. Возможно, он все понял – его судьба читалась в рыбьих глазах этого юноши. «Когда в нас стреляют, прятаться нельзя».

В двух шагах от премьера Богров вскинул руку с браунингом. На уровне груди. Зажмурился и… дважды нажал на спусковой крючок. Два сухих щелчка. Вот он, «революционный акт».

В кого он стрелял? Понимал ли он? На допросе Богров утверждал: «Еще в 1907 году у меня зародилась мысль о совершении террористического акта в форме убийства кого-либо из высших представителей правительства, каковая мысль явилась прямым последствием моих анархических убеждений. Затем в период моей работы в Киевском охранном отделении я эту мысль оставил. А в нынешнем году снова вернулся к ней, причем я решил убить министра Столыпина, так как я считал его главным виновником реакции и находил, что его деятельность для блага народа очень вредна… Я считаю его главным виновником наступившей в России реакции, то есть отступления от установившегося в 1905 году порядка: роспуск Государственной думы, изменение избирательного закона, притеснение печати, инородцев, игнорирование мнений Государственной думы и вообще целый ряд мер, подрывающих интересы народа».

Понимал ли революционный деятель, что эти два сухих щелчка предназначались даже не премьеру, который был к этому моменту списанной политической фигурой. Он таким образом палил в Россию и в ее народ, для которого Столыпин сделал больше, чем все богровы, а заодно и николаи яковлевичи, вместе взятые. Браунинг киевского Герострата стал первой ступенькой на эшафот для династии Романовых и народа-богоносца.

Первая пуля попала аккурат в орден Святого Владимира 3-й степени. Кусочек свинца вместе со средней круглой частью орденского знака изменили прямое направление в сердце и, пробив грудную клетку, плевру, грудобрюшную преграду и печень, разрывая внутренности, застряли в позвоночнике. Вторая пуля насквозь прошила многострадальную правую руку (инстинктивно поднял, чтобы защититься), балюстраду и попала в правую ногу первого концертмейстера городского театра Антона Берглера («сквозное ранение мягких частей правого бедра, приблизительно посередине»). На груди бессильно повис искривленный и частью отломанный золотой ободок ордена без эмали.

На мгновение в зрительном зале воцарилась гробовая тишина. Коковцов замер, приложившись к ручке мадам Афанасьевой. Фредерикс и Сухомлинов куда-то испарились. Каменной статуей явился губернатор Гирс, шедший с Богровым параллельным курсом. Где была «рота сыскарей» в этот момент, вообще непонятно. Гоголевская немая сцена. Богров в полном трансе, не выпуская браунинга, развернулся и поплелся к выходу. Несколько секунд у него было до первого женского визга. При желании можно было выскользнуть из зала. Но по собственному признанию Богрова, он ничего не соображал в тот момент и очнулся, только когда его начали бить.

Он, может быть, и успел выйти в фойе, но тут сверху, из бельэтажа, на него в первом левом боковом проходе зрительного зала неуклюже свалился какой-то офицер (кажется, это был подполковник Сергей Шереметев), сбив с ног. Только тут уже вопли «держи его!» понеслись со всех сторон, и несколько офицеров в белых кителях кинулись лупить террориста. Первым же мощным ударом в лицо вышибли два передних зуба, порвали воротник фрака, далее просто пинали сапогами кто во что горазд. Причем в ежесекундно увеличивавшейся толпе народа каждый пытался наподдать, но бил, как правило, по соседу. У Богрова потом оказалось не так уж много травм. Жандармский подполковник Иванов (заместитель Кулябко) выдернул Богрова из свалки, чем в тот момент спас ему жизнь.

Примчался ничего не понимающий Спиридович (Коковцов утверждал, что это был генерал Дедюлин), изображая героя, дернул шашку наголо и начал пытаться закрыть собою царскую ложу, только явно так и не понял, от кого.

Неудачник Курлов вообще не смог сразу пройти в зал, так как проход был переполнен пинающими. Двинулся назад и наткнулся на совершенно зеленого Кулябко. «Это Богров, ваше превосходительство, я виноват, мне остается только застрелиться». Похвальное желание, жаль только, сказанное в пустоту. Вскоре передумал, а через некоторое время и вовсе угодил под следствие за казенную растрату. С честью офицера у подполковника были серьезные проблемы.

В суматохе как-то забыли о самом раненом. Столыпин тяжело облокотился о балюстраду, с удивлением посмотрел на расплывающееся красное пятно на белом сюртуке чуть выше жилетного кармана. Затем положил фуражку на барьер, попытался было снять пиджак. Не смог и махнул рукой в плане «все кончено».

В этот момент в ложу вошел царь с дочерями. Встретил ошеломленный монархический взгляд. Попытался было перекрестить самодержца, но с горечью осознал, что истерзанную правую руку ему уже не поднять никогда. Поднял левую и осенил рыжебородого государя широким крестом. Грузно опустился в кресло, силы его покидали.

Николай II потом писал Марии Федоровне: «Мы только что вышли из ложи во время второго антракта… В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета. Я подумал, что сверху кому-то на голову свалился бинокль, и вбежал в ложу… Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые кого-то тащили. Несколько дам кричали, и прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся ко мне и благословил воздух левой рукой… Только тут я заметил, что на кителе у него и на правой руке кровь… Ольга и Татьяна вошли в ложу за мной…».

Ряд очевидцев (Алексей Гирс, Георгий Рейн и др.) утверждали, что Столыпин произнес что-то вроде «счастлив умереть за царя», но, похоже, что это излишняя героизация и без того героического образа. Тем более, что в устах каждого из них фраза звучала по-своему. Премьеру в тот момент уж точно было не до сантиментов и пышных фраз.

