Никита Филатов

Сторона защиты. Правдивые истории о советских адвокатах

Пролог. 1916 год

Война слишком важное дело, чтобы доверять ее военным.

Жорж Клемансо

На второй вечер после приезда на линию фронта не только одиночные выстрелы из германских или из русских окопов, но даже редкие пулеметные очереди с обеих сторон уже перестали восприниматься присяжным поверенным Николаем Платоновичем Карабчевским как нечто особенное и заслуживающее внимания. Он только вздрагивал еще и непроизвольно втягивал голову в плечи, когда от какого-нибудь недалекого разрыва артиллерийского снаряда вдруг начинал дребезжать подстаканник или раскачивалась керосиновая лампа под потолком.

Говоря по совести, вид он имел не особо воинственный и в свои шестьдесят пять лет привык исключительно к грому аплодисментов восторженной публики в залах суда. Николай Платонович был многолетним председателем Петроградского Совета присяжных поверенных, по праву считался в России одним из самых выдающихся судебных ораторов и общественных деятелей присяжной адвокатуры, а после начала войны стал еще и председателем комиссии по расследованию германских зверств. Заслуженную известность он приобрел также на литературном поприще: помимо нескольких сборников статей и очерков, а также выступлений на политических и уголовных процессах, Николай Платонович когда-то опубликовал нашумевший роман «Господин Арсков» и весьма любопытную книгу собственной беллетристики разного рода под общим названием «Приподнятая завеса». Поговаривали даже, что, получив диплом университета, он первоначально и вовсе намеревался стать именно писателем. И, только получив из «Отечественных записок» отказ по поводу своей драмы «Жертва брака», пришел к выводу, что теперь для него «не остается ничего, кроме адвокатуры…».

Как бы то ни было, вот уже многие годы подряд его судебные речи печатались в русских газетах и даже переводились на иностранные языки. Он добился оправдания почти безнадежно уличенных в убийстве Ольги Палем и братьев Скитских, предрешил оправдательные приговоры по нашумевшему «Мултанскому делу» и по делу Бейлиса. Благодаря усилиям и мастерству присяжного поверенного Карабчевского осужденному на смертную казнь террористу Гершуни царь заменил виселицу каторгой, и тогда же сумел избежать смертной казни революционер Созонов…

— Не беспокойтесь, любезный Николай Платонович! До ближайшей позиции неприятеля тут, почитай, не меньше восьми верст будет…

Собеседником председателя Петроградского Совета присяжных поверенных в этот морозный декабрьский вечер тысяча девятьсот шестнадцатого года был его давний знакомый и коллега Павел Николаевич Переверзев. У него были обветренное непогодой, загорелое лицо, подвижная, сухощавая фигура и настоящая военная выправка, выработанная за время командования Передовым Санитарным отрядом имени Петроградской адвокатуры. Френч Переверзева, защитного цвета без знаков различия и погон, украшал орден Святого Станислава 3-й степени с мечами[1].

Совсем недавно Павлу Николаевичу исполнилось сорок пять лет. До войны он специализировался на защите по уголовным делам, однако участвовал и в политических процессах — да так деятельно, что успел посидеть в Петропавловской крепости под арестом, а по распоряжению министра внутренних дел был даже выслан на три года в Архангельск.

Многим было известно, что присяжный поверенный Переверзев — активный масон и к тому же когда-то сам состоял членом партии социалистов-революционеров. Однако сейчас это уже не имело никакого значения. На войну Павел Николаевич отправился добровольцем, а в качестве начальника Санитарного отряда прославился своей энергией, находчивостью и бесстрашием — особенно во время последних отступлений русской армии, когда отряду приходилось все время следовать в арьергарде, чтобы подбирать раненых или слабых.

Дело свое он знал, и оно ему нравилось.

Да и вообще, по распространенному в прессе и в обществе мнению, с самого начала войны сословием присяжных поверенных овладело что-то вроде «патриотического энтузиазма». Причем этот энтузиазм выражался не только в определенном финансовом бремени, которое по своей воле наложили на себя адвокаты в пользу коллег, ушедших на фронт. Одним из главных мероприятий, осуществленных присяжными поверенными столицы, было открытие и содержание целиком за свой счет на Васильевском острове лазарета более чем на сотню кроватей для раненых. Официально лазарет назывался «Городской № 17 лазарет присяжной адвокатуры Округа Петроградской Судебной палаты для раненых воинов», так что деятельностью его руководила специальная «Лазаретная комиссия» с тремя подкомиссиями. Открытие лазарета состоялось 1 октября 1914 года, а уже на следующий день в него поступила первая партия раненых воинов. По отзывам современников, всех прибывших «отлично лечили, кормили и вообще баловали всем чем могли, устраивая на Рождество елку, а в праздники концерты и чтения». Разумеется, петербургские адвокаты также оказывали раненым бесплатную юридическую помощь.

Меньше чем за год работы лазарет принял около шестисот раненых и больных. В конце 1915 года в лазарет с осмотром прибыла инспекторская проверка Управления Верховного начальника санитарной и эвакуационной части, которая детально ознакомилась со всеми сторонами деятельности медицинского учреждения и нашла ее во всех отношениях образцовой…

Кроме лазарета Петроградским Советом присяжных поверенных был учрежден определенный денежный сбор, призванный поддержать семьи адвокатов, призванных в армию, а также выплачивались субсидии погибшим на фронте коллегам.

Но, разумеется, при всем этом самым достойным и ярким примером труда петербургских присяжных поверенных на благо Отечества оказалось формирование Передового санитарного отряда имени Петроградской адвокатуры, гостем которого сейчас был Николай Платонович Карабчевский. Отряд формировался на средства Совета присяжных поверенных, а также на средства самих адвокатов — например, единовременное пожертвование на эти нужды в размере пятнадцати тысяч рублей внес присяжный поверенный Александр Сергеевич Зарудный.

Отряд, состоявший не только из профессиональных медиков, но и из добровольцев — присяжных поверенных, работавших зачастую простыми санитарами, не раз в полном составе выходил к месту боя, бывал под огнем, нес потери и поэтому пользовался большим уважением среди армейских офицеров и нижних чинов…

— К тому же у нас, дорогой Николай Платонович, как вы сами изволили видеть, везде вывешены полагающиеся обозначения, — напомнил гостю Переверзев.

Да, конечно, большие полотнища и флажки — снежно-белые, с Красным Крестом — гость действительно видел на деревенских домах по соседству. Однако…

— Полковник что-то говорил вчера про газы…

— Не беспокойтесь, ветер нынче будет дуть в другую сторону.

Когда гость из столицы в первый раз осматривал расположение отряда, он обратил внимание на то, что вокруг жилых домов, конюшен и хозяйственных построек разложены заготовки костров из сухого валежника, древесной коры и прутьев. В своей наивности он поначалу решил, что это для тепла — на случай, если станет крепчать мороз. Однако сопровождающий офицер из соседнего штаба пехотной дивизии с удовольствием просветил его:

— Нет, это на случай газовой атаки.

— Вот оно что! — удивился тогда Карабчевский. — Да разве сюда могут достигать ядовитые газы?

— В лучшем виде! Неприятельская позиция с трех сторон загибом идет, вон за тем лесом. Если ветер попутный, и не оглянешься, как носом почуешь… — пояснил тогда офицер. — Людям-то еще ничего, скомандуешь: «Морды в мешки!», то есть, пардон, маски надеть, — и готово дело! А вот лошадей, скотину и всякую живность только кострами и спасаем. Сегодня тянет ветер как раз оттуда… А германцы, черти, любят шутки шутить, на Христов праздник того и гляди сюрприз какой-нибудь преподнесут…

Николай Платонович после этого обеспокоился не на шутку и теперь постоянно держал под рукой специальную противогазную маску. Собственно, она и сейчас была рядом с ним, дополняя более чем скромную и по-военному простую обстановку, в которой пришлось принимать гостя Павлу Николаевичу.

Переверзев занимал единственную обитаемую комнату в покосившейся деревенской избе с огромной русской печкой и тремя небольшими окошками, выходящими в разные стороны. Загородка против самой печки отделяла от комнаты четвертое окно, так что получилось нечто вроде узенькой прихожей, которая служила также в качестве буфетной и уборной. Тут на полке стояли самовар и разная посуда, а на узкой скамье внизу были щетки для чистки одежды и амуниции, красовались большой жестяной таз с рукомойником и ведро с чистой свежей водой. Жилая комната с обязательными иконами в красном углу, обвешанная простыми ковриками и расшитыми полотенцами, казалась уютной и привлекательной. Из меблировки имелись обеденный стол, невесть как попавший сюда венский стул с перевязанной ножкой, походный офицерский сундук и металлический ящик для документов, в котором хозяин хранил медицинский спирт, морфий, а также личный браунинг — потому что какого-либо иного оружия тем, кто находится под защитой Красного Креста, иметь не полагалось.

Карабчевскому и его сопровождающему, присяжному поверенному по фамилии Мандельштам, были предоставлены в качестве спальных мест полевые носилки с больничными тюфяками, поставленные возле печки. Сам же Переверзев ночевал на своей походной раскладной кровати.

Мирно пахло только что нарезанной ветчиной и керосином из лампы. Отменный «шустовский» коньяк был разлит по стаканам для чая — потому что, хотя сухой закон мало кем исполнялся в Российской империи, положение собеседников все же обязывало их соблюдать определенные условности.

Политические вопросы уже в этот вечер не обсуждали — надоело. Тем более что здесь, всего в нескольких верстах от передовых позиций, к этому не располагали ни место, ни обстоятельства. Даже убийство пресловутого Гришки Распутина в Петрограде, хотя и было совсем еще свежей новостью, как-то мало заинтересовало фронт.

Сплетни, светские анекдоты и разговоры о дамах были не в характере и не в обычае собеседников — так что, право слово, не тратить же время на обсуждение модной в среде молодежи спортивной игры под названием «ножной мяч» или «английский футбол»? Поэтому гость и хозяин беседовали в основном о культурных событиях в далеком тылу.

— Еще раз спасибо особенное вам за книги. — Павел Николаевич протянул руку к еще не развязанной пачке, стоявшей у изголовья кровати.

— Не стоит благодарности, право слово! Почти все, что заказывали, удалось найти. Ну, и взял на себя смелость еще подобрать кое-что, на свое усмотрение…

Председатель Петроградского Совета присяжных поверенных привез в подарок для сотрудников отряда к Рождеству теплое белье, мыло и туалетные принадлежности, сахар, чай, махорку, некоторое количество сладостей, а для врачей и офицеров сверх того — приличные папиросы, шоколад и прочие приятные вещицы.

— Да у вас тут у самого неплохая библиотека…

В сущности, деревянная книжная полка была едва ли не единственным предметом, если можно так выразиться, роскоши из всей окружающей обстановки. Карабчевский приметил уже на ней сборник новых рассказов писателя Куприна, толстый том Леонида Андреева, а также стихи таких модных, но все еще спорных столичных поэтов, как Александр Блок, Зинаида Гиппиус и Владимир Маяковский. Русская классика была представлена, как полагается, сочинениями мудрого графа Толстого, язвительного Салтыкова-Щедрина и постоянно озлобленного на весь окружающий мир Достоевского. Остальные издания, за исключением, пожалуй, замечательного исследования господина Арсеньева «Критические этюды по русской литературе», свидетельствовали, скорее, о случайном характере их появления здесь, чем о предпочтениях хозяина…

— Ну о чем вы говорите, Николай Платонович… — В это время присяжный поверенный Переверзев как раз дотянулся до стопки у изголовья кровати, аккуратно разрезал бечевку и взял в руки первую из привезенных гостем книг: — Неужели Билибин? Вот это подарок!

— Как вы просили…

Скончавшийся несколько лет назад Виктор Викторович Билибин был когда-то их общим коллегой, присяжным поверенным, однако же подлинную известность приобрел в качестве литературного пародиста, сатирика и одного из основателей нового жанра — так называемой социальной фантастики. В 1906 году он написал пьесу-фарс «Женщины на Марсе», в которой земляне обнаруживают на Красной планете «домострой наоборот»: обществом управляют представительницы прекрасного пола, за ними же закреплено право на образование. Почти сразу же это издание стало библиографической редкостью, и даже Карабчевский не без труда нашел его через знакомых букинистов.

— А вот это вам, Павел Николаевич, велено передать от наших общих знакомых…

Следующей из книг в пачке оказался стихотворный сборник «Избранные произведения» присяжного поверенного округа Петроградской судебной палаты Анатолия Николаевича Кремлева — с дарственной надписью автора. Не отрываясь от юридической практики, Анатолий Николаевич выступал на петербургских частных сценах в ролях шекспировского репертуара и достаточно много публиковался в литературных журналах.

— С большим удовольствием прочитаю!

Разумеется, это было еще далеко не все. Очередную книгу своих стихов «Старые боги», изданную еще перед самой войной, подписал Переверзеву с самыми искренними пожеланиями и присяжный поверенный Владимир Александрович Мазуркевич.

— Ах, ну, как же, конечно… — Павел Николаевич прикрыл глаза и тихонько напел:

«Дыша-ала ночь восто-оргом сладостра-астья…»

В свое время присяжный поверенный Мазуркевич печатался много и пользовался большой популярностью, некоторые из его стихов были положены на музыку и стали романсами.

— Право слово, не знаю, как вас благодарить! — растрогался Павел Николаевич и на правах хозяина разлил коньяк.

Переверзев и гость его с удовольствием выпили, закусили и принялись вспоминать знаменитую «Бродячую собаку» — литературное кабаре, в котором оба достаточно часто бывали перед войной.

После этого разговор сам собой затронул литературные увлечения петербургских присяжных поверенных и их вклад в развитие великой отечественной культуры. Недаром же энциклопедические словари в дорогих переплетах, как правило, причисляют господ адвокатов к людям свободных профессий наряду с литераторами, журналистами, музыкантами и художниками. Потому что сословие это — такая же полноправная и полноценная часть русской творческой интеллигенции, как и все остальные.

К сожалению, с этим были согласны не все — и далеко не всегда.

Федору Михайловичу Достоевскому, например, при упоминании о присяжных поверенных слышалось «народное словцо» о том, что адвокат, дескать, — это «нанятая совесть». И что он «никогда не может действовать по совести, не может не играть своей совестью, если б даже и хотел не играть, что это уже такой обреченный на бессовестность человек…»

Не понимал и недолюбливал «законников» также граф Толстой — возможно, из-за того, что и сам Лев Николаевич когда-то попробовал выступить в роли защитника на военном суде, проиграл дело и окончательно утвердился в категорическом отрицании смертной казни. Но почти невозможно представить, насколько непривлекательным и несимпатичным представал образ присяжного поверенного в произведениях некоторых поэтов.

И содрав гонорар неумеренный,

Восклицал мой присяжный поверенный:

«Перед вами стоит гражданин

Чище снега альпийских вершин», —

возмущался Николай Алексеевич Некрасов.

Адвокат толкует: «Куш сорву я крупный;

Только бы попался мне субъект преступный», —

вторил ему поэт-сатирик Дмитрий Минаев.

Не отставал от коллег по перу автор популярных трепетных романсов, друг Петра Ильича Чайковского — и сам, кстати, бывший правовед — Алексей Апухтин:

Злы у вас судьи, но злей адвокаты;

Редко кто чешется: все демократы!

Постоянно — по поводу и зачастую без повода — критиковали присяжных поверенных такие уважаемые в обществе издания, как «Отечественные записки», «Неделя», «Голос», «Русские ведомости», а журнал «Дело» и вообще дошел до того, что молил Бога «избавить нас от саранчи и адвокатов».

Это было чертовски обидно и несправедливо.

Как известно, реформа судопроизводства оказалась одним из главных преобразований в период царствования Александра II. «Самые блестящие представители поколения избрали адвокатуру своей профессией, — написал об этом времени блестящий литературовед и историк Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, — и многие адвокаты завоевали своим красноречием всероссийскую известность. В отличие от того, что происходило в других областях, они не пренебрегали работой над формой своих выступлений, и в этой области проявилось больше мастерства, чем в любом виде беллетристики…»

Безусловно, профессия настоящего адвоката забирает тебя всего. Однако некоторые из петербургских присяжных поверенных все-таки находили время и для успешной литературной работы.

Например, Владимир Данилович Спасович уже в достаточно зрелом возрасте посвятил себя адвокатуре, в которой занял одно из первых мест. Много лет он избирался в состав Совета присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты, был товарищем председателя Совета и его председателем. Среди наиболее известных уголовных процессов, на которых выступал присяжный поверенный Спасович, следовало бы отметить нашумевшее и запутанное дело об убийстве госпожи Андреевской, дело писателя Всеволода Крестовского (автора романа «Петербургские тайны»), дело купца первой гильдии Овсянникова и защиту некоего Кроненберга, обвиненного в истязании своей малолетней дочери. И при всем этом Владимир Данилович получил широкую известность в литературных кругах как автор серьезных и тонких статей о Пушкине и Байроне.

Или князь Александр Иванович Урусов, который стал известен как талантливый защитник еще в 1867 году, разбив «силой чувства и тонкостью разбора улик» обвинение крестьянки Марфы Волоховой в убийстве мужа. В 1871 году он стал присяжным поверенным, через некоторое время был отстранен от адвокатской практики из-за конфликта с властями, затем снова вернулся в адвокатуру и до 1889 года оставался присяжным поверенным в Санкт-Петербурге. Впоследствии он приобрел заслуженную славу как непревзойденный гражданский истец, литературный стиль его речей был всегда образцовым, отличался убедительностью, простотой изложения, последовательностью и ясностью. А по мнению все того же Святополк-Мирского, эстетическое возрождение конца девятнадцатого века многим обязано именно присяжному поверенному князю Урусову, установившему в России культ Флобера и Бодлера и заслужившему репутацию одного из лучших литературных критиков своего времени. Присяжный поверенный князь Урусов участвовал в качестве автора в нескольких повременных изданиях (под псевдонимом Александр Иванов), являясь в своих статьях горячим сторонником свободы художественного творчества.

А вот Константин Константинович Арсеньев, книги которого и сейчас стояли на полке у начальника Санитарного отряда, напротив, начал активно заниматься литературной деятельностью еще в двадцатилетнем возрасте, сотрудничал с журналами «Отечественные записки» и «Вестник Европы», вел отдел иностранной политики в «Санкт-Петербургских ведомостях». Написал несколько интересных статей для Энциклопедического словаря под редакцией Лаврова, опубликовал отредактированный им перевод «Истории французской революции» со своим предисловием. В сословие присяжных поверенных Константин Константинович вступил в 1866 году и на следующий год уже был избран председателем Совета присяжных поверенных округа Петербургской судебной палаты. Арсеньев быстро выдвинулся в число наиболее знаменитых петербургских адвокатов. Он выступал во многих крупных, привлекавших большое общественное внимание уголовных и политических процессах, внес огромный вклад в формирование организационно-правового устройства российской адвокатуры.

С 1882 года Константин Константинович принял решение целиком посвятить себя литературному труду, а также обширной общественной деятельности. Однако спустя два года он на короткое время вновь вступил в сословие присяжных поверенных — для того, чтобы поддержать иск властей Санкт-Петербурга к так называемому Обществу водопроводчиков, уклонявшемуся от устройства фильтров для очистки воды. Это дело непосредственно касалось всех жителей города, имело большой резонанс и было блестяще выиграно Арсеньевым. С 1879 года Арсеньев возглавлял отдел «Литературное обозрение» в журнале «Вестник Европы», а затем ряд других популярных разделов и рубрик, публиковал статьи и очерки по вопросам свободы печати, свободы совести и веротерпимости, по многим другим проблемам общественной жизни России. На рубеже веков Константин Константинович совместно с профессором Петрушевским редактировал «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона, а также сам был автором ряда статей об Эмиле Золя, Салтыкове-Щедрине, Некрасове, Короленко, Плещееве, Полонском, Апухтине, братьях Гонкурах, Викторе Гюго и о других литераторах. С 1911 года он — главный редактор «Нового энциклопедического словаря». За свои литературоведческие труды Константин Константинович был избран почетным академиком по разряду изящной словесности Петербургской академии наук. Между прочим, с 1867 года петербургский присяжный поверенный Арсеньев неизменно избирался в члены комитета Литературного фонда, два года был его председателем и приложил немало усилий для того, чтобы создать кассу взаимопомощи литераторов и ученых.

А разве не вспоминается сразу же знаменитый на всю империю столичный адвокат Сергей Аркадьевич Андреевский? Поступив в университет и имея разносторонние способности, он учился легко — хотя первое время не проявлял особого интереса к юридическим наукам. Зато увлекался поэзией, романами, с упоением читал все литературные новинки, выходившие из-под пера Льва Николаевича Толстого, Ивана Сергеевича Тургенева, Федора Михайловича Достоевского. В феврале 1869 года молодой юрист Андреевский был определен кандидатом на судебные должности при прокуроре Харьковской судебной палаты, где служил до марта 1870 года и работал под непосредственным руководством А. Ф. Кони. А в начале 1878 года прокурор Санкт-Петербургской судебной палаты Лопухин, готовя процесс по делу террористки Веры Засулич, предложил Андреевскому, ставшему к тому времени товарищем прокурора окружного суда, выступить на процессе в качестве государственного обвинителя. Сергей Аркадьевич согласился, но при том условии, что ему будет предоставлено право в своей речи дать оценку действий градоначальника Трепова, на которого покушалась обвиняемая. Пойти на это Лопухин, естественно, не мог. И после оправдания присяжными заседателями подсудимой Андреевский был изгнан из прокуратуры. Спустя короткое время Сергей Аркадьевич вступил в сословие присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты и провел несколько громких судебных процессов, которые принесли ему репутацию восходящей звезды столичной адвокатуры, а затем и прочно утвердили в плеяде выдающихся адвокатов России.

Присяжный поверенный Андреевский не зря называл адвокатов «говорящими писателями», а защиту в суде — «литературой на ходу». Еще в 1891 году он опубликовал сборник своих защитительных речей, который выдержал до революции пять изданий. Книга пользовалась исключительным успехом у широкого круга читателей, но Сергей Аркадьевич прославился еще и как поэт, писатель и литературный критик. Первый его поэтический сборник, включавший в себя три поэмы, стихотворения и авторские переводы с французского, вышел из печати в 1886 году, а спустя двенадцать лет был переиздан. В печати постоянно появлялись критические статьи, эссе и этюды Андреевского о таких писателях и поэтах, как Баратынский, Лермонтов, Некрасов, Тургенев, Достоевский, Гаршин…

Среди тех, кто когда-либо состоял в адвокатском сословии, непременно следовало бы упомянуть присяжного поверенного Виктора Павловича Гаевского — председателя Общества для пособий для нужд литераторов и ученых, директора Русского музыкального общества, возглавлявшего комиссию похорон Тургенева. И присяжного поверенного Михаила Филипповича Волькенштейна, издателя журнала «Новое слово», друга Чехова и Шаляпина. Или Александра Александровича Ольхина, автора песенного варианта «Дубинушки», и Николая Николаевича Вентцеля, блестящего литератора, публициста и драматурга, а также многих и многих других.

И уж никак нельзя было бы оставить без внимания такую заметную и значительную фигуру в истории русской культуры, как Дмитрий Александрович Ровинский, один из главных разработчиков судебной реформы. Помимо вклада в отечественную юриспруденцию, он стал известен в Российской империи и за ее пределами в качестве историка искусства, составителя справочников по русским портретам и гравюре, автора нескольких совершенно уникальных изданий, почетного члена Академии наук и Академии художеств…

Карабчевский опять перевел взгляд на книжную полку:

— Павел Николаевич, вы ведь, разумеется, слышали, что знаменитый Леонид Андреев тоже некогда был у нас помощником присяжного поверенного?

— Да, я знаю… — кивнул Переверзев, но в этот момент деревенскую избу, в которой они находились, тряхнуло два раза подряд — да так сильно, что за перегородкой упала и расколотилась какая-то посуда. — Не обращайте внимания, Николай Платонович. Там денщик, он сейчас все уберет.

— Отчего ж так германец хозяйничает? — стараясь выглядеть по возможности невозмутимым, спросил Карабчевский. — И почему же не отвечают им наши артиллеристы?

— Сегодня наши отвечать не станут, — покачал головой Переверзев и улыбнулся. — Надо же хоть пристыдить неприятеля нашим Рождеством… Вообще же они обстреливают по ночам, главным образом дороги, ведущие с тыла к позициям, так как знают, что по ночам подвозят и снаряды, и всякое нужное добро. Но такая стрельба большой беды натворить не может: будет убитых или раненых пять-шесть за неделю — либо людей, либо лошадей, а то и тех и других.

Павел Николаевич с видимым удовольствием закурил папиросу:

— Тут привыкаешь к подобного рода спорту. При отступлениях, бывало, мы за собой уже говор немецкий слышали, а ничего, нагруженные ранеными, ехали себе да ехали…

На удалении, где-то в лесу, разорвался еще один артиллерийский снаряд, и в наступившей вслед за этим тишине стало слышно вдруг изумительно чистое пение неподражаемого Леонида Собинова, исполнявшего свою знаменитую арию. Это гости из Петрограда, молодежь Передового Санитарного отряда, офицеры и сестры милосердия, которые устраивали нынче прощальную вечеринку в соседней избе, все-таки завели граммофон и решили опробовать новые записи.

— Потрясающий голос.

— Да уж, в этом таланте ему не откажешь, — кивнул Карабчевский.

Сам-то он прекрасно помнил звезду императорской оперной сцены еще по судебным делам — тогда выпускник юридического факультета, помощник присяжного поверенного Собинов подавал определенные надежды. Но в какой-то момент ему все-таки пришлось делать выбор между ремеслом адвоката и пением, причем выбор этот был, как оказалось, удачным и правильным.

Хотя некоторым присяжным поверенным вполне удавалось совмещать профессиональное увлечение музыкой и работу. К их числу, например, несомненно, относился Дмитрий Васильевич Стасов — первый председатель совета присяжных поверенных окружной Санкт-Петербургской судебной палаты. Широко известно, что Стасов выступал защитником в ряде крупнейших политических процессов над боевиками и членами Народной воли. При этом, однако, Дмитрий Васильевич считался очень заметной фигурой и в русской музыкальной жизни середины девятнадцатого века. Он дружил с такими выдающимися композиторами, как Даргомыжский, Балакирев, Мусоргский, Глинка, Кюи, был одним из руководителей Концертного общества и даже вошел в число директоров Русского музыкального общества. На этом посту Дмитрий Васильевич последовательно и принципиально добивался включения в репертуар сочинений молодых композиторов так называемой «Новой русской музыкальной школы», много внимания уделял популяризации почти не известных тогда в Петербурге произведений Шумана и Глинки. Более того, в качестве практикующего юриста Дмитрий Васильевич Стасов с успехом защищал интересы композиторов в их отношениях с издателями, способствовал пересмотру и уточнению закона об авторских правах музыкантов. Например, именно он выступал адвокатом Петра Ильича Чайковского и его издателя Юргенсона в процессе против директора придворной певческой капеллы и московского обер-полицмейстера. Суть конфликта между сторонами заключалась в том, что придворный и полицейский сановники конфисковали изданную Юргенсоном «Литургию Иоанна Златоуста» Чайковского, ссылаясь при этом на частные постановления Синода 1816 и 1846 годов — однако Дмитрий Васильевич выиграл оба дела. Считается даже, что именно эти и другие «музыкальные» процессы присяжного поверенного Стасова послужили решающим поводом к принятию в 1882 году закона об авторском праве музыкантов и композиторов с продлением авторских прав на пятьдесят лет и с совершенно иными нормами авторского вознаграждения.

В 1909 году были опубликованы интереснейшие «Музыкальные воспоминания» Дмитрия Васильевича. Что же касается живописи, то достаточно вспомнить хотя бы, что председателем комитета Петербургского собрания художников был не кто иной, как присяжный поверенный Зубарев.

…Неподалеку, за линией наших окопов, опять громыхнуло. Игла граммофона, по-видимому, соскочила с пластинки — и голос оперного певца оборвался, не дотянув до самой верхней ноты.

Вкусно пахло копченой, нарезанной тонкими ломтиками ветчиной, балыком и другими деликатесами, которые привез с собой на фронт из Петербурга председатель Совета присяжных поверенных Николай Платонович Карабчевский.

До падения монархии в России оставалось не больше двух месяцев.

До прихода к власти партии большевиков во главе с бывшим помощником присяжного поверенного Владимиром Ульяновым — меньше года…

Глава первая. 1926 год

Главный недостаток капитализма — неравное распределение благ, главное преимущество социализма — равное распределение лишений.

Уинстон Черчилль

Город на Неве уже не в первый раз был вынужден приучать себя к новому имени. Он не слишком охотно, однако достаточно быстро успел отказаться от прежних столичных замашек — и по его пустым набережным больше не проносились тяжелые черные автомобили с народными комиссарами, а самые главные политические события в жизни Советской России происходили теперь уже вовсе не здесь, а в далекой Москве…

Зато на окраинах Ленинграда и в центре опять появились портные. Хорошие портные.

И довольно приличные рестораны — почти такие же, как при царском режиме.

После провозглашения большевиками «новой экономической политики» их опять стало несметное множество — и не только каких-нибудь по-настоящему новых, со странными и причудливыми названиями в духе времени, но и таких легендарных, с прекрасной историей и репутацией, как знаменитый «Донон», возродившийся в прежних своих помещениях на реке Мойке, возле Певческого моста.

В конце века минувшего ресторан «Донон» славился еженедельными литературными и артистическими собраниями «для мужчин» — например, как-то осенью именно на одном из таких обедов знаменитый писатель Амфитеатров высказал идею издания «Пушкинского сборника» к 100-летию поэта. Немногим ранее здесь проводились традиционные трапезы «передвижников» — членов Товарищества передвижных художественных выставок, на которых присутствовали такие знаменитости, как Немирович-Данченко, Стасов, Менделеев, Григорович. Нравилось в этих стенах собираться на «соловьевские обеды» и петербургским любителям философии — каждый раз читался кем-нибудь доклад, потом обсуждался, и, по воспоминаниям участников, беседа затягивалась за полночь. В «Дононе» регулярно отмечались годовщины крестьянской реформы Александра II, собирались на свои годовщины выпускники Училища правоведения и лицеисты. В начале века «у Донона» проводили свои тайные ритуалы даже петербургские масоны, не любившие привлекать к своей деятельности слишком много внимания. А накануне революционных событий довольно часто посещали этот ресторан французский посланник Палеолог, представители знати, сам Григорий Распутин, художники Добужинский и Бенуа, поэт Александр Блок, писатель Мережковский…

Ресторан тогда славился образцовой кухней, румынским оркестром и безупречным обслуживанием. Здесь подавались только самые дорогие вина и коньяки. Ко всем посетителям обращались по имени-отчеству, а официантами служили татары, объединенные в артель.

При этом порой случались довольно пикантные происшествия. Так, зимой девятьсот пятого года известный антрепренер Сергей Дягилев, заметив в ресторане своего кузена и любовника Дмитрия Философова с поэтессой Зинаидой Гиппиус, устроил до неприличия дикую сцену ревности, напугав до полусмерти не только их двоих, но и остальных посетителей. Любопытно, однако, что репутация «Донона» как респектабельного заведения была столь высока, что именно здесь решил укрыться после побега из тюрьмы князь Кропоткин — никому и в голову не могло прийти, что беглый анархист закажет здесь отдельный кабинет и проведет в нем достаточно времени, чтобы дождаться сообщников…

Впрочем, название у ресторана сохранилось прежнее, а вот публика его теперь посещала иная.

При новой власти это были не представители высшего света, не состоятельные купцы-миллионщики, не артистическая богема, а так называемые «нэпманы», растратчики из числа советских служащих и удачливые представители уголовного мира. И поэтому ресторанная атмосфера в двадцатые годы несла на себе печать некоего надсадного веселья и пьяного, отчаянного загула. Между прочим, именно здесь в двадцать втором году чекисты подстрелили и едва не повязали знаменитого налетчика Леньку Пантелеева…

Впрочем, все это происходило скорее по вечерам или ночью — так что ближе к полудню в советском «Дононе» вполне можно было не только переговорить без помех, но и очень прилично поесть. Здесь кормили, как полагается для заведений подобного уровня, дорого, вкусно и неторопливо — в отличие от фабричных столовых или же комбинатов общественного питания. Тем более что пять лет назад была разрешена свободная торговля, и коммерсантам позволили закупать продовольствие у крестьян.

Интерьеры «Донона», конечно же, пострадали за годы Гражданской войны и разрухи, однако новые хозяева постарались вернуть заведению нечто подобное облику прежних времен. Белоснежный потолок с лепниной, причудливые электрические светильники и тяжелые шторы, была сохранена даже седая от времени огромная пальма, украшавшая некогда легендарный зимний сад. Пальма эта помнила еще, наверное, Царя-освободителя. Она стояла здесь во времена последнего императора Николая Кровавого, повидала нашествие пьяных от крови революционных матросов и смогла пережить суровый аскетизм военного коммунизма.

За столиком возле этой исторической достопримечательности закусывали и разговаривали двое.

— Да меня и сейчас иногда по фамилии путают с моим дядюшкой, бывшим присяжным поверенным Михаилом Филипповичем Волькенштейном… — кивнул собеседнику представительный и солидный мужчина пятидесяти с лишним лет, обладатель густой шапки черных, почти не тронутых сединой волос и усов, аккуратно подстриженных на европейский манер.

Белоснежная сорочка с шелковым галстуком и шевиотовый пиджак сидели на нем безупречно, а потому лучше всяких анкет выдавали в Федоре Акимовиче Волькенштейне человека из прошлого времени. И действительно, родился он в Кишиневе, в семье военного врача, до Октябрьского переворота успел поработать присяжным поверенным при Санкт-Петербургской судебной палате и даже выступил на ряде политических процессов. В начале двадцатых годов Федор Акимович какое-то время проживал в относительно благополучном Краснодаре, публикуя свои изыскания в области нового советского права, но недавно опять переехал на невские берега, чтобы вернуться к юридической практике:

— Вот уж он был, в отличие от меня, по-настоящему знаменитым — и в Москве, и в столице, и в Кишиневе! На судах гремел, журналы издавал литературно-художественные, дружил близко с Шаляпиным, с Чеховым и Короленко, со Станюковичем…

— Из-за этого к нему и обратились родственники господина Ульянова-Ленина?

У того, кто сидел с адвокатом, были аккуратно и наголо выбритый череп, хорошие зубы и умные глаза профессионального карточного игрока. Ему недавно исполнилось тридцать три года, его звали Виктор Борисович Шкловский, и биография этого человека вполне соответствовала духу времени.

Юность Виктор провел в Петербурге, еще гимназистом стал печататься, потом поступил в университет. После начала германской войны ушел добровольцем в действующую армию, вернулся в Петроград и в феврале семнадцатого был избран членом комитета Запасного броневого дивизиона. Участвовал в работе Петроградского совета и, как помощник комиссара Временного правительства, получил направление на Юго-Западный фронт, где возглавил атаку одного из полков, был ранен в живот навылет и удостоился Георгиевского креста 4-й степени из рук генерала Корнилова. После выздоровления прибыл в Персию, где руководил эвакуацией Отдельного Кавказского кавалерийского корпуса.

Затем Шкловский участвовал в неудавшемся заговоре эсеров, бежал от Чека и какое-то время скрывался в психиатрической больнице. Нелегально покинув Советскую Россию, он опять возник в Киеве, записался инструктором в броневой дивизион и опять едва не был расстрелян, теперь уже украинскими властями, после провала попытки свержения гетмана Скоропадского.

Возвратившийся в Петроград после темной истории с ограблением поезда и с чужими фамильными драгоценностями знаменитый теперь уже социалист-революционер Виктор Шкловский был на какое-то время помилован большевиками, занялся преподаванием и теорией литературы. Но ненадолго. Уже весной двадцатого года он стрелялся на дуэли, а затем поступил в ряды Красной армии, где отличился в боях за Херсон и Каховку. Затем Шкловский вновь покинул фронт и был избран… профессором Российского института истории искусств. Он посещал собрания группы «Серапионовы братья», активно печатался в популярных журналах «Петербург», «Дом искусств», «Книжный угол», опубликовал ряд статей по литературоведению, а также мемуарную книгу «Революция и фронт».

Когда в 1922 году начались аресты эсеров, молодой профессор Шкловский бежал от большевиков в Финляндию, причем жена его, Василиса, арестованная как заложница, находилась некоторое время в заключении. Василису выкупили у чекистов писатели — вскладчину, за двести рублей золотом. Впрочем, скоро и сам Шкловский, неожиданно просто и без видимых трудностей, возвратился в Москву, где стал близок с поэтами-футуристами — Велимиром Хлебниковым, Алексеем Крученых и особенно с Маяковским. Он участвовал в бурных литературных дискуссиях как один из основоположников группы ЛЕФ и беспощадно сражался с политическими оппонентами из так называемой Российской ассоциации пролетарских писателей. Осип Мандельштам называл его «профессором с большой дороги», а перебравшийся из Киева в столицу Михаил Булгаков вывел Шкловского в своем новом романе «Белая гвардия» под фамилией Шполянский.

— Ну да, возможно… — пожал плечами Волькенштейн. — Дядюшка, помню, году этак в девяносто шестом или в девяносто седьмом рассказал нам, что один из его помощников, некий Владимир Ульянов, обвиняется в организации какого-то нелегального «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». И что он вынужден, как присяжный поверенный и порядочный человек, присоединиться к прошению родственников этого самого Ульянова об освобождении последнего до решения суда. Ну, и дать за него свое поручительство…

— Но ведь поручительство, насколько мне помнится, не подействовало?

— Да, у дядюшки самого в те времена была репутация либерала, и даже проблемы случались из-за участия в защите разного рода революционеров… — Федор Акимович покачал головой. — В общем, господин Ульянов тогда отбыл на поселение. А впоследствии, как известно, стал самым главным в партии большевиков.

— Но история эта, насколько я понимаю, не канула в вечность?

— Да, несколько раз, во время революционной неразберихи, да и потом, она очень выручила Михаила Филипповича… ну, и всех нас, признаться. Всю нашу семью… — Адвокат поднял рюмку. — Ваше здоровье!

— Благодарю.

Собеседники выпили, и московский гость одобрительно покачал головой. Недавнее введение государственной монополии на торговлю водкой и появление казенной «рыковки», названной так народом в честь председателя Совнаркома, не оказало особенного влияния на качество этого национального продукта. Зато в «Дононе» посетителям и сейчас подавали настоящий «шустовский» коньяк довоенного разлива.

— Скажите, Федор Акимович, это правда, что куранты Петропавловского собора теперь играют в полдень Интернационал?

— Совершенно верно. Завтра сами сможете убедиться. Вы где остановились?

— В гостинице «Англетер».

— Печальное место, — кивнул адвокат. — Оттуда прекрасно услышите…

Мимо пальмы и столика, за которым беседовали Виктор Шкловский и адвокат, в сопровождении метрдотеля неторопливо прошел к выходу лысый мужчина из «новых» в расстегнутой шубе. Это было не совсем прилично и совсем не по сезону, однако правила ресторанного этикета неизбежно сдавали позиции под влиянием времени.

Между прочим, у Федора Акимовича тоже когда-то имелась такая вот шуба. Впрочем, на сегодняшнем посетителе ресторана вполне могла быть как раз и она — та самая, адвокатская. Нет, его не ограбили в подворотне или на улице уголовники. И не забрали при обыске представители власти трудящихся. Профессиональный юрист, оказавшийся не у дел, лично выменял ее на муку в восемнадцатом, чтобы хоть как-то свести концы с концами.

Однако все это уже осталось в прошлом.

Виктор Шкловский не так уж и давно возвратился в Советскую Россию, поэтому после холодных закусок речь зашла о знакомых и бывших коллегах Федора Акимовича, волей судьбы оказавшихся в эмиграции[2].

— В Германии по издательским вопросам я довольно часто встречался с господином Гессеном, который до революции состоял в Санкт-Петербурге присяжным поверенным.

— Прекрасно помню его, — подтвердил адвокат.

— Он меня познакомил с Гершуни, который тоже когда-то был вашим коллегой.

— С Борисом Львовичем?

— Совершенно верно. — Шкловский поискал глазами пепельницу. — Вы не курите?

— Нет, но нисколько не возражаю.

— А на обратном пути, уже в Латвии, я встречался с президентом Латвийской Республики. Как оказалось, господин Вольдемар Замнуэль был присяжным поверенным Санкт-Петербургского судебного округа. И спикер латвийского Сейма некто Весман тоже поработал в Петербурге у кого-то помощником присяжного поверенного. Не припоминаете?

— Нет, не припоминаю такого.

— Но вы слышали, разумеется, что Борис Львович Гершуни теперь возглавляет Союз русской присяжной адвокатуры в Германии и Комитет русских юристов за границей? Они там создали консультацию для беженцев при Лиге Наций, организовали кассу взаимопомощи присяжных поверенных и даже Русский третейский суд. Хотя со стороны немцев тоже не обходится без определенной дискриминации — понятное дело, конкуренты местным адвокатам не нужны.

— Помилуйте, откуда же я мог это услышать? Я с тринадцатого года не выезжал за границу, и у меня нет там никаких связей.

Шкловский, кажется, нисколько не смутился прохладными нотками в голосе адвоката:

— Ну, об этом недавно писали в советских газетах.

Федор Акимович полагал себя человеком осмотрительным, а репутация у собеседника была неоднозначная — точнее, совершенно однозначная, так что об откровенном разговоре между ними не могло быть и речи. Поэтому он ничего не ответил, промокнул рот салфеткой и предложил:

— Давайте к делу. Вы ведь приехали по поручению Софьи Андреевны?

— Совершенно верно. Она попросила меня обратиться к вам с новой просьбой.

Федор Акимович уже достаточно давно представлял интересы внучки Льва Николаевича Толстого, которая несколько лет назад вышла замуж за поэта Сергея Есенина и похоронила его в прошлом году. Являясь искренним и давним почитателем есенинского дара, Федор Акимович очень ценил то, что делала вдова по сбору, систематизации и изданию литературного наследия покойного мужа. И не он один — квартиру в Померанцевом переулке постоянно посещали теперь представители московской творческой интеллигенции. Особенно после того, как Софья Андреевна приняла участие в открытии Есенинского уголка при Доме Герцена, а затем стала работать главным хранителем фондов трагически ушедшего поэта в Литературном музее Всероссийского Союза писателей.

Тем не менее после смерти Сергея Есенина недоброжелателями стали распространяться сплетни о взаимоотношениях Софьи Толстой с покойным мужем, о якобы уже давно состоявшемся их разводе. Для нее было полной неожиданностью известие о том, что муж оставил не ей, а своей сестре Кате доверенность на ведение всех его дел и на литературное наследство. Она не стала спорить с Екатериной Александровной Есениной, но предложила рассмотреть вопрос о создании фонда имени Есенина на базе доходов с изданий поэта. Сама же вдова отказалась от пожизненной пенсии в пользу престарелых родителей и младшей сестры покойного мужа.

Этого, однако, оказалось недостаточно, и Софья Андреевна Толстая-Есенина оказалась втянута в шумный судебный процесс о разделе между наследниками гонораров за посмертные издания произведений мужа. Суд был обязан определить юридические права всех претендентов, и оттого почти каждое заседание сопровождалось скандалами и столкновениями между наследниками. Тягостная история находилась еще в самом разгаре, так что конца-краю ей в перспективе не виделось…

— Бедняжка Соня, — вздохнул про себя адвокат. — Опять Мейерхольдина что-то выдумала?