Только тогда к нему бросился поддержать действительный статский советник Павел Каменцов с криком «Доктора!». Лейб-хирург Рейн кинулся осматривать рану.

Зато публика была счастлива от того, что пули достались не их любимому самодержцу, что тут же отметили троекратным «ура» и «Боже, царя храни». Николай, бледный, стоял у ложи и кланялся публике, как исполнивший арию певец. После чего покинул с семьей театр.

Мавр сделал свое дело

Раненого премьера на карете скорой помощи отвезли в частную лечебницу доктора Николая Маковского, что на Малой Владимирской. Ему было плохо, он едва говорил. По закону временно в права премьера вступал Коковцов, который тут же поехал в больницу.

Задержанного в буфете театра допрашивали подполковник Иванов, спасший его от линчевания, товарищ прокурора судебной палаты Царюк и прокурор Киевского окружного суда Брандорф. Перед изрядно помятым в свалке Богровым лежал браунинг (№ 239630) и вытащенная из его бумажника записка, написанная его рукой: «Николай Яковлевич очень взволнован». На вопрос, чего это ему волноваться, тот криво ухмыльнулся беззубым ртом и заметил, что написал ее «на всякий случай, если понадобится поддержать вымышленные мною сведения о времяпрепровождении Николая Яковлевича». То есть заранее готовился к любому варианту развития событий.

На этом первом допросе Богров, видимо по привычке, сразу же предал всех – Кулябко, Спиридовича, Веригина, поведал обо всех своих отношениях с охранкой и о том, как водил ее за нос последние несколько дней. Ничего не утаил. Надо полагать, ему доставляло наслаждение густо мазать грязью охранку, столь щедро поддерживающую его материально. Собственно, за что он ее ласкал и ненавидел, обвиняя во всех своих проблемах.

Знал ли о работе Аленского сам подполковник Иванов? Скорее всего, знал – многие кулябкинские филеры попростецки общались с Богровым, да и он сам запросто звонил в охранку. Однако Иванов не был посвящен в планы «банды четырех», иначе не стал бы вытаскивать убийцу из свалки, а, наоборот, дал бы растерзать. Чем здорово бы облегчил жизнь четверке. И все – концы в воду, определяй тогда, откуда билет, чей он агент и вообще что это за птица. Выгораживать же в таком деле начальника даже не подумал и аккуратно записал все богровские откровения. После чего под внушительным конвоем отправил его в каземат Косого капонира.

Параллельно группа жандармов с остервенением рыла носом землю в доме на Бибиковском бульваре. Эти наивные ребята до сих пор были уверены, что «террористка с бомбой» и Николай Яковлевич существуют. На заявление родственницы Богрова, что родители его, находившиеся тогда за границей, будут страшно потрясены известием о случившемся, жандармский офицер заявил: «Богров потряс всю Россию, а вы говорите о потрясении его родителей».

Тем временем мужественно сдерживавшего стоны Столыпина осматривали хирурги в лечебнице Маковского. Один из них заметил: «Дело скверно, судя по входному отверстию пули и месту, где она прощупывается, при выходе, должно быть, пробита печень, разве что, ударившись об крест, пуля получила неправильное движение и обошла по дуге, но это маловероятно». Увы, хирург был прав – пуля с осколком ордена измочалила печень.

До утра врачи решили ничего не предпринимать. А может, никто не хотел брать на себя ответственность за жизнь такого пациента. Все ждали прибытия светил.

Премьер позвал к себе Коковцова. Надо полагать, он понимал, что это конец. Пытаясь выглядеть бодрее и цепляясь за потухающее сознание, начал давать ему первоочередные инструкции: в первую очередь принять меры по предотвращению возможного погрома (ему уже сказали, что стрелявший – еврей). Кстати, первым возможность погрома после покушения высказал генерал-губернатору Трепову лично Кулябко, которого тот чуть не выгнал взашей. Раненый знал, о чем говорил, – войска из города были выведены на маневры, которые назавтра должен был посетить государь. В городе вооруженных сил практически не было. Положение спасли казаки. Были срочно вызваны в Киев три полка, которые к утру оцепили весь Подол. Вовремя. На Подоле поднялась настоящая паника, еврейское население собирало вещи и просто бежало из города.

Кроме того, Столыпин передал Коковцову ключи от своего портфеля, просил срочно разобрать там бумаги и доложить царю самое актуальное. А заодно и посоветовал доложить государю о необходимости замены Сухомлинова «ввиду сумбура в его голове». «Наша оборона, – корчась от боли, прошептал Столыпин, – в руках человека неподходящего, ненадежного, не умеющего внушить к себе уважения». Ах, как был прав Петр Аркадьевич! Уже через три года Россия хлебнет сполна с этим «стратегом» из горькой чаши Первой мировой бойни.

И еще одно попросил он Коковцова – позвать ему Курлова. Что именно хотел ему сказать перед смертью Столыпин, осталось тайной. Врачи убедили больше больного не беспокоить. Сам же генерал, услышав о просьбе Столыпина, тут же написал прошение об отставке. В своих более чем тенденциозных воспоминаниях Курлов выдвинул оригинальную версию просьбы раненого: «Знал поседевший в чиновничьих интригах Коковцов, что П. А. Столыпин может мне передать для доклада государю то, что он не скажет своему политическому противнику и что эти слова могут помешать его начинавшей приходить в исполнение мечте (должности премьера. – К. С.)». Только больному разуму Курлова могла присниться идея, что Столыпин в качестве душеприказчика может использовать его.