В разговорах со своей доверительницей он называл так Зинаиду Николаевну Райх, которая обратилась в суд с иском о признании недействительным брака Софьи Андреевны с Сергеем Есениным. Брак поэта и внучки великого русского писателя был зарегистрирован по всей форме в отделе при Совете рабочих депутатов Хамовнического района Москвы под № 2514. В соответствующей графе указывалось, что гражданка Толстая принимает фамилию Есенина. Однако Зинаида Николаевна утверждала, что формально Есенин не был разведен со своей предыдущей женой, американской танцовщицей Айседорой Дункан…

При этом сама истица была уже его второй женой. В июле 1917 года машинистка эсеровской газеты «Дело народа» Зинаида Райх обвенчалась с Сергеем Есениным, однако прожила вместе с ним после свадьбы недолго. Уже в январе поэт покинул Петроград, а весной 1918 года и беременная Зинаида выехала из голодной революционной столицы в Орел, к отцу и матери. Здесь она родила поэту дочь, которую назвали Татьяной. Перед взятием города Белой армией генерала Деникина советская служащая Зинаида Есенина-Райх вместе с дочерью срочно выехала к мужу в Москву. Около года они прожили втроем. Однако затем последовал долгий и мучительный разрыв, которому не помешало даже появление на свет их сына Константина. В конце концов суд города Орла принял к рассмотрению заявление:

«Прошу не отказать в Вашем распоряжении моего развода с моей женой Зинаидой Николаевной Есениной-Райх. Наших детей — Татьяну трех лет и сына Константина одного года — оставляю для воспитания у своей бывшей жены Зинаиды Николаевны Райх, беря на себя материальное обеспечение их, в чем и подписываюсь. Сергей Есенин».

В октябре 1921 года этот, второй брак поэта расторгли официально. Зинаида Николаевна, вернувшая себе фамилию, преподавала в Орле историю театра и костюма. А затем и сама стала студенткой Высших режиссерских мастерских в Москве, где вышла замуж второй раз, за Всеволода Мейерхольда. Новый муж усыновил детей, а Зинаида Райх довольно скоро стала ведущей актрисой в его театре…

А ведь оставалась у любвеобильного поэта еще и первая, гражданская жена — Анна Изряднова. Пусть они и не были обвенчаны, но сын их Юрий был отцом признан и тоже имел право претендовать на долю в наследстве. Да и родители самого Есенина еще были живы, специально приехали из деревни и «всем миром» отстаивали теперь в суде свои права…

Помнится, Федор Акимович записал после одного из судебных заседаний:

«Так поэты устраивают благополучие своих близких! Ненавижу гениев и их великолепное презрение к земным мелочам и прозе! Кроме того, вся эта ватага требует, чтобы с Сони сняли фамилию Есенина. Этим мужичкам и еврейке Мейерхольдине невместно именоваться одинаково с внучкой Льва Толстого!!! Ох! Зубы сломаю, так скриплю зубами! А из Петербурга приехала еще одна жена усопшего гения и привезла еще одного сына…»

Тут уже речь шла о переводчице Надежде Вольпин, которая некоторое время назад родила от поэта сына Александра и поэтому тоже включилась в процесс. Вот что, кстати, она этим летом писала Толстой, с которой была и осталась в приятельских отношениях:

«Я вчера присутствовала на суде лично… Среди любопытных (их, к счастью, было немного) оказалась одна девица, то есть ныне дама, из нашей гимназии, и она долго расспрашивала меня по-английски о присутствующих. Мне было неловко, и я втайне надеялась, что мать Есенина приняла английский за еврейский, что, может быть, несколько оправдало бы мою невольную бестактность. Все равно я для нее не мать ее внука, а „какая-то жидовка“, посягающая на часть ее наследства. Адвокат Зинаиды Николаевны и Изрядновой беседовал с папа-Есениным, подготовляя, вероятно, и для того пилюлю вроде той, что преподнесли они нам. Когда выяснилось, что против нас имеется отвод, так как Райх начала дело о „двоеженстве“ Есенина (глупая мещанка! — и я в тот же день узнала, что она член компартии! Забавно!). Наседкин соболезновал нам, жалел о вашем отсутствии. Катя же откровенно радовалась обороту дела, и у меня крепла уверенность, что она сыграла известную роль в этом подвохе, хотя и уверяла меня, что это на самом деле „совсем недавно обсуждалось“. А мне было и смешно и тошно. Я почти не сомневаюсь, что для Зинаиды Николаевны здесь дело не в том, получить ли 2/9 или 2/8, а в том, чтобы вам „насолить“ и доказать, что вы „ненастоящая жена“… Не падайте духом, милая Софья Андреевна, — в этом есть для вас и хорошая сторона, так как „обществу“ позиция З. Н. должна показаться смешной и не слишком благородной»[3].

— Нет, Федор Акимович, дело несколько иного характера.

— Чем же я могу быть полезен?

— Как известно, Софья Андреевна в Москве готовит выставку к первой годовщине со дня смерти Сергея Есенина. Постоянно ищет новые материалы. Фотографические снимки, какие-то личные вещи, письма и прочее… — Виктор Шкловский достал из серебряного портсигара дорогую папиросу. — Она узнала, что здесь, в Ленинграде, имеется посмертный портрет ее мужа, сделанный в морге Обуховской больницы неким художником по фамилии Мансуров. Вам он неизвестен?

— Нет. Но я могу навести справки.

— Вот его адрес. Зовут его Павел Андреевич…

— А что же вы сами к нему не поедете?

— Видите ли, Софья Андреевна ему уже писала с просьбой передать свою работу в дар музею. Но этот Мансуров ответил отказом. Он хочет денег.

— И его можно понять, — кивнул адвокат.

— Вот и Софья Андреевна, в общем, согласна, — прикурив очередную папиросу, московский гость положил спичку в пепельницу. — Она не против того, чтобы заплатить даже из своих личных средств. Но все же хотела бы, чтобы сумма оказалась… разумная.

— Это вполне естественное желание, — улыбнулся Федор Акимович.

— Мы будем очень обязаны, если вы проведете переговоры с Мансуровым.

Адвокат не посчитал нужным уточнить, кого именно, кроме вдовы, имеет в виду собеседник:

— Хорошо. Но мне для этого необходимо…

— Вот первое письмо к нему от Софьи Андреевны. Там же ответ художника с отказом… — Опережая вопросы, Шкловский положил на стол серый конверт. — И еще одна записка от нее, подтверждающая ваши полномочия.

Федор Акимович взял бумаги.

— Хорошо. Полагаю, что этого будет достаточно.

— Значит, вы согласны?

— Да, я сделаю все возможное.

— Спасибо. — Виктор Шкловский поднял свой бокал. — Ну, теперь я спокоен за исход этого дела… непременно так и передам Софье Андреевне.

— Очень лестно, — кивнул адвокат.

Собеседники выпили и, не сговариваясь, почти одновременно посмотрели на часы.

— Как вы справедливо заметили, Федор Акимович, любой труд должен быть оплачен. Так же, как и потраченное на него время… Сколько же будет стоить ваша услуга?

— Я с удовольствием сделаю это бесплатно. Из уважения к Софье Андреевне и к памяти Есенина.

— Вы благородный человек.

— Большая редкость для человека моей профессии? — улыбнулся адвокат.

Виктор Шкловский ответил ему, в свою очередь, вежливым смехом:

— Спасибо еще раз. Но, Федор Акимович, вы позволите хотя бы угостить вас сегодня обедом?

— Но вы же гость!

— Я не гость, я всего лишь посланец… — покачал головой литератор. Подняв руку, он сделал характерный жест, подзывая официанта. — И беседа наша, несмотря на ее приятность, носила все-таки характер деловой. Так что по заведенным в Европе и за океаном обычаям все расходы я должен принять на себя. Что и делаю с искренним удовольствием…

* * *

По пути из ресторана в юридическую консультацию бывший царский присяжный, а ныне советский адвокат Волькенштейн по привычке остановился возле уличной тумбы. Когда-то на ней расклеивались первые декреты большевиков, отпечатанные на плохой бумаге, суровые военные приказы и уведомления для обывателей, больше похожие на ультиматумы.

Теперь же большая цветная афиша на тумбе приглашала в Государственный театр оперы и балета на премьеру балета Стравинского «Пульчинелла». Сам композитор давно обосновался во Франции, но, видимо, не возражал, чтобы его музыка исполнялась на сцене советских театров. Агитационный плакат рядом с театральной афишей, в свою очередь, призывал каждого сознательного гражданина принять участие во Всесоюзной переписи населения 17 декабря и дать ответы на вопросы регистраторов. Почти все остальное свободное место занимали уже успевшие немного выгореть газетные полосы с материалами объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), который вывел товарища Льва Троцкого из состава Политбюро и освободил товарища Каменева от обязанностей кандидата в члены Политбюро Центрального комитета партии большевиков.

— Sic transit gloria mundi, — подумал Федор Акимович. — Так проходит мирская слава…

Летом помер всесильный Дзержинский, и между большевиками явно что-то происходило.

Федору Акимовичу опять отчего-то припомнилась старая шуба, оставшаяся в прошлом вместе со старыми институтами частной и присяжной российской адвокатуры, которую правительство большевиков упразднило без всякой замены своим Декретом № 1. Таким образом, в роли защитника по уголовным делам или поверенного по гражданским делам в революционном суде мог выступить любой человек, пользовавшийся гражданскими правами.

Как и следовало полагать, ничего хорошего из этого не вышло, и первой попыткой воссоздать какое-то подобие адвокатуры стала Инструкция о революционных трибуналах. В соответствии с ней при трибуналах должны были быть созданы коллегии защитников, куда принимали лиц по рекомендации местных советов. Декрет № 2 «О суде» от 15 февраля 1918 года объявил затем о создании при Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов коллегий правозаступников — то есть лиц, посвящающих себя правозаступничеству как в форме общественного обвинения, так и в форме общественной защиты. В эти коллегии могли вступать любые лица, избираемые и отзываемые Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Положение о народном суде РСФСР от 30 ноября 1918 года «для содействия суду в деле наиболее полного освещения всех обстоятельств, касающихся обвиняемого или интересов сторон, участвующих в гражданском процессе» учредило уже коллегии защитников, обвинителей и представителей сторон в гражданском процессе при Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Этот законодательный акт уже содержал отдельные положения, касающиеся новой организации судебной защиты, обвинения и представительства, соответствовавшие духу времени. Члены коллегии избирались Советами рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и были должностными лицами, получавшими содержание в размере оклада, устанавливаемого для народных судей.

В мае 1920 года Совет народных комиссаров издал Постановление «О регистрации лиц с высшим юридическим образованием». Эти лица в трехдневный срок с момента опубликования постановления должны были зарегистрироваться в отделах по учету и распределению рабочей силы местных советов, которые должны были в порядке отбывания трудовой повинности направлять их в учреждения, нуждающиеся в юристах. В случае отказа от регистрации все они объявлялись дезертирами и подлежали суду…

Нет, конечно же, сравнивать нынешнее положение в стране с тем, что происходило всего несколько лет назад, было бы глупо. После введения Новой экономической политики возродились торговля и кооперация, был открыт сельскохозяйственный кредит, организованы выставки по сельскому хозяйству, где хозяевам выдавали дипломы с золотой каемкой и советским гербом. Власти начали раздавать национализированные земли и заменили продразверстку единым сельхозналогом. Население понемногу отъелось, зашумели различные ярмарки, заметно сократился террор ГПУ. Вместо так называемых «совзнаков», заменявших реальные деньги, появился устойчивый «червонец», на котором даже напечатали, что он будет размениваться на золотую валюту и что о начале размена будет издан специальный декрет.

Ну и соответственно, за последние несколько лет у адвокатов жизнь тоже заметно наладилась.

Появились Уголовный кодекс РСФСР, Гражданский, Земельный, Трудовой, процессуальные кодексы. С января 1927 года ожидалось вступление в действие нового Кодекса о браке, семье и опеке. Не вызывало сомнения, что поработали над ними опытные правоведы, о чем свидетельствовала ясность мысли в каждой статье, отчетливое расположение и общая стройность материала. Разумеется, в духе времени и социальных перемен были использованы много понятий и слов, которые не могли появиться при царском режиме. Однако, по существу, создаваемая большевиками система советского права представляла собой кодификацию старых законов с некоторыми надстройками и перестройками, а некоторые статьи вошли в новые кодексы даже и без переделки. Например, статья 5 российского Устава уголовного судопроизводства гласила, что никто не может быть взят под стражу иначе, как в случаях, законом определенных. В УПК РСФСР статья под тем же номером гласила: «Никто не может быть лишен свободы и заключен под стражу иначе, как в случаях, указанных в законе, и в порядке, законом определенном».

Что же касается проекта Кодекса законов о браке, семье и опеке, который даже впервые в российской истории вынесли на общенародное обсуждение, то написан он был всецело и исключительно в интересах защиты матери и ребенка как слабейшей стороны в житейских конфликтах с мужчиной. Например, все внебрачные дети по закону приравнивались в правах к законным, регистрация рождения, брака и смерти должна была производиться в отделах ЗАГС — Записи актов гражданского состояния при местном исполкоме, куда передавались старые метрические книги, изъятые из церквей.

Наряду с этим было принято и Положение о судоустройстве, которым предусматривалось и возрождение адвокатуры. До этого существовали только так называемые «правозаступники», получавшие жалованье от государства и назначавшиеся на защиту судом, но теперь адвокаты выделялись в коллегию защитников — особую корпорацию со своим президиумом, областным или краевым.

Президиум, конечно, имел определенные дисциплинарные права, вплоть до исключения из коллегии. Однако решающее слово, разумеется, принадлежало советскому исполкому и прокурору. Для поступления в коллегию требовался определенный стаж — не менее года работы судьей, секретарем суда, прокурором, агентом уголовного розыска или даже простым милиционером. При отсутствии стажа требовалось сдать экзамен.

Федору Акимовичу очень хотелось надеяться, что период революционных потрясений и разного рода экспериментов закончился, а теперь опять пришло время самоуправляемой адвокатуры и индивидуальной практики — тем более что уже вскоре после введения НЭПа само слово «адвокатура» перестало быть для большевиков ругательным и начало употребляться в официальных документах Народного комиссариата юстиции.

Осуществлять отсчет, видимо, следовало с 26 мая 1922 года, когда на третьей сессии Всесоюзный центральный исполнительный комитет девятого созыва принял Положение об адвокатуре, определившее общие черты и функции коллегий защитников. А спустя всего полтора месяца было принято и Положение о коллегии защитников, на основании которого коллегии создавались в каждой губернии при губернских судах. Коллегия защитников являлась общественной организацией, при этом Положение по-прежнему не устанавливало образовательного ценза для вступления в коллегии адвокатов. Положение об адвокатуре, утвержденное 26 мая 1922 года, определяло адвокатуру как самоуправляемую организацию, призванную оказывать юридическую помощь населению. Кроме адвокатов, однако, право осуществлять защиту на суде имели также близкие родственники обвиняемого и потерпевшего, представители предприятий, учреждений и профсоюзных организаций.

Следующим шагом на пути формирования единого правового пространства после образования Союза Советских Социалистических Республик и принятия Конституции СССР стало принятие Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик…

В Петроградской коллегии адвокатов на момент ее образования состоял 281 человек, и почти все они были старорежимными юристами. Из 25 оставшихся членов коллегии четверо были рабочими, а другие не имели в прошлом юридической подготовки. На всю коллегию оказалось только шесть членов партии. И, несмотря на то что к 1926 году в Петрограде работали уже почти шестьсот адвокатов, почти две трети из них имели дореволюционное юридическое образование. И немудрено, что власти с самого начала посматривали на адвокатов с большим подозрением и даже приняли в отношении их определенные дискриминационные меры. Адвокатам, как представителям свободной профессии, не полагалась бесплатная медицинская помощь, их не принимали в профсоюзы, на адвокатов не распространялось социальное страхование, с них взимались повышенные налоги, плата за жилую площадь и телефон была выше средней, а дети не имели возможности обучаться бесплатно.

Тем не менее вполне можно было жить и радоваться жизни…

Федор Акимович вышел на Невский проспект и припомнил, как один коллега недавно рассказал, что в Ленинграде вышел сборник «Джаз-банд и современная музыка» под редакцией Гинзбурга. До начала приема в юридической консультации оставалось еще достаточно времени, поэтому адвокат решил заглянуть в дом компании «Зингер». Здесь располагалось теперь «Петроградское государственное издательство» и работало сразу несколько книжных магазинов — так что можно было купить или заказать почти все что угодно…

Глава вторая. 1936 год

…Русская свободная и независимая адвокатура, эта прекрасная вольная профессия, носительница идеалов правды и добра, превращена и выродилась в унизительное и отвратительное ремесло, подчас весьма опасное для честного адвоката.

Н. В. Палибин. Записки советского адвоката

Уже на пятой минуте игрок московского «Локомотива» Семенов прошел по правому флангу и мощно ударил под перекладину. Вратарь хозяев отбил мяч перед собой, и весеннее небо над стадионом «Динамо» едва не качнулось от облегченного выдоха ленинградских болельщиков. Однако в следующее мгновение левый инсайд Виктор Лавров, освободившийся от защитников, проскочил между ними в район одиннадцатиметровой отметки и пробил сильно низом мимо вратаря, не успевшего возвратиться на место.

Мяч влетел в сетку. Стадион застонал, как большое подстреленное животное, и молодой адвокат Сергей Владимирович Чесноков даже не сразу сообразил, что уже не сидит, а стоит в окружении зрителей, машет руками, хватается за голову и во весь голос выкрикивает какие-то неразборчивые слова.

Да что там — со своего почетного места вскочил даже сам товарищ Чудов, второй секретарь Ленинградского обкома партии и член ЦК ВКП(б), а за ним и охрана, и сопровождающие, и какая-то барышня, и даже милиционер в летней форме…

Это был самый первый гол в первом матче первого клубного чемпионата СССР по футболу.

Арбитр матча Богданов свистнул и махнул рукой. Игра возобновилась от ворот…

22 мая день выдался и простоял на редкость солнечный и теплый. Начало встречи назначили на семь часов, но на стадион народ пошел уже с пяти — конечно, в основном мужчины, но не только, многие по такому случаю были с семьями или с подругами. Небольшая трибуна стадиона «Динамо» могла вместить лишь примерно полторы тысячи из двенадцати тысяч болельщиков, так что остальные расположились прямо на земле, вокруг футбольного поля.

С первых минут в глаза бросалось очевидное различие в тактике противников. Футболисты московского «Локомотива» использовали длинные пасы и силовую игру, резкий выход на мяч и атаки на флангах. Динамовцы же предпочитали короткие, молниеносные передачи и не сразу сумели приспособиться к этой системе…

— Спички есть, товарищ? — обернулся к Сергею Владимировичу сосед.

— Не курю. Бросил. — Адвокат развел руками и отчего-то виновато улыбнулся.

Но сосед, кажется, даже не обратил на это внимания:

— Нет, ты видел? Видел, что они творят… куда? Чего это! Да чтоб его…

Сосед смял незажженную папиросу и выкрикнул изо всех сил:

— Судью на мыло!

Окружающие, впрочем, его не поддержали и, кажется, даже не поняли.

Сосед был заметно моложе Чеснокова, и определить по виду характер его занятий оказалось непросто: почти новые сапоги, брюки военного образца, косоворотка и пиджак. Так мог бы одеваться и счетовод из кооператива, и сознательный рабочий-металлист или даже налетчик, приехавший в Петроград на гастроли.

— Ну куда! Ну куда вы опять побежали-то?

Примерно через полчаса стало заметно, что гости из Москвы начинают уставать. Их напор ослабел, игра пошла ровнее, и белые фигуры динамовцев все чаще стали мелькать на половине поля красных.

Ответный гол хозяева забили, однако, только на тридцать третьей минуте. Светлов с ходу сделал короткую передачу, его товарищ по команде Барышев принял ее и нанес сильнейший удар левой ногой. Со скоростью пушечного ядра мяч влетел в сетку ворот «Локомотива».

Один — один! Стадион «Динамо» взорвался криком и аплодисментами:

— Даешь ворота!

— Го-о-ол!

— Мать твою, наконец-то… вот это по-нашему!

Перед самым концом первой половины матча игрок «Динамо» Федоров, оставшись незакрытым вблизи ворот гостей, забивает второй мяч.

Два — один! Ленинградские болельщики на стадионе ликовали.

— Нет, ты видел, как он его? Видел? Одного, второго! — Сосед по-дружески, совсем как старого знакомого, пихнул Сергея Владимировича в плечо. — Ну, все, теперь наши им накатают…

— Посмотрим. — Чесноков был, конечно, обрадован вторым голом динамовцев, но пока не разделял такой уверенности. — Во втором тайме воротами будут меняться.

— И чего тогда? — не понял сосед.

— Сейчас они против ветра и солнца играют. А потом будет наоборот, — пояснил Чесноков.

— А ты, случаем, не на железной дороге работаешь?

— Почему это?

— Ну, вроде ты за «Локомотив» болеть пришел?

Вопрос был задан, конечно, в шутку, но Чесноков поторопился заверить соседа:

— Нет, ты чего? Я за динамовцев.

— Другое дело, товарищ! — Сосед подмигнул, улыбнулся и протянул руку: — Давай пять! Меня Степаном зовут.

— Сергей, — представился адвокат без отчества, отвечая на крепкое рукопожатие.

…До перерыва счет не изменился. Команды гостей и хозяев организованно ушли по раздевалкам, а вот болельщики, в подавляющем большинстве, остались сидеть на трибунах и вокруг поля. Это было понятно, потому что на освободившееся место сразу нашлись бы желающие, и потом запросто можно было и не вернуться обратно.

— Сам откуда будешь? — поинтересовался общительный сосед.

— Здешний. С Петроградской стороны.

— Я вижу ты в футболе крепко разбираешься…

— Играл за сборную, — с большим достоинством, но без подробностей ответил Чесноков.

На самом деле он действительно гонял когда-то мяч за сборную команду бронепалубного крейсера «Коминтерн» и даже забил два гола на первенстве Морских сил Черного моря[4]. Это было лет десять назад, еще во время срочной службы, и командование даже предлагало перспективному хавбеку остаться в Севастополе. Но его потянуло обратно на север, на родину…

Разнарядки на историческое отделение факультета общественных наук Ленинградского университета, куда собирался после службы поступать Сергей, в райкоме комсомола не оказалось. Зато в наличии имелась путевка на созданный не так давно факультет советского права, руководство которого было готово закрыть глаза на то, что демобилизованный краснофлотец Чесноков сядет на студенческую скамью с опозданием, уже после начала учебного года…

В университете он играл очень мало — почти все время и силы отнимала учеба, да еще приходилось ночами подрабатывать в порту или на лесной бирже, но любовь к футболу сохранил и не растерял ее даже после того, как получил высшее юридическое образование.

— Тогда понятно. — Степан посмотрел уважительно. — Слушай, как ты относишься… ну, по пиву?

— Не возражаю. Тем более за компанию…

Чесноков полез в карман за бумажником, однако новый знакомый уже поднялся с места и начал пробираться между сидящими зрителями:

— Да не надо, потом разберемся!

На стадионе шла довольно бойкая торговля и вразнос и в киосках — из еды, правда, в основном продавали вяленую рыбу и баранки, зато выбор напитков был куда более разнообразный. Продавалось даже ситро на разлив, которое почти не пользовалось популярностью, потому что мужчины покупали свежее бутылочное пиво завода «Красная Бавария», крымское вино для девушек или даже что-нибудь покрепче.

К тому же многие сегодня принесли все что надо с собой, поэтому многоголосый гомон публики вокруг Сергея Владимировича вполне естественно дополнил перезвон бутылок и стаканов. За его спиной небольшая компания работников трамвайного депо выпивала, закусывала и обсуждала свои производственные проблемы, обзывая то и дело какого-то инженера Петрова вредителем. Двое военных, сидевшие слева от Чеснокова, обстоятельно и негромко вели разговор про недавние политические события за рубежом. После победы партии Народный фронт на выборах во Франции весной этого года стало совершенно понятно, что Западная Европа уверенно встала на путь социалистических преобразований. Не случайно еще в феврале блок Народного фронта одержал победу в Испании, так что месяц назад президентом страны даже стал лидер «Левых республиканцев» Мануэль Асанья. Либеральное по составу правительство Народного фронта выполняло теперь все требования левых сил и приступило к проведению аграрной реформы. Активизировался рабочий класс, который почувствовал свою силу, были амнистированы левые политические заключенные, зато ряд реакционных деятелей вроде кровавого генерала Очоа и лидера «фалангистов» Примо де Риверы, наоборот, оказался под стражей. Даже в испанской армии был организован Республиканский антифашистский военный союз…

— Осталось только итальянцам и немцам подтянуться, — заметил военный постарше, с петлицами воентехника 1-го ранга.

— Ну, там-то уж будьте спокойны, все пойдет, как положено, — заверил его собеседник, принадлежавший к политическому составу РККА. — Германский пролетариат только и ждет сигнала, чтобы навести порядок…

Кто-то тронул Сергея Владимировича за рукав:

— Гражданин…

Адвокат вздрогнул от неожиданности, однако ничего плохого не произошло. Обернувшись, он увидел протянутый кем-то из болельщиков бутерброд и походную стопку:

— Угоститесь?

— Спасибо, — смутился Чесноков. — Мне товарищ сейчас принесет, он пошел…

— Да пока что, пока принесет…

— Ну, будьте здоровы!

— И вам не хворать!

Любовь к футболу, как заметил давно уже Сергей Владимирович, объединяла порой совсем незнакомых людей и стирала социальные различия между ними. Это не имело ничего общего с классовой солидарностью или пролетарским интернационализмом, но, с его точки зрения, тоже было неплохо и правильно.

— Вот ты, брат, ловко устроился! Не успеешь отойти, а он уже закусывает…

Вернувшийся на свое место Степан принес четыре бутылки холодного пива и газетный сверток с вяленой корюшкой.

— Открывай, чего дожидаешься? — Он поставил две бутылки поближе к Сергею Владимировичу и развернул газету. — Давай-ка, поехали… за знакомство!

Как оказалось, Степан приехал в Ленинград из деревни не так давно и почти сразу устроился на работу в милицию, на должность агента уголовного розыска.

— А ты сам-то кем трудишься?

— Адвокатом, — улыбнулся Чесноков.

— Это как? — не поверил своим ушам Степан. — Что, преступников защищаешь?

— Случается. — Сергей Владимирович кивнул, отламывая голову у невской рыбки.

— Сам пошел?

— Да нет, распределился после вуза.

— Учебу, наверное, не тянул? — предположил новый знакомый. — Или происхождение подкачало?

— Нет, вроде бы… наоборот. Бросили в область, на укрепление кадров.

— Ну, тогда будь здоров! — Было видно, что сотрудник Рабоче-крестьянской красной милиции вполне искренне посочувствовал адвокату. — Не горюй! Отработаешь сколько положено и перейдешь куда-нибудь в прокуратуру или на худой конец к нам, в милицию… у нас тоже есть с высшим образованием.

— Будь здоров, Степан! Спасибо…

Сергей Владимирович не в первый раз сталкивался с подобным отношением окружающих к своей работе. Хотя сам он был зачислен в адвокатуру как раз в тот момент, когда время индивидуальной и частной адвокатской практики уже подходило к концу…

Вообще-то, частная практика запрещалась адвокатам — членам ВКП(б) еще с 1927 года, а спустя пять лет коллегия Наркомата юстиции и вовсе приняла Положение о коллективных защитниках, в соответствии с которым была закреплена новая организация работы адвокатуры. По всей стране создавались районные и городские коллективы защитников, которые действовали под руководством президиума областных коллегий, надзор за которыми осуществляли областные суды. Все поручения на оказание юридической помощи принимались теперь только через коллектив защитников, в кассу которого вносилось вознаграждение за помощь. И если раньше, до процесса коллективизации, переломавшего последние остатки старой России, многие адвокаты предпочитали состоять в коллегии защитников, имея при этом частную практику, такое стало в начале тридцатых годов уже невозможно. Чтобы принудить адвокатов к вступлению в созданные властями «юридические колхозы», использовались даже такие меры, как лишение частнопрактикующих адвокатов права выступать в судах и, наоборот, приравнивание адвокатов, вступивших в коллективы защитников, к рабочим и служащим с соответствующим снижением квартплаты и налогов.

Для оказания юридической помощи населению создавались консультации — прежде всего в рабочих районах и сельских местностях. Существовала так называемая «такса оплаты юридической помощи», довольно низкая. По ней клиенты разбивались на три категории в зависимости от их имущественного положения и получаемой зарплаты — до 150 рублей, до 250 рублей, до 500 рублей и выше. За написание кассационной жалобы для второй категории адвокат мог получить только пять рублей, хотя это был большой труд, требующий изучения дела.

Была еще и четвертая категория — «нетрудовой элемент». С этих лиц адвокат мог брать за свою работу столько, сколько захочет, то есть «по соглашению». Поэтому, когда клиент приходил за юридической помощью, он всегда старался «прибедниться» и умалчивал, что он имеет корову или кур, кормит кабана и продает сало или имеет огородик, которые дают ему втрое больше, чем его заработная плата. А защитник должен был, делая вид, что интересуется обстоятельствами дела, выявить также и эти источники его дохода, чтобы определить удельный вес посетителя. Затем он назначает ему гонорар за все виды «юридической помощи», то есть за выступление в первой инстанции, за написание кассационной жалобы, за выступление в кассационной инстанции, за подачу жалобы в порядке надзора. Может быть, дело будет выиграно в первой же инстанции и не потребуется кассации или жалобы в порядке надзора, но адвокат дает клиенту «гарантию», что проведет дело «во всех инстанциях». В своем кругу адвокаты называли это «молебен с акафистами». Без акафистов просто невыгодно было брать дело.

При этом вся оплата за оказываемую юридическую помощь должна была полностью вноситься в кассу и далее распределялась между адвокатами — в зависимости от их опыта, квалификации, нагрузки и проводимой общественно-правовой работы. Определением размера вознаграждения занимались специальные тарификационные комиссии, которые должны были следить за тем, чтобы максимальный размер оплаты не превышал минимальный более чем в пять раз.

Крупные дела были только уголовные, когда на скамью подсудимых садились двадцать, тридцать, а то и все пятьдесят человек. Например, какие-нибудь хищения, растраты и комбинации в главках и трестах, на хлебокомбинатах и в прочих хозяйственных государственных организациях. Тут уж дело ни в коем случае не обходилось без «акафистов». И кроме того, была еще пятая инстанция — ходатайство о помиловании. Гражданских крупных дел не было в принципе. Миллионные иски слушались только в арбитражных судах, где переливали из пустого в порожнее собственные юрисконсульты.

Положение закрепило одно из важнейших условий обеспечения права на защиту — право каждого обратившегося по своему усмотрению выбирать себе защитника из числа членов коллегии. Безусловно, определенному укреплению положения советской адвокатуры также способствовали принятие и всенародное обсуждение проекта новой «сталинской» Конституции СССР. Статья 111 ее проекта гарантировала обвиняемому право на защиту, и защитник теперь должен был принимать участие в суде при рассмотрении уголовного дела или по приглашению подсудимого, или по назначению суда. Были внесены соответствующие изменения в Уголовно-процессуальный кодекс РСФСР…

В то же время процесс коллективизации адвокатуры сопровождался так называемыми «чистками», которые проводили областные суды при участии прокуратуры, партийных и советских органов, сотрудников ОГПУ, а затем и НКВД. Целью чисток провозглашалось выявление «классово чуждых элементов», то есть юристов дореволюционной формации и правовой культуры, поэтому неудивительно, что к середине тридцатых годов адвокатское сословие в стране заметно сократилось, а уровень его образования и профессиональный опыт остав ляли желать лучшего. Например, после недавней большой чистки 1935 года только в Москве число адвокатов сократилось в десятки раз, не говоря уже о далекой провинции или национальных окраинах СССР.

Сложно сказать теперь, повезло или не повезло Чеснокову, но, попав после университета по распределению в коллегию защитников, он еще застал кое-кого из адвокатов старой школы. Способствовало этому, в частности, изданное в свое время постановление Центрального комитета ВКП(б) о том, что «нахождение в рядах членов коллегии защитников недопустимо для членов партии как носящих это высокое звание». Однако так продолжалось недолго. После известного выступления Сталина о том, что «кадры решают все», советская юстиция посчитала необходимым иметь свои кадры в адвокатуре. И туда ринулись проворовавшиеся прокуроры, судьи с подмоченной репутацией, рядовые милиционеры и, конечно, работники НКВД…

Опыт и знания адвоката перестали быть главными при оценке его работы. Например, во время последней аттестации Сергею Владимировичу на комиссии было задано всего три вопроса:

Каковы причины Наполеоновских войн?

Каковы задачи советских профсоюзов и отличие их от американских и европейских?

Кто был первый русский либерал?

На последнем вопросе Сергей Владимирович едва не засыпался, потому что, согласно последним методическим указаниям, следовало назвать какого-то Каткова, основателя «Московских ведомостей», сначала либерально мыслившего, а затем ставшего реакционером.

Его первый наставник, опытный ленинградский адвокат Федор Акимович Волькенштейн, у которого Чесноков когда-то проходил производственную практику, учил студентов совсем по-другому. «Чтобы вести защиту, — говорил он, — надо прочесть дело, изучить его, сделать выписки с нумерацией страниц. Тогда можно будет ссылаться на тот или иной материал и в судебном заседании, и в кассационной инстанции. Нужно обдумать и составить приблизительно список вопросов обвиняемым и свидетелям. Надо не раз переговорить с обвиняемым, чтобы обстоятельно ознакомиться с его позицией. Необходимо обдумать различные ходатайства перед судом, добыть необходимые документы и справки, пережить и перечувствовать все обстоятельства дела, снова перелистать и прочесть его, вдуматься во все события, разобраться в вопросах экспертизы и бухгалтерских данных, надерганных органами следствия. Наконец, надо было составить хотя бы приблизительный план защиты и сделать набросок оправдательной речи».

Во всяком случае, защитнику даже в советское время требовалось хотя бы несколько дней для ознакомления с порученным уголовным делом. Однако в суде давали дело обычно на два-три часа — и находились адвокаты, которым этого оказывалось вполне достаточно. В одной коллегии с Сергеем Владимировичем, например, состоял адвокат, который постоянно назначался «казенным» защитником по массовым политическим делам крестьян, материалов перед судом не читал, весь процесс сидел молча, а в своем выступлении ограничивался одной фразой: «Вполне согласен с товарищем прокурором, но прошу о снисхождении к моим подзащитным». В эти моменты он ненавидел своих клиентов и говорил потом коллегам по консультации: «Они черт знает что понаделали, а я должен за них подставлять свою голову. Никогда!» В делах, принятых «по соглашению», то есть за плату, он еще добавлял: «Прошу также учесть первую судимость обвиняемого и его семейное положение», после чего садился, поправляя на себе пальто или пиджак. Не хватало бы ему еще добавить, как печально пошутил однажды Чесноков: «Прошу также в отношении меня проявить снисхождение и под стражу не брать».

Впрочем, областной суд вообще мог не допускать защитника к участию в деле, не заслушивать показания свидетелей и, напротив, учитывать при вынесении приговора документы и показания, которые в судебном заседании не оглашались. Тем более что, согласно изменениям о расследовании дел о террористических организациях и террористических актах, внесенным 5 декабря 1934 года в уголовно-процессуальное законодательство, срок предварительного следствия вообще сокращался до десяти дней, а срок ознакомления обвиняемого с обвинительным заключением — до одного дня. Дело теперь полагалось слушать без участия сторон, кассационного обжалования приговоров не допускалось, приговоры к высшей мере наказания приводились в исполнение сразу после оглашения приговора. Для противодействия общему обнищанию населения, особенно в маленьких городах и в сельской местности, советское правительство и не думало предпринимать каких-либо экономических преобразований или же политических реформ. Вместо этого был опубликован декрет от 7 августа 1932 года «Об охране социалистической собственности», установивший за хищение смертную казнь, а при смягчающих обстоятельствах — не менее десяти лет лагерей…

* * *

Допивая пиво, Чесноков огляделся по сторонам и поставил пустую бутылку под ноги:

— Гальюна чего-то ни одного не вижу.

— Чего? — не понял Степан.

— Ну, отхожих мест, как говорят на флоте.

— Ох, ты прямо барин! Выходить надо, вон, в лесок… или терпи уже до конца матча.

…После перерыва «Локомотив» и «Динамо» вернулись на поле.

Стадион встретил их аплодисментами. Во главе москвичей, держа в правой руке вратарскую кепку, шел голкипер по фамилии Гранаткин — от остальных игроков команды, одетых в красные футболки, его отличали толстый свитер с длинными рукавами и кожаные перчатки. Бело-голубые клубные цвета динамовцев, конечно, тоже выглядели неплохо, и Чесноков в очередной раз обратил внимание на обувь футболистов — так называемые тяжелые бутсы с шипами, предназначенные специально для игры. Когда сам он гонял мяч во время службы на Черноморском флоте, такого, конечно же, не было…

Начало второй половины матча напоминало первый тайм, хотя атаки «Локомотива» стали слабее, а хозяева защищались намного увереннее. И все же вратарь ленинградцев Кузьминский один или два раза спасал свою команду от почти неизбежного гола до тех пор, пока наступательный порыв соперников не утих и футболисты «Динамо» в свою очередь не овладели игрой. Вот Дементьев послал мяч в ворота — Гранаткин отразил удар, но в следующее мгновение динамовец Федоров, опередивший защитников «Локомотива», забивает все-таки мяч…

Три — один!

На трибунах и вокруг поля творилось теперь что-то невообразимое. Болельщики ленинградской команды обнимались, кричали, звенели посудой и торопились на радостях выпить. Успокоилась публика постепенно и неохотно — тем более происходящее на футбольном поле снова требовало внимания и давало пищу для бурного обсуждения.

— Это кто такой, не знаете? — обернулся к Чеснокову политрук. — Как фамилия?

— Столяров, — назвал Сергей Владимирович игрока «Локомотива», который только что нарушил правила, ударив по ногам соперника.

— Вот ведь вредитель, — покачал головой второй военный. — А судья куда смотрит?

— Очки ему протереть, что ли? — поддержал Степан соседей.

И действительно, москвичи после третьего гола, пытаясь уйти от поражения, начали откровенно грубить. Сильная защита обеих команд не давала теперь нападению хода к воротам, и потому игра переместилась в основном к середине поля. На последних минутах все тот же Дементьев опять пробивал по воротам, но мяч попадает в деревянную штангу и отскакивает обратно в поле…

Бутылка из-под ноги Сергея Владимировича куда-то укатилась, но сейчас было явно не до нее.

Судья Богданов достает свисток и поднимает руку — все, матч окончен!

За победу динамовцы получили три очка, а проигравший «Локомотив» — одно. В случае ничейного результата обеим командам записали бы по два очка, а «баранка», то есть ноль, полагалась только за неявку на матч.

Радостная ленинградская публика потянулась со стадиона. Болельщики «Динамо» шумно и весело поздравляли друг друга, обменивались рукопожатиями и впечатлениями от самых ярких игровых моментов. Вместе со всеми поднялся на выход и адвокат Чесноков со своим новым знакомым.

— Наши медленно бегали. И по воротам мало били.

Насчет пятерки динамовских нападающих Степан был согласен, но все же заметил:

— Победителей не судят!

— У нас всех судят, — покачал головой Сергей Владимирович и сразу уточнил на всякий случай: — Я про футбол. Повезло еще, что у москвичей физическая подготовка подкачала. Выносливости мало, силы распределять не умеют. А так хороша игра была.

С этим тоже было трудно не согласиться.

В неторопливом и плотном потоке людей, под присмотром улыбчивых конных милиционеров Чесноков со Степаном пошли по дорожке от стадиона. В какой-то момент им пришлось посторониться, чтобы пропустить обкомовскую машину, и это случилось как раз напротив киоска Пивторга, оформленного в виде трех гигантских бутылок.

— Торопишься? — поинтересовался адвокат.

— Нет. — Степан с готовностью покачал головой. — У меня вообще выходной после суток сегодня.

Видно было, что ему тоже не хочется вот так просто расставаться с новым знакомым, поэтому меньше чем через полчаса они уже подыскивали подходящее место на берегу Малой Невки, почти напротив завода «Вулкан».

— Вот вроде здесь нормально?

— Добро. Годится.

Прежде чем сесть на траву, Степан снял пиджак и расстелил его для себя и для адвоката. Но Сергей Владимирович уже пристроился рядом, на каком-то обломке бревна:

— Ну, давай, что ли… за сегодняшнюю игру!

Как оказалось, не они одни решили провести здесь остаток приятного вечера. Вдоль почти всего берега, за кустами и под деревьями, даже у самой воды, на песке расположились трудящиеся — по двое, по трое, но чаще большими компаниями из пяти — десяти человек.

— И за здоровье товарища Сталина!

Чесноков с удовольствием выпил водки. Литровую бутылку «Московской особой», которую он выбрал по своему вкусу, пиво, хлеб и плетеную белую булку с маком дополняли две банки сардин, колбаса и золотистый балык, купленные по коммерческой цене.

На двоих мужиков всего этого было более чем достаточно. Но, оказавшись у прилавка в магазине, Сергей Владимирович никак не мог заставить себя удержаться — отвык от московского и ленинградского изобилия. У них даже в самом Новгороде, в областном центре, такого не было со времен НЭПа, не говоря уже про районные города, деревни и рабочие поселки. За любой крупой и даже за лущеным горохом стояли бесконечные очереди, сахар завозили только время от времени, а сметана, сливки, творог и прочие молочные продукты появлялись на государственных прилавках только перед большими советскими праздниками.

Конечно, сегодняшние покупки стоили довольно дорого — чуть ли не пятьдесят рублей. И дорого не только для Степана, получавшего у себя в уголовном розыске копеечный оклад агента первого разряда, но даже и для Сергея Владимировича. В столице, к примеру, среднее жалованье заводского рабочего составляло примерно двести рублей в месяц, а в других городах — от восьмидесяти до двухсот. Некоторые специалисты и стахановцы зарабатывали до шестисот рублей, а инженеры и тысячу в месяц, а вот обыкновенная пенсия составляла от двадцати пяти до восьмидесяти рублей, поэтому большинство населения одевалось плохо и жило, что называется, впроголодь.

Говорят, в больших городах адвокаты с именем зарабатывали по полторы тысячи рублей и больше. У самого Чеснокова пока получалось на круг примерно двести двадцать — двести пятьдесят рублей в месяц, за вычетом налога за бездетность и различных взносов, но именно сегодня холостой его душе хотелось праздника и совершенно не хотелось экономить…

Перед тем как налить по второй, Степан достал из-за голенища самодельный финский нож с наборной рукояткой и по-товарищески, без церемоний, принялся нарезать колбасу. Перехватив взгляд Сергея Владимировича, он с явной гордостью пояснил:

— Козырная вещь! Себе оставил, после дела Шемогайловых… слышал, наверное?

— Ну, в газетах вроде бы что-то…

Мужчины выпили, и Степан рассказал, как ему повезло поучаствовать в ликвидации банды, которая на протяжении нескольких месяцев, а то и лет держала в страхе жителей Володарского района Ленинграда. Бандой руководили братья Василий и Степан Шемогайловы, а начинали ее участники с того, что «трясли» школьников младших классов, отнимали у них мелочь и родительские бутерброды, рвали учебники. Потом занялись срыванием зимних шапок и кепок с прохожих, нападениями на одиноких фабричных работниц и девушек. Почувствовав свою силу и длительное бездействие властей, бандиты начали уже организованно, вооруженной толпой нападать на рабочих, студентов, евреев, комсомольских и профсоюзных активистов, членов товарищеских судов, громили библиотеки и «красные уголки».

Первые задержания «шемогайловцев» прошли в ноябре 1933 года, однако основной костяк банды отправился в «Кресты» только следующей весной. Начались допросы, вызовы свидетелей и потерпевших, очные ставки, выезды на места происшествий… Суд над бандитами начался уже в июле 1934 года и продолжался всего девять дней, хотя в обвинительное заключение было включено более ста эпизодов. Заседания проходили в Володарском районном Доме культуры[5], который был оцеплен подразделением внутренних войск, еще одна большая группа солдат охраняла подсудимых в самом зале. На заседание, кроме участников процесса, пропускались только делегации от трудовых коллективов ленинградских предприятий. Особые пропуска предназначались для журналистов, освещавших процесс, едва ли не впервые велась трансляция по радио из зала суда. Такие меры безопасности вовсе не были чрезмерными — на скамье подсудимых оказались пятьдесят семь человек, многим из которых уже нечего было терять…

Пятерых организаторов и наиболее активных членов банды приговорили к «высшей мере социальной защиты» — расстрелу. Остальные получили от одного года до десяти лет лишения свободы, несовершеннолетнего Болотова оправдали и освободили прямо в зале суда.

— Пусть еще радуются, что им всем и каждому по пятьдесят восьмой не впаяли, — подвел итог Степан, обтирая финку о траву и убирая ее обратно за голенище. — Как сказал писатель Максим Горький? «От хулигана до фашиста — один шаг!»

Да, подумал Сергей Владимирович, и всего-то два года прошло, а судебная практика стала совсем другая. Если среди потерпевших были активисты-общественники, то после убийства товарища Кирова действия подсудимых непременно квалифицировали бы по статье 58-8 Уголовного кодекса РСФСР, как террористический акт, «направленный против представителей советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций». А за это полагалось на всю катушку, как за вооруженное восстание…

Судебная власть придавала теперь едва ли не любым преступлениям вид политических или пользовалась статьей 16 Уголовного кодекса, которая позволяет судам квалифицировать преступление и применять наказание по аналогии. Например, изнасилование, предусмотренное статьей 153 Уголовного кодекса, влечет максимальное наказание — пять лет лишения свободы. Но если насиловали профсоюзную деятельницу или партийку, то это уже был «половой бандитизм», каравшийся смертью. Несчастный случай при нарушении правил дорожного движения по советским законам считается убийством по неосторожности и карается легко. Однако то же самое преступление может быть названо «автомобильным бандитизмом», и шофер, наскочивший на скользком петербургском шоссе на группу красноармейцев, шедших в строю, платит за это своей жизнью. Убийство истощенной, полудохлой, уже неработоспособной колхозной лошади и дележ костей и кожи между умирающими от голода колхозниками есть «колхозный бандитизм», который также карается смертной казнью.

Так называемое «вредительство» получило настолько широкое применение и толкование, что виновный в обыкновенной халатности или вообще невиновный почти в любом случае получает «высшую меру социальной защиты». Три весовщика, например, — приемщики зерна в государственных амбарах районного центра, где работал адвокат Чесноков, — были расстреляны, так как в зерне, принятом ими, был обнаружен не то долгоносик, не то клещ. Год назад расстреляли колхозника, который при выжигании прошлогодней травы не учел перемен в направлении ветра, в результате чего сгорел амбар, а также счетовода, который допустил ошибки в статистических данных о количестве запаханной и засеянной земли. После взрыва мучной пыли на колхозной мельнице были арестованы директор, инженер, секретарь партийного комитета и даже юрисконсульт. Обвинение всем им было предъявлено во вредительстве, в преступлении «сознались» все, включая юрисконсульта, написавшего явку с повинной о том, что он с целью подрыва финансового положения мельницы пропустил срок по какому-то иску и неправильно оформлял бумаги. Юрисконсульт отделался очень легко и получил только десять лет лагерей…

В лагеря отправляли за анекдоты, за недовольство, высказанное в очередях, за прослушивание зарубежных передач по радио. Один продавец ларька был осужден за то, что завернул селедку в кусок газеты, где был напечатан большой портрет Сталина. Рассказывали и такой случай. В окнах районной библиотеки были выставлены две картины: на одной изображалась семья голодного немецкого рабочего, сидящая за столом перед пустыми тарелками, на другой — довольная, сытая, хорошо одетая семья советского рабочего, а на столе перед ней — полные тарелки дымящейся пищи. Внизу соответственно надписи: «У них» и «У нас». Один прохожий сказал: «Надписи перепутали» — и получил за это восемь лет лагерей. А недавно народный суд рассмотрел дело колхозника из Новгородской области, который на заседании сельсовета не выдержал и пустился в критику. Может быть, он где-нибудь слышал, что товарищ Сталин поощряет критику и самокритику, вот и сказал: «Таких, как у нас, председателей три — один сидит под мостом, другой у кобылы под хвостом, а третий у нас за столом». Он был осужден на десять лет, хотя никакого призыва к свержению советской власти не было — бедняга просто выступал против личности председателя.

— У них там, по делу банды, кстати, тоже адвокаты были на суде. И толку-то? — Степан пожал плечами, но сразу же спохватился. Ему опять стало жаль неплохого, судя по всему, советского человека, вынужденного делать такую неблагодарную и грязную работу в своей юридической консультации. Чтобы скрыть допущенную неловкость, он опять потянулся за водкой. — Тяжело, наверное, всяких воров и вредителей защищать?

— Так ведь я в основном по гражданским делам, — покачал головой Чесноков.

— Ну, это проще.

— Как сказать… — Сергей Владимирович аккуратно подцепил кусочек балыка.

«Всякие злоупотребления и заявления, имеющие целью затянуть или затемнить процесс, немедленно пресекаются судом», — гласила статья Гражданского кодекса РСФСР. Поэтому всякая попытка состязательности, все ходатайства адвокатов об отложении дела для представления документов, приведение новых доказательств на суде пресекаются судами общей юрисдикции в корне как попытка к затягиванию дела и к затемнению правоотношений. А в арбитраже так и вообще ссылаться на нормы Гражданского кодекса считается неприличным и даже просто непозволительным, потому что все регулируется ведомственными и правительственными распоряжениями…

— Вот тебе для примера одно прошлогоднее дело. Квартирант попросил у своего хозяина большой ведерный самовар. Прошло две-три недели — самовар не возвращается. Его приспособили для варки самогона, и он постоянно нужен. Хозяин просит вернуть. «Да разве это твой самовар?» — удивляется квартирант. «Как же, он у меня, почитай, двадцать пять годков…» — уверяет хозяин. «Ну, отлично! — говорит квартирант. — Теперь моя очередь, и я буду им пользоваться двадцать пять лет».

— Ну, фармазон! — рассмеялся Степан, разливая водку.

— Слушай дальше, — кивнул адвокат. — Хозяин самовара обращается в суд, потому что статья пятьдесят девятая Гражданского кодекса РСФСР гласит: «Собственник вправе отыскивать свое имущество из чужого незаконного владения». Ответчик, то есть квартирант, говорит на суде: «Да он ему и не нужен». Судья спрашивает у истца: «А вы чай имеете?» Тот в ответ: «Откуда же теперь чай, его и в продаже нет». — «А сахар?» — продолжает уточнять судья. «Да и сахару негде купить». И тогда судья делает вывод: «Значит, вы чай не пьете». И решает, согласно статье первой Гражданского кодекса, в иске хозяину самовара отказать, так как истец не пользуется самоваром в его социально-хозяйственном назначении… Судебные издержки возложить на истца.

Откуда-то из кустов по соседству, где отдыхала большая компания, послышались девичий визг, общий хохот и пьяные выкрики. Вслед за этим на песчаный берег, в одном исподнем, выскочил усатый мужичок и со всего маху кинулся в реку. Очевидно, по пьяному делу он вообразил себя геройским комбригом Чапаевым из одноименного кинофильма и даже попытался плыть саженками, но почти сразу устал, протрезвел от холодной воды и вернулся к приятелям. И в этот же момент нетрезвый женский голос в кустах не пропел даже, а прокричал на весь Крестовский остров:

— Эх, огурчики да помидорчики!

Сталин Кирова убил в коридорчике…

Сергей Владимирович и Степан сделали вид, что ничего не слышат:

— Или еще, было у нас в одной деревне года три назад. Один из активистов, женатый, после выселения кулаков получил крепкий дом, хозяйство, огород и зажил новым хозяином. Но у него не было детей, а у соседа дети были. После обсуждения с женой они пригласили соседа, зарезали курицу и приготовили выпивку. За столом пошел такой разговор: «А что, товарищ, я тебе скажу… у тебя детей богато, а у меня нет ни одного. Не потрудишься ли ты и для меня? Жена моя на это согласна». И сосед согласился.

— Ничего себе дают товарищи колхозники! — едва не опрокинул консервную банку захмелевший заметно Степан.

— Был заключен трудовой договор, все честь по чести. Кроме ужина и самогона, сосед получил авансом за труды червонец деньгами и два отреза материи — на штаны и на рубашку. Прошло девять месяцев. Результата не последовало. — Чесноков улыбнулся. — И тогда в суд был предъявлен иск о возврате денег и мануфактуры, а также стоимости магарыча. Ответчик иска не признал, ссылаясь на то, что работал добросовестно. А в доказательство попросил допросить в качестве свидетельницы свою жену, которая за тот же период времени родила ему мальчика. Дело разбиралось в народном суде, который в иске отказал на основании все той же первой статьи Гражданского кодекса, так как истец использовал свою жену в ее «социально-хозяйственном назначении».

— Да ну тебя, не может быть!

Компания по соседству куда-то поспешно и быстро исчезла. Сергей Владимирович и его новый приятель еще выпили, закусили, и адвокат рассказал, для чего он сейчас в Ленинграде.

Он защищал рабочего, члена профсоюза, который служит у них в районном центре на одном из предприятий кузнецом по ремонту конного транспорта и ковке лошадей. Рабочий имеет очень ветхий дом на глухой улице города, а при доме — небольшая кузница, в которой работал когда-то его отец. Семья состоит из самого рабочего, его жены и четырех малолетних детей. Разыскав у себя во дворе в хламе старые дрожки, рабочий отремонтировал их, оковал, достал новые колеса и продал на консервный завод за 700 рублей. Финансовый инспектор, рассматривая платежные документы завода, обнаружил его расписку за полученные деньги. Он вызвал рабочего к себе, вручил ему патент на личное промысловое занятие, наложил штрафы и исчислил ему налог в размере 30 000 рублей, исходя из того, что тот владеет кузницей и занимался изготовлением экипажей в прошлом и в этом году.

— Тридцать тысяч? — не поверил собственным ушам Степан.

— Все мои жалобы в районную и краевую налоговые комиссии и, наконец, в народный комиссариат финансов остались без результата, — тяжело вздохнул адвокат. — Везде ответили, что налог исчислен правильно. Я доказывал, что доверитель мой — рабочий по найму уже десять лет, состоит членом профсоюза, кустарным ремеслом не занимается, что кузница в его доме не работает уже лет двадцать, что ремонт и продажа отремонтированных дрожек — это одноразовое мероприятие. Относительно всего сказанного мной были представлены справки с соответствующими печатями, поэтому я просил об исчислении налога с этого единичного и случайного заработка в семьсот рублей.

— Понятное дело, — одобрил Степан.

— Это оно для нас с тобой понятное, для нормальных людей. А эта чертова кузница и его избушка на курьих ножках были уже назначены к продаже за неуплату налога. Затем дело отправили бы в суд, и бедолага непременно сел бы в тюрьму.

— Почему это?

— Потому что продажа дома не покрывала исчисленного налога, даже в десятой его доле. Вот так-то… — развел руками Сергей Владимирович. — Директор завода, где работал мой доверитель, узнав об этой истории, уволил его «по сокращению штатов».

— А профсоюз?

— Профсоюз, конечно, никакой помощи не оказал, хотя обязан был это сделать.

— Перегибы на местах? — попытался найти оправдание всей этой истории молодой агент уголовного розыска.

— Не знаю. Наверное… — Адвокат пожал плечами. — В общем, я предложил своему доверителю вступить в колхоз. Хотя бы для видимости. И принести мне об этом хотя бы какую-то справку.

— Для чего?

— Жилой дом колхозника по закону описи и продаже не подлежит. Ни за какие долги. Через два дня фининспектору была представлена нужная справка, арест с дома был снят и торги отменены.

— Ловко! — похвалил адвоката Степан.

За это явно следовало выпить, что они и сделали.

— Ну а дальше что? Налог-то все равно платить придется.

— Завтра вечером еду в Москву. Повезу жалобу в Верховный Совет от имени моего кузнеца-колхозника…

Когда в литровой бутылке «Московской особой» оставалось уже совсем немного, как-то незаметно и быстро стемнело. От реки потянуло прохладой, так что стало понятно — пора расходиться.

Глава третья. 1946 год

Работать защитником или консультантом нелегко. Ваши слова, как австралийский бумеранг, могут вернуться и обернуться против вас. И хорошо, если пострадаете только вы — вы за это отвечаете, а если пострадают другие, то отвечать придется всем. И что тогда?

Из выступления прокурора А. Я. Вышинского

Сегодняшнее партийное собрание объявили открытым. Это значило, что на нем полагается быть не только членам ВКП(б), но и беспартийным адвокатам, которые составляли в коллегии большинство.

На сцене, за покрытым кумачовой скатертью столом, по-хозяйски расположился президиум. В отсутствие заболевшего председателя президиума Ленинградской городской коллегии адвокатов Василия Михайловича Куджиева вела собрание Мария Константиновна Вальяно — член партии с 1914 года, имевшая за плечами пятнадцать лет стажа прокурорской работы. Рядом с ней, у трибуны, сидел еще не до конца оправившийся после блокадной дистрофии Арон Наумович Лейбзон.

Доклад по первому вопросу зачитывал какой-то член парткома. Мария Константиновна сверялась с лежащим перед ней текстом выступления и время от времени удовлетворенно кивала — видимо, для того, чтобы в очередной раз показать свою политическую сознательность заместителю прокурора города и молоденькому инструктору райкома партии, которые тоже занимали места на сцене.

За спиной у докладчика строго, но одобрительно молчал с портрета товарищ Сталин. Задник сцены, по обыкновению, был перетянут полотнищем с белой по красному надписью:

«АДВОКАТ — ПОМОЩНИК СУДА»[6].

В зале было во всех отношениях душно, а вымытые до блеска окна все еще выглядели непривычно без черных листов светомаскировки и налепленных крест-накрест полосок бумаги…

Степан Никифоров стал адвокатом недавно и, можно сказать, совершенно случайно. До войны он служил в Ленинградском уголовном розыске и успел окончить вечернюю юридическую школу. Вместе со всеми пережил блокаду, обстрелы, бомбежки и голод, вступил в ряды ВКП(б). Весной сорок третьего, при задержании банды квартирных грабителей, капитан милиции Никифоров получил тяжелые ранения, а после выхода из госпиталя — боевой орден Красной Звезды и категорическое заключение врачей о том, что не годен к дальнейшему прохождению службы. Никакой мирной профессии у капитана не имелось, зато был стаж работы в милиции и какое-никакое юридическое образование. И тогда ему в кадрах посоветовали взять направление в коллегию адвокатов, где катастрофически не хватало людей, а партийная прослойка за годы войны и блокады почти растворилась.

Положение от 16 августа 1939 года впервые закрепило принцип, в соответствии с которым в адвокатуру могли вступать лишь лица, имеющие юридическое образование, либо лица, окончившие юридическую школу, но имевшие стаж практической работы в судебных, прокурорских и иных органах юстиции не менее года. А также лица, не имеющие профильного образования, но проработавшие не менее трех лет в качестве судей, прокуроров, следователей и юрисконсультов. На 22 июня 1941 года в Ленинградской городской коллегии состояли примерно пятьсот адвокатов, однако уже спустя несколько месяцев численность их резко сократилась. Почти сто человек, включая председателя президиума, были мобилизованы в РККА и на флот, сто пятьдесят один адвокат был отчислен — в основном из-за выбытия в эвакуацию. Шестерых арестовали, троих выгнали за нарушение трудовой дисциплины, еще несколько человек перевелись на прокурорские и судебные должности. С учетом шестнадцати новичков, принятых в адвокатуру, в январе 1942 года в составе коллегии насчитывалось 249 адвокатов, к лету — 131, а в декабре осталось всего 84 человека. Из 28 довоенных консультаций в блокадном Ленинграде работали только тринадцать…

На сегодняшнее собрание адвокат Никифоров опоздал.

Он попытался, не привлекая внимания, проскользнуть в актовый зал, однако ничего не вышло — дверь предательски скрипнула, докладчик сделал паузу и выразительно посмотрел в его сторону.

Мария Константиновна, как председатель собрания, с большим неудовольствием покачала головой. Лица остальных членов президиума также выразили единодушное осуждение нарушителя дисциплины, а почти половина присутствующих на собрании повернулись к дверям — по большей части, правда, для того, чтобы просто подвигаться и переменить позу.

— Товарищ Никифоров?

— Прошу прощения. Задержали в суде… — извинился за опоздание адвокат.

— От кого никак не ожидала, так это от вас.

— Все деньги в городе надеетесь заработать, товарищ Никифоров? — поддержал ее тут же заместитель прокурора. — Неужели на жизнь не хватает?

Тема «нетрудовых» адвокатских доходов всегда была самой любимой у разного рода партийных и прокурорских чиновников. По инструкции от 2 октября 1939 года размер платы за юридическую помощь определялся заведующим юридической консультацией, адвокаты отчисляли органам адвокатского самоуправления не более трети полученного гонорара. Разумеется, лицам с низким уровнем дохода оказывалась бесплатная юридическая помощь, но по разрешению заведующего консультацией или председателя президиума коллегии допускалось получение платы и по соглашению — свыше максимальной таксы. В годы войны суды стали чаще требовать выступления адвоката в суде в порядке статей 55 и 250 УПК РСФСР, то есть бесплатно. При этом обвиняемых не спрашивали, нужен ли им защитник, определения о взыскании с обвиняемого гонорара за ведение дела суды часто не выносили, да и присужденный гонорар почти никогда не взыскивался. В марте 1943 года наркомат юстиции дополнительно обязал президиумы коллегий выделить для оказания бесплатной юридической помощи военнослужащим, членам их семей и инвалидам войны квалифицированных адвокатов. Хотя и без мартовского распоряжения только в январе того же года по требованию народных судов на 84 действующих адвокатов пришлось более четырехсот таких вызовов, а в феврале их количество возросло почти до шестисот.

Война критически ухудшила благосостояние большинства членов городской коллегии не только из-за сокращения заработков, но и потому, что при получении продовольственных карточек они были отнесены ко 2-й категории, то есть к служащим. В результате первой же блокадной зимой физическое истощение многих адвокатов потребовало госпитализации. Председатель президиума коллегии Василий Михайлович Куджиев даже направил председателю Ленсовета список из тридцати наиболее квалифицированных и общественно ценных адвокатов с просьбой предоставить им карточки 1-й категории. Этот список был из Смольного переслан в Городское бюро по выдаче продовольственных карточек, которое, впрочем, в удовлетворении просьбы президиума Ленинградской городской коллегии отказало…

Сокращение участия адвокатов в судебных заседаниях по гражданским делам объяснялось, конечно же, тем, что население осажденного города было в первую очередь занято совершенно другими вопросами. К тому же в судах осуществлялся процесс срочной разгрузки от дел, в силу чего адвокатуре просто отказывали в допуске к рассмотрению большинства уголовных дел, чему способствовало преобразование Ленинградского городского суда в военный трибунал. Адвокаты лишились в этот период права выступления в кассационных инстанциях, права написания надзорных жалоб на определения и приговоры суда. От них стали требовать предоставления в суд, помимо ордера на защиту, еще и заявление подсудимого о желании иметь именно данного защитника, а это оказывалось почти невозможным в том случае, если подсудимый находился под стражей. Более того, стало запрещено заключать соглашения на защиту с родственниками подсудимого.

И только со второй половины 1943 года в практике и в финансовом положении ленинградских адвокатов произошли определенные изменения. В судах стало резко увеличиваться количество дел, вызванных исками о признании права собственности на имущество, которое по различным причинам оказалось во владении иных лиц в связи с эвакуацией прежних владельцев. По уголовным делам, в свою очередь, количество приговоров, отмененных по жалобам адвокатов, достигло небывалых в истории советской адвокатуры шестидесяти четырех процентов! Случалось, например, что высшую меру, то есть расстрел, заменяли исправительно-трудовыми работами по месту работы, а восьмилетний срок лагерей — двумя годами условного наказания…

Вместе с этим вернулись и обвинения со стороны недовольных судебных и прокурорских властей в непомерно высоких доходах, которые якобы получают теперь члены Ленинградской городской коллегии адвокатов.

— Товарищ Никифоров сегодня дежурил, по назначению, — пришла на выручку Степану адвокат из его консультации Зоя Николаевна Топорова. — Вот смотрите, график на месяц…

Зоя Николаевна открыла папку и продемонстрировала присутствующим отпечатанный на машинке листок с большой синеватой печатью.

Действительно, адвокат Никифоров сегодня с утра находился в народном суде.

Никаких крупных дел к рассмотрению назначено не было — в основном только мелкие кражи на производстве. С точки зрения уголовного кодекса, такие деяния состава преступления не содержали, но по декрету от 10 августа 1940 года за них, как обязательное наказание, был введен один год тюрьмы. Обнаруживаются эти «преступления» обычно вахтерами на проходных путем обыска всех выходящих с завода работников и рассматриваются дежурными камерами народных судов, куда обвиняемых доставляют уже под конвоем.

Первым было назначено дело старика лет семидесяти, подсобного рабочего с продовольственной базы, — у него обнаружили десяток небольших тонких гвоздей, которыми обычно сколачивают макаронные ящики. Вещественные доказательства лежали на судейском столе, и было видно, что часть гвоздей погнута или покрылась ржавчиной. Потом привели двух подростков, которые обвинялись в том, что во время трудовой практики на кондитерской фабрике зашли в цех, где стояла готовая начинка для карамели, зачерпнули горстью из бочки малинового варенья и стали его есть.

Домой никто из осужденных больше не вернулся, прямо из суда они были отправлены под конвоем в «Кресты» дожидаться этапа.

Подача кассационной жалобы по таким делам была бессмысленна — так же, как и по делам о самовольном уходе с работы или прогуле, за которые по декрету от 26 июня 1940 года полагалось тюремное заключение на срок от двух до четырех лет. В военное время за оставление работы давали от пяти до восьми лет лагерей, а вот за обычное опоздание суды отмеривали всего лишь до шести месяцев принудительных работ.

Ближе к обеду адвокат Никифоров принял участие в деле по 107-й статье Уголовного кодекса РСФСР, которая предусматривала ответственность за спекуляцию. В редакции 1926 года по этой статье каралась не скупка и перепродажа товаров вообще, а только та, которая сопровождалась злостным повышением цен, а также сокрытием или невыпуском товаров на рынок. Однако в 1932 году было издано постановление ЦИК СССР «О борьбе со спекуляцией», которое поменяло диспозицию статьи следующим образом: «Скупка и перепродажа частным лицам в целях наживы (спекуляция) продуктов сельского хозяйства и предметов массового потребления», и наказание по ней предусматривалось в виде лишения свободы на срок не ниже пяти лет с полной или частичной конфискацией имущества.

Верховный суд разъяснил, правда, в одном из своих определений, что эта статья должна применяться лишь в тех случаях, когда установлено, что обвиняемый занимался этим как промыслом, что эти деяния были источником его существования, что единичные случаи перепродажи трудящимся не содержат состава преступления. Однако судебная практика шла совсем по другому пути.

Вот и сегодня как раз к рассмотрению было назначено уголовное дело о целой группе спекулянтов, в состав которой входили, согласно обвинительному заключению, рабочий с Ленинградского металлического завода, его жена, доставленная в суд с двумя малолетними детьми, и глухая, ничего не понимающая старуха. Следствием были представлены вещественные доказательства совершенного преступления: железная кастрюлька емкостью два литра, кусок дерева размером с шахматную доску, скалка для раскатывания теста, несколько маленьких жестяных формочек в форме лошадиной головы, петухов, стручкового перца и тому подобного. Из обвинительного заключения следовало, что глава семьи, рабочий, не имея возможности на одно свое жалованье прокормить семью, после возвращения домой с завода делал из сахара и муки с добавлением краски некое подобие леденцов. Жена его ставила перед домом на улице табуретку, раскладывала на ней товар и продавала его местным ребятишкам. В то время, когда она лежала в родильном доме и разрешилась вторым ребенком, конфетами торговала, то есть «реализовывала продукцию», их соседка в возрасте восьмидесяти четырех лет. Сидя в зале, она опиралась на палку, время от времени отстраняла от уха платок, чтобы хоть что-то расслышать, и все никак не могла понять, в чем ее обвиняют. Когда дело дошло до ее допроса, старуха принялась доказывать, что не обманывает своих соседей, потому что всегда правильно сдает им выручку, оставляя себе только оговоренную сумму с проданного леденца…

Все трое обвинялись в спекуляции, и им грозило лишение свободы, так как они торговали без разрешения на кондитерское ремесло и на право торговли. Кроме того, они использовали для своих изделий дефицитные товары — сахар и муку, как значилось в обвинительном заключении.

… За один этот день при участии защитника «по назначению» было рассмотрено восемнадцать уголовных дел. Временами Никифорову даже казалось, что он не в советском народном суде, а на какой-нибудь колхозной молотилке, где судьи, следователи и прокуроры, подхватывая людей на вилы, бросают их в молотильный барабан. Адвокату приходилось изо дня в день становиться между судом и обвиняемыми, защищать этих несчастных и подвергать себя опасности быть обвиненным в срыве очередной политической кампании, проводимой судебными органами. Тем более что каждый честный и не идущий на компромиссы адвокат зависит не только от судьи, прокурора и исполкома, которые терпят его только до поры до времени, но даже от какого-нибудь малограмотного секретаря суда, который просто может не дать дела для ознакомления, так как ему «некогда». Что каждое слово адвоката, публично или не публично сказанное, берется «на учет» и даже записывается как материал против него…

Утешало только, что адвокату Никифорову все-таки удавалось что-то сделать для своих подзащитных. Например, год назад одного пожилого сапожника, инвалида войны, осудили за то, что он починил на дому участковому милиционеру сапоги частным образом, но осмелился потребовать за это деньги. Степан тогда сразу обжаловал приговор, реальный срок наказания инвалиду заменили условным, и его едва удалось вытащить из московской транзитной тюрьмы, которая располагалась неподалеку от Ваганьковского кладбища, в бывших казармах 1-го Донского казачьего полка и 1-й Гренадерской артиллерийской бригады.

— Ладно, давайте, проходите на место… — распорядилась Мария Константиновна. — Садитесь! — И для порядка добавила: — Потом разберемся, товарищ Никифоров.

Она кивнула ожидавшему за трибуной докладчику, и тот продолжил читать по бумажке:

— Творчество откровенного пошляка и подонка литературы Зощенко в последний период времени ограничивается созданием малохудожественных комедий, тенденциозных по своему содержанию, таких как «Перед восходом солнца», «Очень приятно» и «Парусиновый портфель».

Вообще-то, ни сам он, ни большинство из присутствующих на собрании ничего из названного докладчиком не читали. И даже не слышали об этих произведениях до появления Постановления оргбюро Центрального комитета партии «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» и до публикации в газете «Правда» стенограммы выступлений товарища Жданова.

— Этот самый Зощенко каким-то путем пробрался в состав редколлегии журнала «Звезда» и протаскивал свои сомнительные творения вроде рассказика «Приключения обезьяны» — пустейшей штуки, ничего не дающей ни уму, ни сердцу. «Приключения обезьяны» отравлены ядом зоологической враждебности к советскому строю, а в повести «Перед восходом солнца» Зощенко изобразил людей и самого себя как гнусных, похотливых зверей. А чего же еще стоило ожидать от человека, который уклонился от исполнения своего священного долга защитника нашей советской социалистической Родины? Всем прекрасно известно его недостойное поведение во время войны, окопавшийся в тылу Зощенко ничем не помог советскому народу в борьбе против немецко-фашистских захватчиков…

По залу прокатилось почти беззвучное, но довольно отчетливое колебание. Ни для кого в Ленинграде не было секретом, что Михаил Михайлович сражался с германцами еще в империалистическую войну, награжден пятью царскими орденами за храбрость, ранен и отравлен газами. После Гражданской он был комиссован, получил инвалидность по заболеванию сердца и с тех пор призыву на службу не подлежал. Более того, многие из адвокатов собственными глазами читали в газетах, что в апреле этого года Зощенко был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

— Зощенко окончательно отплыл к чужому берегу… — не обращая внимания на реакцию зала, докладчик перевернул перед собой страницу с текстом. — Что же касается опять же так называемого духовного мира печально известной Ахматовой, то основное у нее — это любовно-эротические мотивы, переплетенные с мотивами грусти, тоски, смерти, мистики, обреченности. Творчество Ахматовой — это не более чем поэзия взбесившейся барыньки, мечущейся между будуаром и моленной, она застыла на позициях буржуазно-аристократического эстетства и декадентства. Ахматова является типичной представительницей чуждой нашему народу пустой безыдейной поэзии, товарищи! Чувство обреченности, мрачные тона предсмертной безнадежности, мистические переживания пополам с эротикой…

При упоминании почти запретного слова «эротика» мужская, да и женская, часть аудитории опять заметно оживилась. Оживилась настолько, что председателю собрания пришлось даже нахмуриться и обвести зал неторопливым, внимательным взглядом. Всякое шевеление почти сразу же прекратилось.

— На страницах журнала «Звезда» и ранее появлялись проникнутые, так сказать, мотивами страдания стихи Ольги Берггольц, Владимира Лившица и Михаила Дудина. И нам необходимо самым решительным образом преодолеть вредное влияние Зощенко и Ахматовой и прочих последователей этой парочки вроде Слонимского, Орлова и прочих Хазиных… — продолжил докладывать член парткома по тексту.

— Куда смотрел ответственный редактор журнала «Звезда» товарищ Саянов? Или редактор журнала «Ленинград» товарищ Лиханов? Необходимо спросить строго и с тех литературных критиков вроде Юрия Германа, которые находятся на попечении у тех писателей, которых они обслуживают…

Провожали докладчика, как и положено, аплодисментами.

После них на сцену поднялись несколько заранее подготовленных участников собрания.

Первый потребовал поганой метлой гнать Зощенко и Ахматову из Союза советских писателей.

Второй задался вопросами: все ли книги этих пошляков и дегенератов вынесены из библиотек?

Какое наказание ждет сотрудников радио и организаторов эстрадных мероприятий, позволявших включать в программы чтение произведений этих авторов?

Почему так долго разрешали печатать пошлые произведения, портить бумагу, которой и так не хватает для выдержанных идеологически, по-настоящему советских литературных произведений?

Третий начал выкрикивать нечто совсем уже несуразное, упомянул идеологических полицаев и диверсантов, потом окончательно сбился…

По предложению кого-то из членов президиума все тот же докладчик с выражением зачитал резолюцию, которая полностью одобряла и поддерживала постановления Оргбюро Центрального комитета партии «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“»[7]. Резолюция была принята единогласно. Адвокат Никифоров проголосовал так же, как остальные, и председатель собрания перешла к следующему вопросу.

В повестке дня он был обозначен как персональное дело Ивановского В. В.

Никифоров даже не сразу припомнил, кто это такой: кажется, адвокат из шестой консультации, в возрасте, вежливый и спокойный и со значительным стажем работы. Кто-то из коллег вроде рассказывал, что жена Ивановского умерла от голода в блокаду, а сын ушел добровольцем на фронт и пропал без вести где-то под Харьковом.

Сам Ивановский на собрании не присутствовал, и из выступления заместителя прокурора города, которому предоставили слово, далеко не сразу стало понятно, почему персональное дело рассматривается в его отсутствие.

Начал прокурорский товарищ с того, что, по его глубокому и искреннему партийному убеждению, основная обязанность адвоката — это помощь суду в изобличении обвиняемого. А всякие там демагогические утверждения о том, что адвокат призван собирать и предоставлять суду материалы и соображения, только устраняющие или смягчающие вину подзащитного, надо расценивать как политическую незрелость, саботаж и буржуазный уклон. Затем он обратился к выпискам из отчета Ленинградской городской коллегии об оказании юридической помощи населению за первое полугодие. Отметил определенный рост количества данных трудящимся на приеме советов, справок и разъяснений, а также увеличение числа жалоб и заявлений в надзорные органы. При этом, однако, он опять обратил внимание членов коллегии на отсутствие у некоторых товарищей надлежащего понимания своей роли в судебных процессах в качестве защитников обвиняемых, представителей интересов ответчиков, истцов и других заинтересованных лиц…

«Один там только и есть порядочный человек-прокурор, да и тот, если сказать правду, свинья», — совершенно некстати припомнилась адвокату Никифорову цитата из гоголевской поэмы о мертвых душах.

Наконец, выступающий перешел к персональному делу.

Как оказалось, сын адвоката Ивановского был объявлен вне закона. Бдительные советские чекисты установили, что он не погиб смертью храбрых за Родину и не лежит теперь где-нибудь в безымянной могиле, а попал к немцам в плен. Там этот трусливый предатель прислуживал врагу на какой-то каменоломне, был освобожден американцами и, оказавшись в лагере для перемещенных лиц, категорически отказался от возвращения в советскую зону оккупации…

Объявление вне закона считалось в советском уголовном праве «мерой социальной защиты». Эта мера была введена специальным декретом еще в ноябре 1921 года как один из способов борьбы с невозвращенцами, однако по-настоящему массовый характер приобрела только после победы над Гитлером.

Наказание по этому декрету — расстрел через 24 часа после установления личности и конфискация имущества. Так как приговор выносился заочно военной коллегией Верховного суда СССР, для приведения его в исполнение в части, касающейся самого осужденного, требовалось только установить его личность после поимки. Человек, оказавшийся вне закона, мог быть убит любым лицом, если он окажется на территории СССР, или же агентами НКВД — за границей. Декрет распространялся на всех советских должностных лиц, отказавшихся вернуться, например, из командировки в США или Великобританию, на военнопленных, оставшихся на Западе, а также на простых советских граждан, которые ушли с территории СССР при отступлении немцев. То есть на так называемых ди-пи[8].

Рассматривается это деяние как измена Родине.

Поскольку советские представители всеми официальными и неофициальными способами проникали в канцелярии лагерей для перемещенных лиц и получали доступ к их спискам, многие из перемещенных лиц, опасаясь репатриации, выбирали себе вымышленные фамилии, имена, годы или места рождения, а также гражданство. Понимая, что ожидает при возвращении в СССР даже совершенно невиновных людей, американские, британские и французские оккупационные администрации смотрели на такие нарушения сквозь пальцы. Этим, конечно, не преминули воспользоваться разного рода военные преступники из числа бывших советских граждан СССР, настоящие пособники нацистов, каратели и полицаи, так что многим из них удалось избежать наказания и раствориться на Западе в определенной степени и благодаря политике советской власти.

Всего этого, разумеется, участники собрания в Ленинградской городской коллегии адвокатов знать тогда не могли. Зато им было хорошо известно, что члены семьи виновного по внесудебному постановлению лишаются политических прав, а имущество их конфискуется. Все они подлежат высылке в отдаленные местности страны, в лагеря, на срок от пяти до десяти лет в порядке статьи 58-1в Уголовного кодекса РСФСР, то есть вне зависимости от того, были эти родственники осведомлены о замыслах невозвращенца либо нет… Таким образом, даже не требовалось иметь высшего юридического образования, чтобы понимать — по существу, это просто расправа с заложниками, не известная до этого ни одному законодательству цивилизованных стран.

…Заместитель городского прокурора был в этой части своего выступления лаконичен. Он сообщил, что Ивановский уже арестован, во всем признался и полностью изобличен как родной отец изменника нашей социалистической Родины. Президиум Ленинградской городской коллегии уже исключил его из числа адвокатов, и теперь собранию предстояло утвердить это решение.

Строго говоря, с точки зрения Положения об адвокатуре, которое действовало с 1939 года, какой-то особой необходимости в подобной процедуре не было — она имела, скорее, воспитательное и политическое значение. Исключение из коллегии всегда производилось президиумом, и основанием к исключению могло быть совершение преступления, установленного приговором суда, совершение проступков, порочащих звание советского адвоката, или нарушение правил внутреннего распорядка коллегии адвокатов.

«Интересно, — подумал Никифоров, — с какой все-таки формулировкой исключили этого несчастного Ивановского? Приговора суда в отношении его не было и законом не предусматривалось, никаких проступков лично он не совершал и никакие правила внутреннего распорядка им не нарушались…»

Объективное вменение? Во всех учебниках утверждается, что основанием для уголовной ответственности может быть исключительно совершение преступления, должен действовать принцип личной ответственности и вины. А по советским законам одной только принадлежности к «кулацко-зажиточным элементам», к определенной национальности или к «членам семьи изменника Родины» было достаточно для того, чтобы лишиться всех прав и свободы.

Впрочем, вряд ли кому-нибудь придет в голову обжаловать решение президиума об исключении Ивановского из коллегии. Адвокатов вообще за последние годы почти отучили от жалоб и заявлений на действия или бездействие власти.

14 сентября 1937 года постановлением ЦИК СССР был определен особый порядок судопроизводства по делам о контрреволюционном вредительстве и диверсиях. Этим постановлением адвокаты не допускались к участию в процессах подобного рода. Положением от 22 июня 1941 года всем военным трибуналам было предоставлено право рассмотрения дел по истечении одних суток после вручения обвиняемому обвинительного заключения, и адвокат извещался о вызове в суд всего за день до слушания дела. Уголовная ответственность в СССР наступала с 12-летнего возраста, максимальный срок лишения свободы был повышен с десяти до двадцати пяти лет, также перед войной было введено тюремное заключение и отменено условно-досрочное освобождение. Посягательства на государственную собственность преследовались без учета тяжести ущерба и понятия малозначительности. Очень часто случалось, что за хищение социалистической собственности суд приговаривал к расстрелу, а за умышленное убийство — только к десяти годам лишения свободы…

После единодушного голосования по второму вопросу слово для выступления было предоставлено товарищу из райкома партии. Говорил он недолго, какими-то общими фразами, за которыми представители власти давно приспособились прятать свою малограмотность и отсутствие собственных мыслей. Ему тоже похлопали, сколько положено. Председатель объявила о закрытии собрания, и народ потянулся на выход из зала. Степан хотел было дождаться Зою Николаевну, чтобы сказать ей спасибо. Однако, услышав объявление о том, что членов президиума городской коллегии просят задержаться по каким-то организационным вопросам, он решил, что поблагодарит ее завтра, в своей консультации.

Тем более что сегодня ему еще надо было успеть в библиотеку, чтобы вернуть на абонемент третий номер прошлогоднего журнала со статьей профессора Полянского «Юридическая природа адвокатуры». Статья была, конечно, интересная, но Степан соглашался в ней далеко не со всем. Сначала автор довольно подробно описывал, почему наличие в адвокатуре правил самоуправления не свидетельствует о ее негосударственной природе. Далее он перечислил такие административные функции адвоката, как юридическая помощь населению и содействие правосудию, и такие государственные функции, как участие в уголовном процессе. Адвокатурой управляют органы юстиции. Но адвокатура по закону являлась добровольным объединением лиц, занимающихся адвокатской деятельностью, члены коллегии не назначаются, а принимаются в коллегию. И вообще, это не государственная служба — адвокат не имеет фиксированной ставки, он получает оплату на основании таксы, а иногда и вообще по соглашению сторон… При этом председатель президиума коллегии, насколько было известно Степану, входил в партийную и государственную номенклатуру, хотя его статус и утверждался на общем собрании адвокатов. Государство определяло предельные лимиты штатов коллегий, управляло дисциплинарной практикой. К тому же зависимость доходов адвоката от качества его работы постоянно снижалась — фактически навязывались твердые ставки заработной платы, а часть адвокатов и вообще получала фиксированный заработок.

* * *

…Примерно через час Никифоров вошел в свою парадную. На лестнице было непривычно накурено, но он обратил на это внимание только тогда, когда с верхней площадки начали спускаться двое мужчин.

— Степан Иванович? — спросил тот, что постарше.

— Гражданин Никифоров, — скорее уточнил, чем поинтересовался второй. Привычным движением он достал «корочки» сотрудника Министерства внутренних дел СССР, которое только недавно, в марте этого года, было организовано вместо НКВД, развернул их перед носом адвоката и тут же упрятал обратно, во внутренний карман плаща. — Можно вас на минуточку?

«Вот и за мной пришли», — подумал Степан.

С тем, что такое может произойти в любой момент, он не то чтобы примирился совсем, но давно уже подготовил себя к этой мысли, как и миллионы других жителей страны, вне зависимости от социального происхождения, наличия или отсутствия партийного билета, должности и заслуг перед советской властью. Слишком уж хорошо бывший оперативный сотрудник, а теперь практикующий адвокат по уголовным делам представлял, как на самом деле работает молох советского правосудия.

— Да, пожалуйста. Проходите.

Сопротивляться не имело смысла. Бежать было некуда. Оставалось только надеяться, как и всем остальным, что именно вот на этот раз произошло какое-то недоразумение или ошибка, которые обязательно прояснятся.

Адвокат открыл дверь своим ключом, и все трое прошли в его комнату, не повстречав на пути никого из соседей по коммунальной квартире.

— Присаживайтесь.

Степан старался вести себя с достоинством, но старший из гостей уже и так уселся за его письменный стол:

— Вот, читайте. — Он достал из кармана несколько сложенных пополам страниц с печатным текстом и протянул их Никифорову.

«Постановление об аресте», — мелькнуло в голове Степана. Он развернул первый лист:

«Обвинительное заключение…»

Как же так? Без допроса, без обыска, сразу?

Адвокат начал вчитываться и увидел чужую фамилию. Торопливо проскакивая глазами по строчкам, он не сразу, но все-таки разобрал, что в документе речь идет не о нем, а о каком-то сотруднике отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности Сорокине, обвиняемом в превышении власти и в том, что во время обыска он присвоил себе несколько ювелирных изделий и шелковые женские чулки иностранного производства.

Гора, придавившая адвоката к земле, вдруг свалилась, и Степан выдохнул полной грудью:

— Кто такой Сорокин?

— Это наш товарищ. Очень хороший человек. Он сейчас оказался в тюрьме, и нам очень нужна ваша помощь, чтобы его оттуда вытащить.

— То есть вы приехали ко мне для консультации по уголовному делу?

— Не только для консультации. Я хочу поручить вам ведение этого дела.

Никифоров еще не до конца пришел в себя и, чтобы собраться с мыслями, задал вопрос:

— Почему именно ко мне?

— Видите ли, Степан Иванович, — ответил человек, по-хозяйски расположившийся за столом, — о вас хорошо отзывались наши общие знакомые из Управления уголовного розыска. Они помнят вас по работе в милиции как порядочного и, главное, понимающего человека…

— Очень приятно слышать, — кивнул адвокат.

Он, конечно же, захотел уточнить, кто именно из бывших сослуживцев дал ему такую не совсем обычную характеристику, но молодой сотрудник ОБХСС, все еще продолжавший стоять возле двери, его опередил:

— Вы ведь часто работаете в Дзержинском суде?

— Да, приходится, — кивнул Никифоров.