Хитрый Коковцов тоже был не лыком шит и сразу же доложил царю о том, что «генерал Курлов уже по первым следственным действиям настолько скомпрометирован в покушении на Столыпина его непонятными действиями, что едва ли он вообще сможет оставаться на службе».

Весть о покушении потрясла жителей Киева. С утра толпы горожан валили во все церкви ставить свечи за здравие. В Михайловском соборе при огромном стечении народа было отслужено молебствование об исцелении. Приехали представители земств, петербургские чиновники, просто жители окрестных сел. По постановлению городской думы улица возле лечебницы была засыпана сеном, дабы проезжающие экипажи не беспокоили раненого.

3 сентября в Киев приехали братья-сенаторы Алексей и Дмитрий Нейдгардты, умолявшие Коковцова поручить следствие по делу надежному лицу, дабы выявить всех виновных. «Надежное лицо» нашлось в лице сенатора Максимилиана Трусевича (бывший директор Департамента полиции, ненавидевший Курлова), который развил такую бурную деятельность, что «банда четырех» приуныла.

4 сентября приехала заплаканная Ольга Борисовна, занявшая пост у изголовья супруга. Столыпину уже стало хуже. Он бредил, периодически терял сознание. В бреду часто повторял то имя дочери Наташи, то слово «Финляндия». В этот день в больницу приехал царь с лейб-медиком Евгением Боткиным. К больному он не попал. С одной стороны, говорили, что Столыпин просто был без сознания и визит был бессмысленным. С другой, сам Николай признавался Марии Федоровне, что его не пустила в палату Ольга Борисовна. Да он особо и не рвался – лейб-медик уверял, что «рана неопасная», и государь может спокойно ехать в Чернигов.

Какой-то странный все же вывод для лейб-медика, чья докторская диссертация называлась «К вопросу о влиянии альбумоз и пептонов на некоторые функции животного организма». И это в тот момент, когда и срочно приехавший в Киев ведущий столичный хирург профессор Герман Цейдлер, и весь синклит полагал, что больной практически безнадежен, и отказались извлекать пулю. Тем не менее государь с облегчением внял удобному мнению Боткина и отбыл в Чернигов продолжать торжества.

5 сентября больному стало хуже, началась агония. Температура понизилась, началась страшная икота, которая была слышна даже на лестнице. К пяти часам пополудни показалось, что он пришел в себя и четко произнес: «Зажгите электричество!» Дежурившие подле него профессор и супруга бросились к выключателю. Вспыхнувший свет озарил лишь начавшиеся конвульсии…

Утром 6 сентября из Чернигова вернулась свита во главе с монархом и угрюмо выслушала доклад о смерти. Интересно, что на это сказал Боткину Николай? Однако сам он решил все же поехать, проститься с покойным. У кровати сидела вдова в белом больничном халате и с лицом такого же цвета. По свидетельству Коковцова, она поднялась навстречу царю и сказала: «Ваше величество, Сусанины не перевелись еще на Руси». Возможно, Ольга Борисовна также искренне заблуждалась в том, что премьер отдал «жизнь за царя».

Во вскрытом завещании Столыпина, написанном задолго до смерти, в первых строках было сказано: «Я хочу быть погребенным там, где меня убьют». Он никогда не сомневался в причинах своей будущей смерти.

Утверждают, что самодержец долго молился у тела усопшего и якобы часто повторял слово «прости». Верится с трудом, учитывая ту атмосферу, которую с его ведома организовали Столыпину в Киеве. А с покаянием у самодержца всегда были проблемы. Вспомним его «надгробную речь» о кончине Витте: «В сердце моем воцарился истинно пасхальный мир».

Хоронил убитого премьера весь Киев. Очевидцы утверждали, что людей было ничуть не меньше, чем на встрече самого царя. Первоначально предполагалось похоронить его у Аскольдовой могилы, но потом по желанию царя перенесли в Трапезную церковь Киево-Печерской лавры, к могилам Кочубея и Искры. В этом тоже был скрытый смысл – рядом с мучениками, убиенными главным изменником украинского народа.

Государь на похороны не приехал. Надо полагать, был очень занят.

«Дело Богрова» было передано следователю по особо важным делам Киевского окружного суда коллежскому советнику Василию Фененко, тому самому, которому вскоре было поручено вести «дело Бейлиса». «Самый честный следователь Киева» успел провести всего несколько допросов – его изо всех сил торопили завершить следствие. Он возражал, пытался провести дополнительные следственные действия, ссылаясь на «неясности» и необходимость более тщательного изучения деятельности должностных лиц.

Назначенный премьером Коковцов докладывал царю, что «в деле об убийстве Столыпина есть нечто большее, чем просто глупая оплошность охранного отделения», и просил о более тщательном расследовании. Самодержец не удостоил его ответом. Напротив, вручая ему портфель премьера и пристально глядя в глаза, то ли спросил, то ли намекнул: «Надеюсь, вы меня не будете заслонять, как Столыпин».

Богрова приказано было не предавать светскому суду, а для ускорения процесса «пустить» по тому же военному «конвейеру», разработанному убитым им Столыпиным.

7 сентября уже был составлен обвинительный акт, подписанный военным прокурором генерал-лейтенантом Костенко. А 9 сентября «чрезвычайная пятерка» в составе председательствующего генерал-майора Ренгартена, временных членов: 1-го Уральского казачьего полка полковника Акутина, 131-го пехотного Тираспольского полка подполковника Мещанинова, 132-го пехотного Бендерского полка подполковника Кравченко и 130-го пехотного Херсонского полка подполковника Маевского – постановила «подсудимого Мордко Гершова, он же Дмитрий Григорьевич, Богрова лишить всех прав состояния и подвергнуть смертной казни через повешение». На следующий день губернатор киевский, волынский и подольский генерал Трепов подписал приговор.

Ему разрешили написать родителям в обмен на дополнительные сведения о своих однопартийцах (дал – о Степе, Петре Лятковском, Рафаэле Черном, Василии Железном, Розе Сельской, о пуде шрифта, закопанном в Боричевом Току, грузе оружия и пр.). Он ненавидел всех – и охранку, и революционеров.

Родителям написал проникновенное послание: «Дорогие мои, милые папа и мама. Знаю, что вас страшно огорчит и поразит тот удар, который я вам наношу, и в настоящий момент это единственное, что меня убивает. Но я знаю вас не только за самых лучших людей, которых я встречал в жизни, но и за людей, которые все могут понять и простить. Простите же и меня, если я совершаю поступок, противный вашим убеждениям. Я иначе не могу, и вы сами знаете, что вот 2 года, как я пробую отказаться от старого. Но новая спокойная жизнь не для меня, и, если бы я даже сделал хорошую карьеру, я все равно кончил бы тем же, чем теперь кончаю. Целую много, много раз. Митя».

Очевидцы говорили, что все эти дни Богров, кажется, вообще не понимал, что вокруг него происходит. Вел себя как автомат. Тем более не мог он понимать и каким чертиком из табакерки стал в большой политической игре, устранив такую глыбу с пути стольких заинтересованных лиц.

12 сентября в Лысогорском форте его привели на виселицу. Из рассказа очевидца казни: «Когда к Богрову подошел палач, тот обратился к присутствующим с просьбой передать его последний привет родителям. После этого палач связал его руки назад, подвел к виселице и надел на него колпак. Последние слова Богрова (удивительно безразличного ко всему происходящему) были обращены к палачу: „Голову поднять выше, что ли?“ Спокойствие приговоренного смутило даже палача, и он поспешно выбил табурет из-под ног Богрова…»

Повесив Богрова, власти так и не объяснили общественности, каким образом в великой империи убивают ее премьеров. За это надо было кому-то отвечать. Кому? В Думе Гучков рвал и метал, требуя «крови»: «Уже давно больна наша Россия, больна тяжким недугом. Поколение, к которому я принадлежу, родилось под выстрел Каракозова, в 70–80-е годы кровавая и грязная волна террора прокатилась по нашему отечеству… Террор когда-то затормозил и тормозит с тех пор поступательный ход реформ, террор давал оружие в руки реакции, террор своим кровавым туманом окутал зарю русской свободы».

«Кровь» могла предоставить только сенаторская комиссия Трусевича. Однако работать ей фактически не давали. В итоге только через полгода после убийства комиссия подготовила обвинительный акт в отношении Кулябко, Курлова, Веригина и Спиридовича. 20 марта 1912 года в 1-м департаменте Госсовета под председательством министра юстиции Ивана Щегловитова рассматривалось дело о Курлове, Веригине, Спиридовиче и Кулябко. Постановили – всех предать суду по обвинению в превышении власти и бездействии, повлекших за собой убийство премьера.

Однако царь положил резолюцию: «Дело в отношении Курлова, Спиридовича и Веригина оставить без последствий». Николай собственноручно соизволил начертать на обратной стороне телеграммы, посланной Курловым, в которой последний благодарил за милость и клялся в преданности: «Благодарю. В верности генерала Курлова никогда не сомневался». Стрелочником решили сделать одного Кулябко, сразу же отстраненного от должности. Однако и ему срок заключения был высочайше сокращен с 16 месяцев до 4. Тем не менее вскоре выяснилось, что подполковник не брезговал запускать руку в казну. В связи с обнаружением растраты казенных сумм Кулябко был все же предан суду и приговорен к тюремному заключению. Затем проживал в Киеве, работая агентом по продаже швейных машинок.

Все сестры получили по серьгам. В душе вновь «воцарился истинно пасхальный мир», а в Царском Селе – Распутин и его «нечистая сила».

Сон разума рождает чудовищ

Основной удел всех российских реформаторов – непонимание их современниками. Особенно теми, кто ниже их по интеллекту и не способен оценить по достоинству величие, размах и, главное, последствия их замыслов. Подавляющему большинству людей свойственна забота о собственных сиюминутных интересах, в лучшем случае о благополучии своих близких и родственников. Мало кто в состоянии заглянуть в будущее, понять, к чему именно может привести решительная ломка привычного течения жизни. Предвидение – удел выдающихся личностей, которых много не бывает.

Человек, особенно тот, которому есть что терять, консервативен по своей натуре. Ему гораздо проще ничего не делать, сохраняя уже имеющееся, чем рисковать ради призрачной цели. Для обычного человека это естественно.

Именно поэтому мало кто из современников мог по достоинству оценить ширину взглядов и размах намерений таких выдающихся реформаторов, как Петр Великий и Александр II. Более того, среди современников первый прослыл чуть ли не «кровавым», второй – чуть ли не «сумасшедшим». Обоим лично ничего от своих реформ не нужно было, оба были хозяевами целой империи и вполне могли бы «царствовать, лежа на боку». Однако обоим нужна была «Великая Россия», и они рискнули. Первый кончил свою жизнь в страшных муках, тихо ненавидимый окружением, второй – был взорван народовольцами, тихо ненавидимый всем дворянством. Лишь через долгие десятилетия уже потомки смогли оценить результаты их деятельности, ставшие эпохальными для России. История уже много позже доказала правильность курса и того и другого.