— И хорошо знаете там всех народных судей… — Не дожидаясь ответа Никифорова, он опять полез во внутренний карман, но на этот раз вместо служебного удостоверения достал и положил на стол толстую пачку денег. Непонятно было даже, как она поместилась под пиджаком. — Здесь должно быть достаточно.

Все еще не до конца понимая, как следует реагировать на происходящее, Степан молча рассматривал перетянутые бечевкой грязно-коричневые банковские билеты с портретом Ленина в овальной рамке. Конечно, во все времена население воспринимало адвокатов как самых удобных и безопасных посредников при передаче взяток следователям, в суды или прокурору. Чего уж тут греха таить, нередко так оно и было… Постановление Пленума Верховного Суда СССР 1938 года не относило адвокатов к должностным лицам. Поэтому по закону они не могли быть привлечены к уголовной ответственности за получение взятки или за превышение установленной таксы на свои услуги, однако на практике дело часто заканчивалось обвинительным приговором.

Выявлением и разоблачением взяточников в стране занимались как раз сотрудники ОБХСС, двое из которых находились у Степана в комнате. И теперь он вполне мог подвергнуть себя совершенно реальному риску поддаться на провокацию…

Очевидно, тот, что был постарше, неправильно истолковал замешательство адвоката:

— Себе можете оставить, сколько посчитаете нужным. Если не хватит, добавим еще.

Он сделал характерный жест пальцами, будто пересчитывает купюры, и сочувственно обвел глазами окружающую обстановку. Шкаф и большая кровать, доставшиеся адвокату Никифорову от прежних хозяев, полка с книгами, стол и единственный венский стул, переживший блокадные зимы…

— Все же люди… и все хотят жить хорошо.

В неожиданной тишине стало слышно, как по бесконечному коридору коммунальной квартиры проковылял в уборную одноногий сосед из дальней комнаты…

Глава четвертая. 1956 год

У меня никогда не возникала мысль, что обреченность дела может позволить работать хуже, чем я умею и, следовательно, чем я обязана.

Дина Каминская. Записки адвоката

Заведующий консультацией Никифоров еще раз внимательно перечитал справку формы № 30 с угловым штампом Военной коллегии Верховного суда СССР.

Справка была выписана 20 февраля 1956 года, имела регистрационный номер и подтверждала, что «дело по обвинению ЧЕСНОКОВА Сергея Владимировича пересмотрено Пленумом Верховного Суда СССР 19 января 1956 года. Приговор Военной Коллегии от 4 мая 1939 года, постановление Пленума Верховного Суда СССР от 14 февраля 1947 года и постановление Особого Совещания при МГБ СССР от 09 февраля 1949 года в отношении ЧЕСНОКОВА С. В. отменены и дело за отсутствием состава преступления прекращено». Имелись также гербовая печать и подпись заместителя Председателя Верховной коллегии Верховного суда СССР полковника юстиции Борисоглебского…

Видно было, что документ сохраняли как большую ценность, однако за считаные недели и месяцы его уже разворачивало и сворачивало такое великое множество чужих рук, что бумага казенного бланка засалилась и заметно потерлась на сгибе.

Никифоров поднял взгляд на сидевшего перед ним посетителя:

— Извините. Вас трудно узнать.

Человек напротив улыбнулся и отчего-то пожал плечами. Выглядел он намного старше своих лет: почти совсем седые волосы, землистое лицо и умные глаза…

— Давайте заявление!

Степан Иванович обмакнул перо в массивную чернильницу, которая перешла к нему по наследству от прошлого заведующего, написал размашистым почерком несколько слов и витиевато расписался. Потом поставил дату, поднял заявление и несколько раз помахал им над столом, давая подсохнуть чернилам на собственной резолюции:

— Я не возражаю. Если президиум утвердит, приходите на работу в нашу консультацию.

— Спасибо.

Голос у посетителя был по-прежнему низкий и сочный — почти такой же, как в те довоенные годы, когда они вместе выбирались по выходным на футбол.

— Не за что. — Никифоров встал и первым протянул на прощание руку.

То, что происходило теперь, после XX съезда, называлось в газетах «восстановлением социалистической законности». Это понятие включало в себя посмертное возвращение честного имени и достоинства жертвам сталинского террора, снятие многочисленных правовых ограничений, освобождение из лагерей, тюрем и ссылок огромного количества невинно осужденных, возврат им части конфискованного имущества, осуждение массовых репрессий и злоупотреблений властью, наказание целого ряда исполнителей кровавых преступлений…

В 1953 году на июльском пленуме ЦК КПСС тогдашний руководитель страны товарищ Маленков ввел в оборот слова «культ личности Сталина». Первым делом состоялась реабилитация пятидесяти четырех осужденных генералов и адмиралов Советской армии, в том числе близких к маршалу Жукову. Поговаривали, что это была благодарность военным за активную роль в аресте и устранении Берии. Затем была спешная реабилитация участников «ленинградского дела» и такое же спешное осуждение нескольких руководящих работников МГБ и МВД, которых объявили главными виновниками репрессий.

1 сентября 1953 года Верховный Суд СССР получил право по протесту Генпрокурора СССР пересматривать решения коллегии ОГПУ, Особого совещания, а также пресловутых «двоек» и «троек». Наряду с этим вводился и упрощенный порядок — в мае 1954 года начала работу Центральная комиссия по пересмотру дел лиц, осужденных за «контрреволюционные преступления», содержащихся в лагерях, колониях, тюрьмах и находящихся в ссылке на поселении, а также аналогичные комиссии на местах. Для изучения положения так называемых спецпоселенцев была образована комиссия под председательством Ворошилова, результатом деятельности которой стало постановление «О снятии некоторых ограничений в правовом положении спецпоселенцев» от 5 июля 1954 года. Были освобождены из ссылки ранее осужденные на срок до пяти лет за «антисоветскую деятельность», сняты некоторые ограничения с раскулаченных и граждан немецкой национальности, проживавших в районах, откуда выселение не производилось. В следующем году были выработаны предложения по пересмотру политики в отношении отдельных репрессированных народов. Первыми от спецпоселения были освобождены немцы — в определенной степени благодаря установлению дипломатических отношений между СССР и ФРГ и визиту в Москву западногерманского канцлера Аденауэра. Вслед за этим последовало несколько актов в отношении греков…

В том же году прокуратура получила право востребовать из органов госбезопасности архивно-следственные дела, что позволило увеличить количество рассматриваемых персональных дел осужденных в судебном порядке жертв репрессий. Прокурорам, следственным работникам, военным юристам полагалось провести так называемую проверку дела, в ходе которой собиралась разнообразная информация о репрессированном, вызывались свидетели, запрашивались архивные справки. Особую роль при этом играли справки Центрального партийного архива, в которых отмечалась принадлежность репрессированного лица к той или иной оппозиции либо отсутствие таких данных. Проводивший проверку работник составлял заключение. На основании этого документа Генеральный прокурор СССР, его заместители, Главный военный прокурор вносили (а могли этого и не делать) на Пленум, Коллегию по уголовным делам или Военную коллегию Верховного Суда СССР протест по делу. Суд выносил определение, которое, впрочем, вовсе не обязательно было реабилитационным. Суд, например, мог переквалифицировать предъявленные политические статьи в уголовные и наоборот, мог оставить в силе прежний приговор или ограничиться лишь снижением меры наказания.

Еще в год смерти Сталина количество заключенных ГУЛАГа сократилось почти вдвое, то есть больше, чем на миллион человек, в результате так называемой Ворошиловской амнистии. Сама же реабилитация началась еще год спустя, и результаты ее поначалу оказались удручающими — было реабилитировано меньше пяти процентов заключенных. К началу 1956 года объем непересмотренных дел оставался огромным. Чтобы как-то ускорить процесс освобождения из лагерей, руководство страны пошло на создание специальных выездных комиссий, которым на месте, не дожидаясь определения о реабилитации, разрешалось принимать решения об освобождении заключенных.

В 1955 году впервые за несколько десятилетий не состоялось торжественное заседание в день рождения Сталина. И только потом, при гробовом молчании зала, на закрытом заседании XX съезда партии прозвучал 25 февраля 1956 года доклад о культе личности и его последствиях. Доклад произвел ошеломляющее впечатление на делегатов. Спустя некоторое время он был доведен до сведения рядовых коммунистов, работников советского аппарата, актива комсомольских организаций, с ним были ознакомлены также руководители делегаций зарубежных коммунистических и рабочих партий, присутствовавшие на съезде. Затем доклад разослали председателям и первым секретарям всех дружественных коммунистических партий мира…

Когда за посетителем закрылась дверь, Степан Иванович достал из мятой пачки папиросу. Прикурил и, чтобы отвлечь себя чем-нибудь от разговора со старым знакомым, достал из ящика письменного стола старый номер «Известий». Аккуратно вырезал помеченный карандашом текст Указа Президиума Верховного Совета СССР от 25 апреля 1956 года «Об отмене судебной ответственности рабочих и служащих за самовольный уход с предприятий и из учреждений и за прогул без уважительной причины». Положил документ в специальную папку, где хранились опубликованные в газете нормативные акты и постановления, и убрал ножницы обратно в стол.

Затем, не глядя, привычным движением стряхнул пепел в массивную бронзовую пепельницу, доставшуюся ему от прежнего заведующего консультацией, которого отчислили из адвокатуры еще во время всесоюзной кампании по борьбе с «безродными космополитами».

* * *

…Адвокатов еврейского происхождения в России всегда было много. Степан Никифоров, как и большинство его знакомых, об этом как-то не задумывался до самого конца сороковых годов, пока в Доме политпросвещения не оказался на очередном занятии для членов городской коллегии.

Лектор созданного не так давно общества «Знание» начал с того, что создание адвокатуры как свободной профессии было вызвано к жизни реформами Александра II. Присяжный поверенный оказался поставлен законом в положение, независимое от органов исполнительной власти. Судебные речи присяжных поверенных при царском режиме должны были публиковаться без каких-либо цензурных ограничений или изъятий. К тому же финансовые и некоторые иные деликатные стороны взаимоотношений клиента и адвоката находились вне сферы государственного контроля — первый мог сам выбирать для себя представителя или защитника, а присяжный поверенный, в свою очередь, самостоятельно имел право назначить размер своего гонорара. «Зачастую адвокат, — говорил человек на трибуне, — это умелый и умный посредник между сторонами, а выгодное коммерческое посредничество, как известно, на протяжении тысячелетий было одним из основных занятий, которое предоставляло евреям средства к существованию». Кроме причин материального характера, для поступления именно в адвокатуру у молодых юристов еврейского происхождения были, конечно же, и благородные мотивы — такие, как возможность публично и официально участвовать в политической жизни дореволюционного общества, делать его лучше и справедливее. Но вы же сами понимаете, товарищи… Тем более что евреи, которым все-таки удалось тогда получить университетское юридическое образование, как правило, хорошо умели говорить, имели быстрый ум, легко запоминали все необходимое и отличались трудолюбием. Когда в 80-е годы XIX века царское правительство установило так называемую «процентную норму» для евреев, большинство русской адвокатуры отнеслось к этому отрицательно. Эта норма составляла от пяти до пятнадцати процентов общей численности присяжных поверенных, в зависимости от судебного округа. Но необходимо отметить, что имела она отношение только к лицам иудейского вероисповедания и не распространялась на адвокатов-евреев, которые приняли христианство. При этом, кроме присяжных поверенных, существовал еще институт «помощников присяжных поверенных», число и национальный состав которых никто практически не ограничивал, так что многие евреи выбирали именно этот путь в профессию… Неудивительно, что с разделением корпорации по религиозному признаку были несогласны очень многие. Причем по самым разным и порой совершенно противоположным причинам. В частности, известный в те времена адвокат Федор Плевако полагал, что «евреи не могут обладать нравственными качествами, присущими русскому народу, и не могут быть носителями русского правосознания…» Впрочем, скоро конец всем этим спорам положило падение самодержавия и установление власти трудящихся. Из числа поступивших в адвокатуру в период НЭПа евреи составляли пропорционально весьма значительную долю. Например, в Ленинградской коллегии защитников в 1927 году они составляли примерно половину, а в Московской коллегии — до сорока процентов… Да и сейчас, напомнил товарищ из общества «Знание», ситуация не слишком изменилась. А ведь не секрет, что скептические и прозападные тенденции, то есть все то, что мы называем «безродным космополитизмом», к сожалению, наиболее пышно расцветает именно среди лиц вполне определенной национальности. Достаточно вспомнить американских шпионов из Еврейского Антифашистского Комитета или дело врачей-отравителей, или даже так называемых «деятелей культуры» — писателей, композиторов, музыкантов, которые слишком долго скрывали свои подлинные имена за обычными русскими псевдонимами.

— Великая Отечественная война вызвала мощный подъем патриотических чувств, и прежде всего чувств русского патриотизма, гордости за свою страну, за свой ударный труд… — повысил голос лектор. — Однако это не дает покоя американским империалистам и всякого рода низкопоклонникам перед Западом! Потому что капиталистический мир уже давно миновал свой зенит и судорожно катится вниз, в то время как страна социализма, полная мощи и творческих сил, круто идет по восходящей… И разве может беззаветная преданность нашей великой социалистической Родине сочетаться с тем подозрительным энтузиазмом, который некоторые советские евреи проявили в связи с созданием буржуазного государства Израиль и с его победой в войне с арабами?

Мало кто из присутствовавших тогда на лекции понял, какое отношение все это имело к адвокатам еврейского происхождения. Однако почти сразу же некоторых из них под различными предлогами стали убирать с руководящих должностей в консультациях, привлекать к дисциплинарной ответственности и даже исключать из коллегии…[9]

В дверь без стука заглянула секретарь консультации — заочница юридического факультета. Она была очень толстая и не очень умная, однако приходилась какой-то близкой родственницей по линии жены заместителю председателя городского суда.

— К вам… это самое… гражданин.

— Какой гражданин? — Степан Иванович придавил в пепельнице окурок.

— На прием.

— По какому вопросу?

— Он не говорит… это самое… — пожала пухлыми плечами секретарь.

Никифоров посмотрел на часы. Время было присутственное, а работу с трудящимися никто не отменял. Ладно, в случае чего не слишком интересного клиента всегда можно перекинуть на кого-нибудь из молодых адвокатов…

— Ну, пригласите…

В этот раз посетителем оказался широкий в кости, плотно сбитый мужчина лет сорока в недорогом, но опрятном костюме, при галстуке и с портфелем.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, проходите. Присаживайтесь…

Рукопожатие у посетителя было крепкое.

— Товарищ… простите?

— Третьякевич, — представился мужчина по фамилии и протянул паспорт.

— Владимир Иосифович… — прочитал адвокат. — Вы прописаны в нашем районе?

— Нет. Я пришел по рекомендации Василия Михайловича Куджиева. Он сказал, что давно знает вас, что вы очень порядочный человек и хорошо делаете свою работу.

— Очень приятно, — ответил Никифоров, пока еще не до конца представляя, как следует себя вести в подобном случае.

Председатель президиума городской коллегии адвокатов Куджиев был наставником Степана Ивановича, когда тот проходил стажировку после увольнения из милиции. Ему удалось пережить блокаду, но в сорок девятом или в пятидесятом году Василия Михайловича все-таки арестовали по так называемому «ленинградскому делу». Тогда по указанию из Кремля перестреляли, пересажали или отправили в ссылку почти все партийное и государственное руководство города на Неве, многих деятелей культуры, науки, искусства, а также родственников и членов их семей. За три года были осуждены 214 человек, включая 69 основных обвиняемых и 145 их близких и дальних родственников. Кроме этого, два человека умерли в тюрьме до суда, а еще 26 — приговорены к высшей мере наказания. В Ленинграде и в области были освобождены от работы или исключены из ВКП(б) свыше двух тысяч человек.

Вскоре после смерти товарища Сталина как-то совсем неожиданно выяснилось, что задержанных избивали, пытали и подвергали нечеловеческим унижениям, чтобы получить от них нужные следствию показания. Поэтому 30 апреля 1954 года Верховный суд СССР пересмотрел «ленинградское дело» и реабилитировал проходивших по нему лиц. Василий Михайлович вернулся домой и даже восстановил свое членство в партии и в коллегии адвокатов…

— Очень приятно… — повторил адвокат и посчитал возможным уточнить: — Но почему же он сам не стал заниматься вашим вопросом?

— Василий Михайлович все еще плохо себя чувствует. Не оправился до конца после… Ну, вы понимаете?

— Понимаю. — За последние годы Никифорову пришлось повидать немало политических заключенных, которые были отпущены из лагерей. В основном это были почти безнадежно больные, смертельно уставшие люди, которым не сразу и далеко не всегда удавалось найти себя на свободе.

— И к тому же у меня такое дело, что…

Степан Иванович обратил внимание на характерный говор собеседника, по которому легко и почти безошибочно можно определить уроженцев российского юга и жителей Восточной Украины. И еще у него был взгляд порядочного и сильного человека, уже привычного к отказам в самых разных кабинетах, но не утратившего стремления любой ценой добиться справедливости.

— Видимо, речь идет о пересмотре какого-то приговора?

— Не совсем, — помотал головой посетитель. — Хотя… да, наверное. В определенной степени.

— Хорошо. Рассказывайте.

К удивлению адвоката, Владимир Иосифович начал с вопроса:

— Вы знаете, наверное, что Александр Фадеев застрелился?

— Ну, да… я видел сообщение.

— Пока он был жив, ничего бы не получилось.

Заведующий консультацией все еще не понимал, о чем идет речь и при чем тут всемирно известный и признанный классик советской литературы, лауреат Сталинской премии, орденоносец, председатель Союза писателей СССР и член ЦК ВКП(б). Биографию Александра Александровича Фадеева можно было найти даже в школьных учебниках и хрестоматиях — пламенный революционер, большевик, красный партизан и участник подавления Кронштадтского мятежа. Написанные еще до войны романы «Разгром» и «Последний из удэге» принесли ему не только литературную славу, но и должность главного писателя Страны Советов, а «Молодая гвардия» вот уже несколько лет входила в обязательную школьную программу. Стоя во главе писательской организации, Александр Фадеев проводил в жизнь решения партии и правительства по отношению к своим коллегам, громил «безродных космополитов» и активно участвовал в травле деятелей культуры с подозрительными фамилиями. Поговаривали, что в последние годы он страдал от депрессии, пристрастился к спиртному и даже лечился от запоев. А совсем недавно, 13 мая 1956 года, Александр Фадеев застрелился из револьвера на своей даче в Переделкине. В некрологе официальной причиной самоубийства был указан алкоголизм. Поговаривали, впрочем, что писателя просто замучила совесть. Трудно все-таки стало ему, настоящему коммунисту, жить с окровавленными руками…

Мужчина поставил себе на колени потертый портфель и, как затвором табельного оружия, щелкнул металлическими замками:

— Вот у меня тут документы…

— По поводу смерти Фадеева? — уточнил на всякий случай адвокат.

Но посетитель заговорил о другом:

— Вы, конечно, читали его «Молодую гвардию»?

— Ну да, разумеется.

Роман писателя Александра Фадеева о подпольной организации, которая действовала в донецком Краснодоне во время оккупации, впервые вышел в свет уже на следующий год после Победы и, без преувеличения, никого не оставил равнодушным. Младшему из молодогвардейцев было четырнадцать лет, остальным — по семнадцать-восемнадцать. Ребята назначили свое командование, штаб, выбрали комиссара, добыли оружие — автоматы, винтовки, патроны. Строгая конспирация, неожиданные акции. Седьмого ноября подняли над городом красный флаг, распространяли листовки со сводками Совинформбюро, подожгли биржу труда, которая вела учет рабочей силы, подлежащей угону в Германию, совершали другие диверсии, освобождали из лагеря военнопленных… Подпольная организация действовала почти четыре месяца, но потом многие члены «Молодой гвардии» были схвачены фашистами, подверглись нечеловеческим пыткам и геройски погибли. После освобождения города советскими войсками из шурфа шахты № 5, находившейся в окрестностях города, было извлечено несколько десятков тел замученных оккупантами подростков.

В 1951 году была опубликована вторая редакция романа «Молодая гвардия», в которой писатель добавил и подчеркнул роль партийной организации в борьбе молодежи с фашистами. А режиссеру Герасимову пришлось в срочном порядке переделывать и доснимать фильм про краснодонское подполье, который в результате получился двухсерийным. Эпизоды с «предателем Стаховичем» сокращают, а имя его все-таки переозвучивают, хотя сыгравший эту роль актер Евгений Моргунов так и останется единственным из молодых артистов, кто не получил премию за фильм. Сцена расправы над молодогвардейцами — самая страшная в фильме. Ее снимали на том же месте, где все произошло, всего через пару лет после казни. К шахте пришли тысячи людей, знакомые и родные погибших. Когда актер, который исполнял роль Олега Кошевого, произносил свой монолог, родители теряли сознание…

Дети в школах учили наизусть клятву молодогвардейцев, в честь Олега Кошевого, Любови Шевцовой, Ульяны Громовой, Сергея Тюленина, многих других героев-подпольщиков называли комсомольские и пионерские организации, им посвящали стихи и трудовые рекорды. Но только одного имени не упоминали никогда — ни в школьных сочинениях, ни на послевоенных торжественных митингах.

Виктор Третьякевич.

Человек, которого писатель Фадеев вывел на страницах своего романа в образе предателя и труса Стаховича…

— Виктор был моим родным братом, — опережая вопрос, подтвердил Владимир Иосифович.

Как оказалось, что сам он служил в Красной армии с 1939 года. Политработник, член партии с сорок второго. Участвовал в обороне Кавказа, в боях на Курской дуге, в освобождении Западной Украины и Польши, вместе с войсками форсировал Одер и брал Берлин. О том, что брата объявили предателем, Владимир узнал в конце лета 1944-го, когда служил в политотделе 47-й армии и дожидался перевода на новую должность.

— Не кажется ли вам, товарищ Третьякевич, что вам нельзя работать на комсомольской работе? Вы должны проводить воспитательную работу среди армейской молодежи, пропагандировать «Молодую гвардию» города Краснодона… — услышал он от полковника, занимавшего в Главном политуправлении довольно высокую должность и прилетевшего на ковельское направление из Москвы. — А как вы будете это делать, когда ваш брат выдавал молодогвардейцев?

Новое назначение срочным порядком, конечно же, приостановили, а со старой должности Владимир был немедленно снят… В свои двадцать четыре года он уже многое повидал на войне, но ему было невыносимо читать горькие, трагические письма родителей о страшной гибели любимого брата и о жуткой клевете на него. Больно было узнать о невероятных переживаниях родителей и старшего брата Михаила, с которым Виктор оставался в партизанском отряде до того, как получил направление в Краснодон для организации молодежного подполья. Отец Иосиф Кузьмич и мать Анна Иосифовна просили в письмах сына, чтобы он приехал и помог разобраться в случившемся. Они сообщали, что большинство краснодонцев не верят клевете и считают, что это специально подстроено…

По распоряжению начальника политотдела армии Владимир Третьякевич получил отпуск с фронта, прибыл в Краснодон и, как умел, провел свое собственное расследование, опросив оставшихся в живых молодогвардейцев, их родственников и местных жителей. Затем он обобщил собранный материал и написал заявление в четырех экземплярах — на имя Секретаря ЦК ВКП(б) Маленкова Г. М., Председателя Президиума Верховного Совета СССР Калинина М. И., Генерального секретаря ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайлова и помощнику начальника Главного политуправления РККА по комсомольской работе. Из этого заявления следовало, что его брата Виктора подло оклеветали, что он был одним из главных организаторов и руководителей «Молодой гвардии», ее комиссаром.

Это, однако, противоречило материалам и выводам, которые обнародовала ранее специальная комиссия по расследованию деятельности и причин гибели молодогвардейцев. Поэтому Владимир попросил создать новую комиссию, которая подошла бы к расследованию объективно и непредвзято, установила бы правду. Вернувшись в действующую армию, он вскоре получил командировку от политотдела и в декабре 1944 года отправился в Москву, чтобы дать заявлению ход…

Экземпляры заявления на имя Маленкова и Калинина он передавать не стал, а направил их только в ЦК ВЛКСМ и в Главное политуправление, посчитав, что этого будет достаточно. Через два дня под председательством второго секретаря ЦК комсомола Романова состоялось расширенное заседание Бюро ЦК ВЛКСМ по рассмотрению заявления. Само заявление, отпечатанное машинописным шрифтом на 13 страницах, пункт за пунктом зачитывал Шелепин. По многим вопросам то и дело разгорался спор, а в перерыве, когда Владимир отправился покурить, к нему подошел бывший председатель официальной комиссии и посочувствовал: «Зря ты все это затеял. Олег стал недосягаем, а ты можешь потерять все». Когда они возвращались в кабинет, раздался громкий голос секретаря ЦК Мишаковой: «Вы — клеветник, Третьякевич. Вас надо изолировать!». Она же взяла затем слово, объявив, что коммунист Третьякевич заслуживает самого сурового партийного взыскания. И внесла предложение поставить вопрос перед Главным политическим управлением Красной армии об исключении его из рядов ВКП(б) за клевету на Героя Советского Союза Олега Кошевого. Товарищ Шелепин зачитал текст постановления: «Считать заявление Третьякевича клеветническим, дискредитирующим Героя Советского Союза Олега Кошевого, просить Парткомиссию при ГлавПУ РККА рассмотреть члена ВКП(б), капитана Третьякевича В. И. в партийном порядке».

— Я, когда спускался после того заседания к выходу, был уверен, что заберут меня, когда буду пропуск предъявлять, — улыбнулся невесело Владимир Иосифович. — Однако обошлось тогда. И все равно я готовился к худшему. Сами понимаете, если на партийной комиссии исключат — это арест… Повезло. Вынесли строгий выговор с занесением в учетную карточку и отправили обратно, на фронт. А уже после войны почти сразу уволили в запас[10].

…Секретарь консультации давно уже собралась и ушла на учебу, а заведующий и его посетитель все еще разговаривали и перебирали бумаги.

Из документов, которыми располагал брат Виктора Третьякевича, следовало, что в Краснодон семья будущего комиссара «Молодой гвардии» переехала в 1932 году. Он пошел в школу, спустя семь лет вступил в ряды ВЛКСМ, а через год был избран секретарем школьной комсомольской организации. Перед войной перебрался в город Ворошиловград, где также возглавил комсомольскую организацию средней школы № 7. В начале лета 1942 года Виктор Третьякевич окончил партизанские курсы в специальной школе Украинского штаба партизанского движения, а затем, когда немцы подошли к Ворошиловграду, был включен в состав подпольного горкома ВЛКСМ и зачислен в партизанский отряд, командиром которого был Иван Яковенко, а комиссаром — Михаил Иосифович, старший брат Виктора. После разгрома отряда карателями 15 сентября 1942 года Виктор оказался одним из немногих, кому удалось уцелеть. Перебравшись в оккупированный врагом Краснодон, он устроился работать руководителем струнного оркестра при клубе шахты № 1-бис и установил связь с молодыми патриотами, в числе которых были Олег Кошевой, Сергей Тюленин, Иван Земнухов и многие другие. Объединив стихийно возникшие небольшие антифашистские группы в подпольную организацию «Молодая гвардия», Третьякевич стал ее боевым комиссаром. Накануне нового, 1943 года подпольщики разгромили немецкий конвой и похитили подарки, предназначавшиеся для солдат на Восточном фронте. Но полицаи практически сразу же схватили юношу, который пытался продать на местном рынке сигареты, полученные от «молодогвардейца» Евгения Мошкова и от Виктора Третьякевича. Обоих сразу же арестовали, а 5 января 1943 года полиция начала массовые аресты и облавы на других подпольщиков. Спустя десять дней Третьякевич вместе с товарищами был сброшен в шурф шахты № 5.

Никто из них признательных показаний не дал, товарищей не предал.

Тела Виктора и других «молодогвардейцев» были извлечены на поверхность 1 марта 1943 года и с воинскими почестями захоронены в братской могиле героев на центральной площади города Краснодона. На его теле — с переломанными руками, вырванными волосами, отрезанными губами и с оторванной вместе с пахом ногой — отсутствовали следы пуль, поэтому, вероятно, с высоты несколько десятков метров Виктор был сброшен живым. Это подтверждается и показаниями одного из полицаев, который видел, что перед началом казни связанный комиссар попытался столкнуть в шахту одного из немцев, и его за это скинули первым, а сверху бросили еще и вагонетку с камнями.

Ему не исполнилось тогда и девятнадцати лет…

Очень скоро фашистов выбили из Краснодона, и в многотиражке 51-й армии была опубликована короткая заметка про героев «Молодой гвардии», написанная по материалам фронтовой разведки. Местные жители буквально на ходу, из кузова трехтонки, которая должна была развозить почту по воинским частям, расхватывали газету: «Там о моей доченьке…», «Там последние слова моего сынка…». Иллюстрации к заметке сделал фотокор Леонид Яблонский. Он брал в объектив не людей, а стены и подоконники тюремных камер — в пятнах свежей крови, сплошь исписанных предсмертными строками… До темноты корреспондент не успел закончить съемку, а вернувшись утром, обнаружил, что кто-то попытался замести следы зверств — почти все записи, следы страданий, последней воли людей оказались затерты.

В самых первых, еще военных, публикациях в центральных газетах Третьякевич упоминался, был он и в первых списках подпольной организации, в списке замученных, извлеченных из шурфа «молодогвардейцев». Вскоре после освобождения Краснодона военным трибуналом были приговорены к смерти люди, виновные в расправе над подпольщиками: старший следователь полиции Кулешов, его тайный агент Громов и еще один человек, который, согласно материалам органов следствия, на самом деле выдал «Молодую гвардию». Все они по законам военного времени были публично казнены на городской площади, о чем тогда же сообщили местные газеты.

А потом вышел роман Александра Фадеева…

— Я не спорю. — Посетитель взял у адвоката папиросу, закурил и продолжил: — Олег Кошевой был настоящим героем, но не он был первым в «Молодой гвардии», не он руководил организацией. Комиссаром «Молодой гвардии» был мой брат — человек, на котором писатель поставил клеймо предателя.

Да, конечно, Александр Фадеев создавал не документальное, а художественное произведение, однако имена «молодогвардейцев» указал настоящие. Под вымышленной фамилией у него выведен только Евгений Стахович, однако местные жители и родные подпольщиков, конечно же, без труда угадали в нем Третьякевича. И даже после того, как военному следствию стало известно, что Виктор никого не предавал, жизнь его семьи уже оказалась искалечена, а родственникам и близким буквально плевали в лицо. Мать Виктора, Анну Иосифовну, многие бывшие подруги и соседки готовы были растерзать и испепелить своей ненавистью. Ей, оставшейся жить в Краснодоне, пришлось испить горькую чашу и не один год носить на себе клеймо матери предателя. Так же, как и ее дочь Мария Третьякевич, которая работала учительницей, потеряла в войну двух детей и сама умерла в сорок лет…

— Да, но почему Фадеев посчитал предателем именно вашего брата? — Адвокат на мгновение оторвался от пометок, которые по привычке делал в своем блокноте.

— Потому что из справки, составленной специальной комиссией «по расследованию причин гибели „молодогвардейцев“», следовало, будто это Виктор не выдержал побоев и выдал своих товарищей. А справка была основана только на показаниях бывшего белогвардейца, ярого врага советской власти Кулешова.

— Но почему все-таки он назвал именно вашего брата, а не кого-то другого?

— Не понимаю, — тяжело вздохнул мужчина. — Может быть, из-за того, что брат был комиссаром? Мне ведь точно известно, что вскоре после войны, на встрече в ЦК комсомола, «молодогвардейцы», вернувшиеся с фронта, выразили несогласие с тем, что Фадеев бросил тень на Виктора. И Левашов, и Арутюнянц, и Радик Юркин подтвердили, что комиссаром был он, а не Олег Кошевой… Да и раньше, когда вышел первый вариант романа, в Краснодон приезжала целая группа товарищей из Москвы — утихомирить возмущенный город. Люди в штатском заходили в дома и советовали жителям придерживаться согласованной трактовки событий. Потому что историю, написанную Фадеевым, уже постановили считать единственно верной и правдивой… — Владимир Иосифович на секунду прервал свой рассказ, чтобы подсказать адвокату: — Там дальше есть еще свидетельства, что временные комсомольские билеты подписывал ребятам Виктор.

— Александр Фадеев знал об этом?

— Даже не сомневаюсь. Хотя все мои попытки, все попытки других жителей Краснодона прорваться к нему в Переделкино или попасть на прием в Союзе писателей, чтобы донести, в чем он неправ, оказались безуспешными. Вот только в последнее время он стал хотя бы отвечать на какие-то письма родителей «молодогвардейцев»…

— На какие письма?

— Ну, к примеру, в своем первом романе он написал, будто немцы узнали о существовании подпольной организации из дневника Лиды Андросовой. Однако потом сам признался родителям Лиды, что ему было точно известно о том, что немцы дневника не видели и о его существовании даже не догадывались… По его словам, таким образом он хотел сделать роль Лиды «более видной и яркой».

— Да, дела… — вздохнул заведующий консультацией.

— Я ведь не спорю, товарищ адвокат, — почувствовал его сомнения Владимир Третьякевич. — Роман своевременный. Очень сильный и нужный роман. И с политической, и с воспитательной, и с художественной точек зрения… Мне многие говорили: зачем и кому это нужно? Пусть останется так, как у писателя Фадеева. Потому что любое сомнение разрушает веру, у нас вырастет циничная молодежь… Но вот я только думаю, что нельзя наши будущие поколения воспитывать на лжи. Даже если для самой великой цели принесена в жертву светлая память всего одного человека…

— Потому что это память вашего брата?

— Да, — неожиданно честно для военного политработника ответил посетитель. — И еще потому, что он был настоящий герой! И еще потому, что нашей матери пошел седьмой десяток, а живет она на этом свете только для того, чтобы дождаться справедливости.

Дым стоял в кабинете столбом, так что слезились глаза и было трудно дышать.

— Что от меня требуется?

— Так вы действительно согласны мне помочь? — не поверил Владимир Иосифович. — Вы только не беспокойтесь, товарищ адвокат, это не бесплатно… у меня деньги есть, сколько скажете!

— Вот об этом-то я как раз беспокоюсь меньше всего, — усмехнулся заведующий консультацией.

— Знаете, я попытался ознакомиться в архиве с делом «молодогвардейцев», — торопливо продолжил обрадованный посетитель. — Мне так и не позволили. То говорят, что необходимо разрешение прокуратуры Союза, то посылают в прокуратуру Украины…

Степан Иванович молча поднялся из-за стола, отодвинул тяжелую штору и открыл настежь форточку:

— Давайте подумаем, что можно сделать.

Глава пятая. 1966 год

Судье заодно с прокурором

Плевать на детальный разбор —

Им лишь бы прикрыть разговором

Готовый уже приговор…

Юлий Ким. Адвокатский вальс

Новенький автомобиль «Москвич-403» достался Степану Ивановичу по разнарядке Ленинградского горисполкома. Стоил он примерно три с половиной тысячи рублей, то есть был значительно доступнее «Волги», но при этом солиднее и мощнее, чем какой-нибудь горбатый «Запорожец».

Внутри салона вкусно пахло кожзаменителем, а небольшой солнцезащитный козырек отличал «четыреста третий» от прошлой модели. Большой руль цвета слоновой кости и ручка переключения передач на колонке смотрелись очень современно, хотя главные новшества были, конечно, внутри — например, улучшенная передняя подвеска, рама под мотором и рулевой механизм, в котором заметно снизился уровень вибраций. Помимо этого, педали теперь стали подвесными — это оказалось не только безопасно, но и удобно. Если верить максимальной отметке на спидометре, мощный двигатель в сорок пять лошадей вполне мог разогнать машину аж до 115 км/ч.

Проверять это, впрочем, товарищу Никифорову было незачем и негде — водительские права он получил не так давно, ездил аккуратно и к правилам дорожного движения относился с большим уважением. К тому же Степан Иванович считал себя человеком солидным и в последние годы старался вести себя так, как это подобает члену президиума городской коллегии адвокатов.

С деньгами при покупке личного автомобиля у него особых проблем не возникло.

Как известно, XXIII съезд КПСС и сентябрьский Пленум ЦК КПСС 1965 года провозгласили курс на совершенствование экономических отношений и повышение роли юристов в управлении народным хозяйством. Наряду с участием в судах по рассмотрению уголовных и гражданских дел адвокаты вели консультационную работу среди населения. И размер платы, взимаемой за оказание юридической помощи, а также порядок оказания платной юридической помощи теперь определялись соответствующей инструкцией, которая была утверждена Постановлением республиканского Совета министров от 14 февраля 1966 года.

Заработки адвоката в СССР складывались из тех гонораров, которые клиенты по своему делу вносят в кассу юридической консультации в соответствии с этой инструкцией. Каждый такой гонорар зачислялся на счет адвоката, который ведет данное конкретное дело, и в конце месяца выплачивался ему — за вычетом налогов, которые взимаются со всех граждан Советского Союза, и дополнительных сумм, удерживаемых на содержание штата коллегии и на аренду помещений. Это было, конечно, неплохо, но оказалось далеко не самым главным при формировании трудовых адвокатских доходов. Основным был так называемый «микст», который на профессиональном жаргоне адвокатов расшифровывался как «максимальное использование клиента сверх тарифа».

Ни для кого никогда не являлось секретом, что, кроме официального гонорара по таксе (или тарифу), клиент зачастую выплачивал неофициальный гонорар непосредственно адвокату, минуя кассу и прочие бухгалтерские формальности. Решение о том, платить «микст» или нет, принимал сам клиент, а вот размер дополнительного вознаграждения уже зависел не только от желания и возможностей клиентов, но также от репутации, стажа и профессионального опыта адвоката.

* * *

Большинство советских юристов, включая Степана Ивановича, не считали подобные отношения чем-то безнравственным. Поэтому, несмотря на то что в случае огласки за подобные «финансовые нарушения» адвокату грозило суровое наказание с исключением из состава коллегии, в частных разговорах даже судьи и прокуроры не только не осуждали сложившуюся практику, но даже находили ее разумной и справедливой.

Хотя следовало, конечно, признать, что получение неофициальных выплат нередко ставило адвоката в унизительное и зависимое положение. Причем зависимость эта была не только материальная, но и моральная — клиент, заплативший деньги «мимо кассы», требовал порой от адвоката неких незаконных действий или заранее рассчитывал на какой-то определенный результат. А недовольные исходом дела родственники осужденных в любой момент могли пожаловаться в коллегию или в органы юстиции…

Как бы то ни было, благосостояние советских адвокатов неуклонно росло — вместе с ростом благосостояния всех трудящихся СССР и даже с некоторым его опережением.

— Здравствуйте!

— Добрый день. — Молодая женщина, которая шла по коридору навстречу Никифорову, почти не изменилась с той поры, как работала секретарем у него в консультации. Она по-прежнему была очень толстой и не очень умной, но теперь занимала какую-то должность в канцелярии городского суда и по этой причине ни с кем из адвокатов уже не здоровалась. Вот и сейчас она ответила на приветствие Степана Ивановича скорее от неожиданности, чем из уважения.

Зато сопровождавший ее седоволосый прокурор с тремя большими звездами в петлице изобразил на лице нечто вроде улыбки и первым протянул Никифорову руку:

— Какие люди! И без охраны…

Адвокат с государственным обвинителем обменялись коротким рукопожатием на ходу. А ведь, помнится, покойный Чесноков лет пять назад влепил этому прокурору при всех пощечину, когда тот принялся изображать из себя пострадавшую за справедливость жертву сталинизма. Потому что всем в городе было известно, что еще перед войной, да и сразу после нее, этот человек, поддерживая любое, даже самое дикое, обвинение без зазрения совести требовал для подсудимых расстрела или запредельных лагерных сроков. Из-за этого он был на прекрасном счету в прокуратуре, быстро делал карьеру, но затем и его самого зацепили до кучи по «ленинградскому делу», дали обычные десять лет и реабилитировали почти сразу же после смерти «великого вождя народов».

… Выходя на Фонтанку из городского суда, Степан Иванович издали заметил свой автомобиль. Его бело-голубой «Москвич», стоявший на набережной, выделялся среди милицейских машин и такси не только раскраской, но еще двойными боковыми молдингами, экспортной решеткой радиатора, а также красивыми никелированными зеркалами на передних крыльях.

— Никита! Осторожнее… — Симпатичная мама взяла за руку мальчика лет пяти, который едва не задел самокатом автомашину Степана Ивановича. — Извините, пожалуйста.

— Да ничего страшного, — кивнул адвокат.

— Поцарапаешь — дядя будет ругаться.

— Все в порядке. — Никифоров достал ключ, вставил его в замок и открыл дверь с водительский стороны. А потом неожиданно для самого себя предложил: — Никита, хочешь посидеть в настоящей машине?

— Ой, что вы, не надо… — смутилась женщина, не выпуская руку сына.

Личный автомобиль на ленинградских улицах уже, конечно, не был редкостью. Но он еще и не стал обыкновенным средством передвижения, так что даже такси большинство населения пользовалось только по особенным случаям. Вообще, с точки зрения члена президиума адвоката Никифорова, за последнее десятилетие жизнь заметно изменилась к лучшему. И недаром после разоблачения сталинского культа личности и доклада Никиты Сергеевича Хрущева многих мальчиков в СССР называли в его честь. Потом, правда, это как-то само собой прекратилось. Совершенно провальная гонка с Америкой по производству молока и мяса, повсеместное насаждение кукурузы и денежная реформа, расстрел в Новочеркасске и обещания построить в стране коммунизм не позднее 1980 года — все это привело к тому, что недавно еще «всенародно любимого» генерального секретаря народ переименовал в Никиту Кукурузника, а в октябре шестьдесят четвертого специальный пленум ЦК КПСС вообще отправил его в отставку.

Тем не менее быстрый экономический рост позволял направлять большую часть национального дохода на реальные социальные нужды, на повышение зарплат и пенсий, которые, как ни крути, выросли за это время почти в полтора раза. При Хрущеве колхозники получили паспорта, а в 1964 году для них были даже впервые в истории СССР введены пенсии. Миллионы трудящихся перебрались из полуподвалов, бараков и коммуналок в свои первые отдельные квартиры благодаря переводу строительства жилья на индустриальную основу. На Волге ударными темпами возводился автомобильный завод-гигант ВАЗ — не за горами была уже 50-я годовщина Великого Октября, и Страна Советов готовилась встретить ее новыми трудовыми свершениями…

Коммунизм победоносно шагал по планете, росло и ширилось национально-освободительное движение в Африке, одержала победу кубинская революция… Во внешней политике СССР был провозглашен курс на мирное сосуществование с капиталистическими странами, началось сближение с Югославией. Не совсем удачно в последние годы складывались, правда, отношения с китайцами, которые как-то вдруг перестали быть нам товарищами и братьями навек — теперь они обзывали нас «ревизионистами», истребляли воробьев-вредителей и устраивали у себя «культурную революцию».

Но в остальном все было хорошо.

К тому же Советский Союз лидировал и в космической гонке — с тех пор, как в октябре пятьдесят седьмого произвел запуск первого искусственного спутника Земли, а 12 апреля 1961 года летчик-космонавт СССР Юрий Гагарин совершил первый в мире полет в космическое пространство.

Через несколько минут, оставив на набережной переполненного новыми и незабываемыми впечатлениями Никиту и его маму, адвокат вырулил от городского суда и поехал к себе в консультацию.

В приемной никого из посторонних не было. Секретарь тоже куда-то вышла, и Степан Иванович, по обыкновению, задержался возле ее стола, чтобы забрать поступившую почту.

— Это что же по-вашему? Это и есть торжество социалистической законности?

Голос был незнакомый, мужской, и доносился он через неплотно прикрытую дверь одной из так называемых адвокатских «кабинок», в которых дежурные сотрудники юридической консультации общались со своими посетителями:

— Ну а в отношении самого Берии и прочих разве не так же все разыграли в пятьдесят третьем? Связь с заграницей, срыв колхозной системы, создание продовольственных трудностей, саботаж мероприятий партии и правительства по общему улучшению благосостояния советского народа… Опять тогда пошли митинги, опять пошли резолюции про смерть вредителям, и все такое прочее… — Мужчина откашлялся, но, не давая перебить себя, продолжил: — Всем тогда обещали, что при товарище Маленкове[11] жить будем иначе, всем обещали поднять сельское хозяйство, увеличить производство пищевой и легкой промышленности, накормить народ, одеть, вернуться к так называемым ленинским нормам права…

— Но ведь тогда и действительно… — попытался возразить молодой женский голос.

— Да поймите же, милая Соня, по-настоящему все это просто была очередная партийная склока! Которую новые руководители подвели под пятьдесят восьмую статью Уголовного кодекса, да еще и без права обжалования, чтобы покрепче было. Приговор же фактически был вынесен заранее Президиумом Верховного Совета СССР…

Только сейчас Степан Иванович сообразил, с кем разговаривает посетитель.

Соня Ровенская была его стажером и осенью готовилась поступать в Ленинградскую городскую коллегию. С июля 1962 года действовало новое Положение об адвокатуре РСФСР, в котором коллегии адвокатов определялись как добровольные объединения лиц, занимающихся адвокатской деятельностью, в целях защиты на предварительном следствии и на суде, представительства по гражданским делам в суде и в арбитраже, а также для оказания иной юридической помощи гражданам, предприятиям, учреждениям, организациям и колхозам. В свою очередь, адвокатской деятельностью могли заниматься только лица, состоящие членами коллегий адвокатов. Произошли изменения и в требованиях, предъявляемых к претендентам на вступление в адвокатуру. Теперь, за исключением некоторых особых случаев, членами коллегии могли стать только граждане СССР, имеющие высшее юридическое образование и юридический стаж не менее двух лет. Для выпускников университета, не имевших необходимого опыта практической работы, была предусмотрена обязательная шестимесячная стажировка, порядок которой устанавливался Министерством юстиции РСФСР. Информацию о каждом приеме в члены коллегии адвокатов президиум был обязан в семидневный срок доводить до сведения городского Совета депутатов трудящихся, который, в свою очередь, в течение месяца со дня сообщения о приеме нового члена в коллегию адвокатов имел право его отчислить.

Соня Ровенская окончила с золотой медалью хорошую ленинградскую школу и на юридическом факультете была также круглой отличницей. Получив после выпуска красный диплом и возможность свободного распределения, она отказалась от аспирантуры на кафедре уголовного права и вполне осознанно выбрала работу адвоката. Степан Иванович ни разу не пожалел, что взял ее к себе на стажировку. Соня оказалась сообразительной девушкой, внимательно слушала старших коллег и совершенно искренне старалась помочь посетителям консультации. Она аккуратно перепечатывала чужие бумаги, делала черновики исковых заявлений, писала различные жалобы и ходатайства, посещала процессы в суде…

— В Советском Союзе нет и никогда не было никакого суда! — продолжал посетитель тем временем. — Есть только технические исполнители судебных заседаний по приговорам, которые уже вынесены заранее. Поэтому жаловаться или просить о помиловании не имеет никакого смысла.

Спорить с этим было бы непросто, усмехнулся про себя Степан Иванович. Советский суд состоит из председателя — народного судьи, обязательно члена партии, и двух народных заседателей, которые избираются различными профсоюзными организациями, колхозами и прочими учреждениями и отбывают эту повинность по очереди. Заседатели существуют, так сказать, «для мебели» — они подписывают все, что дает им судья, и за это в народе их называют «кивалами». В совещательной комнате члены суда равноправны, но, если кто-нибудь из них остается при своем мнении, он должен подписать приговор, а свое мнение изложить отдельно в письменном виде — впрочем, за всю многолетнюю практику в адвокатуре заведующему консультацией так и не довелось увидеть собственными глазами ни одного «особого мнения».

…Положение Степана Ивановича, поневоле ставшего свидетелем чужого разговора, с каждой минутой оказывалось все более неловким. Пройти в свой кабинет и сделать вид, что ничего не слышал? Вернуться к выходу, чтобы как можно громче хлопнуть дверью? Позвать секретаря или еще каким-то способом привлечь внимание?

— И все-таки сейчас совсем другие времена! — не хотела сдаваться упрямая Соня.

— Да? А что вы скажете по поводу процесса над поэтом Иосифом Бродским?

Услышав знакомую фамилию, заведующий юридической консультацией, член президиума городской коллегии адвокатов Никифоров болезненно поморщился и покачал головой. Когда-то он сам отказался защищать этого самого Бродского, но теперь даже немного жалел об этом.

Вместо него на суд пошла коллега Зоя Топорова. От нее потом Степан Иванович не только узнал все подробности, но даже получил стенограмму заседаний, сделанную одной из слушательниц. Адвокат полностью подтвердила достоверность этой стенограммы, в которой вопросы и ответы больше напоминали реплики персонажей из пьесы абсурда:

Судья: Чем вы занимаетесь?

Бродский: Пишу стихи. Перевожу. Я полагаю…

Судья: Никаких «я полагаю». Стойте как следует! Не прислоняйтесь к стене! Смотрите на суд! Отвечайте суду как следует! Сейчас же прекратите записывать! А то — выведу из зала! У вас есть постоянная работа?

Бродский: Я думал, что это постоянная работа.

Судья: Отвечайте точно!

Бродский: Я писал стихи. Я думал, что они будут напечатаны. Я полагаю…

Судья: Нас не интересует «я полагаю». Отвечайте почему вы не работали?

Или вот еще характерный отрывок, который Никифоров мог воспроизвести по памяти почти дословно:

Судья: А вообще какая ваша специальность?

Бродский: Поэт. Поэт-переводчик.

Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил к поэтам?

Бродский: Никто (без вызова). А кто причислил меня к роду человеческому?

Судья. А вы учились этому?

Бродский: Чему?

Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят… где учат…

Бродский: Я не думал… я не думал, что это дается образованием.

Судья: А чем же?

Бродский: Я думаю, это (растерянно)… от Бога…

А в довершение, уже на выходе из зала:

Судья: Сколько народу! Я не думала, что соберется столько народу!

Из толпы: Не каждый день судят поэта!

Судья: А нам все равно — поэт или не поэт!

* * *

Между прочим, за распространение или даже за хранение неофициальной стенограммы процесса над Бродским можно было нарваться за большие неприятности. Потому что фактически молодого человека двадцати трех лет осудили за то, что он выбрал делом своей жизни поэзию. Стихи его были достаточно необычны, зато переводы — вполне профессиональны. Так считали многие именитые представители советской творческой интеллигенции, включая Корнея Чуковского, Самуила Яковлевича Маршака, профессора Владимира Адмони, Наталью Грудинину, Эткинда и даже Дмитрия Шостаковича, но, как оказалось, не чиновники от литературы и не партийные руководители.

Печатали Бродского скупо. Но печатали. Заключали с ним издательские договоры. И даже время от времени платили гонорары. Тем не менее он был осужден — даже не по статье Уголовного кодекса, а в административном порядке, по Указу об ответственности за тунеядство, направленному против различного рода спекулянтов или фарцовщиков. Осужден на пять лет северной ссылки…[12]

Сорокин (народный заседатель): Можно ли жить на те суммы, что вы зарабатываете?

Бродский: Можно. Находясь в тюрьме, я каждый раз расписывался в том, что на меня израсходовано в день 40 копеек. А я зарабатывал больше, чем по 40 копеек в день.

Сорокин: Но надо же обуваться, одеваться.

Бродский: У меня один костюм — старый, но уж какой есть. И другого мне не надо…

Справедливости ради надо было отметить, что еще в 1965 году заместитель Генерального прокурора СССР внес в президиум Ленинградского городского суда протест, в котором поставил вопрос о досрочном освобождении Бродского от отбытия наказания. Однако постановлением президиума суда от 16 января 1965 года протест был отклонен, и лишь через какое-то время Верховный Суд РСФСР сократил ему срок наказания до фактически отбытого.

— Вы же помните статью в «Вечернем Ленинграде», с которой началась травля Иосифа? — никак не унимался голос из-за двери.

— Я, по-моему, не читала, но…

— Я принесу, у меня лежит газета. Так вот, мне тогда показалось, что меня каким-то чудом перенесли из шестьдесят третьего года куда-то обратно в тридцать седьмой или в сорок девятый… Сплошная ложь, ненависть к интеллигенции, воинствующее невежество, стремление унизить, напугать, запачкать грязью…

«Времена ему, понимаешь ли, нынче не нравятся!» — неожиданно для себя разозлился Никифоров. Да при товарище Сталине и при товарище Берии такие разговорчики даже представить себе было невозможно — посадили бы лет на пятнадцать и того, кто говорил, и того, кто слушал, и даже того, кто случайно присутствовал, но не донес…

И Соня наша, дурочка-идеалистка, тоже хороша… Нет, определенно, надо было срочно что-то делать. Заведующий консультацией громко переступил с ноги на ногу и позвал секретаря:

— Светлана! Есть тут кто живой?

— Ой, простите, я тут отошла на минутку! Здравствуйте…

— Здравствуйте, Степан Иванович!

Они появились и поздоровались почти одновременно — девушка-секретарь, на ходу пережевывая что-то сдобное, и стажер Софья Ровенская, приоткрывшая дверь адвокатской «кабинки».

— Здравствуйте, Софья Михайловна… Добрый день, Светлана. Мне сегодня звонили из Совета профсоюзов?

— Нет, Степан Иванович, не звонили.

— Они должны были передать приглашение на конференцию по охране труда.

— Нет, пока ничего. Я еще раз проверю на почте, но…

Кодекс законов о труде был принят в РСФСР еще в начале двадцатых и с тех пор действовал вот уже больше сорока лет. Он представлял собой неподъемный во всех отношениях том — большого формата и толщиной в ладонь, так что даже профессиональные юристы часто спотыкались на этом кодексе, не говоря уже о работниках профсоюзов или обыкновенных трудящихся. Адвокатам из консультации, которой руководил Никифоров, время от времени приходилось выступать на суде в интересах администрации различных предприятий по искам рабочих и служащих. Но представители профсоюзных организаций почти никогда не выступали на стороне своих членов — они предпочитали отсиживаться по кабинетам, даже если дела касались полученных на производстве увечий.

— Ладно. Что еще нового? Меня кто-то спрашивал?

— Вас — нет, не спрашивали. — Секретарь уже успела занять за столом свое место и открыть регистрационный журнал. — Заходила какая-то странная бабушка. Просила адвоката по пенсионным делам. Я сказала ей, чтобы заходила завтра.

— А что у нее был за вопрос?

— Я не поняла, — пожала круглыми плечами секретарь, переводя взгляд на Соню.

— Меня не было, я сегодня до двенадцати в суде, — поторопилась оправдаться Ровенская.

— Ну, ничего не поделаешь, — покачал головой Степан Иванович. — Хотя в Ленинграде встречаются удивительные старушки. Например, мне рассказывали, что в Библиотеке имени Салтыкова-Щедрина работала одна такая древняя сотрудница, по фамилии Люксембург. Полагали, что она еврейка. Однажды в отделе кадров поинтересовались, есть ли у нее родственники за границей. Оказалось, что есть. Кто? Она сказала: английская королева, королева Голландии… Дело в том, говорит, что я герцогиня Люксембургская. Поинтересовались, как она попала в библиотеку. Выяснилось, что в личном деле имеется записка Ленина, рекомендовавшего ее на эту работу…

Убедившись, что этот исторический анекдот, который он пересказывал в своей жизни бесчисленное количество раз, произвел на обеих девушек надлежащее впечатление, Никифоров продолжил:

— Или вот еще была одна старушка. Нуждалась, одалживала по рублю. Тоже библиотечный работник… После ее смерти обнаружили среди тряпья завернутый в тряпицу бриллиант таких размеров, что ему не было цены. Выяснилось, что старушка — родная сестра королевы Сиама, русской женщины, которая много лет назад прислала сестре «на черный день» этот бесценный бриллиант. Настолько бесценный, что нищая старуха так и не решилась его кому-либо показать…

— Надо же! — захлопала глазами секретарь, но заведующий юридической консультацией уже убрал с лица улыбку:

— Софья Михайловна, зайдите ко мне.

— Степан Иванович, прошу прощения… — Ровенская обернулась к невидимому посетителю.

— У вас кто-то есть на приеме? — опередил ее заведующий. — Ничего страшного. Попросите граждан подождать.

Не оборачиваясь и не давая Соне времени что-нибудь возразить, он проследовал в свой кабинет:

— Присаживайтесь.

Девушка села на краешек стула и выжидающе посмотрела на своего руководителя стажировки. На коленях у нее лежали шариковая ручка и блокнот, так что сейчас Ровенская больше всего напоминала отличницу с юридического факультета перед лекцией любимого, но строгого профессора.

— Вы что, с ума сошли?

Начало разговора явно оказалось для девушки неожиданным.

— Где ваша сумочка, Софья Михайловна?

Ровенская сделала непроизвольный жест рукой вокруг себя, потом сообразила:

— Там осталась. В кабинке…

— У вас было в ней что-нибудь ценное? Потому что к нам сюда ходят очень разные люди. Это ведь раньше, когда-то рассказывали, что у блатных адвокат был «в законе», как доктор. И что воровать у него считалось не по понятиям. А теперь посетитель залезет к вам запросто в сумочку или в карман, да и вытащит деньги…

— Я сейчас… я сейчас заберу! — Девушка начала подниматься со стула, но заведующий консультацией движением ладони возвратил ее на место:

— Ладно. Сидите. Это будет урок вам на будущее…

Когда писателя Виктора Шкловского спросили, какие женщины ему больше нравятся, он ответил сразу — виноватые. Степан Иванович был доволен произведенным эффектом и перешел к делу:

— Софья Михайловна, я слышал, как вы на всю консультацию обсуждали дело Бродского. А если бы не только я это услышал? Например, кто-нибудь из посетителей, случайный человек… Или, наоборот, не случайный… Вы представляете, какие могут быть последствия? Для вас, для меня, для всего нашего коллектива?

— Ну, за разговоры у нас уже не сажают… — попыталась ответить хоть что-то упрямая Соня.

— Вы уверены? — многозначительно поднял брови Никифоров. — Вообще, чтоб вы знали, милейшая Софья Михайловна, тюрьма — это вовсе не самое страшное для адвоката. За двадцать с лишним лет в профессии я уже больше времени провел за решеткой, пока общался со своими подопечными и читал материалы дела, чем какой-нибудь авторитетный уголовник…

Заведующий консультацией кивнул в направлении адвокатских «кабинок»:

— Кто это такой?

— Ученый, математик. Кандидат наук. Его зовут Револьт Иванович…

— Пименов.

— А… откуда вы знаете? — удивилась девушка-стажер.

Услышав такое редкое даже для Страны Советов имя, заведующий консультацией моментально сообразил, о ком идет речь:

— Так получилось.

В шестьдесят втором или в шестьдесят первом году он по поручению президиума коллегии принял на себя защиту одной аспирантки из Института русской литературы, которая распространяла по городу самодельные прокламации с требованием освободить этого самого математика из заключения. Само по себе уголовное дело особого интереса не представляло — на суде она быстро все осознала, покаялась и получила условный срок. А вот личность человека, с которым его подзащитная даже не была знакома, но из-за которого поломала себе и жизнь, и судьбу, заинтересовала адвоката Никифорова по-настоящему.

Из материалов КГБ СССР, которые он прочитал перед судебным процессом, следовало, что Револьт Иванович Пименов в 1948 году поступил на дневное отделение математико-механического факультета Ленинградского государственного университета, а в 1949-м написал заявление о выходе из комсомола, после чего на некоторое время был помещен в психиатрическую больницу. В 1953 году его все-таки исключили из комсомола и университета за конфликт с ректором, но затем восстановили и даже дали возможность получить диплом. В марте 1956 года, уже работая ассистентом на кафедре математики Ленинградского технологического института пищевой промышленности, Пименов размножил на машинке доклад Никиты Сергеевича Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС «О культе личности И. В. Сталина» со своими примечаниями, а в ноябре того же года написал «Венгерские тезисы», посвященные подавлению советскими войсками восстания в Венгрии.

После венгерских событий этот молодой и талантливый математик, автор целого ряда научных статей, создал и возглавил уже целую подпольную организацию, ни много ни мало — для борьбы с советским правительством, которая занималась написанием и размножением самиздата, листовок и информационных бюллетеней, а также самообразованием. Арестовали его 25 марта 1957 года по обвинению в распространении листовок против безальтернативных выборов, и в сентябре Ленинградский городской суд приговорил Пименова к шести годам лишения свободы по статье 58 (10–11) УК РСФСР. Одновременно к разным срокам наказания были осуждены и некоторые члены организации, включая родного отца Револьта.

Однако приговор в отношении членов подпольной организации был отменен Коллегией Верховного Суда РСФСР «за мягкостью», и 4 февраля 1958 года все тот же Ленинградский городской суд вынес новый приговор, по которому сам Пименов, например, получил уже 10 лет и поражение в правах на три года… Согласно справке Комитета государственной безопасности, заключенный Пименов поначалу отбывал наказание в Воркуте и в Озерлаге, но почти сразу же был переведен на специальный строгий, то есть камерный, режим, а с декабря 1960 года находился во Владимирской тюрьме…

— Что ему нужно?

— Он хочет подать в суд жалобу на МВД.

— На кого? — Степан Иванович подумал даже, что ослышался.

— На Министерство внутренних дел. Они ему отказали в выездной визе, а у него есть приглашение на международный конгресс…

— Софья Михайловна, — вздохнул заведующий, — а вы не думаете, что это провокация?

— А разве наши органы идут на провокации? — ответила девушка Соня вопросом на вопрос.

И Никифоров сразу почувствовал, что самостоятельно дров она в этой истории наломать может даже больше, чем кажется, — и неважно, по глупости или из упрямства.

Только потом, если что, отвечать за последствия ей не придется — в худшем случае не утвердят адвокатом в коллегию и пропесочат по комсомольской линии. А вот с него, как с руководителя, коммуниста и наставника молодежи, обязательно спросят по полной программе, по-взрослому…

— Пригласите его сюда.

— К вам? — на всякий случай уточнила Ровенская.

— Да, ко мне в кабинет…

Никифоров не считал себя трусом, но, когда в дверь постучали, он уже прекрасно представлял, как пойдет разговор.

— Степан Иванович, можно?

— Проходите.

— Здравствуйте! Прежде всего прошу прощения…

Человеку, который вошел вслед за Соней, на вид было лет тридцать пять или сорок. Заведующий юридической консультацией обратил внимание на его модные, хоть и заметно потертые, синие брюки. Это явно были не жалкие советские «техасы», как их называла внучка Степана Ивановича, пошитые где-нибудь на фабрике в Твери. Это были настоящие джинсы — штаны из-за границы, которые можно было за сумасшедшие деньги достать исключительно у фарцовщиков или через знакомых моряков заграничного плавания. Спекулянтов ловили, исключали из комсомола и из институтов, сажали в тюрьму, а то и расстреливали по статье за незаконные валютные операции. Но все равно едва ли половина столичной интеллигенции, как и большинство детей советской партийной номенклатуры, красовались в традиционной одежде американских ковбоев. Существовала даже легенда, согласно которой известный фарцовщик Владислав Файбишенко, когда его вели на расстрел, прокричал напоследок: «Все равно джинсы — самая лучшая одежда!».

— Я совсем не хотел никому причинить неприятностей. Извините.

— Присаживайтесь, — пригласил хозяин кабинета. — Вы принесли какие-нибудь документы?

— Да, конечно. — Посетитель протянул Никифорову целую пачку каких-то анкет, заявлений и справок.

Какое-то время заведующий консультацией молча перелистывал бумаги:

— Вы указываете, что в прошлом году получили ученую степень кандидата физико-математических наук. В какой же области, позвольте поинтересоваться?

— Тензорная теория полуэвклидовых и полуримановых пространств.

— Простите? — переспросил Степан Иванович, но почти сразу пожалел об этом.

— Видите ли, я занимаюсь единым аксиоматическим построением системы неевклидовых геометрий. А также исследованием аналогов римановых пространств, представляющих собой метризованные гладкие многообразия, у которых в касательных пространствах имеет место та или иная однородная неевклидова геометрия. В терминах этих понятий я пытаюсь описать один из вариантов единой общей теории относительности и электромагнетизма.

— Официально вы трудоустроены?

— Да, я научный сотрудник Ленинградского отделения Математического института имени Стеклова. Веду семинар по математическим проблемам теории пространства-времени, читаю лекции по геометрии студентам.

Посетитель хотел рассказать, что еще пишет книгу по пространствам кинематического типа, а в свободное время интересуется некоторыми весьма любопытными вопросами хроногометрии. И заодно решал проблему построения нерегулярных пространств со знакопеременной метрикой, а также выведения пространственно-временных структур из отношения порядка. Это позволило бы построить теорию анизотропного пространства-времени, в котором скорость света различна по разным направлениям…

Но по лицу адвоката ученый сообразил, что сейчас, видимо, этого делать не следует. Он давно привык, что люди, далекие от высшей математики, неевклидовой геометрии и теории относительности, его совершенно не понимают и редко выслушают до конца.

— У вас есть непогашенная судимость.

— Меня освободили условно в шестьдесят третьем.

— Между прочим, по ходатайству самого академика Келдыша и поэта Твардовского, — не удержалась от того, чтобы вмешаться, Соня Ровенская.

— С испытательным сроком? — Перевернул листок, не глядя на нее, Степан Иванович.

— Три года, — подтвердил посетитель. — Срок прошел.

— У вас есть категория допуска?

— Ну, какой у меня может быть допуск к государственным тайнам… с такой биографией…

Никифоров кивнул:

— Так, а это что такое?

Он не читал на иностранных языках, но плотная бумага с вензелями и каким-то рыцарским гербом производила впечатление.

— Приглашение. От университетского колледжа Лондона. Они хотят, чтобы я читал там лекции по теории неоднородных пространств.

— Перевод приглашения есть?

— Я могу перевести, — опять вмешалась девушка, хотя ее никто об этом не просил.

— Есть, дальше, — приподнялся со стула Пименов.

— Да вот, вижу…

— Почему вам отказали?

— Они не объясняют, — пожал плечами математик.

— Да, конечно… Знаете, чем адвокат отличается от юриста? Юрист хорошо знает законы. Зато адвокат знает, почему эти законы не работают. — Степан Иванович аккуратно сложил и вернул посетителю документы. — Сейчас самое неподходящее время для вас, чтобы устраивать политические демонстрации.

— Это не демонстрация.

— Оставьте, вы же умный человек. И прекрасно понимаете, что никто вас за границу все равно не выпустит. — Заведующий юридической консультацией встал из-за стола, показывая, что разговор окончен. — Софья Михайловна, проводите товарища кандидата наук. А потом возвращайтесь ко мне, есть вопросы по стажировке… Да, и, кстати, по поводу этого вашего Бродского… Насколько мне известно, он уже на свободе. Вопрос только — надолго ли?

Глава шестая. 1976 год

В 1918 году в Самаре мне нужно было по некоторым обстоятельствам на время куда-нибудь скрыться. Эсеровские дела… Был один знакомый доктор. Он устроил меня в сумасшедший дом. При этом предупредил: только никого не изображайте, ведите себя как всегда. Этого достаточно…

Виктор Шкловский

Седьмого мая Генеральному секретарю Центрального Комитета КПСС Леониду Ильичу Брежневу было присвоено звание Маршала Советского Союза. А восемнадцатого декабря того же года, в связи с 70-летием со дня рождения, ему вручили вторую «Золотую Звезду» Героя Советского Союза. Так что, если считать со званием Героя Социалистического Труда, он теперь стал похож на бутылку недорогого армянского коньяка. Это сразу же породило смешной анекдот про вампиров, которые не захотели откусывать Брежневу голову и употреблять «из горла», без стаканов, элитный напиток «три звездочки»…

— Слышали?

Софья Михайловна Ровенская, молодая и очень прилично одетая женщина, вместо ответа кивнула и понимающе улыбнулась. За политические анекдоты теперь вроде бы не сажали, но в любом случае со случайными знакомыми следовало вести себя осторожнее. Тем более в таком загадочном и, если честно, страшноватом месте, как Ленинградская специальная психиатрическая больница.

О заведениях подобного рода широкой публике, адвокатам и даже большинству сотрудников милиции было известно намного меньше, чем о следственных изоляторах или исправительно-трудовых колониях, хотя Ленинградская специальная психиатрическая больница тюремного типа МВД СССР существовала с 1951 года и была почти ровесницей Софьи Михайловны.

Больница располагалась на Выборгской стороне, в темном и мрачном здании бывшей женской тюрьмы, построенной еще при царе, в восьмидесятых годах прошлого века. Так что выглядела она поначалу совсем по-тюремному: вышки для вооруженной охраны, стена с натянутой поверху колючей проволокой, овчарки на территории. Да и режим содержания здесь был соответствующий: запертые камеры с решетками, отсутствие свиданий и возможности обращаться с жалобами в прокуратуру, в правительственные и партийные органы… До 1954 года в Ленинградской специальной психиатрической больнице не использовались такие необходимые медикаменты, как пенициллин, стрептомицин, витамины. Зато, в отличие от обыкновенных тюрем, в психбольнице к обитателям в качестве наказания активно применяли так называемые «меры медицинского характера»: инсулинокоматозную терапию, болезненные внутримышечные инъекции раствора очищенной серы и «влажные укрутки» — закручивание мокрыми полотенцами или простынями, которые, высыхая, нестерпимо сжимали тело[13].

После смерти Сталина режим в больнице стал постепенно смягчаться: убрали вышки и прожектора, увеличили штат медработников, были организованы и оборудованы лечебно-трудовые мастерские, аптека, рентгенологический и стоматологический, физиотерапевтический кабинеты, клиническая и биохимическая лаборатории. В соответствии с инструкцией «О порядке принудительных мер медицинского характера в отношении психических больных, совершивших общественно опасные деяния» все, кто находился на принудительном лечении, не реже одного раза в течение шести месяцев осматривались Центральной судебно-психиатрической комиссией (ЦСПК), в реабилитационном отделении начали действовать «кружки по интересам»: литературный, музыкальный, биологический…

В начале семидесятых годов вышла директива 22-с МВД СССР, предусматривавшая приведение условий содержания в больницах специального типа к условиям содержания в обыкновенных психиатрических стационарах. Были устранены многие тюремные атрибуты, повышены нормы питания, нормы обеспечения мягким инвентарем, расширены рамки внутреннего распорядка, а пациентам разрешили пользоваться домашней одеждой. Однако в качестве «воспитательных» мер по отношению к обитателям психбольницы по-прежнему применялись закручивание влажными полотенцами и простынями, лишение свиданий, прогулок, работы; инъекции сульфидина, беспощадные избиения и издевательства со стороны санитаров и корпусных. К тому же лицам, содержавшимся в Ленинградской специальной психбольнице, были по-прежнему запрещены обращения в вышестоящие органы, прокуратуру по надзору, любые жалобы, в том числе кассационные, и свидания с адвокатами. Воровство или вымогательство продуктов из передач и посылок считалось обычным делом, а питание было значительно хуже, чем в психиатрическом стационаре обычного типа. Прогулка полагалась всего один час в день в течение девяти месяцев и час сорок пять минут летом. Обитателям больницы предоставляли одно часовое свидание с близкими родственниками в месяц, две передачи или посылки в месяц весом до пяти килограммов и два письма от родных.

— Вы ведь адвокат? — Санитару, которому поручили сопровождать посетительницу, на вид оказалось не больше двадцати пяти лет. У него были интеллигентный длинный нос, черные волосы и веселые, очень внимательные глаза.

— Да, — подтвердила Софья Михайловна.

— А такого адвоката Никифорова не знаете? Степана Ивановича?

— Знаю, конечно.

— Степан Иванович лично меня защищал, — с явной гордостью сообщил молодой человек. — По валюте. Шесть лет дали.

— Понятно.

Софью Михайловну предупреждали, что санитарами в Ленинградской специальной психбольнице работают осужденные, набранные из числа обыкновенного тюремного контингента, в основном те, кто получил срок за кражи и хулиганство. Но попадались среди них и спекулянты, и валютчики, и даже нарушители правил советской торговли, которые по различным причинам не имели желания отправляться из Ленинграда куда-то на строгую зону или на лесоповал.

— Могло быть хуже… Курите?

— Курю, — опять кивнула адвокат и потянулась в портфель за болгарскими сигаретами “Opal”, специально припасенными для таких случаев. — Вот, берите…

Санитар снисходительно посмотрел на коричневую с белыми буквами пачку:

— Спасибо. Нет. Хотя… давайте!

Они прошли еще немного по длинному коридору с какими-то запертыми дверями, поднялись по ступеням и остановились перед металлической решеткой, также выкрашенной в больничный белый цвет.

Постовой старшина в медицинском халате, накинутом на форменный китель, без особого интереса посмотрел на них, медленно поднялся из-за стола и тяжелым ключом открыл замок.

— Подождите секундочку… — Санитар пропустил Софью Михайловну вперед, о чем-то переговорил со старшиной и, особенно не скрываясь, передал ему пачку сигарет, полученную только что от адвоката. — Прошу прощения, нам вот сюда, направо!

Коридор еще продолжался, но почти сразу же за поворотом они оказались в небольшом закутке, укрытые от посторонних взглядов. Свет с трудом попадал сюда через оконное стекло, прикрытое решеткой и замазанное чем-то вроде мела, а на широком откосе перед окном стояла банка из-под консервов, уже почти заполненная окурками. Из обстановки, если можно так выразиться, здесь имелись сломанный старый топчан и табуретка, служившая, видимо, в случае необходимости чем-то вроде стола.

Софья Михайловна с некоторым недоумением посмотрела на своего провожатого.

— Все равно пришлось бы подождать, — не дожидаясь вопроса, пояснил санитар. — Там у них сейчас утренняя конференция, потом обход с главным врачом — это на полчаса, не меньше. А чего вам без толку перед кабинетом сидеть? Вы присаживайтесь… Вот угощайтесь!

Молодой человек протянул посетительнице твердую желтую пачку с верблюдом:

— Настоящий «Кэмел». Мэйд ин Америка… Только они довольно крепкие.

— Да, я знаю.

Садиться на топчан, не вызывающий доверия, Софья Михайловна не стала, однако от предложения перекурить не отказалась. И почти сразу смогла убедиться, что это действительно настоящие американские сигареты — конечно же, не солдатский вариант без фильтра, а вполне современные, модные, вроде красного «Мальборо» или «Винстона», за которые спекулянтам приходилось переплачивать от полутора до трех рублей. Красивой жизни, как в кино про заграницу, хотелось многим жителям СССР, но далеко не у всех была возможность пользоваться ее атрибутами. Поэтому некоторые из советских трудящихся, желавшие произвести впечатление, просто-напросто перекладывали обыкновенные недорогие сигареты вроде «Стюардессы» или «Аэрофлота» в пустую фирменную пачку. Или переливали приличный армянский коньяк в бутылку из-под какого-нибудь «Наполеона», угощая и удивляя гостей… Между прочим, так поступал даже один из клиентов Софьи Михайловны, вполне состоятельный человек, который занимался перепродажей талонов на только что появившиеся дефицитные «макулатурные» книги вроде «Королевы Марго» или «Женщины в белом».

Тем удивительнее было увидеть такую роскошь здесь, в закрытом медицинском учреждении тюремного типа. Да еще у одного из осужденных…

— Меня Игорь зовут.

— Софья, — представилась женщина-адвокат, неожиданно для себя только по имени и без отчества.

— Очень приятно, Софья! Передавайте от меня Степану Ивановичу привет.

— Обязательно.

— Он дорогой, конечно. Но очень сильный. Своих денег стоит…

Молодой адвокат Софья Михайловна Ровенская даже не стала делать вид, будто не понимает, о чем идет речь. По ее глубокому убеждению, социальная справедливость заключалась не в том, чтобы все в консультации или в коллегии получали поровну, а в том, чтобы адвокатский труд оплачивался в зависимости от качества юридической помощи.

При этом официальный доход советских адвокатов целиком зависел от государства, которое определяло максимальную таксу или тариф на юридические услуги, а также предельный размер месячного заработка. Однако государственные расценки были очень низкими, а заработки адвоката складывались из тех гонораров, которые клиенты оплачивают через кассу, строго в соответствии с установленными тарифами на разные виды юридической помощи. Внесенные клиентом деньги зачислялись на счет адвоката и в конце месяца выплачивались ему в виде заработной платы. При этом из гонорара удерживаются, помимо налогов, также дополнительные суммы на содержание штата коллегии и консультации, на аренду помещений и прочие накладные расходы. В общей сложности эти отчисления составляли примерно четверть от заработка Софьи Михайловны.

Поэтому, кроме официального гонорара, клиент, как правило, выплачивал лично адвокату неофициальный «микст».

Академический словарь Ушакова в качестве значений неизменяемого прилагательного «микст» упоминал либо поезд со смешанным составом из вагонов разного назначения, либо вагон с купе разных классов, либо даже выступление смешанной пары мужчины и женщины на соревнованиях по теннису. Музыкальные словари толковали это понятие как один из вариантов «голосообразования, при котором в колебаниях связок одновременно присутствуют грудной и фальцетный механизмы работы». Однако в среде советских адвокатов слово «микст» расшифровывалось совсем по-иному, а именно как «максимальное использование клиента сверх таксы (или тарифа)».

В большинстве случаев решение о том, платить «микст» или нет, а также его размер определял сам клиент. Однако иногда адвокаты, особенно из числа именитых, располагавших возможностью по собственному усмотрению выбирать себе клиентов, оговаривали вопрос дополнительного вознаграждения еще перед началом работы, то есть перед тем, как принять на себя защиту в уголовном процессе или представление стороны в гражданском суде. Софья знала, что именно так поступает, к примеру, их заведующий консультацией, один из старейших адвокатов города Степан Иванович Никифоров, причем размер его «микста» далеко не всегда связывался с достижением положительного результата по делу и во много раз превосходил те суммы, которые обычно доставались от клиентов ей самой.

С точки зрения Софьи Михайловны Ровенской, как и большинства советских адвокатов, судей и даже некоторых сотрудников прокуратуры, в получении такого дополнительного вознаграждения не было ничего неприличного или безнравственного. Однако сама она, разумеется, предпочла бы официальное оформление таких денег — хотя бы из-за того, что адвокат, получивший «микст», оказывается в положении унизительной зависимости от своего клиента. Ведь если тот сообщит по какой-то причине, что платил деньги не только в консультацию, но и лично адвокату, то это вполне достаточное основание для исключения из коллегии.

— Скажите, Софья, а вы про такого Владимира Буковского слышали? Это правда, что его все-таки выпустили за границу?

— Да, в газетах писали на прошлой неделе. Обменяли на чилийского коммуниста Корвалана.

Владимир Буковский в свои тридцать четыре года провел в тюрьмах и на принудительном лечении больше десяти лет. Для советских властей он был хуже бельма на глазу — в частности, из-за того, что собрал и передал на Запад материалы о карательной психиатрии в СССР. В 1962 году сам профессор Снежневский поставил молодому диссиденту пресловутый диагноз «вялотекущая шизофрения». После чего его арестовали в первый раз за антисоветскую деятельность и признали невменяемым. После второго ареста Буковского снова принудительно лечили, а вот после третьего признали вполне вменяемым и отправили в лагеря на три года. Отбыв срок, Владимир Буковский вовсе не успокоился. Он дал несколько интервью западным корреспондентам, в которых обнародовал свою точку зрения на проблему политических заключенных, которых подвергали в СССР психиатрическим репрессиям, а затем передал зарубежным врачам-психиатрам полторы сотни страниц документов о злоупотреблениях психиатрией в политических целях в Советском Союзе.

29 марта 1971 года Владимира Буковского арестовали в четвертый раз. Перед этим в газете «Правда» была опубликована статья, в которой правозащитник назван «злостным хулиганом, занимающимся антисоветской деятельностью», и тираж центральной партийной газеты которой исчислялся десятками миллионов экземпляров, принес Буковскому всесоюзную известность…

Стряхивая длинный столбик сигаретного пепла в банку, Софья Михайловна с трудом удержалась от улыбки. Потому что вчера только услышала на кухне у знакомых язвительное четверостишие, которое приписывали правозащитнику Вадиму Делоне:

Обменяли хулигана

На Луиса Корвалана.

Где б найти такую блядь,

Чтоб на Брежнева сменять?!

— Значит, правильно по новостям передавали.

— У вас тут и радио есть?

— Даже телевизор. У нас тут вообще все можно организовать… — Игорь показал глазами на пачку с верблюдом. — Если, конечно, умеешь устраиваться. Потому что, как известно, товарно-денежные отношения при социализме никто пока не отменял.

Софья потянулась к пепельнице, чтобы потушить окурок, и перехватила короткий, но жадный взгляд собеседника, которым он зацепил ее грудь под раскинувшейся дубленкой и капрон над высокими зимними сапогами.

— А вы знаете, что когда-то Буковский здесь сидел? И еще генерал этот самый, как его…

— Григоренко? — напомнила Софья фамилию известного диссидента.

— Да, точно! И вообще много кто… Я, конечно, генерала не застал, но вот с Файнбергом и с Володей Борисовым удалось пообщаться. Они же всего пару лет назад освободились, а Борисов, кстати, вон, опять заехал… — Молодой санитар предложил собеседнице еще одну вкусную сигарету: — Мне тоже скоро, так сказать, на выход. На свободу с чистой совестью. Так что я очень рад буду встретиться с вами в другой обстановке… Вы вообще какие рестораны предпочитаете? «Метрополь», «Бригантина», «Баку» или, может быть, «Невский»?

— Знаете, я не очень люблю ресторанную атмосферу, — улыбнулась девушка.

— Тогда в театр? У меня есть артисты знакомые в Пушкинском, и вообще… Любые билеты достать не проблема — и в театр Ленсовета, и в БДТ, и даже на оперу и балет, через «Интурист»! — Игорь явно хотел понравиться новой знакомой. Он заигрывал с ней, или, как теперь говорили, «кадрил», несмотря на то что ни время, ни место, ни обстоятельства совершенно не подходили для флирта:

— Вы не думайте, что у нас только психи и диссиденты сидят. Нет, в больнице есть очень серьезные люди. При капитализме они уже стали бы миллионерами, но в Советском Союзе…

Софья аккуратно, чтобы не обидеть собеседника, посмотрела на свои наручные часы:

— Игорь, нам еще не пора?

— А сколько времени сейчас?

— Восемнадцать минут.

— Да, наверное, надо идти, — с видимым сожалением согласился Игорь. Он подобрал сигареты и протянул пачку новой знакомой. — Оставите себе?

Софья Михайловна поблагодарила, но отказалась. Они вернулись в коридор, и молодой осужденный по имени Игорь снова повел посетительницу вдоль бесконечных дверей и решеток на окнах — так, что гулкое эхо шагов, отражаясь от матовой плитки, перекатывалось вслед за ними.

По-тюремному пахло прогнившей капустой, а еще дезинфекцией и какими-то медикаментами.

На всем пути до кабинета главного врача им повстречалась только одна пожилая и толстая санитарка, переносившая куда-то покрытый марлей эмалированный поднос. Было пусто и тихо, но по каким-то едва ощутимым приметам угадывалось где-то неподалеку присутствие сотен людей, оказавшихся здесь по необходимости или против собственной воли…

* * *

В кабинете, где после короткого ожидания оказалась адвокат Ровенская, тоже были окна с решетками. Однако их никто не замазывал мелом и краской, так что через пыльное стекло вполне можно было разглядеть все, что делается во внутреннем дворе специализированной психиатрической больницы. Видавший виды Дед Мороз из папье-маше с ватой и разноцветные бумажные гирлянды, развешанные под потолком, напоминали, что до Нового года осталось совсем немного и что даже здесь это праздник, от которого следует ждать только самого лучшего…

— Чаю хотите?

— Нет, спасибо, — поблагодарила Софья.

Сидевший напротив главный врач еще некоторое время рассматривал ее удостоверение, потом закрыл и протянул посетительнице:

— Вы понимаете, что вас здесь вообще не должно быть?

— Понимаю. Не понимаю только почему.

— Режим содержания… — пожал плечами доктор.

В июле сорок первого он ушел на фронт с последнего курса Военно-медицинской академии и получил назначение на должность старшего военфельдшера во 2-ю дивизию народного ополчения. Осенью с тяжелыми осколочными ранениями попал в госпиталь, где был оставлен после излечения в связи с нехваткой медицинского персонала. Всю войну он прослужил на Ленинградском и Волховском фронтах, потом окончил Военно-медицинскую академию и серьезно занялся психиатрией. С отцом Сони Ровенской, командиром минометной батареи, нынешний главный врач спецбольницы познакомился в сорок третьем, во время январского прорыва блокады. Особенно близких отношений они с тех пор не поддерживали, однако встречались несколько раз на Пискаревском кладбище, так что отказать в личной просьбе фронтовику-ленинградцу нынешний главный врач спецбольницы почитал недостойным…

— Где он сейчас? — спросила посетительница.

— Там… — Хозяин кабинета махнул рукой куда-то в сторону тюремных камер, которые здесь теперь называли палатами.

— Я могу с ним увидеться?

— Нет.

— Почему?

— Это может быть вредно для психического состояния и здоровья.

— Для моего психического состояния? — улыбнулась молодая женщина.

— Возможно, и для вашего, — ответил врач вполне серьезно. Кажется, он уже начал жалеть о том, что согласился на встречу. — Скажите, Софья Михайловна, вы себе вообще представляете, что такое вялотекущая шизофрения?

— Ну, в общих чертах…

Разумеется, на юридическом факультете студентке Ровенской, как и остальным, читали общий курс судебной психиатрии. Однако о том, например, что означает это понятие, она получила довольно смутное представление. Софье запомнилось только, что этот диагноз был введен в оборот советским психиатром Снежневским, который определил его как разновидность шизофрении, при которой болезнь прогрессирует слабо, без характерной для шизофренических психозов симптоматики, и наблюдаются чаще всего только какие-то косвенные клинические проявления или неглубокие личностные изменения. При этом в советской медицинской литературе особо подчеркивалось, что человек с вялотекущей шизофренией может вполне успешно скрывать свою болезнь от членов семьи и знакомых, и только глаз специалиста может при этом распознать наличие заболевания. Мало того, по мнению некоего профессора Лунца, полковника КГБ и одного из соратников Снежневского, заболевание вообще может теоретически присутствовать, даже если это клинически недоказуемо и даже в тех случаях, когда личностные изменения отсутствуют.

С точки зрения адвокатов и правозащитников, с которыми уже успела пообщаться Ровенская, концепция вялотекущей шизофрении получила распространение только в СССР и в некоторых других странах социалистического блока, исключительно потому, что под такое описание можно было подогнать почти любого человека, не слишком удобного для властей. Например, недовольного нынешним социалистическим строем реформатора, правдоискателя, философа, артиста, просто чудака… И совершенно закономерно, что так называемая «вялотекущая шизофрения» систематически диагностировалась противникам существовавшего в СССР политического режима с целью их принудительной изоляции от общества. При постановке диагноза использовались такие критерии, как оригинальность поведения, страх, подозрительность, религиозность, депрессия, внутренние конфликты и чувство вины, недостаточная адаптация к социальной среде, смена целей и интересов.