У Столыпина не было «своей» империи, хотя, как помещик, он оставался человеком достаточно обеспеченным. Он также вполне мог спокойно сидеть в собственном «вишневом саду» с трубкой, в колпаке, поругивая очередное правительство и попивая наливку. Не нарываясь на бомбу или пулю террористов.

Однако у потомка муромских воителей и истинных патриотов была своя Россия, которую лично он видел не нищей в лаптях, толкущуюся в качестве просителя в приемной сытых стран, а великой державой с мощной армией и флотом, которой лично он мог бы гордиться и за которую не стыдно было бы и положить свою жизнь. Понял ли это кто-нибудь из современников?

Оценки их чрезвычайно разные. Политические противники и при жизни не скупились на анафемы и проклятия в его адрес. Союзники нашли в себе мужество высказаться, невзирая на высочайшие взгляды исподлобья. Однако и те и другие мнения лишь подчеркивают грандиозность натуры и величину замыслов «последнего русского дворянина».

В первую очередь расстарались, конечно, левые. Они чуть ли не национальным героем пытались сделать Богрова, стыдливо опуская его провокаторскую деятельность.

Особенно удивительна была реакция левой зарубежной прессы.

«У Столыпина не было партии, которой бы он служил, у него не было идеи, не было принципа, за которые бы он боролся; у него не было веры, у него не было Бога… Политическая программа премьера Столыпина, его вера и его деятельность имели только одну цель, одну задачу. Советник Николая не может быть министром, он должен быть лакеем; доверенное лицо русского деспота не может быть канцлером, оно должно быть палачом».

Лев Троцкий в большевистском рупоре, газете «Правда», 26 ноября 1911 года писал: «Не Столыпин создал контрреволюцию, а контрреволюция создала Столыпина. Но в свою работу на службе реакции Столыпин сумел внести всю силу наглой самоуверенности наследственного собственника, борющегося за свои священнейшие привилегии, и пьяную ненависть крепостника к народным массам, которые впервые в русской истории сделали серьезную попытку сбросить с своей шеи вековое ярмо. Пять лет подряд – изо дня в день – он вешал и расстреливал сынов народа, громил, давил, топтал человеческие жизни и плоды великих усилий и неисчислимых самопожертвований – во славу собственности, привилегий и монархии. Он подкупал газетчиков и депутатов, брал на содержание штабы политических партий – октябристов, националистов, правых, – насаждал разврат, продажность, предательство и провокацию – во имя собственности, привилегии и монархии. А когда его собственная охранная „государственность“ хватила его обухом по голове, тогда политики имущих и привилегированных окружили его траурным хороводом и воспели хвалу его благородству и доблести. Для пролетариата Столыпин был и оставался до последнего издыхания своего не только кровожадным, но и бесчестным врагом. Его трусливо-подлый заговор против нашей фракции во второй Думе рисует нравственный облик убитого временщика во всей его отвратительной наготе. Гибель Столыпина не искупает в глазах народа кровавых ужасов столыпинщины. Слишком велик наш счет. Только разрушение всего государственного вертепа столыпинцев, только всенародное низвержение палаческой монархии может примирить совесть пролетариата с неотомщенными ужасами столыпинской диктатуры».

Претендующий на экономический анализ его однопартиец и вождь Владимир Ленин так характеризовал деятельность Столыпина и Витте: «Предложенные ими реформы объективно способствовали ускорению развития рыночных начал в экономике, многоукладности. Но если Витте в своей политике был сориентирован на западноевропейский путь развития, то Столыпин пытался найти свой, особый, русский путь. Оба активно использовали силы государства в осуществлении реформ, что давало основание некоторым современникам упрекать обоих в введении „государственного социализма“. Витте делал упор на экономические методы воздействия, а Столыпин использовал административную мощь государства. Это прослеживается в их видении путей перехода от общинного к частному землевладению. Если Витте высказывался за постепенный, без принудительности переход на хутора, то Столыпин, понимая живучесть общины и консерватизм крестьян, предлагал этот процесс ускорить административными методами. Витте и Столыпин ставили вопрос о необходимости реформирования политической системы, но если Столыпин предлагал в основном реформы местного самоуправления, то Витте добился введения начал конституционализма. Задуманные ими реформы, увы, были слишком запоздалыми. Их эффективность могла быть более высокой лишь в условиях парламентаризма и правового государства. Опыт политической деятельности Витте и Столыпина наглядно показывает, что без должного изменения политической системы даже талантливо задуманные экономические реформы обречены на неуспех, а промедление в решении назревших экономических и социальных проблем создает реальную угрозу самой общественной системе. Столыпин пытался влить в старые мехи новое вино, старое самодержавие переделать в буржуазную монархию, и крах столыпинской политики есть крах царизма на этом последнем, последнем мыслимом для царизма пути».

Отдавая должное реформатору как сильнейшему идейному противнику, Ленин в работе «Столыпин и революция» подчеркивал: «Диктатура крепостника-помещика не была направлена при Столыпине против всего народа, включая сюда и все „третье сословие“, всю буржуазию. Нет, эта диктатура была доставлена в лучшие для нее условия, когда октябристская буржуазия служила ей не за страх, а за совесть; когда помещики и буржуазия имели представительное учреждение, в котором было обеспечено большинство их блоку и была оформлена возможность переговоров и сговоров с короной; когда г. Милюков провозглашал кадетскую оппозицию „оппозицией его величества“ (его величества крепостника-последыша). И тем не менее, несмотря на эти более благоприятные для господ Романовых условия, несмотря на эти самые благоприятные условия, какие только мыслимы с точки зрения соотношения общественных сил в капиталистической России XX века, несмотря на это, политика Столыпина потерпела крах; Столыпин умерщвлен был тогда, когда стучится в дверь новый могильщик – вернее, собирающий новые силы могильщик – царского самодержавия».