Например, в уголовном деле Виктора Некипелова, осужденного за «распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный строй» значилось: «Излишняя, чрезмерная вспыльчивость, заносчивость… склонность к правдоискательству, реформаторству, а также реакции оппозиции. Диагноз: вялотекущая шизофрения или психопатия».

А по поводу литератора Михаила Нарицы, арестованного по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде» и признанного невменяемым, в медицинском заключении было написано: «Имеет собственную систему взглядов на государственное устройство с позиций свободных идей. Советскую действительность оценивает болезненно неправильно, исходя из неправомерных обобщений отдельных недостатков. Страдает психическим заболеванием в форме параноического развития личности и не может отдавать отчета в своих действиях и руководить ими».

Или вот еще что удалось прочитать Софье Ровенской в самиздате по делу одного известного правозащитника: «С увлечением и большой охваченностью высказывает идеи рефор-маторства по отношению к учению классиков марксизма, обнаруживая при этом явно повышенную самооценку и непоколебимость в своей правоте. В то же время в его высказываниях о семье, родителях и сыне выявляется эмоциональная уплощенность… В отделении института при внешне упорядоченном поведении можно отметить беспечность, равнодушие к себе и окружающим. Он занят гимнастикой, обтиранием, чтением книг и изучением литературы на английском языке… Критика к своему состоянию и создавшейся ситуации у него явно недостаточная».

Вынесение психиатрического диагноза позволяло властям избегать гласного судебного процесса, отправляя здоровых людей в психиатрические больницы без суда и на неопределенный срок, который в среднем составлял четыре с половиной года, но иногда мог достигать семи и даже более чем десяти лет. Кроме того, объявление несогласных психически больными позволяло властям уходить от вопроса о политических заключенных — наоборот, это позволяло утверждать, что в СССР они рассматриваются как больные, которых следует лечить, а не как преступники, подлежащие уголовному наказанию.

Надо отметить, что в первые годы существования Страны Советов попытки использовать психиатрию в политических целях носили единичный характер. Например, в 1921 году в Пречистенскую психиатрическую больницу по личному распоряжению Дзержинского была принудительно помещена Мария Спиридонова — легендарный деятель партии социалистов-революционеров и непримиримая противница большевиков. При Сталине в тюремных психиатрических больницах по политическим причинам содержались первый президент Эстонии Константин Пятс, бывший начальник штаба советского Военно-морского флота адмирал Лев Михайлович Галлер, знаменитый советский авиаконструктор Андрей Туполев. В 1955 году один из реабилитированных бывших пациентов Ленинградской психиатрической спецбольницы, известный партийный деятель, фронтовик Сергей Петрович Писарев начал первую в истории СССР кампанию против политических злоупотреблений психиатрией. Ему даже удалось добиться создания специальной комиссии ЦК КПСС, которая пришла к выводу, что злоупотребления действительно имели место, и подтвердила высказанные Писаревым обвинения в постановке ложных диагнозов, приведшей к тому, что психически здоровые люди подвергались изоляции в тюремных психиатрических больницах. В результате сотни здоровых людей были выпущены из больниц, а виновники их диагнозов отстранены от дел. Однако впоследствии отстраненные комиссией врачи и администраторы вернулись на свои места, а члены комиссии удалены под разными предлогами из аппарата Центрального комитета. Практика принудительной госпитализации советских граждан, не страдающих психическими заболеваниями, продолжалась…[14]

В сущности Снежневский всего лишь ввел новое толкование болезни, которое дало возможность рассматривать идеологическое инакомыслие как симптом тяжелого психического расстройства. При этом его последователям совершенно не следовало опасаться ответственности за постановку «политических» диагнозов. Можно сказать, специально для них из Уголовного кодекса 1960 года убрали статью 148, которая существовала даже в УК РСФСР 1926 года и согласно которой «помещение в больницу для душевнобольных заведомо здорового человека из корыстных или личных целей» наказывалось лишением свободы на срок до трех лет.

И не случайно поэтому сеть советских психиатрических лечебных заведений различного типа постоянно расширялась. По данным, которые приводили отечественный «самиздат» и так называемый «тамиздат», нелегально привезенный из-за границы, если к середине тридцатых годов на территории СССР функционировало 102 психиатрические больницы на 33 772 койко-места, то через десять лет после войны их стало уже около двухсот — на сто с лишним тысяч коек, а с 1962 по 1974 год количество койко-мест возросло с 222 600 до 390 тысяч.

Справедливости ради следовало отметить, что представители киевской и ленинградской школы советской психиатрии долгое время решительно выступали против этой концепции. Софье Михайловне рассказали, что в пятидесятые и шестидесятые годы они довольно часто отказывались признавать психически больными диссидентов, которым был выставлен диагноз вялотекущей шизофрении в Москве, и лишь к началу семидесятых сторонники Снежневского окончательно взяли верх и в Ленинграде[15].

— Да, конечно же, в общих чертах… — улыбнулся невесело доктор. — А вы знаете, что у вашего подзащитного выявлено сутяжно-паранойяльное развитие личности?

— Нет, а что это значит?

— Это, милая девушка, если коротко, — одна из разновидностей патологического развития психопатической личности. Она возникает, как правило, после реальных психических травм и вызывает реакции паранойи, из которых впоследствии формируется стройная система бреда. Доминирующая идея сменяется сверхценной, а затем — бредовой…

Хозяин кабинета говорил, а посетительница кивала и делала вид, что собеседник открывает ей нечто новое. Хотя она уже успела прочитать все в той же много раз перепечатанный на машинке «самиздатовской» рукописи, что сутяжно-паранойяльное развитие, наряду с вялотекущей шизофренией, оказалось весьма удобным диагнозом для внесудебной изоляции инакомыслящих. Например, даже обыкновенное недовольство незаконным увольнением человека с работы после подписания им какого-нибудь «письма протеста» или заявления в защиту политических заключенных, осуждение оккупации Чехословакии, письмо в «Известия» или в районную газету об отсутствии в СССР демократических свобод легко могли быть диагностированы как «бред сутяжничества» либо же «бред реформаторства». С точки зрения советских психиатров, под эти понятия вполне подходило также написание человеком многочисленных жалоб и заявлений в партийные или советские органы, в прессу и в суд с требованием восстановить какую-нибудь «справедливость» и «правду», уверенность в своей правоте, обостренное реагирование на ситуацию, унижающую человеческое достоинство…

Принудительной госпитализации в связи с этим подвергались правозащитники, представители разного рода национальных движений, люди, пытавшиеся эмигрировать из страны, религиозные активисты различных конфессий и даже борцы за соблюдение трудового законодательства или против бюрократизма на местах. Поговаривали, будто в некоторых центральных учреждениях, вроде приемной Прокуратуры СССР и Верховного Совета, существовала отлаженная система отправки особо настойчивых иногородних и московских посетителей в психиатрические больницы.

— В общем, завтра мы вашего подопечного перевозим в Москву, в институт имени Сербского. Для проверки диагноза… — закончил доктор короткую лекцию по основам советской психиатрии.

— А почему не у нас, не в Бехтерева?

— Понятия не имею. Такое постановление вынесено.

Медицинское освидетельствование и экспертиза на предмет вменяемости чаще всего проводились либо в московском Центральном НИИ судебной психиатрии имени В. П. Сербского, либо в Научно-исследовательском психоневрологическом институте имени В. М. Бехтерева в Ленинграде. И если здесь, на берегах Невы, еще можно было на что-то надеяться, то главными «экспертами» по вопросам медицинского освидетельствования в столице являлись сам Снежневский и профессор Лунц — так что рассчитывать на их объективность не стоило.

— Ой, спасибо… извините, — поблагодарила его Софья Михайловна. — Да, но что же будет с уголовным делом?

— Ну, уж это я точно не знаю, — развел руками психиатр. — Наверное, прекратят. Разве в нашей стране можно судить психического больного человека? Его лечить полагается, а не в тюрьму сажать…

Даже согласно официальной статистике Института судебной психиатрии, вменяемыми признавали более девяноста пяти процентов подсудимых, которым был выставлен этот диагноз. Однако по уголовным делам, связанным с «антисоветской агитацией и пропагандой» или же с «клеветой на социалистический строй» такой диагноз почти с этой же вероятностью приводил к признанию обвиняемых невменяемыми еще на стадии следствия…

Главный врач демонстративно отогнул рукав халата и посмотрел на часы:

— Ничего страшного. Полежит, поправится…

Разумеется, он ни при каких обстоятельствах не стал бы рассказывать адвокату о том, в каких условиях по-настоящему содержатся пациенты специальных психиатрических стационаров. В переполненных палатах царила духота и была такая скученность, что даже одному человеку с трудом удавалось протиснуться между кроватями. Зато в палатах не было предусмотрено туалетов, и отправление физиологических потребностей допускалось только в установленное администрацией время суток и в строго предусмотренные несколько минут для каждого. На прогулки обитателей психиатрических больниц почти не выводили — во всяком случае, мало кому из них удавалось подышать свежим воздухом свой положенный один час в день. Запрещено было иметь при себе письменные принадлежности и бумагу, заниматься самообразованием, общаться с остальными «политическими», обращаться к надзирающему прокурору, подавать апелляцию. Вся входящая и исходящая корреспонденция пациентов прочитывалась, телефонами пользоваться не разрешали, а свидания с близкими родственниками предоставлялись всего два или три раза в год. Обстановка палат отличалась от обстановки тюремных камер разве что в худшую сторону. Стены были покрыты штукатуркой, окна маленькие, за решетками и кое-где даже закрытые деревянными щитами-«намордниками». На ночь свет не выключали почти никогда…

— А что с ним потом будет, доктор?

— Вылечим, — твердо пообещал психиатр, поднимаясь из-за стола. — И будет он жить как все, нормальной жизнью.

Доктор, конечно, лукавил, и они оба это понимали. Над каждым, кто хоть раз попадал в поле зрения советской карательной психиатрии, навсегда повисала угроза внесудебной принудительной госпитализации — на месяц, на пару недель или даже на один-два дня, по указанию партийных или государственных органов. По меньшей мере дважды в год люди, состоящие на учете, принудительно госпитализировались в психиатрические стационары вообще без каких-либо медицинских показаний, а по распоряжению властей. За две недели до больших советских праздников райкомы и горкомы КПСС направляли главным врачам психбольниц секретные распоряжения на время госпитализировать в психиатрические больницы «людей с непредсказуемым поведением» — в частности, инакомыслящих и верующих, чтобы «обеспечить общественный порядок». Психиатрические больницы таким образом становились временными тюрьмами для «социально опасных», с точки зрения советской власти, людей — и не только по праздникам в мае и в ноябре. Также это происходило во время партийных съездов, визитов зарубежных государственных деятелей, международных фестивалей и крупных спортивных соревнований с участием иностранцев…

— Спасибо вам, доктор! Еще раз извините за потраченное время.

В сущности, Софья узнала почти все, на что могла рассчитывать. О том, что ее подзащитного переводят из Ленинграда в столицу, никто ни родственников, ни адвоката официально не уведомил, зато теперь появится возможность хотя бы подготовить необходимые справки и медицинские документы.

— Не за что, всего доброго. Поклон отцу! Я скажу, чтобы вас проводили…

Глава седьмая. 1986 год

Ускоренье — это фактор,

Но не выдержал реактор.

Утопили пароход,

Пропустили самолет…

Если кто не помнит, в популярной, но невеселой частушке второй половины восьмидесятых речь идет о событиях, которые были тогда на слуху у любого жителя Советского Союза. Едва новый генеральный секретарь ЦК КПСС провозгласил курс на гласность, перестройку и ускорение развития экономики, как произошел взрыв реактора на Чернобыльской АЭС, оказавшийся катастрофой мирового масштаба. Спустя некоторое время в Черном море в результате столкновения с другим судном затонул пассажирский теплоход «Адмирал Нахимов» — погибли более четырехсот двадцати человек. А в мае следующего года девятнадцатилетний пилот-любитель Матиас Руст из Германии беспрепятственно пересек на своем самолете воздушную границу СССР и приземлился на Москворецком мосту, возле самой Красной площади. Было ясно, что социалистическая экономика не выдерживает гонку вооружений, население деградирует, а война в Афганистане приняла затяжной характер, окончательно потеряв какой-либо смысл. В общем, коммунистическая партия еще выглядела уверенно и вела себя по-хозяйски, но система уже то и дело пошатывалась, громко скрипела и давала один крупный сбой за другим. Страна делала вид, что борется с пьянством и с нетрудовыми доходами, но в остальном все оставалось по-прежнему, как в анекдоте о том, что «КГБ занимается теми, кто недоволен советской властью, а теми, кто ею доволен, занимается ОБХСС[16]…»

Впрочем, новости были не только плохие. Например, весной по телевизору снова показали «Клуб веселых и находчивых».

— Вы смотрели, Софья Михайловна? — поинтересовался у собеседницы загорелый не по сезону мужчина лет пятидесяти с благородной сединой в аккуратно подстриженных волосах, которого называли Борисом Марковичем. Одет он был в темно-синий костюм, пошитый на заказ в ателье Литературного фонда, и в кремовую рубашку с расстегнутым воротом, а на пальце его красовался массивный перстень-печатка хорошей работы.

Столик был небольшой, на троих, но ни у кого бы не вызвало никакого сомнения, что мужчина расположился именно во главе его. Расположился привычно, уверенно и по-хозяйски — так ведут себя в дорогих советских ресторанах постоянные посетители, которых швейцар вот уже много лет называет по имени-отчеству, а обслуживают либо лично администратор, либо какая-нибудь «своя» официантка.

— Да, конечно, — улыбнулась адвокат Софья Ровенская.

— Сколько же не было-то КВН?

— С семьдесят второго года…

Одета она была строго и по-деловому, но в то же время достаточно дорого, чтобы не выглядеть белой вороной среди остальных дам, оказавшихся этим вечером в ресторане на Невском проспекте. Финский пиджак, югославская сумочка — разве что золотых украшений поменьше, чем здесь было принято…

— Перестройка… — пожал плечами молодой человек, сидевший напротив Софьи Михайловны.

Прозвучало это как-то неопределенно.

Борис Маркович посмотрел на него, ничего не сказал и перевел взгляд на собеседницу:

— Вам уже кто-то говорил сегодня, что вы прекрасно выглядите?

— Нет, — опять улыбнулась Ровенская.

— Тогда я просто счастлив сделать это первым. И вот еще, кстати…

Борис Маркович жестом фокусника достал откуда-то из-за спины два увесистых новеньких тома, от которых еще, кажется, пахло краской и типографской бумагой. Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы РСФСР, издательство «Юридическая литература».

— Это вам — небольшой презент в честь дня рождения.

Наверное, Борис Маркович и выжил-то в условиях развитого социализма и плановой экономики из-за того, что умел найти подход к каждому — от представителей лагерной администрации и авторитетных воров до какого-нибудь второго секретаря горкома партии или чиновника из министерства местной промышленности.

Вот и сейчас…

С точки зрения любого адвоката, это был по-настоящему царский подарок. Кодексов не хватало, тиражи распределялись по спискам, централизованно, так что даже следователям и прокурорам порой приходилось передавать их по кабинетам из рук в руки. Да что там кодексы! Даже закон «Об адвокатуре в СССР», принятый еще в ноябре 1979 года, и Положение об адвокатуре РСФСР от 20 ноября 1980 года имелись у заведующей консультацией в единственном экземпляре — остальным адвокатам и практикантам из университета приходилось брать эти документы на время либо довольствоваться затрепанными за несколько лет номерами газеты «Известия», в которых публиковались тогда почти все официальные законодательные акты…

О какой юридической грамотности населения могла идти речь в таких условиях? И это несмотря на то что теперь, впервые в истории, правовое положение советской адвокатуры было закреплено в Конституции СССР. Над рабочим столом Софьи Михайловны даже висела в рамке, под стеклом, выписка из статьи 161-й: «Для оказания юридической помощи гражданам и организациям действуют коллегии адвокатов. В случаях, предусмотренных законодательством, юридическая помощь гражданам оказывается бесплатно. Организация и порядок деятельности адвокатуры определяются законодательством Союза ССР и союзных республик»[17].

— Там последние Пленумы, — добавил Борис Маркович, наблюдая, как сидящая рядом женщина торопливо перелистывает страницы со статьями и комментариями.

— Спасибо огромное… — Было понятно, что даже флакон настоящих французских духов или какая-нибудь ювелирная безделушка произвели бы на нее куда меньшее впечатление.

— У меня уже, кстати, есть, — ревниво напомнил о себе молодой человек.

Фамилия молодого человека была Дятлов, и он работал в транспортной прокуратуре. Софья Михайловна раньше видела его там несколько раз, и от общения с этим Дятловым у нее остался не самый приятный осадок. Кто-то явно продвигал парня вверх по служебной лестнице, и теперь, кажется, стало понятно, кто именно…

Дятлов пришел в ресторан, разумеется, тоже в костюме, однако при галстуке, и было заметно, что его переполняют ощущение собственной значимости и в то же время страх сделать или сказать что-то такое, что не понравится Борису Марковичу.

— Выбрали что-нибудь?

Администратор, которого здесь на старинный манер называли метрдотелем, будто нарисовался из воздуха и замер на некотором расстоянии от их столика.

— А что посоветуете, голубчик?

Как и подобает постоянному посетителю, Борис Маркович даже не открывал меню, оставленное официанткой, и не предложил это сделать своим собеседникам.

— Рекомендую сегодня котлетки по-киевски… шашлык по-карски тоже неплох… или вот еще судачок…

Некоторое время Борис Маркович очень вдумчиво и со вкусом обсуждал с администратором программу ужина, иногда — скорее для приличия — интересуясь мнением Софьи Михайловны и молодого прокурора по поводу того или иного блюда. В конце концов себе и Дятлову он заказал по шашлыку из осетрины, коньяк и еще что-то на закуску. Софья Михайловна выбрала салат из свежих овощей, бокал венгерского вина «Токай фурминт» и кофе — от горячего она, несмотря на уговоры мужчин, отказалась:

— Фигуру берегу… не ем так поздно.

— Ну, что вы, что вы, право слово! — вполне искренне огорчился Борис Маркович. — Вам-то с вашей внешностью зачем все эти новомодные диеты? Вы же выглядите просто великолепно…

Это было действительно так. Софья Ровенская как раз вошла в хороший женский возраст, а благодаря адвокатским доходам имела возможность ухаживать за собой и достаточно дорого одеваться. Муж ее был военным, преподавал в Ленинградском морском инженерном училище, а единственный сын уже пошел в школу.

— Вы хотели о чем-то поговорить? — напомнила она, посмотрев на часы. — Извините, мне надо сегодня еще Витю своего забирать из Дворца пионеров.

— Да, я помню, вы говорили… — Борис Маркович повернулся к молодому человеку. — Слушай, Дятлов, тут такое дело. Ты на электричках ездишь?

— Ну, в общем… — удивился вопросу сотрудник прокуратуры.

— Там цыганки ходят по вагонам. Продают ерунду всякую. Браслеты, клипсы, колечки разные…

Борис Маркович сунул руку в карман пиджака и высыпал на белоснежную скатерть целую пригоршню красных, синих, зеленых и желтых пластмассовых украшений, которые пользовались в этом сезоне повышенным спросом у старшеклассниц, студенток и даже трудящихся женщин постарше. Стоили они дешево, смотрелись весело — ну а что еще нужно для полного счастья?

— Ходят. Продают. Милиционеры обычно кого-то из них на перегонах вылавливают, доставляют в дежурную часть. Потом оформляют административные протоколы за торговлю с рук в неустановленных местах или за мелкую спекуляцию…

Даже сотруднику прокуратуры было понятно, что в такой ситуации большего требовать от милиции было нельзя — чтобы доказать уголовный состав преступления, требовалось установить происхождение товара, обстоятельства и цену его покупки для перепродажи, а также размер предполагаемой прибыли.

— Товар, само собой, обычно конфискуют, но это неважно. Цена ему копейка…

Подошедший к столу официант под присмотром администратора поставил перед Софьей Михайловной бокал вина, наполнил бокалы мужчинам, заменил пепельницу и отошел из поля зрения.

— А что важно? — проявил нетерпение Дятлов.

Однако прежде чем ответить, Борис Маркович сказал короткий, но красивый тост в честь присутствующей дамы. Пригубил армянский коньяк и только после этого продолжил:

— Нормальное ведь положение вещей, так? Всех устраивает. И пассажиров в электричках, и бродячих торговок из табора, и патрульных милиционеров, которые со всего этого, чего греха таить, кормились. И даже наше родное государство, которое получало налог с оборота в виде штрафов…

Борис Маркович сделал паузу и перевел взгляд на Ровенскую, которая, кажется, начала понимать, о чем пойдет речь, и от этого чувствовала себя немного неловко. Такие встречи, как сегодня, конечно, уже никого из адвокатов не шокировали, но еще не считались в порядке вещей…

— Всем хорошо. Все довольны. Всех все устраивает… Дятлов, это ведь ты у нас за транспортной милицией надзираешь?

— Да, вы же знаете, осуществляю надзор, — насторожился сотрудник прокуратуры. И даже поставил бокал.

Сотрудников транспортной милиции граждане часто путали с парнями из ГАИ, хотя на самом деле эта структура далеко не всегда даже находилась в системе советского Министерства внутренних дел — она вела свое происхождение непосредственно от органов ВЧК на железной дороге.

— Так вот, понимаешь ли, милый друг, твои менты, оперативники на Витебском вокзале, решили опять проявить совершенно ненужную инициативу. Вместо того чтобы прихватить очередных цыганок за торговлю с рук, они зачем-то поставили за ними «ноги» и аккуратно довели до того самого местечка, где продавцам навынос отсыпали эту ерунду… — Борис Маркович передвинул по скатерти разноцветную россыпь пластмассовых безделушек. — Накрыли, короче, оптовый склад и вывезли товара тонны полторы. Но что еще хуже — забрали разные рабочие тетрадки и бумажки с телефонами.

— Уголовное дело сами возбудили? — уточнил на всякий случай Дятлов.

Такое право у оперативников по Уголовно-процессуальному кодексу действительно было. ОБХСС, как орган дознания, самостоятельно возбуждал дело, они допрашивали людей, проводили обыски и прочие неотложные действия, а потом, через десять дней, передавали его в милицейское следствие или в прокуратуру.

— Конечно, возбудили.

— Прямо как в позапрошлом году, с огурцами!

— Что за огурцы? — не поняла Софья Михайловна.

— Ну, в газетах читали, наверное, — напомнил Дятлов. — Теплицы, чемоданы, рынок…

— Точно! — Сама Ровенская в этой истории не участвовала, но кое-что слышала от коллег по консультации.

Свежие длинноплодные огурцы, выращенные в парниках фирмы «Лето», появлялись на прилавках ленинградских магазинов обычно не раньше второй половины марта. А крупные тепличные хозяйства на Украине и в Молдавии, откуда прибывали поезда на Витебский вокзал, начинали продавать в тех краях свою продукцию уже примерно с середины февраля. И немудрено, что появились немногочисленные, но предприимчивые граждане, которые приобретали или подделывали справку о том, что являются членами какого-нибудь местного колхоза, то есть по закону имеют полное право продавать продукцию, выращенную собственными руками. Затем они скупали тепличные огурцы по 2 рубля 60 копеек за килограмм, грузили их на поезд в чемоданах, как багаж, везли в Ленинград и продавали на рынке.

Разумеется, после долгой сырой и холодной зимы многим жителям Северной столицы, даже не самым состоятельным, очень хотелось украсить свежими огурцами праздничный свой стол к 23 февраля или в Международный женский день 8 марта. Поэтому огурцы на рынке в этот короткий период расходились за считаные часы — даже по цене 10–12 рублей, так что липовые колхозники возвращались домой, зарабатывая не меньше 1000 рублей чистой прибыли за поездку. А если принять во внимание, что средняя зарплата инженера составляла примерно полторы сотни рублей в месяц…

Два года назад эта схема впервые начала давать сбой. Оперативники транспортного отделения БХСС еще на вокзале начали принимать людей с чемоданами и коробками под наблюдение, незаметно сопровождали их до рынка, а затем проводили контрольную закупку и задержание. Заключение специалиста о том, что невозможно вырастить такие огурцы в условиях личного приусадебного хозяйства, в распоряжении милиции уже было. Оставалось только возбудить уголовное дело по спекуляции и отослать оперативника в командировку на Украину или в Молдавию, чтобы получить из местных магазинов документ о розничной цене тепличных огурцов, убедиться в том, что справка из колхоза липовая, и допросить для полноты картины пару человек…

Затем, по истечении десяти суток, возбужденное уголовное дело отсылалось для окончания расследования по территориальности, в далекую союзную республику — по месту скупки товаров с целью перепродажи. А сотрудники транспортной милиции оставались при конфискованных огурцах, которые подлежали немедленному и беспощадному уничтожению силами личного состава отделения и при высоких оперативно-служебных показателях…

— Прошу прощения, товарищи!

Официант с подносом появился снова. Расставил на столе закуски, поменял для порядка почти пустые пепельницы, поинтересовался, не нужно ли еще чего-то, и, получив ответ, что все в порядке, отошел.

— Приятного аппетита, — пожелал собеседникам Борис Маркович и продолжил: — Мне нужно, милый друг, чтобы твоя прокуратура дело прекратила.

— По каким основаниям? — не удивился, но уточнил молодой человек.

— Да мне, вообще-то… — Борис Маркович, видимо, еле сдержался, чтобы не выругаться при даме. — Мне надо только, чтобы эти ребята из ОБХСС дальше не пошли по цепочке. На производство.

— Я обязательно должна это слышать? — поинтересовалась адвокат Ровенская, пробуя салат.

Овощи оказались действительно свежие.

— Да, — кивнул Борис Маркович. — Если вдруг вот у него не получится и уголовное дело все-таки отправится в народный суд… Софья Михайловна, дорогая, нам опять понадобится хорошая команда адвокатов. Надо будет организовать защиту обвиняемых, чтобы они повели себя на суде как положено. И чтобы думали, главное, что про кого говорят.

Сотрудник транспортной прокуратуры Дятлов изобразил понимающую улыбку и посмотрел на адвоката Ровенскую так, будто сейчас подмигнет ей или предложит всем вместе выкинуть что-нибудь неприличное.

Это было не слишком приятно.

— Финансовый вопрос мы согласуем.

— Ну, в этом никто не сомневается.

Биография и репутация Бориса Марковича в кругу так называемых «деловых» людей действительно не давали повода не доверять его словам. Он попал на фронт в сорок третьем, из артиллерийского училища, и после победы вернулся домой с боевыми наградами. Поступил в институт, получил диплом химика и устроился на производство, на одно из небольших предприятий так называемой местной промышленности. Там к нему, молодому технологу, какое-то время присматривались, а потом пригласили участвовать в производстве товаров народного потребления — обыкновенных калош, спрос на которые все никак не могла удовлетворить социалистическая плановая экономика. Калоши делались в ночную смену, из неучтенного сырья — синтетического каучука, который поступал на предприятие из нормативных фондов шинного завода. Произведенная продукция, естественно, не отражалась в бухгалтерских документах и в товарно-транспортных накладных, но зато с большой выгодой продавалась через своих людей в торговле.

В самом начале шестидесятых Борис Маркович уже начал работать самостоятельно. Тогда как раз вошли в моду импортные плащи из непромокаемой ткани болонья, и он всего за пару месяцев наладил их нелегальное производство в таких масштабах и с таким качеством, что даже бывалые товароведы столичных универмагов восторженно цокали языком. А еще через год с небольшим Бориса Марковича арестовали в первый раз и осудили на шесть лет с конфискацией. Главного технолога одного подмосковного химкомбината и несколько работников советской торговли тогда поставили к стенке по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 5 мая 1961 года, который допускал применение смертной казни за хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах. Так что он еще, как ветеран войны, фронтовик и орденоносец, в общем-то, легко отделался…

Отбыл срок Борис Маркович от звонка до звонка — и не потому, что был нарушителем режима, а скорее наоборот. Потому что начальство категорически отказывалось расставаться досрочно с предприимчивым осужденным, так успешно отладившим в исправительно-трудовом учреждении производство и, главное, сбыт школьной мебели.

После освобождения деятельная натура Бориса Марковича не позволила ему оставаться без дела. Спрос на товары широкого потребления в СССР, как и прежде, хронически опережал предложение, так что вскоре по-настоящему золотой жилой стал небольшой, но вполне современный цех в одной южной республике, в котором без лишних формальностей и без учета изготавливались женские сапоги-чулки из искусственной кожи…

Потом было много чего еще. Например, с Софьей Михайловной они познакомились лет пять назад, когда Борис Маркович, который числился тогда простым приемщиком на пункте стеклотары, наладил крупный нелегальный бизнес на железнодорожных вокзалах.

Не секрет, что советские пассажиры, особенно в поездах дальнего следования, охотно употребляли спиртное. Причем в таких количествах, что после прибытия в Ленинград проводникам оставались буквально целые огромные мешки пустых бутылок из-под вина и пива, водки и шампанского. После рейса тащиться куда-нибудь со стеклотарой, чтобы потом стоять в длинной очереди, у большинства проводников не было ни времени, ни желания. Тем более что уже в самом в конце этой очереди запросто можно было услышать через окошко приемного пункта, что «тара кончилась», «из-под шампанского сегодня не берем» или «а вот еще щербатый край». И когда на перроне вокзала или же в парке отстоя у вагонов начали появляться организованные мужчины с тележками, которые за половину цены забирали и увозили куда-то бутылки, воспользоваться их услугами был рад почти каждый.

Арифметика получалась простая. Залоговая цена, к примеру, бутылки из-под вина или пива 0,5 литра составляла 20 копеек. Проводник без проблем и без проволочек получал на руки свои десять. Сборщикам доставалось еще по три-пять копеек с бутылки, а все остальное делили между собой приемщик стеклотары, заведующие пунктами и сам Борис Маркович как организатор и вдохновитель проекта. Казалось бы, оборот предприятия складывался из копеечной разницы, однако чистая прибыль его достигала от нескольких сотен до нескольких тысяч рублей…

Уголовное дело в отношении его и еще семерых человек возбудили по спекуляции.

Разумеется, никто по действующему УПК РСФСР не допустил бы адвоката к обвиняемому на стадии предварительного следствия. Скупка с целью перепродажи считалась доказанной. Спекуляция в виде промысла, то есть незаконное систематическое извлечение прибыли в крупном размере — тоже. Однако адвокату Ровенской и ее коллегам удалось тогда неким образом убедить суд, что состава преступления в действиях обвиняемых нет, потому что бутылки сдавались в приемные пункты по цене, которая была ниже государственной! Честно говоря, самой Софье Михайловне этот довод казался сомнительным, но, к ее удивлению, из суда уголовное дело под каким-то предлогом завернули обратно, а потом и вовсе без шума спустили на тормозах…

Теперь вот, видимо, Борис Маркович занимался дешевыми украшениями, удовлетворяя потребности населения за счет порошковой пластмассы, сэкономленной или просто украденной на каком-нибудь государственном производстве.

— Там серьезные… Понимаете? Очень серьезные люди имеют свой интерес.

Это тоже было понятно.

— Музыка не помешает? — поинтересовался возникший у столика администратор.

Борис Маркович, Дятлов и Ровенская повернулись к небольшой эстраде в углу зала, где начал занимать свои места небольшой ресторанный оркестр. Вокалистка должна была по традиции выйти к публике только через какое-то время, но пианист уже сидел за инструментом и по памяти наигрывал какую-то новую популярную тему — кажется, “The Lady in Red” Криса де Бурга.

— Только негромко… да, что-нибудь вроде этого, — разрешил Борис Маркович, но спохватился: — Не возражаете, Софья Михайловна?

— Я скоро ухожу, — напомнила ему собеседница.

— Да, конечно, простите…

Освещенный огромными люстрами зал ресторана постепенно заполняли посетители, так что свободных столиков уже почти не осталось. Публика приходила сюда по вечерам, в основном постоянная и привычная, но попадались и люди случайные — командировочные откуда-то с Севера, моряки после дальнего плавания или офицеры-«афганцы», которые много пили и постоянно заказывали песни Александра Розенбаума. Или вот еще сегодня заглянул поужинать очень известный актер театра и кино, с которым Борис Маркович раскланялся еще при входе…

Вообще, как известно, рядовой советский гражданин попадал в заведения такого рода очень редко, да и то по большей части в организованном порядке — по каким-то торжественным случаям, вроде свадьбы или банкета по поводу юбилея начальника на работе. Потому что, во-первых, посещение ресторана оказывалось весьма дорогим удовольствием. Во-вторых, в приличный ресторан все равно было почти невозможно попасть. И, что самое главное, рестораны считались в общественном мнении очень сомнительными местами, где собираются уголовники и торгаши и где тебя непременно побьют, обсчитают или отравят какой-нибудь гадостью…

— Суд, прокуратура, следователи, — неожиданно заявил Борис Маркович, когда мужчинам подали горячее, — это все термины, краденные из европейского и американского обихода, и они совершенно не подходят к советской судебной системе. Будет понятнее, если советскую юстицию назовут кухней и лакейской. Прокуроры и следователи, как повара, крошат, рубят, пропускают через мясорубку и жарят, а судьи, как лакеи, подают на судейский стол для общественного питания омерзительные блюда с отвратительным гарниром…

Софья Михайловна нечто подобное уже где-то слышала или читала. Она и сама была, в общем, согласна с такими оценками, если и не по форме, то по содержанию.

— Я отойду на минуточку, — очень вовремя извинился, вставая из-за стола, молодой человек.

— Валяй, — разрешил ему Борис Маркович.

— А чем в нашей стране занимаются адвокаты, уважаемая Софья Михайловна? Я имею в виду — настоящие адвокаты, вроде вас? Они изо дня в день доказывают в суде, что еще существуют какие-то моральные принципы, идеи справедливости, ссылаются на законы, на прекрасную нашу брежневскую конституцию, на решения Верховного Суда… Одним словом, рассыпают бисер ораторского искусства перед этими свиньями.

— Ну так что же в этом плохого? — пожала плечами Софья Ровенская.

— Да вы только представьте себе на минуточку, если вдруг все переменится? Ведь на тех, кто честно делал свое дело при советской власти, пожалуй, посмотрят косо. Представляете, дорогая моя, сколько выиграли после революции коммунисты на честности интеллигенции, которую они заставили на себя работать, а затем расстреляли? Все эти офицеры, инженеры, доктора, агрономы в силу своей духовной порядочности работали добросовестно и укрепляли этим советскую власть…

Отодвинув от себя по скатерти чашку из-под кофе, адвокат Софья Ровенская посмотрела на маленькие золотые часики, украшавшие ее запястье.

— Уже торопитесь?

— Да нет. Минут пятнадцать есть еще.

Мужчине адвокату хорошо, особенно если он женат. Пришел со встречи или из тюрьмы домой, разделся, поел чего-нибудь домашнего и сиди себе, сочиняй бумаги, работай в свое удовольствие, пока по телевизору футбол не начнется или кино про милицию. А вот женщине, например, перед прениями в суде надо не только приличное выступление подготовить, но еще себя в порядок привести, трусы и кофточки там всякие постирать, обед на завтра приготовить…

— Меня скоро посадят.

— С чего вы это взяли, Борис Маркович?

— Точно знаю. Контора мной уже четвертый месяц занимается.

— Контора? — на всякий случай уточнила собеседница. — То есть КГБ?

— Контора глубокого бурения, — кивнул Борис Маркович. Так «деловые» люди называли иногда между собой Комитет государственной безопасности.

И тут Софья Михайловна окончательно поняла, что ее собеседник не шутит:

— Почему тогда не уезжаете?

— Куда?

— В Израиль, например…

— Нет, раньше надо было думать. А теперь уже не выпустят. — Борис Маркович одним глотком допил остатки коньяка из бокала.

Он всегда делал ставки по-крупному, но на этот раз, кажется, проиграл.

Потому что не следовало связываться с антиквариатом. И особенно после того, как посадили Михаила Монастырского, а многие замечательные художники, ювелиры и камнерезы, которые были заняты в его подпольном производстве, оказались не только без приличного заработка и без интересной работы, хотя долгое время отличить их изделия от подлинных шедевров Фаберже не могли порой даже ведущие эксперты мира…

Вот тогда у Бориса Марковича появились желание и возможность заполнить образовавшуюся пустоту. На украшения «музейного» уровня от Фаберже или от Карла Болина, на заграничные аукционы или богатых коллекционеров он, конечно же, не посягал. Он нашел себе совершенно иной рынок сбыта. Дело в том, что с начала семидесятых в среде партийной и государственной номенклатуры, у жен работников торговли и представительниц так называемой творческой интеллигенции стало модно и безопасно отыскивать у себя дворянские корни. И желательно было при случае продемонстрировать знакомым из своего круга какие-нибудь прабабушкины «фамильные» серьги с бриллиантами или «старинную» серебряную сахарницу, доставшуюся якобы в наследство от предков по линии мужа, расстрелянных большевиками.

В конце концов, на яйцах Фаберже свет клином не сошелся. До революции существовали, например, большие ювелирные дома Морозова, Лорие, Марии Адлер, братьев Грачевых, клейма которых, проставленные на дорогом и стильном украшении, вполне могли бы удовлетворить растущие амбиции советских дам…

— Да и зачем? Я, что ни говорите, русский человек.

Он обернулся в сторону эстрады, на которой пианист наигрывал теперь очень модную и печальную песню из репертуара группы “Status Quo”.

— Обидно. — Борис Маркович тяжело вздохнул. — Обидно будет сесть, когда закон уже готовится.

— Какой закон?

— Закон об индивидуальной трудовой деятельности.

— О чем? — не поняла или не расслышала Софья Ровенская.

— Об индивидуальной трудовой деятельности, — повторил ее собеседник. — Я доподлинно знаю. Видел даже проект[18]. Очень многое скоро будет разрешено, в смысле частного предпринимательства…

— Снова НЭП возвращается, что ли?

— Да, что-то вроде того… — Борис Маркович обернулся и посмотрел в зал. — Политическими делами больше не занимаетесь?

— Нет, — ответила коротко Софья Михайловна.

— Это хорошо, — кивнул Борис Маркович. — Возьметесь меня защищать?

— Почему же нет? — Софья Михайловна едва не добавила «с удовольствием», но решила, что это может прозвучать не совсем однозначно.

— Это аванс… — Борис Маркович положил на скатерть перед ней довольно плотный почтовый конверт. — Когда за мной придут, вам сразу позвонит и подъедет кто-то из моих домашних. Жена, дочка… они уже в курсе. «Микст» получите любой, какой определите сами.

— Спасибо. — Адвокат, не пересчитывая и не глядя, убрала деньги в сумочку. Потом улыбнулась. — Только так теперь не говорят.

— Интересно, а как теперь говорят?

— Говорят «через кассу» и «на руки». — Софья Михайловна прикурила от зажигалки, которую любезно подал собеседник, и на всякий случай уточнила: — А если вас не заберут?

— Оставите аванс себе. За беспокойство.

На эстраду, под негромкие и пока еще не дружные аплодисменты посетителей, поднялась певица — полноватая женщина средних лет, в концертном платье и с большим количеством дешевых украшений.

— Не помешает? — уточнил на всякий случай подошедший к их столику администратор.

— Не помешает, — успокоил его Борис Маркович.

— Чего-то еще не желаете?

— Нет, все в порядке.

Как раз в этот момент заиграл пианист, и все сразу узнали новинку сезона — задушевную песню «Лаванда», которую в этом году исполняли во всех ресторанах советской державы.

Лаванда, горная лаванда…

Наших встреч с тобой синие цветы,

Лаванда, горная лаванда…

Сколько лет прошло, но помним я и ты…

— Знаете анекдот? — поинтересовался вернувшийся Дятлов, присаживаясь к столу. Микрофон у певицы был громкий, и молодому человеку пришлось даже повысить голос, чтобы его услышали: — Встречаются как-то Софи Лорен и София Ротару. Француженка спрашивает: «София, у вас есть бюст?» — «Есть», — отвечает София Ротару. А та ей: «Ну, так почему же вы его не носите?»

Анекдот был старый, но собеседники вежливо сделали вид, что улыбаются.

— Все, Дятлов, — объявил Борис Маркович. — Дама нас покидает.

— Очень жаль.

— Мы с тобой тут еще посидим. Пообщаемся. Я только провожу Софью Михайловну…

— Это вовсе не обязательно.

Но Борис Маркович уже отодвинул стул и пропустил ее вперед.

— Спасибо. Всего хорошего.

— До новых встреч, — попрощался сотрудник прокуратуры, накладывая себе что-то на тарелку.

Когда Софья Михайловна в сопровождении спутника проходила через большой светлый зал, ей показалось, что в ресторане все-таки немного пахнет кухней. Как раз в этот момент прозвучали последние аккорды песни, и они с Борисом Марковичем остановились, как принято, чтобы вместе со всеми похлопать оркестру и вокалистке…

Глава восьмая. 1996 год

Профессиональная адвокатура относится к категории так называемых «свободных» или «вольных» профессий, которые позволяют менее других зависеть от социального строя, государства и состояния общества в целом…

Из энциклопедического справочника

Адвокат Виноградов шел по улице от метро и думал о странном. Он любил время от времени зацепиться сознанием за какую-нибудь совершенно бессмысленную ерунду и не торопясь перекатывать ее с боку на бок, пробовать на ощупь и на зуб, обнюхивать и приминать. Такие мысли, не обязательные и не связанные с повседневной работой, были для Виноградова чем-то вроде китайской оздоровительной гимнастики — и тонус поддерживает, и при случае легко оборачивается боевым применением.

На этот раз в голове крутилась фраза из полузабытой всеми песни о Гражданской войне. Той самой песни, где комсомолка всей душой желала своему любимому «если смерти — то мгновенной, если раны — небольшой»… Владимиру Александровичу казалось, что политическая подоплека этого текста вторична и не имеет значения — просто написал его истинно русский человек, познавший войну не только собственным страшным опытом, но и генетической памятью поколений.

Именно — русский… Потому что идеи революционной жертвенности идеально соответствуют нашему национальному характеру. Достаточно вспомнить: «…и как один умрем в борьбе за это».

Неважно, за что!

За это. Какое бы оно ни было.

А тут еще — любовь. Любовь и смерть… Ни одна нормальная иностранка такого своему жениху точно не пожелает. Не додумается! А если и пожелает, то не вслух…

— Продаем? Покупаем?

Как назло, размышления Виноградова были прерваны надоедливым типом, который приставал к прохожим возле обменного пункта, открытого под вывеской какого-то невразумительного банка. А ведь еще несколько лет назад даже представить себе такое было невозможно — все валютные операции считались незаконными, советских граждан за них сажали на долгие годы, а то и вовсе могли запросто поставить к стенке. Зато сейчас пункты обмена долларов США, марок, франков, крон и прочих гульденов открывались на каждом углу, так что их стало даже больше, чем аптек и парикмахерских.

— Дешевле сделаю!