Мнение левых более или менее понятно. Тон правых был сдержанный, но в большинстве своем доброжелательный.

Оригинально высказался нижегородский губернатор Алексей Хвостов (тот самый, который, по распутинскому определению, «шустер, но очень молод»): «Он сделал все для предотвращения минувшей революции, но сделал очень мало для предотвращения революции будущей».

Василий Шульгин был уверен, что «Столыпин заплатил жизнью за то, что он раздавил революцию, и, главным образом, за то, что он указал путь для эволюции. Нашел выход, объяснил, что делать… Его не могли запугать ни левые, ни правые. И поэтому убили его».

Спикер Родзянко, при жизни реформатора никогда не считавшийся особо ему близким, в речи в Думе по поводу убийства премьера заявил: «Лично для себя усопший министр никогда ничего не искал», что «стремление к личной выгоде было совершенно чуждо его честной неподкупной душе», что «этот рыцарь без страха и упрека жил лишь стремлением ко благу родины так, как он понимал его своей глубоко русской душой. Его неусыпной заботой было неуклонное, хотя осторожное и осмотрительное, движение вперед по пути развития политической и общественной жизни в России. И если не все одинаково с ним оценивали эти пути, то чистота его побуждений и нравственная, как и политическая, его незапятнанность признаются решительно всеми, не исключая его политических противников. Прямой по характеру и чуждый извилистых путей, П. А. Столыпин был воплощенное сознание своего долга перед родиной и никогда не уклонялся от ответственности за свои действия. Всей своей сильной, крепкой душой и могучим разумом он верил в мощь России, всем существом своим верил в ее великое, светлое будущее. Вне этой веры он не понимал государственной работы и не мог признать ее значения. Он разбудил дремавшее национальное чувство, осмыслил его и одухотворил».

Либеральный русский философ и публицист Лев Тихомиров: «Я не преклонялся перед ним, не преклоняюсь и теперь ни перед чем, кроме его благородной рыцарской личности. Но не обинуясь скажу, что за те свыше двадцати лет, в течение которых я знал целый ряд крупнейших наших государственных деятелей, не вижу ни одного, который бы был выше Столыпина по совокупности правительственных способностей. Были лица более глубокие в смысле философии государственности, более, конечно, твердого характера, более, конечно, обширных знаний и, конечно, – более определенного миросозерцания. Но правителя, соединяющего такую совокупность блестящих качеств, необходимых в то время, когда одному приходится заменять собою десятерых, правителя такого самоотвержения, такой напряженной сердечной любви к России – я не видал».

Эсер Александр Керенский утверждал, что «за его словами никогда не бывает пустоты».

Витиеватый философ Василий Розанов видел премьера в своем свете: «На Столыпине не лежало ни одного грязного пятна: вещь страшно редкая и трудная для политического человека. Тихая и застенчивая Русь любила самую фигуру его, самый его образ, духовный и даже, я думаю, физический, как трудолюбивого и чистого провинциального человека, который немного неуклюже и неловко вышел на общерусскую арену и начал „по-провинциальному“, посаратовскому, делать петербургскую работу, всегда запутанную, хитрую и немного нечистоплотную. Так ей „на роду написано“, так ее „мамка ушибла“. Все было в высшей степени открыто и понятно в его работе; не было „хитрых петель лисицы“, которые, может быть, и изумительны по уму, но которых никто не понимает, и в конце концов все в них путаются, кроме самой лисицы. Можно было кой-что укоротить в его делах, кое-что удлинить, одно замедлить, другому, и многому, дать большую быстроту; но Россия сливалась сочувствием с общим направлением его дел – с большим, главным ходом корабля, вне лавирования отдельных дней, в смысле и мотивах которого кто же разберется, кроме лоцмана. Все чувствовали, что это – русский корабль и что идет он прямым русским ходом… Он мог бы составить быстрый успех себе, быструю газетную популярность, если бы начал проводить „газетные реформы“ и „газетные законы“, которые известны наперечет. Но от этого главного „искушения“ для всякого министра он удержался, предпочитая быть не „министром от общества“, а министром „от народа“, не реформатором „по газетному полю“, а устроителем по „государственному полю“. Крупно, тяжело ступая, не торопясь, без нервничанья, он шел и шел вперед, как саратовский земледелец, – и с несомненными чертами старопамятного служилого московского человека, с этою же упорною и не рассеянною преданностью России, одной России, до ран и изуродования и самой смерти. Вот эту крепость его пафоса в нем все оценили и ей понесли венки: понесли их благородному, безупречному человеку, которого могли ненавидеть, но и ненавидящие бессильны были оклеветать, загрязнить, даже заподозрить. Ведь ничего подобного никогда не раздалось о нем ни при жизни, ни после смерти; смогли убить, но никто не смог сказать: он был лживый, кривой или своекорыстный человек. Не только не говорили, но не шептали этого. Вообще, что поразительно для политического человека, о которых всегда бывают „сплетни“, – о Столыпине не было никаких сплетен, никакого темного шепота. Все дурное… виноват, все злобное говорилось вслух, а вот „дурного“ в смысле пачкающего никто не мог указать».

Союзники и подавно были безутешны. Князь Оболенский просто рыдал в воспоминаниях: «Высокий, представительный, великолепно воспитанный, всесторонне образованный; говорил громко, убедительно. Большим благородством веяло от его слов и поступков, что располагало к нему даже его политических противников. В нужных случаях он действовал решительно… Был он примерным семьянином. Гостеприимный, радушный, веселый и остроумный, когда не был чем-то озабочен; он был образцом всех мужских добродетелей. Строгий к себе и снисходительный к ошибкам подчиненных. Он не был честолюбив, и все неблагородное и нечистое было противно его высокой душе».

Шеф жандармов Владимир Джунковский: «Я был счастлив, что мог отдать последний долг дорогому незабвенному Петру Аркадьевичу Столыпину, которого я чтил всем сердцем, которого считал вечным рыцарем России. Ничто не смущало и не искушало его чистой совести. Это был действительно рыцарь, в полном смысле этого слова, без страха и упрека; это был, кроме того, доблестнейший воин Русского государства, хоть он и не носил военного мундира. Он был в непрерывном бою со времени вступления в должность министра внутренних дел, и притом в бою на самые разнообразные фронты. Прямо перед собой он имел революцию; с боков под него подкапывались темные невежественные круги, интриги двора тоже не оставляли его в покое… Среди всех этих врагов его высокая фигура стояла твердо и спокойно, не колеблясь и не дрожа. Дважды кровь его и его близких была пролита во имя долга службы России. Он доказал, что гражданское мужество может граничить с героизмом… Он вступил на свой трудный ответственный пост в годы великого испытания и показал, как надо жить для России и умирать за нее. Столыпин возродил в России доверие к самой себе. Он сам так верил в Россию, верил в критическую минуту ее истории, среди общего развала и разочарования, так крепко верил, что силой этой веры он и мог».

После отставки Джунковского в августе 1915 года ему написал письмо Гучков: «Дорогой Владимир Федорович, всей душой с вами. Знаю, что вы переживаете. Но не скорбите, а радуйтесь вашему освобождению из плена. Вы видите, „они“ – обреченные, их никто спасти не может. Пытался спасти их Петр Аркадьевич. Вы знаете, кто и как с ним расправился. Пытался и я спасти. Но затем махнул рукой. Пытались сделать и вы, но на вас махнули рукой. Но кто нуждается в спасении, так это Россия. И она от вас не отмахнется».

«Они» – это царский двор, который давно уже пилил сук, на котором сидел, разгоняя из окружения все умное, честное и достойное, оставляя лишь пляску демонов и «нашего Друга».

Экс-министр иностранных дел Александр Извольский: «Я глубоко убежден: то, что случилось позже, когда в чрезвычайно тяжелых обстоятельствах император поддался влиянию (и это привело Россию к катастрофе), случилось потому, что не было около него человека такой моральной силы, какой обладал Столыпин, чья преждевременная смерть явилась незаменимой утратой».

В этом же ключе высказался поэт Александр Блок, состоявший в 1917 году в «Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданских, так и военного и морского ведомств»: «Правительство, которое давно не имело представления не только о народе, но и о „земской России и Думе“, возглавлялось „недружным, друг другу не доверяющим“ Советом министров, это учреждение перестало жить со времен П. А. Столыпина, последнего крупного деятеля самодержавия; с тех пор постепенно превращалось… в „каторгу духа и мозга“».

Эта «каторга» и довела империю до ее краха, усиленно уничтожая результаты деятельности того, кто пытался прикрыть ее своей грудью.

Сухой остаток

Что же в итоге, кроме двух пуль браунинга? В премьерство Столыпина законотворчество приняло небывалый размах. Если до него в 1-ю Думу было внесено 16 законопроектов, то во 2-ю уже – 287, в 3-ю – 2567, а после него – в 4-ю – 2625. Интересно, что большинство столыпинских реформ были заблокированы консерваторами, как «слишком радикальные», а либералами – как «слишком консервативные». Дума одобрила три вероисповедальных закона, которые, не покушаясь на преобладающую роль православной церкви, предусматривали некоторые смягчения для иных конфессий. Однако два проекта были задержаны Государственным советом, а третий не был утвержден царем. Правительственный законопроект о неприкосновенности личности вызвал возмущение левой части Думы. Проект о допуске защитников к следственной стадии, наоборот, встретил теплый прием в Думе, но был отвергнут Государственным советом. Столыпину не удалось упразднить крестьянские волостные суды, действовавшие не по писаным законам, а по дедовским обычаям. Закон о местном суде подвергся коренной переделке, причем Дума меняла одни статьи, а Государственный совет – другие. Проект полицейской реформы, в том числе реорганизация жандармского корпуса, был положен под сукно.

Наиболее рельефно потуги правительства сказались либо в первые же годы премьерства Столыпина, либо вскоре после его убийства. За годы руководства его кабинетом постреволюционная Россия выходит по валовому национальному продукту на пятое место в мире. Бюджет ежегодно пополняется на 1 млрд рублей. И это при том, что вплоть до Первой мировой войны налоги в России были самыми низкими в мире. Прямые налоги с населения были почти в 4 раза меньше, чем во Франции, более чем в 4 раза меньше, чем в Германии, в 8,5 раза меньше, чем в Англии. А общая сумма прямых и косвенных налогов на душу населения в среднем – вдвое меньше, чем в Австрии, Франции и Германии, и более чем в четыре раза меньше, чем в Англии.