— Отвяжись. — Последние две сотни долларов из очередного гонорара Владимир Александрович продал еще на прошлой неделе, так что сегодня его не заинтересовало бы даже самое выгодное коммерческое предложение…

Вообще же, с точки зрения Виноградова, профессия адвоката поразительно напоминает ремесло водителя такси: тут и там постоянная работа с людьми, тут и там каждый сам по себе или сам за себя! Коллеги, конечно, помогут в случае чего, но в основном приходится рассчитывать только на собственные силы. Если вооружиться цинизмом и оставить в стороне основную, по-настоящему благородную, функцию юридической защиты гражданских прав и свобод, следует признать, что даже адвокатура всегда была чем-то вроде сообщества вольных охотников за гонорарами. Заплатил, что положено, государству — и привет! Остальное твое, по способностям или по труду. Как любили говаривать питерские таксисты, показывая на карман с чаевыми: «Чем больше посадок — тем больше осадок!»

Однако человек, с точки зрения государства, — животное, требующее постоянного присмотра, дойки и стрижки. А для того чтобы адвокаты и водители автомобилей с «шашечками» вконец не одичали и не отбились от рук, были придуманы таксопарки и юридические консультации. В сущности, и то и другое на деле оказывалось лишь местом, где все делают вид, что являются законопослушными членами общества.

Во все времена таксомоторных парков в городе насчитывалось значительно меньше, чем юридических консультаций. И это вполне естественно: автомобилям нужны гаражи, ремонтные зоны, склады и множество разнообразного обслуживающего персонала. Адвокатская же контора вполне обходится телефоном, компьютером, столом, парой стульев и секретаршей. Остальное — уже от лукавого, ибо сказано про юриста: «Закрыл рот — рабочее место убрано!»

Консультация, за которой Владимир Александрович Виноградов закрепился после вступления в Городскую коллегию адвокатов, все еще пользовалась репутацией одной из самых дорогих и престижных. Во многом благодаря ее бывшей заведующей — Софье Михайловне Ровенской. Адвокаты ее до сих пор так обычно и представлялись, называя не номер своей консультации, а фамилию Софьи Михайловны, которая действовала не хуже товарного знака «Версаче» или корпорации «Майкрософт». Попасть на работу именно к Ровенской было непросто, никакие деньги тут ничего не решали, да и знакомства срабатывали далеко не всегда. Вероятно, поэтому атмосфера в коллективе была почти семейной, хотя и с долей профессионального цинизма.

Уверенные в себе, состоятельные мужчины. Красиво одетые, умные женщины.

Это нисколько не походило на то, к чему Виноградов привык за годы работы в органах внутренних дел. Потому что государственная служба вообще, а милицейская в частности вырабатывают определенную привычку к унижению. Обыкновенному человеку в погонах совершенно естественно осознавать себя микроскопическим винтиком гигантской государственной машины — в этом залог и успешного роста по службе, и начальственного благоволения, и хорошего пенсиона впоследствии…

Хотя утверждение о поголовной продажности и некомпетентности российских правоохранительных органов всегда казалось Владимиру Александровичу несколько преувеличенным. Он и сам, лично, знавал пару-тройку порядочных и толковых оперативников и следователей, а, по слухам, на большой город, вроде Санкт-Петербурга, таких можно было бы насчитать едва ли не дюжину. Народ это был прекрасный, но объективно вредный и даже опасный как для системы, так и для мирного населения. Потому что если человек в погонах взятки берет — значит, сволочь. Это ясно. А если не берет? Тоже не лучше — ни себе жизни не дает, ни окружающим, и еще неизвестно, как лучше…

Впрочем, после отъезда Софьи Михайловны на постоянное место жительства к сыну, в Германию, когда новым заведующим стал адвокат по фамилии Дятлов, многие начали замечать, что порядки и атмосфера в консультации постепенно меняются, и не в лучшую сторону…

Статья 48 новой российской Конституции провозгласила: «Каждому гарантируется право на получение квалифицированной юридической помощи. В случаях, предусмотренных законом, юридическая помощь оказывается бесплатно». Из этого, правда, не следовало, что такую квалифицированную юридическую помощь может оказывать исключительно адвокат, а не любой юрист, правовед-теоретик или ученый со стажем. Но, в общем, правовое поле расширялось на глазах, и вместе с ним менялись роль и значение адвокатуры.

К тому моменту, когда Владимир Александрович уволился из милиции, в стране уже существовали Конституционный суд и система арбитражных судов, готовился закон о мировых судьях. Было снято множество ограничений на участие адвоката в дознании, в административном производстве, на предварительном следствии и в суде. У подозреваемого и обвиняемого появился защитник на ранних этапах расследования, появилась возможность обжалования мер процессуального принуждения, возросли требования к допустимости доказательств. В качестве гарантий независимости адвоката теперь можно было ссылаться на адвокатскую тайну, на недопустимость его допроса об обстоятельствах, ставших известными адвокату в связи с исполнением им обязанностей защитника или представителя. Появились даже определенные основания верить, что с возрождением суда присяжных вернется интерес к судебной риторике и красноречию…

Инструкция, вступившая в действие 10 апреля 1991 года, предусмотрела еще одно новшество: «Основным принципом оплаты труда за юридическую помощь, оказанную адвокатами гражданам, предприятиям, учреждениям, организациям и кооперативам, является соглашение между адвокатом и лицом, обратившимся за помощью». Это значит, что теперь соглашение об оплате между адвокатом и клиентом было основано не на каких-то фиксированных государством расценках и «таксах», а на материальных возможностях клиента и требованиях конкретного адвоката. Законодатель, впрочем, предусмотрел и ряд случаев оказания совершенно бесплатной юридической помощи населению…

И, как ни странно, при этом все еще действовало Положение об адвокатуре РСФСР от 20 ноября 1980 года, которое предусматривало возможность создавать наряду с традиционными региональными коллегиями также «межрегиональные и иные коллегии адвокатов». Именно оно и позволило создать в стране сначала юридические кооперативы, а затем так называемые «параллельные», или «альтернативные», коллегии адвокатов, консультационные бюро, фирмы и кабинеты[19].

Казалось бы, после увольнения Виноградову, с его милицейской биографией и вечерне-заочным юридическим образованием, именно туда и лежала прямая дорога. Как говорили между собой практикующие юристы, «в городскую коллегию сдают вступительный экзамен, а во все остальные — вступительный взнос…». Еще работая начальником оперативного подразделения, Владимир Александрович как-то увидел визитную карточку вот такого адвоката, из бывших участковых. Под его фамилией, именем, отчеством, телефоном и домашним адресом очень крупными буквами было напечатано «49 %». Виноградов не понял, и только потом ему объяснили, что это означает: «Готов работать защитником в порядке статьи 49 УПК РСФСР, то есть за счет государства, а процент от полученного вознаграждения выплачиваю следователю, который меня привлекает».

Однако Владимиру Александровичу, можно сказать, повезло — уголовное право у них на факультете читала Софья Михайловна Ровенская, под руководством которой он написал курсовую работу о провокации взятки, а затем защитил диплом по изменениям действующего законодательства. Видимо, Виноградов тогда чем-то приглянулся своей научной руководительнице, которая совмещала работу практикующего адвоката с преподавательской деятельностью, и поэтому, когда пришло время, она охотно приняла бывшего оперативника стажером в свою консультацию.

Сдавал экзамен и получал адвокатский статус Виноградов, как и положено, через полтора года — Софья Михайловна уже заканчивала дела и собирала вещи, а заведующим стал ее заместитель Дятлов, перешедший в адвокаты из прокуратуры, который писать бумаги по процессу не умел и не любил, зато «решал все вопросы» с бывшими коллегами…

Виноградов пересек одну из красивейших площадей Европы и свернул на Большую Морскую улицу. Первые этажи зданий здесь, в историческом центре имперского города, были теперь почти сплошь оккупированы элитными заграничными магазинами, банками, офисами крупнейших компаний мира. Великолепие витрин поражало и раздражало какой-то провинциальной претензией на купеческий шик. К тому же здесь всегда приходилось идти вдоль сплошной, бесконечной шеренги автомобилей: разнообразные представительские «мерседесы» и прочие иномарки то и дело заползали нахальными мордами на тротуар, норовя испачкать зазевавшемуся пешеходу какую-нибудь деталь туалета.

Публика вокруг тоже была соответствующая. С некоторых пор в этом районе не только работали, но и жили люди одного, достаточно определенного круга. Впрочем, в это время их женщины еще спали, а мужчины уже сидели по кабинетам, зарабатывая свой первый утренний миллион. Поэтому навстречу попадались в основном торопливые шумные стайки туристов, выпущенных на волю из автобусов и отелей.

Впрочем, не только они… Уже перед самым входом в юридическую консультацию Владимир Александрович едва не задел плечом коротко стриженного, похожего на танк мордоворота:

— Разрешите…

Тот, не торопясь, развернул свою башню и все-таки подвинулся.

Адвокат Виноградов потянул на себя ручку двери:

— Приветствую, девушки! Пустите?

— Разумеется, Владимир Александрович.

— Это к чаю. — Виноградов извлек из портфеля коробку печенья и покосился на перегородку. — Заведующий у себя?

— Нет, он звонил, что сегодня в президиуме… Спасибо! А вас тут уже дожидаются.

— Интересно… А кто?

— Клиент! — Именно так это слово и было произнесено — с большой буквы.

— Тот, который сейчас на улице стоит?

Ответа Виноградов не услышал — отворилась дверь, ведущая в комнату для переговоров. На пороге, заполнив собой весь проем и значительную часть окружающего пространства, возникла особь мужского пола:

— Пришел? — Вопрос прозвучал почти по-хамски и явно был адресован не девушке-секретарю, а Владимиру Александровичу. Социальный и профессиональный статус посетителя не вызывали сомнений: череп со сломанной переносицей, отсутствие шеи и весовая категория свыше ста килограммов. В сущности, он представлял собой незначительную модификацию громилы, который скучал перед входом.

— Вы ко мне?

Тяжелый взгляд посетителя не спеша перетек на секретаря.

— Адвокат Виноградов, — пояснила девушка.

— Заходите! — распорядился мордоворот.

Где-то под сердцем Владимира Александровича шевельнулось давно забытое милицейское желание надеть на плохо воспитанного гражданина наручники и по Указу о борьбе с бандитизмом и прочей организованной преступностью изолировать его от общества суток на тридцать. Вместо этого адвокат повернулся, снял плащ, расправил его, осмотрел и сокрушенно покачал головой:

— Все-таки забрызгал… — Он несколько раз провел рукой по материи. — Так нормально?

— Да, Владимир Александрович.

Тип в дверях наблюдал за всем этим с нарастающим раздражением и в конце концов все-таки не выдержал:

— Вас ждут, понятно?

— А разве я кому-то назначал на сегодня? Не припоминаю!

— Чего?!.

Вообще-то, клиент всегда прав. Но некоторых «новых русских» следует с самого начала загонять в рамки приличия. Уважающий себя адвокат не может позволить, чтобы его путали с проституткой по вызову или с банной прислугой.

Даже за большие деньги. И за очень большие — тоже…

Помещения в консультации были крохотные, так что посетитель, поднявшийся навстречу адвокату, занял почти половину объема комнаты для переговоров:

— Привет, Саныч!

— Привет… Ты, что ли, меня дожидаешься?

Посетителя Виноградов узнал, но вот фамилию сразу вспомнить не смог, потому что в Отряде милиции особого назначения его называли обычно Слоном. Наверное, почти в каждом мужском коллективе есть человек с таким прозвищем. Как правило, он не выделяется умом и сообразительностью, зато имеет соответствующие габариты и достаточно добродушен.

— Так точно! Извини, что не позвонил.

— Ничего. Присаживайся… — Вообще-то, они не виделись уже года три, так что вряд ли Виноградов мог давать Слону свои телефоны. — Ты где сейчас?

— В организованной… в этой самой… в преступности!

— В РУБОПе, что ли? — Ничего странного, в Региональное управление по борьбе с организованной преступностью в свое время перевелись многие толковые омоновцы.

— Да нет! В самой. В организованной преступности.

— Бандитом работаешь?

— Почему? Обижаешь… Бригадиром!

— Ну, что тут скажешь, — не удивился Виноградов. — Так тоже бывает, как говорится — дело житейское.

— Поздравляю. Там, снаружи, твои ребята?

— Да, мои ребята, — с удовольствием кивнул бритым черепом Слон.

Рука Владимира Александровича нашарила в кармане сигареты и зажигалку. Черт, кажется, он опять начал курить по-настоящему. Подумать только, девять лет ни малейшего желания затянуться, а тут вдруг, прошлым летом, без всякого повода…

Теперь на день пачки уже не хватает.

— У тебя какие-то проблемы?

— Да нет, не у меня… — Посетитель помялся и многозначительно посмотрел на дверь. — Слушай, Саныч, может, пойдем куда-нибудь? Кофейку попьем, поговорим спокойно…

Обычно Владимир Александрович ничего не имел против чашечки кофе или даже обеда за счет состоятельного клиента. Но на этот раз он согласился не сразу:

— Говори здесь. Консультацию не прослушивают, мы проверяем.

— Ладно. — Бывший сослуживец не стал спорить и перешел к делу: — Нужна твоя помощь. Ко мне обратились чеченцы. Местные, наши… ну, решают в городе вопросы по бизнесу. Понимаешь? Попросили переговорить с тобой по поводу одного человека, их земляка. Он сейчас арестован. Сидит на Шпалерной, в изоляторе ФСБ…

— Послушай, Слон, ты же, наверное, знаешь, я с кавказцами не работаю. Есть очень много других адвокатов, которые…

— Они просили переговорить именно с тобой.

— Почему?

— Не знаю, — пожал огромными плечами посетитель. — Саныч, они хорошо заплатят!

— Спасибо. Но практика показывает, что таких денег обычно хватает в аккурат на похороны. С поминками.

— Дело даже не в деньгах. Все понимаю, но… послушай меня до конца, пожалуйста.

— Рассказывай. — Сигарета, размятая в пальцах, выглядела слишком соблазнительно, и Виноградов все-таки щелкнул зажигалкой. — Только пока без имен. И без лишних деталей. Мне чужие секреты ни к чему, от своих секретов голова пухнет.

— Договорились, без базара… Короче, примерно год назад опера с Чайковского[20] приняли одного человека. Очень серьезного человека, авторитетного: несколько бензоколонок под ним, казино, супермаркет на юго-западе. Говорят еще, новую гостиницу строит в Курортном районе… Не знаю точно, что ему там предъявили. Вроде бы вымогательство, какая-то еще подстава с оружием, наркотики тоже в машине нашли — в общем, городская прокуратура его сразу арестовала, и суд не выпускает. Сам догадываешься, суммы за него земляки предлагали такие, что мама не горюй, но что-то там у них в этот раз не срослось.

— Удивительно, — пожал плечами Виноградов.

Всем было прекрасно известно, что, при нынешнем городском прокуроре действительно существовали вопросы, которые нельзя было решить за деньги. Тогда их приходилось решать за большие деньги. Или за очень большие деньги.

— Так вот, у этого человека старший брат имеется. Полевой командир, довольно известный… в определенных кругах. — Слон понизил голос. — Короче, он предлагает такую схему. Младшему брату изменяют меру пресечения и выпускают — под подписку или под залог. А он отдает федералам троих наших пленных солдат. И еще двух иностранцев, мужика и бабу. Кажется, из Красного Креста.

— Слон, а при чем тут я?

— Ну, ты войдешь в дело адвокатом, по соглашению с его родственниками. Все бумажки будешь писать, там, не знаю, ходатайства, какие скажут…

Минут через пятнадцать, когда они уже договорились почти обо всем, Владимир Александрович пошел провожать Слона к выходу.

— Значит, перезвонишь? — На прощание посетитель продемонстрировал Виноградову модный сотовый телефон фирмы «Нокия», отдаленно похожий на милицейскую рацию. Телефон был довольно тяжелый на вид, с большими кнопками и с антенной, которую требовалось выдвигать для устойчивой связи. Стоил он примерно столько же, сколько автомобиль, на котором ездил адвокат. — При любом раскладе. Номер мой у тебя теперь есть.

— Обязательно перезвоню. Сегодня вечером или завтра…

Первым вышел из помещения, как и положено, личный охранник.

Его напарник сразу же бросился открывать дверь огромного, под стать хозяину, черного джипа с тонированными стеклами, который был припаркован почти напротив юридической консультации и высокомерно перегораживал простым гражданам выезд из двора.

И только затем в сопровождении Виноградова появился Слон.

— Ладно. Бывай здоров!

— До свидания.

На улице было тепло и достаточно многолюдно. Утренний час пик уже прошел, но красный сигнал светофора собрал на перекрестке перед консультацией несколько автомобилей. С противоположной стороны, от площади, неторопливо двигался троллейбус, за стеклами которого угадывались силуэты трудящихся. Небо над перекрестком пересекала предвыборная растяжка с призывом от Ельцина «Голосуй, а то проиграешь», а на фасаде здания напротив кто-то прилепил портрет кандидата в президенты от КПРФ товарища Зюганова.

Владимир Александрович пожал протянутую руку и в этот момент увидел двух человек, которые приближались к ним быстрым шагом по тротуару. У того, что повыше, был длинный, расстегнутый плащ, второй держал руки в карманах, и Виноградов почему-то сразу понял, что сейчас произойдет.

Однако сказать или сделать что-то времени уже не оставалось.

Парни действовали слаженно и четко. Высокий на ходу достал что-то из-под плаща — позже выяснилось, что это был пистолет-пулемет «скорпион» чешского производства, — и почти в упор выпустил по Слону злую, короткую очередь. Одновременно его напарник вытащил из кармана руку и разрядил в охранника половину обоймы ТТ[21].

Человек по прозвищу Слон неестественно выгнулся, расправил руки и, не успев ничего больше сделать в этой жизни, обрушился лицом вниз. Рядом со Слоном упал на асфальт замертво и его личный телохранитель. Еще одна пуля — очевидно, случайная — просвистела над ухом Владимира Александровича, немного правее и выше его головы…

Виноградову совсем не нравилось, когда в него стреляют. И на этот раз ему, в сущности, просто-напросто повезло, что исполнители делали свою работу профессионально, не отвлекаясь на посторонние цели. Не замедляя шага, они поравнялись с юридической консультацией, и тот, что был с армейским пистолетом, дважды выстрелил Слону в затылок. Добивать охранника они не стали — так же, как не посчитали нужным тратить время и на водителя, который при первых же выстрелах спрятался за распахнутой бронированной дверцей джипа. Либо, решил потом Виноградов, им стало понятно по ситуации, что водитель не вооружен и не представляет опасности, либо, скорее всего, их предупредили об этом заранее.

Падать на землю и притворяться убитым уже не было смысла. Поэтому Владимир Александрович так и остался стоять, замерев неподвижно, стараясь не повстречаться случайно взглядом с опасными людьми.

Это помогло или что-то другое, но стрелки прошли мимо него, бросив под ноги, на тротуар, отработавшее оружие. После этого они проскочили между автомобилями, припаркованными у тротуара, на проезжую часть и почти одновременно запрыгнули в красную «девятку», которая как раз в этот момент притормозила напротив юридической консультации. Машина тут же сорвалась с места и вылетела на встречную полосу. Перекресток она проскочила на большой скорости, после чего повернула направо и скрылась из виду…

Теперь на месте происшествия оставались только адвокат Виноградов, два больших тела, лежащие на асфальте, оружие и аккуратные пулевые отверстия в стеклах первого этажа.

* * *

Телефонный аппарат наконец был свободен.

— Я позвоню?

— Да, конечно, пожалуйста… — Секретарь вовсе не выглядела напуганной.

Владимир Александрович набрал домашний номер и дождался первого гудка.

— Привет.

— Привет! — ответила жена.

— Я задержусь немного.

— Все в порядке?

— Да, нормально все.

— Хорошо. Приезжай.

— Ты сегодня телевизор не смотрела?

— Нет, — почти не удивилась вопросу жена.

— Да у нас тут рядом человека завалили.

— Насмерть?

— Насмерть. Думаю, покажут в новостях… — Виноградов не стал рассказывать по телефону, что убитый приходил перед этим к нему в консультацию.

Потом, при случае. Возможно даже, прямо этим вечером.

— В магазине нам надо что-нибудь?

— Да не знаю… Ну, наверное, пару йогуртов по дороге купи. И себе что-нибудь… Если будет возможность, а так до завтра обойдемся. Деньги-то есть у тебя?

— Должны быть. Вроде есть… Ну, пока, до вечера!

— Возвращайся! Ждем.

Виноградов положил телефонную трубку и потянулся за бумажником. Кажется, на прошлой неделе, когда они с женой ездили в универсам, маленькая баночка йогурта стоила рублей девятьсот или что-то около того…

Нет, все в порядке. Кармашек для монет был почти пустым, зато обнаружилось несколько мелких купюр по тысяче и по пять тысяч рублей и еще одна достоинством пятьдесят тысяч.

Следовало признать, что в магазинах теперь было все или почти все. Пустые полки и бесконечные очереди остались в прошлом. На прилавках свободно лежали мясо по пятнадцать тысяч за килограмм и сардельки по двенадцать тысяч, примерно столько же стоили молоко и сметана. За десяток отечественных яиц просили всего пять — семь тысяч рублей, за килограмм картофеля — тысячи полторы. Цена импортных апельсинов — восемь тысяч, но за эти же деньги вполне можно было пообедать где-нибудь в кафе или в недорогой столовой.

Жаловаться адвокату Виноградову было бы грешно. Средняя зарплата по стране, если верить официальной статистике, составляла примерно 800 000 рублей в месяц, но он сам зарабатывал значительно, значительно больше и даже стал подумывать о том, чтобы купить домой персональный компьютер. При этом за трехкомнатную квартиру семья Владимира Александровича с двумя детьми по-прежнему платила восемь тысяч в месяц, проезд в трамвае стоил около тысячи, а бензин — примерно 2000 рублей за литр.

Однако цены в последнее время на все вырастали настолько стремительно, что угадать по пути на работу, какой будет цена молока или макарон этим вечером, когда пойдешь обратно, было почти невозможно. Поэтому розничная торговля все чаще использовала двойные ценники в так называемых «условных единицах», то есть в долларах США, которые за последние несколько лет оказались едва ли не главной российской валютой. В долларах обычно определяли коммерческие зарплаты и гонорары, рассчитывались между собой, брали и возвращали долги, сберегали накопленное и делали инвестиции…

По совести говоря, сегодня вечером следовало бы основательно выпить.

Купить какой-нибудь приличной водки и отметить второй день рождения. Тем более что ассортимент в киосках, ларьках или продовольственных магазинах вполне позволял сделать каждому россиянину выбор в зависимости от качества и цены. Это вам не голосование за президента…

Времена легендарного спирта «Ройяль» и миндального польского «Амаретто» уже начали забываться. И хотя еще можно было на каждом углу купить какое-нибудь дешевое самодельное пойло или же водку с говорящим названием «Черная смерть» в алюминиевой банке, население городов начало переходить на иностранные вина, крепкий импортный алкоголь и на качественную продукцию собственных производителей вроде заводов «Ливиз» и «Кристалл».

…Закончив разговор, Владимир Александрович вернулся в комнату, где его поджидал оперативник из так называемого «резонансного» отдела Главка.

— Вот, закончил. Читайте, подписывайте.

Они с Виноградовым, кажется, были раньше знакомы, но сегодняшняя попытка установить доверительные или товарищеские отношения между недавними коллегами не привела ни к чему, кроме взаимного раздражения. Сотрудник уголовного розыска и адвокат играли теперь за разные команды…

Владимир Александрович сел к столу, взял в руки бланк протокола и прошелся по нему взглядом. Много времени это не заняло — протокол получился короткий, так что места для подписи оставалось даже более чем достаточно.

— Вы, значит, все-таки уверяете, что заранее о встрече не договаривались?

— Нет. Не договаривался. — Виноградов поискал в кармане авторучку.

— А зачем он тогда к вам приходил?

— Это адвокатская тайна. Существует специальный федеральный закон об адвокатуре…

— Да, но вы-то здесь сейчас не в качестве адвоката. Я вас допрашиваю по уголовному делу, как свидетеля преступления. Так что, вообще-то, есть уголовная ответственность за отказ от дачи показаний или за дачу заведомо ложных показаний, — напомнил оперативник. — Вы о ней, между прочим, были предупреждены.

— Это адвокатская тайна, — в очередной раз напомнил ему Виноградов. — А еще, если помните, есть Конституция Российской Федерации. Статья пятьдесят первая.

— Ну, конечно, Владимир Александрович, тогда совсем другое дело! Никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников…

— Совершенно справедливо.

— Не знал, правда, что вы были с убитым близкими родственниками или супругами.

— В первую очередь Конституция дает полное право любому не свидетельствовать против себя.

— Так я про вас ничего и не спрашиваю. Я ведь только про других людей вопросы задаю, верно?

Но Виноградову уже надоело переливать из пустого в порожнее:

— Тем не менее я вполне обоснованно допускаю, что любые мои показания по этому уголовному делу могут быть впоследствии каким-либо образом использованы против меня.

Оперативник тоже понял, что продолжение разговора смысла не имеет:

— Не хотите помочь поймать преступников?

— К сожалению, не имею права… — Владимир Александрович выбрал свободное место внизу и написал, как положено, что протокол ему прочитан лично и что замечаний или дополнений он не имеет. Потом поставил подпись. — Все? Могу идти?

— Да, конечно. — Оперативник забрал протокол. — Только, сами понимаете, вас еще обязательно вызовет следователь, а там одно, другое… одним словом, как получится.

Он открыл молнию на потрепанной кожаной папке и убрал со стола документы:

— Слушайте, Виноградов, а разрешите еще один вопрос? Не для протокола.

— Ну, попробуйте.

— Может быть, вы просто чего-то боитесь?

Прежде чем ответить, адвокат задумался:

— Чего-то определенно боюсь. Наверное, даже много чего… Хотя это вряд ли имеет отношение к сегодняшней истории.

— Почему они все-таки вас не убили?

— Зачем? — задал встречный вопрос Владимир Александрович.

— Ну, не знаю. Вам виднее.

— Представляете, — пожал плечами адвокат, — сам удивляюсь. Наверное, заказа не было.

— Пока не было? — оставил за собой последнее слово оперативник уголовного розыска.

Проводив его до дверей и пожав на прощание руку, Виноградов вернулся обратно, к секретарю:

— Владимир Александрович, может, вы чаю хотите?

— Нет, спасибо, — поблагодарил адвокат. — Я водки хочу. Дятлову дозвонились?

— Уже едет.

— Ну и ладно. Я тогда тоже поеду… но только домой.

Когда Владимир Александрович в конце концов опять вышел на улицу, она уже выглядела почти как прежде. План «Перехват», разумеется, действовал, но его результаты не следовало преувеличивать. Милицейское ограждение сняли, микроавтобус городской прокуратуры и остальные автомашины со служебными номерами куда-то разъехались. Асфальт на месте недавнего происшествия был затоптан десятками или сотнями ног, и только на светлой стене юридической консультации выделялись большие, неровные углубления в тех местах, из которых эксперты вытаскивали случайные пули…

Глава девятая. 2006 год

Мужество — это когда заранее знаешь, что ты проиграл, и все-таки берешься за дело и наперекор всему на свете идешь до конца. Побеждаешь очень редко, но иногда все-таки побеждаешь… Только то, что мы были сметены за сто лет до того, как начали, еще не причина, чтобы не попытаться победить.

Нелл Харпер Ли. Убить пересмешника

Адвокат Афанасьев, как и многие хорошие знакомые Владимира Александровича Виноградова, принадлежал к тому «потерянному» поколению выпускников юридического факультета, которые родились слишком поздно для того, чтобы учиться вместе с президентом Путиным. Но и слишком рано для того, чтобы окончить Ленинградский университет в одном потоке с тем, кто еще, пусть и недолго, занимал это место. Именно поэтому большинство из них миновали головокружительные карьерные взлеты и денежные потоки, которые доставались коллегам, некогда сидевшим в одной аудитории или в одном кабинете с тем, с кем надо…

Сергей Анатольевич Афанасьев, как и подобает настоящему русскому интеллигенту, никогда никому ничего не доказывал про себя и довольно спокойно относился ко всяким статусным вещам вроде автомобилей, золотых часов или костюмов от Бриони. Из-за этого даже возникали иногда курьезные ситуации. Как-то сам Сергеич попросил его проконсультировать по некоей срочной и деликатной юридической проблеме одного из своих земляков — авторитетного бизнесмена, который с боями прошел славный путь от вышибалы в пивном баре до депутата Государственной думы. Встретились они напротив городского суда, в который адвокат Афанасьев приехал на своей машине. Поздоровавшись, Сергей Анатольевич поинтересовался, чем он может помочь. Депутат посмотрел сначала на адвоката, потом на его аккуратную старенькую «девятку» и покачал головой:

— Слышишь? Ты себе сначала помоги.

Потом вместе с охранниками сел в бронированный черный «майбах» и отправился восвояси. А еще через какое-то время попал под следствие, потерял депутатскую неприкосновенность и оказался на долгие годы в тюрьме…

Вообще, когда звучала фамилия Сергея Анатольевича, журналисты и многие авторитетные люди города сразу понимающе кивали — ну конечно, это же адвокат самого Сергеича! Хотя Афанасьев всегда говорил, что он адвокат Санкт-Петербургской городской коллегии, а Владимир Сергеевич — да, он его давний клиент, постоянный и один из самых важных, хотя далеко не единственный.

Этого человека между собой в Петербурге мало кто называл по фамилии — обычно просто Владимиром Сергеевичем или даже Сергеичем. И большинство собеседников сразу же понимали, о ком идет речь. Родом он был из небольшого села в Тамбовской области, серьезно занимался боксом, а после армии поступил в один из ленинградских технических вузов. Но через какое-то время оставил учебу и, как говорили тогда, встал «на ворота» — то есть поддерживал словом и делом порядок в кафе и барах города, где собиралась непростая публика. Уже в конце восьмидесятых окружающим стало понятно, что этот парень умеет работать не только боксерскими кулаками, но и головой. Владимир оказался хорошим организатором, грамотным переговорщиком и умелым бойцом, обзавелся необходимыми связями и даже приобрел необходимый тюремный опыт. Поэтому неудивительно, что с приходом суровой эпохи первичного накопления капитала он собрал собственную бригаду из земляков и профессиональных спортсменов, которая достаточно быстро заявила о себе, потеснив на коммерческом рынке «охранных» услуг остальные организованные преступные группировки города.

В отличие от многих персонажей криминальной хроники начала девяностых, и самому Владимиру Сергеевичу, которого теперь уважительно называли по имени и отчеству, и большинству представителей так называемого «тамбовского» сообщества хватило предусмотрительности вовремя конвертировать свое бурное прошлое в прибыльный бизнес энергоносителей и в дорогую недвижимость.

Он никогда не ссорился с властями и не лез в политику — особенно после того, как чудом пережил покушение, потерял руку и стал инвалидом. Собственно, по наблюдениям Виноградова, которому также какое-то время назад довелось поработать в команде его адвокатов, на протяжении последнего десятилетия Сергеич исполнял роль арбитра и независимого посредника в сложных спорах авторитетных бизнесменов, в запущенных криминальных конфликтах и в некоторых других деликатных ситуациях, которые не предусматривали огласки или обращения в официальные инстанции.

Виноградову было не понаслышке известно, что Владимир Сергеевич давно и по-настоящему много занимается благотворительностью — без особой огласки дает деньги на детские дома, на развитие спорта, культуры, помогает ветеранам спецназа и даже, к примеру, в тяжелые годы почти полностью взял на себя содержание одной из атомных подлодок Северного флота. Помогал он и Русской православной церкви — заказал и установил колокол для Казанского собора, выкупал иконы и возвращал их в храмы, жертвовал средства монастырям, золотил купола, а в родном селе, где были похоронены его родители, по благословению поставил церковь. А еще много лет подряд именно на его средства доставляли в Санкт-Петербург к пасхальному богослужению частицу Благодатного огня.

— Помнишь? — подумал об этом же, видимо, адвокат Афанасьев.

— Конечно, помню, — кивнул Владимир Александрович.

Они тогда встретились на Пасху тоже здесь, в зале прибытия аэропорта.

Огонь был доставлен прямым рейсом из Иерусалима, где он чудесным образом сошел в храме Гроба Господня. Перевозили его в специальной капсуле, разработанной еще к Олимпиаде. Как оказалось, это был единственный способ не нарушить требования авиационной безопасности в полете. А раздавать Благодатный огонь начали еще на пограничном контроле. Горящие свечи, обернутые бумагой, появились в руках офицеров и прапорщиков, милиционеров, сотрудников аэропорта, в зоне выдачи багажа. Почти сразу несколько лампад, одна за другой, затеплилось в коридоре таможни…

Народ, уже давно собравшийся в зале прилета, заволновался, однако не было ни суеты, ни давки. К нескольким длинным столам, на которых уже появился Огонь, потянулся народ — мужчины, женщины, подростки, дети, пассажиры и провожающие, представители православных приходов, специально приехавшие из города или даже из области, какие-то казаки, таксисты и совершенно случайные иностранцы. Люди зажигают принесенные свечи, лампадки, масляные лампы, выходят на улицу — и в темноте перед зданием аэропорта начинают светиться одновременно десятки и сотни живых огоньков. Огоньки эти, один за другим, разъезжаются в машинах и в автобусах, принося в очередной раз верующим частичку чуда…

— Красивое все-таки зрелище, — вздохнул тогда Владимир Александрович.

— Да, впечатляет, — согласился с ним адвокат Афанасьев.

— Ох, пресвятые заступники… — Симпатичная бабушка, на ходу прикрывавшая рукой от ветра свой Благодатный огонь, едва не натолкнулась на сотрудника аэропорта, заходившего в зал прилета.

— Простите, что? — не расслышав, переспросил Виноградов.

— Это точно не нам, — улыбнулся и покачал головой Афанасьев.

— Да уж, мы с тобой точно никак не святые.

— Но ведь заступники в некоторой степени?

— Не святые заступники…

Владимир Александрович Виноградов, к своему стыду, слишком мало знал о православной истории и культуре. Но даже ему было известно, что профессия адвоката имеет не одного, а сразу несколько небесных покровителей. В первую очередь это, конечно, непревзойденный оратор и защитник бедняков Иоанн Златоуст, а также император Юстиниан, составивший полный свод римских законов, и святой мученик Юрий Новицкий — профессор права, расстрелянный большевиками, но не только они…

Слышал Виноградов и о своем коллеге Иване Ковшарове, которого Православная церковь канонизировала совсем недавно. Точнее, поначалу Владимир Александрович был искренне удивлен, увидев непривычную икону: двое мужчин, пиджаки, галстуки… и нимбы? Только потом он прочитал, что адвокат Ковшаров препятствовал расправам над священнослужителями и бесконтрольному разграблению церквей, за что был казнен летом 1922 года по приговору так называемого «Петроградского процесса» вместе с митрополитом Вениамином, архимандритом Сергием и профессором Новицким. Виновным он себя так и не признал, о помиловании не просил, и был похоронен где-то на окраине Петрограда, в окрестностях станции Пороховые — вполне возможно, теми же большевиками, которых защищал до революции.

…Сегодня, впрочем, обстановка в аэропорту заметно отличалась от той, которая царила здесь на Пасху. Рейсы из Франкфурта, как и все рейсы, назначенные на это раннее утро, задерживались. Зал прилета теперь наполняло тревожное ожидание, и его почти сразу же чувствовали даже случайные люди, встречавшие авиарейс из Франкфурта.

— Уже выходят?

— На выдаче багажа.

Виноградов и Афанасьев стояли немного в стороне от матовых дверей, через которые обычно выходили пассажиры. Неподалеку переговаривались о чем-то молодые, крепкие ребята, похожие на ветеранов спецназа. Собственно, это и были ветераны, составлявшие охрану Владимира Сергеевича. Они явно имели при себе оружие, но патрульные милиционеры из Линейного отдела, гулявшие по залу, старательно делали вид, будто этого не замечают.

Жена и дочь ожидали Сергеича возле колонны, в окружении группы солидных мужчин из так называемого «близкого круга» — почти все они были знакомы адвокату Виноградову. С некоторыми он уже успел поздороваться и даже коротко переговорил по делу с юридическим советником Владимира Сергеевича, довольно молодым еще человеком, который прятал за очками в золотой оправе умные, холодные глаза. По привычке кивнул адвокат также паре дежурных корреспондентов не то криминальной, не то светской хроники, которые держались пока на почтительном расстоянии и, судя по всему, на особые сенсации сегодня не надеялись.

Разумеется, все, что происходит в зале прилета, записывали камеры службы безопасности.

Цветов было немного. Подозрительных личностей в штатском тоже — и это следовало считать хорошим знаком. Впрочем, те, кому надо, вполне могли прислать людей на перехват и по дороге из аэропорта…

— Какого черта он все-таки возвращается?

— Он мужчина, — ответил Виноградову коллега. — Он никогда и ни от кого не бегал.

— Я бы все-таки не вернулся, — покачал головой Владимир Александрович.

— Ну, так ты и не Сергеич, — справедливо заметил адвокат Афанасьев.

Афанасьев знал, о чем говорит. За последние несколько месяцев обстановка вокруг его клиента накалилась почти до физического ощущения. Все началось с прозрачных, дружеских намеков и советов из высоких кабинетов. Потом пошла информация от источников в прокуратуре, милиции и следственном комитете о том, что имеется указание любыми средствами «накопать» что-нибудь на Сергеича для возбуждения уголовного дела. В распоряжение юристов начали все чаще попадать копии странных запросов по поводу финансовой документации предприятий и коммерческих структур, которые считались связанными с так называемым «тамбовским бизнес-сообществом». От задержанных, арестованных и уже осужденных представителей криминального мира оперативники принялись угрозами разного рода или обещаниями всяческих благ добиваться любых показаний в отношении «ночного губернатора Петербурга», как окрестили его когда-то досужие журналисты. Кстати, по наблюдениям Виноградова, в Интернете и в прессе в отношении Владимира Сергеевича также создавался соответствующий информационный фон. Отовсюду вдруг начали исчезать его фотографии с видными деятелями страны, материалы и репортажи о том, что он делал для Церкви, о благотворительных проектах, о помощи инвалидам, спортсменам и ветеранам, о роли Сергеича в освобождении детей-заложников и о многом другом. Например, адвокат Виноградов своими глазами читал недавно интервью одного высокого кремлевского чиновника о том, что до созданного им фонда никто и никогда Благодатный огонь в Россию вообще не привозил…

В общем, было принято решение о необходимости Владимиру Сергеевичу на какое-то время покинуть страну. Тем более что ему как раз предстояло плановое обследование и непростая операция в немецкой клинике. И никто — ни старые друзья, ни могущественные враги — не ожидал, что он вернется на родину, да еще так скоро.

— Вот сейчас, кажется, выйдут… Ты потом с нами?

— Нет. У меня еще дело сегодня — на одной, так сказать, киностудии.

— Ну, счастливо. Пойду ко всем, — протянул Афанасьев руку на прощание.

— Да, пока. Звони, если что-то произойдет…

* * *

Когда-то человека искушала плоть — теперь его искушает разум.

— И чего ты от меня-то хочешь, Сергей Викторович?

— Надо жалобу подавать. На Европейский суд по правам человека.

— Мы туда уже писали, — напомнил Виноградов.

— Вот теперь и будем на них жаловаться.

— Куда это?

— Не знаю, ты и скажи. Ты же адвокат или как?

Отремонтированные к прошлым выборам куранты на здании городской Думы отмерили, сколько положено, вежливо, но с некоторой ленцой. Потом чуть помедлили и добавили еще один удар. Наверное, в этом и заключался своеобразный питерский шик…

Владимир Александрович почему-то припомнил, как еще до начала двухтысячных в первый раз повстречался с предпринимателем Рукавишниковым. Тогда их разговор почти сразу был прерван негромким, но очень настойчивым стуком в дверь:

— Вызывали?

Сергей Викторович Рукавишников перевел взгляд на женщину, которая стояла на пороге кабинета:

— Да, проходи. Послушай, что у нас с анальным сексом?

Женщина вовсе не удивилась вопросу и, сверившись с толстой бухгалтерской книгой, ответила:

— Все в порядке. Динамика положительная.

— А точнее?

— Рост объема продаж — приблизительно восемь процентов.

Рукавишников удовлетворенно кивнул:

— Отлично! Сколько всего позиций в этой категории?

— Около семидесяти. Четыре своих фильма, а остальные в основном американские, по лицензии.

— Хорошо, ступай, а мы пока тут с новым адвокатом пообщаемся…

И вот с этим клиентом Владимир Александрович работал уже восьмой год, хотя так и не смог до конца привыкнуть к специфике его бизнеса. Дело в том, что предприниматель Сергей Викторович Рукавишников снимал и продавал отечественное «кино для взрослых». Начал он этот бизнес первым в России, прошел непростой путь, но теперь стал крупнейшим производителем и распространителем продукции подобного рода на всей территории бывшего Советского Союза и даже за ее пределами.

В ранней молодости студент Рукавишников вел дискотеки в своем институте. Потом занимался какой-то наукой, но после окончания социализма оставил ее и со всего маху вписался в рыночные отношения. На момент первой встречи с Владимиром Александровичем это был крупный, скандально известный и очень богатый мужчина с открытой улыбкой, которую некоторые, вполне справедливо, принимали за волчий оскал. Стригся он очень коротко, а густая щетина придавала ему такой вид, что в обычной жизни Сергея Викторовича даже почти никогда и нигде не просили предъявить документы. Насколько успел заметить Виноградов, милиционеры и разного рода охранники при виде этого человека в первую очередь руководствовались здоровым инстинктом самосохранения, а не абстрактным служебным долгом.

Общепринятых рамок и неписаных правил игры, установленных между властями и бизнесом, он не признавал и не принимал. Когда на его студии снималось первое «кино для взрослых» про революцию и потребовалась настоящая натура, Рукавишников написал официальное письмо коменданту Смольного — так, мол, и так, мы приступили к созданию полнометражной ленты о драматических событиях Великого Октября, просим оказать содействие и предоставить возможность… Обычное дело. Никто и не возражал. Рукавишников заплатил что-то в кассу, что-то помимо кассы, и пожалуйста — на полтора часа поздно вечером целый этаж городской администрации, включая мемориальный ленинский кабинет, оказался в распоряжении съемочной группы.

Справедливости ради следует отметить, что отрабатывали там, в подлинных интерьерах, только общие планы с участием главных героев вроде солдата с чайником и переодетой массовки. Все остальные постельные сцены, включая двадцатиминутную дикую оргию пьяных матросов с воспитанницами Смольного института, снимали, конечно же, «в павильоне» на следующий день, однако при окончательном монтаже все получилось очень естественно и натурально. Это позже, потом, после выхода фильма, в прессе, оппозиционной губернатору, был поднят огромный скандал, но тогда очень многие сотрудники Федеральной службы охраны даже сфотографировались на память с актерами и актрисами. По такой же схеме, кстати, снимали эпизоды, происходящие на героическом крейсере «Аврора». Проникновенное письмо генерального продюсера на историко-революционную тематику, недорогая, но положительная резолюция кого-то из командования Военно-морской базы — и, как результат, полтора часа полной «творческой свободы» среди подлинных пушек, шлюпок, труб и корабельных механизмов.

Адвокат Виноградов до сих пор не мог понять, почему ни одному должностному лицу, включая вице-адмирала, не пришло в голову хотя бы глазком заглянуть в сценарий…

А в то время Владимир Александрович был совершенно уверен, что реакция со стороны властей последует незамедлительно. Однако по-настоящему правоохранительные органы взялись за Рукавишникова только после того, как он на глазах изумленных петербуржцев и гостей города отснял самые что ни на есть откровенные сцены для видеофильма «Белые ночи» прямо на травке у Медного всадника…

Когда оперативники Регионального управления по борьбе с организованной преступностью перехватили на трассе контейнер с его видеопродукцией, Рукавишников заявил, что ждет ровно сутки. А если через сутки не вернут товар, то приступит к съемкам нового фильма «Голубой РУБОП», где начальники будут, простите, иметь во все дыры своих подчиненных, а подчиненные станут орально удовлетворять начальников.