Доходы государства неуклонно росли: с 1,4 млрд золотых рублей в 1897 году до 3,1 млрд в 1912 году. Расходы даже при раскручивании затратного маховика переселений и судостроения были значительно меньше, создавая профицит в среднем до 335–350 млн золотых рублей до 1914 года. Благодаря профициту свободная наличность Государственного казначейства достигла к концу 1913 года небывалой суммы – 514,2 млн рублей. К началу Первой мировой войны золотой запас России достиг 1,7 млрд рублей, и русское правительство могло обеспечить металлическим покрытием более половины всех кредитных билетов, в то время как в Германии, например, считалось нормальным покрытие только на одну треть.

Гордость и «дело всей жизни» Столыпина, аграрная реформа, начала приносить плоды почти сразу. Реформатору удалось наглядно доказать исконную тягу Руси не к топору, а к земле. Как писали о Столыпине в некрологе, «он принял Россию в анархическо-хаотическом состоянии и поэтому единственно возможным было вначале „захватить ее в кулак“. И, проведя земельную реформу, долженствующую уничтожить опаснейшую для России партию эсеров, начать „постепенно разжимать кулак“».

Урожайность сельскохозяйственных культур повысилась так, что Россия до четверти зерновых экспортировала и стала основным поставщиком хлеба в Европу. Урожай зерновых с примерно 2 млрд пудов в 1894 году вырос до более 4 млрд в 1913 и 1914 годах. В 1913 году урожай зерновых в России оказался примерно на треть выше, чем в Аргентине, Канаде и США, вместе взятых. Производство ржи с 2 млрд пудов за тот же срок возросло до 4 млрд. Удвоилось за тот же период производство хлопка, потребление на душу населения сахара и чая, других продуктов. Половина всей мировой торговли куриными яйцами принадлежала России. Она обладала 80 % мирового производства льна.

В феврале 1916 года министр земледелия России Александр Наумов докладывал депутатам 4-й Думы: «В империи имеется до 900 млн пудов избытка главнейших хлебов. Другими словами, у нас имеется излишек не менее 1/3 годовой потребности». Как заметил сын реформатора Аркадий Столыпин, «эти 900 млн пудов избытка, пожалуй, последнее, что отец завещал России».

Как подчеркивал в 1916 году известный русский экономист профессор Александр Чаянов, «одним из глубоких и важнейших явлений переживаемой нами эпохи в истории России является полное юной энергии возрождение русской деревни… Никогда раньше наша деревня не испытывала такого мощного просветительного воздействия, какое испытывает теперь…».

Традиционно благосостояние населения доказывается наличием вкладов в государственные сберегательные кассы:

В 1914 году в Государственной Сберегательной кассе было вкладов на 2,236 млрд рублей – в 1,9 раза больше, чем в 1908 году.

Простые люди это прекрасно понимали и изменения ощущали на своих кошельках и своих желудках. Уже на следующий день после смерти Столыпина начался сбор пожертвований на памятник реформатору. Нужную сумму собрали уже за первые три дня. Создание памятника было поручено скульптору Этторе Хименесу (или, как его называли в Киеве, Скименес), который как раз и находился в театре в тот злополучный день.

В годовщину смерти памятник был торжественно открыт на Крещатике, на площади перед зданием городской думы, которая переименовала Малую Владимирскую в Столыпинскую. Памятник – четырехгранный постамент из серого полированного гранита, на котором стояла бронзовая статуя Столыпина во весь рост. Лицом к Крещатику, спиной к зданию городской думы. По бокам статуи – две бронзовые фигуры – женщины и былинного богатыря. Надпись: «Петру Аркадьевичу Столыпину – русские люди».

Над витязем высечены слова, ставшие его своеобразной «визитной карточкой»: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия», над женщиной: «Твердо верю, что свет русской национальной идеи, зародившейся в Юго-Западном крае, не померкнет, а разовьется и озарит всю Россию».

Потомки, те самые, которые кушали 900 млн пудов излишка «столыпинского» зерна, по достоинству оценили деятельность реформатора. 16 марта 1917 года памятник снесли и спрятали его за забором небольшого завода на Кузнечной улице. Никто не знал, что с ним делать. Надгробие с могилы из лавры в начале 1960-х годов было снято и долго хранилось в колокольне на Дальних пещерах лавры. Место могилы тщательно заасфальтировали, как будто в ней лежит не православный, а граф Дракула.

Осталось ответить лишь на один вечный вопрос: нам-то с вами нужна Великая Россия?

Примечания

1

Глас народа (лат.).

Content

Сергей Кисин
Петр Столыпин. Последний русский дворянин

«Русский паровой каток»

Муромские воители

Без погон

Ковенские буколики

Лестница на край пропасти

И по Волге, и по матушке

Портфель в крови

Его высокопревосходительство

Половецкие пляски

Караул устал

Ставки сделаны, ставок больше нет

Внутренний голос

Большой террор

«Ноги с частью живота бывши в жандармских брюках»

Вендетта по-столыпински

Дубина против народной войны

В осаде

Политинформация

Не запугаете!

Матч-реванш

Дредноут его величества

«Галстух» Родичева

Земля и воля

Революция сверху

Столыпинский вагон

Цена вопроса

Вперед на легком тормозе

Национальная идея

Есть такая партия

Больная тема

Война и мир

Нечистая сила

Территория отчуждения

Герострат с браунингом

Последнее лето патриарха

Человек за бортом

Добрый зритель в восемнадцатом ряду

Мавр сделал свое дело

Сон разума рождает чудовищ

Сухой остаток

Примечания