Товар, хоть и не сразу, но вернули почти весь.

Но в отношении Сергея Викторовича возбудили на скорую руку сразу несколько уголовных дел, после чего отправили его под стражу. С неимоверным трудом адвокату Виноградову удалось его вытащить под залог, но и тут не обошлось без неприятных неожиданностей. После того как половина страны — для начала в прямом эфире, снятом возле тюремных ворот, а потом в кратких выпусках новостей — услышала из уст Сергея Викторовича фразу о том, что освобождение из-под стражи «стоило мне примерно десять тысяч долларов», никакого шанса избежать скандала уже не оставалось. И напрасно тогда Владимир Александрович до утра не вылезал, как говорится, из телефона, пытаясь всем и каждому объяснить, что господина Рукавишникова неправильно поняли. Что имел он в виду всего лишь сумму залога — двадцать пять тысяч рублей, официально внесенного на счета судебного департамента, что он просто выразился неловко и никого не хотел ни обидеть, ни подвести…

А в две тысячи третьем Сергей Викторович решил избираться в губернаторы. Свою видеостудию вместе со складом и офисом он зарегистрировал как помещения предвыборного штаба. А в видеосалонах и магазинах, где продавалась его продукция, открыл «общественные приемные» для встреч с избирателями… Главными лозунгами Рукавишникова стали тогда «Голосуй перцем!» и «Всегда готов!» с изображением соответствующего органа, а основной концепцией — продолжение дела Петра Первого по созданию на берегах Невы второго Амстердама, то есть, в понимании кандидата, легализация в городе легких наркотиков и туристической секс-индустрии. По данным социологических опросов, в первом туре за него собирались голосовать от десяти до двенадцати процентов избирателей, что, в общем-то, вполне устраивало тех, кто любыми средствами пытался повысить явку на выборы и допустил с этой целью регистрацию Рукавишникова в качестве кандидата…

Однако ситуация почти сразу же выскользнула из-под контроля политтехнологов в штатском. Телевизионные дебаты с его участием превратились во что-то среднее между цирком шапито и эротическим шоу, а однажды он вообще прислал выступать вместо себя доверенное лицо — полуголую девку. Так что никто и не слушал, о чем она там говорила, а мужики перед телевизором только слюни глотали да пялились ей на голый пупок. В результате только за один вечер предвыборный рейтинг кандидата в губернаторы Рукавишникова поднялся на четыре с десятыми пункта…

Предвыборная кампания стала для Сергея Викторовича не только выгодным коммерческим проектом, который позволил почти в три раза увеличить объемы продаж без особых затрат на рекламу. Что еще важнее, статус кандидата в губернаторы дал ему неприкосновенность и иммунитет от уголовных дел, но, когда выход Рукавишникова во второй тур стал вполне вероятной реальностью, организаторы выборов спохватились и подключили административный ресурс.

Тем не менее им пришлось еще долго и тяжело договариваться с Рукавишниковым, который после снятия своей кандидатуры и прекращения всех уголовных дел нашел новое применение неукротимой творческой энергии. Неожиданно для Виноградова и остальных адвокатов он озаботился авторскими правами на свои собственные «фильмы для взрослых» и на иностранную видеопродукцию такого же эротического характера, которую почти официально привозил из-за границы. Владимир Александрович прекрасно помнил одно из первых заявлений, которое было подано им лично прокурору города в защиту интересов правообладателя:

«…Согласно заключению специалистов Ассоциации управления авторскими и смежными правами, часть реализуемых ООО „Невский интим“ видеокассет, а именно видеокассеты с записями фильмов „Алиса в стране порно“, „Виртуальная сексуальность“, „Криминальное совокупление“, „Силиконовое сердце“, „Непорочные домохозяйки“, является контрафактной, то есть изготовленной, введенной в гражданский оборот и распространяемой без ведома и разрешения правообладателя.

Исключительные права на распространение указанных выше видеофильмов на территории Российской Федерации переданы частному предпринимателю без образования юридического лица Рукавишникову С. В. на основании договоров с правообладателем — компанией „Уорлд прайвит видео“, а сведения об иных правообладателях, указанные на полиграфической упаковке перечисленных выше видеокассет, не соответствуют действительности и являются заведомо ложными.

Частный предприниматель без образования юридического лица Рукавишников С. В., как обладатель исключительных авторских прав, никому, включая ООО „Невский интим“ и иные организации, не передавал свои права ни полностью, ни частично.

Таким образом, согласно пункту 2 статьи 16 закона РФ „Об авторском праве и смежных правах“, действиями ООО „Невский интим“, распространяющего путем продажи контрафактные видеокассеты, нарушены исключительные авторские права частного предпринимателя без образования юридического лица Рукавишникова С. В., ему причинен значительный материальный ущерб. Прошу вас провести проверку по факту нарушения авторских прав и решить опрос о привлечении лиц, распространяющих контрафактные видеокассеты, к уголовной ответственности по статье 146 УК Российской Федерации… Приложение на девятнадцати листах… Подпись, дата…»

В общем, адвокату Виноградову и другим юристам Рукавишникова с таким клиентом скучать не приходилось. Вот и сейчас, судя по всему, Сергей Викторович загорелся какой-то новой идеей:

— Владимир Александрович, я тут вычитал из Интернета, что в первоначальном значении «порнография» — это изображение проституток. Древние греки их рисовали на стенах публичных домов и общественных бань в качестве уличной рекламы. Но зато теперь самые древние из таких античных «порнографических» изображений на вазах украшают экспозиции лучших музеев… Вазам тысячи лет, как и самой порнографии, но при этом бездельники из нашей родной Государственной думы уже который год не могут принять закон, чтобы определиться, как мальчик у Маяковского, что такое хорошо, а что такое плохо, что нельзя, а что все-таки можно. Вот спроси сейчас на улице каждого второго мужика, и он, не задумываясь, ответит, что порнография — это игра сборной России по футболу!

— И при чем тут Европейский суд по правам человека?

— Пускай тоже покрутятся… Пока я сам к ним в этот чертов Страсбург не приехал.

История, которую сейчас обсуждали Сергей Викторович и его адвокат, началась еще пять или шесть лет назад, когда частный предприниматель без образования юридического лица Рукавишников обратился в районную администрацию с заявлением о государственной регистрации предпринимательской деятельности по виду «изготовление и реализация предметов и фильмов порнографического характера».

Ему, разумеется, отказали. Предприниматель обжаловал отказ в Арбитражном суде. Суд первой инстанции жалобу не удовлетворил, причем в качестве единственного основания для этого был указан пункт 1 статьи 10 Гражданского кодекса Российской Федерации, то есть предположение о том, что подобная деятельность «объективно может нанести вред интересам третьих лиц».

Решение суда первой инстанции Рукавишников тоже, конечно, обжаловал. Истец посчитал данное решение вынесенным незаконно и необоснованно — в связи с тем, что пункт 1 статьи 10 Гражданского кодекса Российской Федерации запрещает лишь действия, осуществляемые «исключительно с намерением причинить вред другому лицу», а также «злоупотребление правом в иных формах». В апелляционной жалобе, которую готовил и подавал адвокат Виноградов, истец утверждал, что, осуществляя не запрещенную законом предпринимательскую деятельность, он не имеет намерения причинить вред другому лицу и не злоупотребляет правом, а лишь намеревается осуществить его в соответствии с Конституцией Российской Федерации и действующим законодательством. Истец Рукавишников сослался также на то, что Конституция является законом прямого действия и основным, главенствующим по сравнению с любыми иными правовыми нормами, включая Гражданский кодекс РФ. Таким образом, чиновники грубо нарушили статью 34 Конституции Российской Федерации и статью 18 ГК РФ, лишив его права заниматься предпринимательской деятельностью, не запрещенной законом…

В апелляции Рукавишникову вновь отказали, однако на этот раз оснований для удовлетворения жалобы было указано несколько. Во-первых, содержащееся в части 3 статьи 17 Конституции Российской Федерации указание на то, что осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц. Во-вторых, отсутствие правовых актов, устанавливающих порядок изготовления предметов и фильмов порнографического характера. В-третьих, содержащийся в законе «О свободе совести и религиозных объединениях» запрет на размещение текстов и изображений, оскорбляющих религиозные чувства граждан, вблизи объектов религиозного почитания. Ну и наконец, правовые нормы все той же Конституции и Федерального законодательства по защите физического и нравственного здоровья детей…

После этого Сергей Викторович с Виноградовым подали жалобу в кассацию, расписав максимально подробно, почему доводы апелляционной инстанции несостоятельны — как по форме, так и по существу.

Как известно, писал адвокат, при принятии правовых решений совершенно недопустимо исходить из презумпции виновности гражданина и из его предполагаемого намерения нарушить действующее законодательство. Фактически после государственной регистрации заявитель намерен действовать строго в соответствии с действующим законодательством — в частности, не размещая тексты и изображения, оскорбляющие религиозные чувства граждан, вблизи объектов религиозного почитания, а также принимая все необходимые и достаточные меры для ограждения несовершеннолетних от продукции порнографического характера. Не вызывает сомнения, что в случае нарушения при изготовлении, распространении, рекламе изделий порнографического характера каких-либо конкретных правовых норм, включая законодательство о свободе вероисповедания и законодательство о защите прав детей, предприниматель Рукавишников будет привлечен к уголовной, гражданской или административной ответственности, предусмотренной действующим законодательством именно за эти нарушения. И, самое главное, привлечен будет вне зависимости от наличия или отсутствия государственной регистрации. Кроме того, в соответствии с действующим законодательством отказ в регистрации возможен не по усмотрению чиновников районной администрации, а только по исчерпывающему перечню оснований, которые в данном случае места не имеют…

Выступая в кассации, Владимир Александрович дополнил тогда свои доводы так:

— Уважаемый суд, уважаемые участники судебного процесса… Считаю необходимым обратить ваше внимание на то, что содержащаяся в судебном решении первой инстанции ссылка на неких, не указанных, «третьих лиц», вред интересам которых якобы может быть нанесен в случае государственной регистрации, является юридически некорректной и несостоятельной. Исходя из логики этого судебного решения, следует запретить изготовление и реализацию, например, алкогольной продукции и табака, потому что уж подобная-то деятельность, безусловно, наносит вред «третьим лицам». Кому именно? Ну в частности — детям пьющих родителей или же некурящим гражданам и беременным, воздух вокруг которых отравляется сигаретным дымом. Фактически же именно действиями районной администрации причиняется вред интересам вполне конкретного круга так называемых «третьих лиц» — инвалидов, лиц с физическими недостатками и иных потенциальных потребителей легально введенной в оборот порнографической видеопродукции, чьи действия и интересы также не являются противозаконными.

Затем, помнится, выступил сам Сергей Викторович, и уважаемым судьям пришлось относиться к этому как к стихийному бедствию:

— Знаете, что касается верующих и их чувств… ну, это вообще полный бред! Все же знают — приверженцы разных религий имеют самые различные представления о том, что оскорбляет их чувства, а что является вполне естественным. Так, например, если вы слышали или читали, классический ислам запрещает изображение любых живых существ. Однако это ведь не является основанием для закрытия по всей стране кинотеатров, картинных галерей и прочих музеев? А индуизм, приверженцев которого тоже достаточно на территории России? Индуисты как раз вообще считают изображения самых разнообразных половых актов частью сексуальной и общей культуры. Вот тут у меня с собой приготовлены цветные картинки из одного храма, который посвящен богине любви… Я сейчас покажу, сами сможете убедиться!

После этого, как и следовало ожидать, прения сразу же превратились в базар.

— У нас тут вам не Индия, понятно?! — горячился прокурор. — У нас в Уголовном кодексе есть статья и есть запрет на незаконное изготовление и распространение порнографии!

— Вот именно! Только вот самого закона нет, регулирующего оборот порнографии…

— Значит, в условиях, когда отсутствует закон, такая предпринимательская деятельность в любом случае является незаконной!

— Вы вообще юрист? Или так, погулять вышли? Что не запрещено законом, то разрешено!

— Это злоупотребление правом!

Пожилой арбитражный судья, не привыкший к такому накалу страстей, попытался призвать участников процесса к порядку, однако остановить Рукавишникова было теперь невозможно, как советские танки весной сорок пятого:

— Да если хотите знать, ссылка на двести сорок вторую статью только подтверждает мою правоту! Ваша честь, уважаемый суд, раньше как было? Ответственность за распространение порнографии… просто, без оговорок: за распространение. А в новом Уголовном кодексе четко прописано: ответственность только за незаконное распространение материалов порнографического характера! Значит, подразумевается, что может быть и законное? Верно? Законодателем специально разделены понятия «незаконной» и «законной деятельности в сфере порнографии»! Понимаете? Но из этого почему-то прокурор делает вывод о том, что в отсутствие специального закона любая предпринимательская деятельность в этой сфере является незаконной…

Одним словом, предпринимателю Рукавишникову опять отказали. И только после того, как были пройдены все отечественные судебные инстанции, они с Виноградовым обратились в Европейский суд по правам человека.

Хотя, если честно, Владимир Александрович с самого начала не особо надеялся на международное право, которое так и не выработало единого отношения к сексуальным аспектам существования человечества. В США, например, до сих пор не отменены некоторые законы, касающиеся секса. Например, в Колорадо запрещено целовать спящую женщину, а в Коннектикуте — вообще целоваться по воскресеньям, даже супругам. Мужчины из Флориды обязаны заниматься любовью только в миссионерской позе и не имеют права целовать женскую грудь во время полового акта, а женщинам Массачусетса запрещено находиться сверху, на партнере. Зато в Миннесоте строго-настрого запрещены сексуальные контакты с птицами, а в некоторых штатах до сих пор действует запрет на использование, продажу и рекламирование презервативов, хотя порнографическая индустрия там развита так, как нигде больше в мире.

В американском штате Луизиана покупать презервативы не позволено только женщинам, зато у итальянцев процветает сексуальная дискриминация наоборот: женщины могут находиться на пляжах полностью обнаженными, а мужчинам это категорически запрещено. Католическая Ирландия ввела запрет на импорт презервативов, однако неясно, чего в этом решении больше — христианской морали или чисто экономических интересов по защите отечественного производителя…

Тому, кто в Англии предложит незнакомой женщине заняться сексом, грозит штраф до ста восьмидесяти фунтов или три месяца тюрьмы. Зато на Гавайях, если вы занялись любовью с девушкой, не достигшей восемнадцати лет, вас никто не накажет. Накажут только родителей девушки — тремя годами исправительно-трудовых работ, за то что воспитали дочь неподобающим образом. А вот просмотр даже платного порнографического канала в номере израильской гостиницы может стоить туристу трех лет лишения свободы. Одним словом, международное право тут не работает…

Оказывается, в некоторых странах Ближнего Востока категорически запрещено убивать овцу, если ты имел с ней половой акт. А съесть такую овечку — вообще тяжкий грех! В Ливане, в стране, кстати, наполовину христианской, мужчинам официально позволено заниматься сексом с животными, но исключительно женского пола, так что секс с самцом считается извращением и карается смертью. В Индонезии попадешь под суд даже за простую мастурбацию, а на тихоокеанском острове Гуам, наоборот, выходить замуж девственницей не то чтобы запрещено, но не принято. Зато многие колумбийские невесты проводят первую брачную ночь в присутствии своих мам — очевидно, на всякий случай…

И вообще, если верить источникам Интернета, в Гонконге женщине позволено убить неверного мужа, но почему-то исключительно голыми руками. Причем на любовницу это ограничение не распространяется — стреляй, режь, лупи всем, что под руку попадется!

Так что следовало признать, что мир очень изменился с тех пор, как была подписана в 1923 году Конвенция по борьбе с порнографией. И возможно, поэтому жалоба Сергея Викторовича Рукавишникова на Российскую Федерацию в Европейский суд по правам человека застряла где-то на стадии коммуникации.

Ребята в Страсбурге еще, наверное, просто не понимали, с кем связываются…

Эпилог. 2016 год

Сел мобильный телефон и нет зарядки — все, ты человек с ограниченными возможностями…

Современная народная мудрость

Следственный изолятор на Арсенальной набережной готовился к переезду, и в этом состоянии он пребывал уже не первый год.

Изначально это была петербургская одиночная тюрьма примерно на тысячу арестантов, и открыли ее в 1893 году, на том месте, где задолго до этого находился так называемый пересыльный «централ». Уголовники здесь обитали всегда, а вот политические арестанты постоянно менялись. Народовольцы, большевики, министры свергнутого царского правительства, разнообразные «враги народа» эпохи Большого террора и члены их семей…

Перед войной здесь же была организована так называемая «шарашка» — Особое конструкторское бюро, в котором осужденные специалисты создавали знаменитые самоходки СУ-152. Часть сотрудников и многие заключенные «Крестов» умерли от истощения в блокаду.

Но даже в недавние времена, в нашем новом демократическом обществе, бытовые условия содержания арестантов оставались по-настоящему бесчеловечными. Число обитателей следственного изолятора доходило порой до 12 тысяч, а в камерах размером восемь — десять квадратных метров долгими месяцами держали до 20 человек. Подавляющее большинство из них теперь сидели за наркотики, поэтому туберкулез и СПИД выявлялись у этого контингента достаточно часто.

Конечно, с тех пор, как почти четверть века назад Владимир Александрович Виноградов в первый раз попал сюда в качестве адвоката, очень многое изменилось. Стало лучше и проще с питанием, с гигиеной, с перенаселенностью камер. В тюремной церкви на свои места установили иконостас и престол, а купола храма вновь обрели утраченные при большевиках кресты, но в любом случае назвать нормальными условия содержания обитателей следственного изолятора значило погрешить против истины. И это было настолько очевидно, что примерно лет десять назад в программу Федеральной службы исполнения наказаний включили проект переноса тюрьмы на окраину города, в Колпино.

Адвокат Виноградов читал в средствах массовой информации, что суровое здание старых «Крестов» после переселения собираются переделать не то под гостиницу, не то под развлекательный центр. Но поверить в это ему никак не удавалось. Да, вполне возможно, когда-нибудь из этих камер, галерей и коридоров окончательно уйдет запах тюремной баланды. Но останутся старые стены, до последнего темного кирпича, навсегда пропитавшиеся унижением, ненавистью и болью.

Первоначально переезд в новый тюремный комплекс на 4000 человек со спортивными залами, банно-прачечным комбинатом и медицинскими пунктами, а также двумя жилыми домами для сотрудников планировали осуществить в 2015 году. На каждого заключенного приходилось бы в нем не меньше семи квадратных метров, но до этого, кажется, было еще далеко[22]. А пока адвокаты, как прежде, ходили на Арсенальную набережную, привычно рассаживались по следственным кабинетам и коротали время в ожидании вывода «своего» подзащитного…

Владимир Александрович надел очки, без которых давно уже не обходился, и открыл очередной номер «Вестника адвокатской палаты». Обнаруженный в архивах протокол, который опубликовали на этот раз, был исполнен от руки и в старой орфографии, однако Виноградов уже приспособился читать такие документы:

«…1921 года июля 8 дня судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Париже (во Франции) допрашивал в качестве свидетеля нижепоименованного с соблюдением 443 ст. уст. угол. судопр., и он показал:

Павел Николаевич Переверзев, 49 лет, православный, присяжный поверенный округа Петроградской судебной палаты, в настоящее время проживаю в Тунисе.

После февральской революции, приблизительно с 11 марта 1917 года, я был прокурором Петроградской судебной палаты. 5 мая я был назначен министром юстиции, в каковой должности я пребывал до 5 июля. На Ваши вопросы по настоящему делу я могу показать следующее. Как министр юстиции, я был в курсе работ той Чрезвычайной комиссии, которая под председательством Муравьева обследовала деятельность министров и других высших лиц старого режима до февральского переворота. Мне было известно, что эта же комиссия выясняла и роль Государя и Государыни и лиц, близких к Ним. Я удостоверяю, что Муравьев несколько раз имел у меня доклады по вопросу о „вине“ Царя. Муравьев находил Его вину единственно в том, что Он по докладам Щегловитова иногда прекращал разные дела, на что Он не имел права даже по той конституции, которая существовала в России до революции, так как это право не принадлежит монарху даже самодержавному, имеющему право лишь помилования, но не прекращения дел. Большей Его вины не было обнаружено (по крайней мере, в бытность мою министром юстиции) и о Его виновности в „измене“ России в смысле готовности заключить сепаратный мир с Германией ни разу не было речи. Я и сам в этом убежден совершенно и по сущей совести удостоверяю это обстоятельство.

Я слышу содержание документов, которые Вы мне сейчас огласили (свидетелю были оглашены документы, описанные в п. 2-м протокола 11–12 августа 1920 года), и могу по поводу их сказать следующее. Эти документы представляют собой сводку тех документальных данных, которые имелись тогда в моем распоряжении как министра юстиции. Еще будучи прокурором палаты, я вел расследование немецкого шпионажа вообще и, в частности, деятельности Ленина. Работа эта производилась подведомственными мне чинами под моим личным наблюдением. Добытыми данными роль Ленина и целого ряда других лиц как агентов Германии удостоверялась воочию. Один из документов был мне тогда передан и Керенским как военным министром. Июльское выступление большевиков вынудило меня прибегнуть к опубликованию некоторых данных, добытых нами, что только и было причиной того, что некоторые воинские части, ознакомившись с сообщенными им данными, пришли на помощь Временному правительству. Первая попытка большевиков была подавлена. Возникло предварительное следствие. Его вел судебный следователь по особо важным делам Александров по моему предложению. Я тут же был вынужден выйти в отставку, так как мое открытое выступление против Ленина повлекло за собой бурю в Петроградском совете рабочих депутатов, оказавшем давление на правительство.

Спустя значительное время, когда я был уже не у власти, я встретил прокурора палаты Карчевского и имел с ним беседу по поводу дальнейшей судьбы дела. Данными следствия истина была подтверждена, и следствие не было прекращено. Оно продолжалось до самого большевистского переворота, попав затем, конечно, в руки большевиков.

Показание мое, составленное в двух экземплярах и в обоих мне прочтенное, записано правильно.

Павел Николаевич Переверзев.

Судебный следователь Н. Соколов».

— Простите, у вас случайно копирки не найдется?

Владимир Александрович даже не сразу сообразил, о чем его спрашивает худая и очень накрашенная девица, заглянувшая из коридора:

— Нет. Не найдется.

Но девушка уже прикрывала за собой тяжелую, непробиваемую дверь:

— Извините, я думала…

Виноградов пожал плечами. Интересно, кто и для чего сейчас использует копировальную бумагу? Еще бы логарифмическую линейку попросила. Или промокашку.

Владимир Александрович посмотрел на часы, закрыл журнал с большим исследованием о судьбе своего далекого предшественника, присяжного поверенного Переверзева, и убрал его в портфель. На виду оставались теперь только папка с бумагами по уголовному делу, очки и неизменный ежедневник в черном кожаном переплете. Поверхностью стола, разделившего помещение на две части, служили несколько вытертых временем досок, а его металлическая основа была намертво сварена и прикручена к полу, как, впрочем, и все остальное имущество изолятора — скамья вдоль стены и два стула напротив. В этот раз Виноградову, между прочим, достался кабинет со специальной клеткой, в которую помещали особо опасных или психически не уравновешенных арестантов. А еще тут имелись окошко и тусклая пыльная лампочка под потолком, выключатель с торчащими во все стороны проводами, кнопка вызова, красная кнопка тревоги…

Спина и ноги Виноградова немного затекли, так что он решил прогуляться.

Вообще-то, следственные кабинеты полагалось запирать снаружи, и хождение между ними без сопровождения администрация изолятора не приветствовала. Однако ожидание вывода арестанта из камеры затягивалось порой на несколько часов, так что на это смотрели сквозь пальцы.

— Приветствую! — В коридоре Владимир Александрович первым делом пожал руку знакомому коллеге, ожидавшему возле соседнего кабинета, и поздоровался с женщиной средних лет, которая была когда-то следователем, а теперь подрабатывала адвокатом «по назначению», то есть за счет государства:

— Очень приятно… Прекрасно выглядите!

Виноградов не помнил, как их зовут, но для поддержания разговора это было вовсе не обязательно.

— Не знаете, уже выводят?

— Да вроде привели кого-то. Как думаете, успеем до обеда?

— Блажен, кто верует, — вздохнул коллега. — Слышали, кстати, историю про химчистку? Нам тут рассказал только что человечек один, из областной коллегии…

— Нет, не слышал.

— Говорит — захожу, мол, с утра, перед заседанием, в совещательную комнату, к знакомой судье. А она, понимаешь, сидит и не знает, смеяться ей или плакать. Что такое? Ну, та ему и показывает квитанцию из химчистки: «Ряса православная — одна штука». Это она, получается, свою судейскую мантию сдавала, а приемщица перепутала, ей-то все равно…

Байка эта была довольно старая, да и рассказать ее, как положено, коллега не сумел. Тем не менее Владимир Александрович вежливо посмеялся и припомнил в ответ, как лет пятнадцать назад собственными глазами читал жалобу одного арестанта о том, что следователь такая-то оказывала на него психологическое давление сексуального характера. То есть пришла на допрос в короткой юбке и в прозрачной кофточке на голое тело, а он сидит в тюрьме уже почти шесть месяцев и поэтому был просто вынужден оговорить себя и дать признательные показания.

— Не прощаюсь, — кивнул через какое-то время Виноградов и отправился дальше.

Проходя вдоль шеренги закрытых или приоткрытых дверей с номерами, он почти постоянно с кем-нибудь раскланивался и здоровался — адвокаты и следователи, один за другим, постепенно выбирались из кабинетов и стояли теперь в коридоре, переговариваясь на самые разные темы.

— Слушай, тут у одного пациента проблема с «приставалками» нарисовалась… — довольно громко рассказывал молодой человек в итальянском костюме и в белоснежной рубашке, похожий на брокера. — Никто у вас такими «кейсами» не занимается?

— Из «консалтеров» точно никто. Но я случайно знаю одного… — ответил ему собеседник, одетый почти так же модно и дорого. — Он в конце прошлого года по налогам моему клиенту все закрыл.

— Без «обезьянства»?

— Вроде чисто. Как, не знаю, — кажется, через «занавеску».

— Дашь мне выход на этого «лойера»? Он, кстати, «аблакат» или где-то «инхаус»?

— По-моему, просто «решала». «Фрилайнер».

— «Черный»?

— Ну, сам понимаешь, если работать с «помойками»…[23] Здравствуйте, Владимир Александрович!

— Добрый день, коллеги.

Раньше таких вот ребят, с двумя высшими образованиями, с красным дипломом и хорошим деловым английским, можно было повстречать разве что в арбитражном суде или же в представительстве международной юридической фирмы. Но в тюрьму с каждым годом сажали все больше так называемых «экономистов» — несмотря на то что по закону их не полагалось держать до суда в изоляторе, скажем, за уклонение от уплаты налогов, вывод денежных средств или за прочие преступления в сфере предпринимательской деятельности. Как правило, этих людей содержали под стражей, пока родственники и знакомые не соберут нужный выкуп для оперативников, следователя и прокурора, либо до тех пор, пока потерявшие цену остатки их бизнеса не перейдут в руки заказчиков уголовного дела…

Виноградов помнил одного из этих адвокатов. Пару лет назад они, кажется, пересекались в команде защитников очень известного питерского олигарха, у которого кем-то там, наверху, решено было отобрать нефтяной терминал и завод по производству минеральных удобрений. Олигарх оказался еще из девяностых, с понятиями и с характером, а предупреждений «оттуда» не понял или не услышал. Поэтому на него очень быстро нарисовали уголовное дело, обвинили в мошенничестве с кредитами и отправили за решетку.

— Вы уже в суде?

— Нет, пока еще дело читаем.

— Четвертый месяц пошел, Владимир Александрович.

Предельный срок содержания под стражей на предварительном следствии ограничен законом. Но в него не включается время, за которое обвиняемый может и должен знакомиться с материалами дела перед их направлением в суд. А объем уголовного дела по «экономическим» статьям составляет обычно десятки, а то и сотни томов. Аккуратно прошитых и пронумерованных томов, которые следователь вполне может приносить обвиняемому неторопливо и нерегулярно, почти произвольно растягивая его пребывание в следственном изоляторе…

— Вот, упыри, что творят! Ну, желаю удачи…

Владимир Александрович прошел дальше. Возле единственного туалета переминался с ноги на ногу в ожидании своей очереди мужчина с лицом старшего следователя по особо важным делам. Они поравнялись, и как раз в этот момент за спиной Виноградова, в противоположном конце коридора, с металлическим лязгом открылся замок. Адвокаты и следователи, будто по общей команде, на полуслове оборвали разговоры и повернулись к двери, через которую начали заводить очередную группу арестантов. Владимир Александрович поискал среди них своего подопечного, нашел, обрадовался и поспешил обратно, в кабинет.

— Проходи. Привет! Присаживайся.

— Здравствуйте, — переступая через порог, поздоровался парень в длинных шортах, футболке и каких-то пляжных сандалиях.

Он вошел к Виноградову после короткого обязательного досмотра — худой, бледный, с короткой стрижкой и с руками, которые по привычке держал за спиной. Владимир Александрович поднялся навстречу, и девушка в форменном камуфляже передала ему бланк так называемого требования:

— До обеда закончите?

— Обязательно, — пообещал адвокат.

— Смотрите, без десяти заберу.

Сотрудница следственного изолятора вышла в коридор и заперла за собой дверь.

— Вот, читай.

Владимир Александрович положил на стол перед своим подопечным копию постановления.

— Это что? — Парень недоверчиво посмотрел на документ. Было видно, что ничего хорошего он от казенных бумаг не ожидает.

— Читай, — повторил адвокат. — Тебе понравится.

Примерно месяц назад к Виноградову через близких знакомых, которым было совсем неудобно отказывать, обратились родители двадцатилетнего студента, задержанного по подозрению в совершении особо тяжкого преступления. Ситуация складывалась, с точки зрения адвоката, практически безнадежная. Только что в Интернете и во всех средствах массовой информации города прогремели сообщения о попытке вооруженного ограбления инкассаторов, перевозивших значительную сумму денег. В перестрелке один из охранников погиб, второй получил пулевое ранение, однако налетчикам пришлось отступить. Спустя какое-то время был обнаружен автомобиль, который использовался при нападении, а в салоне этого автомобиля — труп одного из участников преступления.

Личность убитого установили практически сразу. Более того, соучастники преступления так спешили избавиться от машины и трупа, что даже не осмотрели его одежду, в одном из карманов которой оперативники обнаружили… мобильный телефон. И последним входящим на телефоне оказался звонок от молодого человека, защиту которого принял на себя Виноградов. Парня задержали под конец того же дня, что называется, «по горячим следам» — возле дома, в компании сверстников и приятелей. Изъяли куртку, в которую он был одет, и тут же отдали ее на исследование. Исследование выявило на правом рукаве большое количество микрочастиц сурьмы, серы, бария и свинца, которые, как известно криминалистам, образуются при взаимодействии с пороховыми газами во время выстрела. Да еще и локализованы эти частицы оказались таким образом, что и нарочно не придумаешь, — в основном от конца правого рукава до локтевого сгиба. Справедливости ради следовало отметить, что иных компонентов, неизменно присутствующих в копоти выстрела, таких как ртуть, олово, селитра и частицы целлюлозы, лабораторное исследование, проведенное с помощью РЭМ, электронного микрозонда и рентгеновского анализатора, на одежде подозреваемого не выявило. Впрочем, следствие было склонно списать это на несовершенство использованных экспертами методик.

Парень не только свою вину, но и вообще какую-либо причастность к преступлению категорически не признавал. Свое знакомство с убитым налетчиком он также отрицал, поясняя, что по телефонному номеру, который ему предъявили, звонил по ошибке, перепутав последние цифры. А вот предательских микрочастиц на своей одежде не мог объяснить абсолютно ничем — не было у него в голове никакой, даже самой диковинной или, наоборот, элементарной защитительной версии. С «черными следопытами» на места боев Великой Отечественной подзащитный Владимира Александровича ни разу не выезжал. Занятий по химии с подходящими опытами у них в институте не проводили…

При этом и на допросах, и в доверительной беседе с Виноградовым парень упорно настаивал, что весь тот день, в который было совершено преступление, с утра и до вечера возился во дворе своего дома с отцовской машиной.

Начать Владимир Александрович решил с анализа телефонных соединений. Повезло, что смартфон был подарен клиенту на день рождения родителями и зарегистрирован на его маму. Получив от нее соответствующую распечатку, Виноградов достаточно быстро удостоверился в том, что его подзащитный говорит правду: после того злополучного звонка убитому налетчику он действительно сразу набрал номер из Интернета по объявлению о продаже каких-то запасных частей, который и в самом деле отличался от предыдущего только порядком набора двух последних цифр. Эти сведения вместе с распечаткой телефонных соединений и с полученными Виноградовым в порядке статьи 86 УПК Российской Федерации объяснениями были сразу же переданы следователю для приобщения к материалам уголовного дела.

Но что делать со следами на куртке?

Тем же вечером Виноградов лег спать, даже не пытаясь отделаться от мыслей по поводу этой проблемы. А посреди ночи вскочил и метнулся к компьютеру. Набрал в поисковике «сурьма, свинец, сера, барий»… Результат — сотня сайтов про какие-то автомобильные аккумуляторы, почти столько же технических инструкций и научных статей, из которых, впрочем, даже Владимир Александрович умудрился понять, что сернокислый барий и сплавы свинца содержатся, точнее содержались, когда-то в пластинах старых автомобильных аккумуляторов иностранного производства.

До утра Виноградов, конечно же, не дотерпел — разбудил звонком родителей своего подзащитного и узнал от его отца, что тот и в самом деле является обладателем старенького немецкого «опеля» восемьдесят девятого года выпуска и что аккумулятор у него почти «родной», то есть, мягко говоря, тоже не новый. И что подзаряжают они с сыном этот аккумулятор обычно у себя дома, в квартире, от специального зарядного устройства.

На следующий день адвокат Виноградов уже опять стоял под дверью Следственного комитета с необходимыми и мотивированными ходатайствами…

— Это что значит? — Подзащитный Владимира Александровича дочитал до конца, посмотрел на пустую обратную сторону и опять перевернул листок.

— Это значит, что завтра тебе поменяют меру пресечения.

— Почему?

— Потому что ты не виноват.

— А почему тогда не сегодня? — недоверчиво уточнил арестант. В его голосе еще не было радости, и Виноградов почувствовал в нем только усталое удивление.

— Потому что в тюрьму у нас тяжело попасть только адвокату или следователю, если по работе. А всем остальным сюда попасть легко, только вот тяжело обратно выбираться.

— Извините, пожалуйста. Я понимаю, но…

Объяснять про тяжелые переговоры с руководителями Следственного комитета и в городской прокуратуре у Владимира Александровича уже не оставалось ни времени, ни желания:

— После того как выйдешь из «Крестов», надо будет еще раз давать показания. Потом поедем к вам во двор для проверки на месте твоих показаний о том, каким именно образом ты извлекал из отцовской машины тяжелый аккумулятор, как переносил его в квартиру, придерживая снизу правой рукой…

— А потом что?

— Получим постановление о прекращении уголовного преследования. И наверное, еще немного подождем. А потом подадим на реабилитацию… — Виноградов заметил, что подзащитный его не совсем понимает, и объяснил: — Денег получишь. За незаконное содержание в следственном изоляторе.

— Много?

— Нет, не очень. Но все-таки… да, и к тому же еще извинения от прокурора.

— Пошли бы они!.. Извините, Владимир Александрович. Спасибо вам. Я даже не знаю, как…

За дверью кабинета кто-то зазвенел ключами, и Виноградов начал спешно скидывать в портфель свое имущество и папку с документами.

— Все, мне пора, а то в обед не выпустят. До встречи в городе! Ты завтра только сразу позвони, когда домой приедешь…

Получив от усталого прапорщика свое удостоверение и смартфон, адвокат Виноградов дождался появления надписи на электронном табло, потянул на себя тяжелую дверь и покинул последний «предбанник» «Крестов». С утра, видимо, подморозило — воздух был свеж и напоминал, что напротив, прямо через дорогу в пять полос, совсем недавно освободилась от ледяного панциря Нева. Солнце с одинаковой радостью отражалось и в лужах, и в крышах автомобилей, и в золоте куполов.

— Черт, времени-то сколько!

Каждый раз, приходя на встречу с оказавшимся за решеткой клиентом, Владимир Александрович чувствовал себя в чем-то виноватым не только перед ним, но и перед самим собой. Вот, мол, сейчас переговорим по делу и поболтаем просто так, ни о чем. Пожмем друг другу руки. А потом сытый и благополучный адвокат свободно уйдет в суету многомиллионного города, а его собеседника молчаливые конвоиры уведут обратно в камеру.

Тюрьма — она ведь и в Африке тюрьма. И в Америке, и в Норвегии, и в России…

Все различия между местами лишения свободы на планете только в социально-культурном укладе конкретной страны, а также в уровне личного восприятия ее гражданами таких понятий, как честь и достоинство, а также элементарная сытость и правила гигиены. Поэтому цивилизованный европеец быстренько сходит с ума в условиях, которые пленному чернокожему партизану из джунглей покажутся вполне сносными. А российский бандит молиться готов на санаторные условия шведских тюрем, вспоминая баланду и переполненные камеры родимых следственных изоляторов.

Владимир Александрович двинулся вдоль Арсенальной набережной, на ходу просматривая и прослушивая сообщения, появившиеся на смартфоне за время его нахождения в «Крестах»…

Санкт-Петербург,

ковидный 2020 год

Примечания

1

В Первую мировую войну из среды адвокатского сословия на действительную военную службу были призваны 102 присяжных поверенных и 173 помощника присяжных поверенных, из которых, по сведениям на октябрь 1915 года, пятеро человек были убиты, четверо стали георгиевскими кавалерами, пятнадцать оказались в плену.

2

По некоторым оценкам, после 1917 года в эмиграции оказались от 1500 до 2000 присяжных поверенных, то есть приблизительно 15 % всех дореволюционных адвокатов.

3

В конце концов сторона Софьи Андреевны Толстой-Есениной в процессе доказала ее права законной жены и добилась отмены решения народного суда Кропоткинского участка Хамовнического района города Москвы о назначении З. Н. Мейерхольд-Райх «ответственной хранительницей имущества, оставшегося после умершего 28 декабря 1925 года Есенина Сергея Александровича». В кассационном постановлении было указано: «Все домашние вещи, оставшиеся в г. Москве, передать гражданке Софье Есениной, а находящиеся в Ленинграде передать детям — Татьяне и Константину».

4

Так в период с апреля 1921 года по январь 1935 года назывался советский Черноморский флот.

5

Впоследствии Дворец культуры имени Н. К. Крупской.

6

Впервые термин «адвокат» вернулся в официальный советский юридический оборот в 1937 году, в проекте Закона об адвокатуре.

7

Разгромное постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» оказалось единственным в истории Советского Союза партийным документом по вопросам литературы, который был признан ошибочным. Оно отменено в 1988 году специальным решением Политбюро ЦК КПСС.

8

Ди-пи — перемещенное лицо, калька с англоязычного термина «displaced person».

9

В ходе «борьбы с космополитизмом» по национальному признаку были лишены права на профессию более ста ленинградских адвокатов, включая таких знаменитых, как Адмони-Красный, Киселев, Мазель, Олягова, Рожанский, Ярженец и др.

10

Целый ряд фактов и обстоятельств, изложенных выше, упоминается в письме В. И. Третьякевича замечательному журналисту и писателю Киму Костенко, усилиями которого в 1959 году доброе и честное имя героя было возвращено комиссару «Молодой гвардии» Виктору Третьякевичу.

11

Маленков Георгий Максимилианович (1901–1988) — один из ближайших соратников И. В. Сталина, занявший после его смерти пост председателя Совета министров СССР и смещенный впоследствии Н. С. Хрущевым с высших партийно-государственных постов за участие в так называемой антипартийной группе.

12

Постановлением президиума Верховного Суда РСФСР от 26 июля 1989 года был удовлетворен протест в порядке надзора первого заместителя прокурора республики по делу Бродского. Дело в отношении его прекращено за отсутствием состава административного правонарушения.

13

Из воспоминаний одного из бывших пациентов специальной психбольницы: «Глубокой ночью будили, погружали в ледяную ванну, заворачивали в мокрую простыню и помещали рядом с батареей. От жара батарей простыня высыхала и врезалась в тело».

14

Использованы материалы международных и российских правозащитных организаций.

15

Например, в Ленинградской психиатрической спецбольнице в середине пятидесятых годов длительное время наблюдался и «лечился» советский разведчик и диверсант генерал-лейтенант Павел Судоплатов, который симулировал психическое расстройство, чтобы избежать участи многих близких соратников Берии.

16

ОБХСС — отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности, оперативное подразделение в структуре МВД СССР.

17

В статье 173 Конституции РСФСР содержалась аналогичная норма.

18

Закон «Об индивидуальной трудовой деятельности» был принят Верховным Советом СССР 19 ноября 1986 года.

19

К началу 1999 года в Российской Федерации «традиционные» коллегии объединяли около 29 тысяч адвокатов. Так называемые «альтернативные» коллегии, самой крупной из которых была Гильдия адвокатов России, насчитывали около 3 тысяч членов.

20

В Санкт-Петербурге на улице Чайковского, 30, располагалось Региональное управление по борьбе с организованной преступностью.

21

Тульский Токарева (ТТ) — первый армейский самозарядный пистолет СССР, принятый на вооружение еще в 1933 году и до конца 1990-х считавшийся очень популярным оружием в криминальной среде.

22

Перевод заключенных из старого следственного изолятора в Колпино был осуществлен в декабре 2017 года. Однако печальная летопись так называемых «Новых Крестов» началась намного раньше — едва ли не с первого дня их строительство сопровождали хищения, шумные коррупционные скандалы и кое-что еще похуже… Удивления это, впрочем, по нынешним временам почти не вызывало, в особенности на фоне истории со стадионом для городского футбольного клуба «Зенит».

23

В переводе на общеупотребительный русский язык этот диалог прозвучал бы следующим образом:

«Слушай, тут у одного клиента проблема возникла со службой судебных приставов. Никто у вас такими делами не занимается?» — «Из постоянных сотрудников юридической фирмы — точно никто. Но я случайно знаю одного. Он в конце прошлого года решил моему клиенту все проблемы по неуплате налогов». — «Без использования поддельных документов?» — «Вроде чисто. Как, не знаю, — кажется, через номинального держателя». — «Дашь мне выход на этого юриста? Он адвокат или состоит в штате какой-нибудь фирмы?» — «По-моему, просто посредник в нелегальных схемах. Работает самостоятельно». — «То есть государству ничего не платит, гонорар не оформляет?» — «Ну, сам понимаешь, если работать с юридическими лицами, созданными для незаконного возврата НДС и уклонения от уплаты налогов…»

Content

Никита Филатов
Сторона защиты. Правдивые истории о советских адвокатах

Пролог. 1916 год

Глава первая. 1926 год

Глава вторая. 1936 год

Глава третья. 1946 год

Глава четвертая. 1956 год

Глава пятая. 1966 год

Глава шестая. 1976 год

Глава седьмая. 1986 год

Глава восьмая. 1996 год

Глава девятая. 2006 год

Эпилог. 2016 год

Примечания