Джон Гай

Англия Тюдоров. Полная история эпохи от Генриха VII до Елизаветы I

Посвящается Рейчел, Ричарду и Эмме

John Guy

TUDOR ENGLAND

© John Guy, 1988

© Строганова О.В., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

КоЛибри®

* * *

Ясное изложение, научная база, тщательное исследование — превосходная книга! В центре внимания автора вечные темы власти и религии. Авторитетная и убедительная работа.

The Sunday Times

Впечатляет широкий охват тем. Интереснейшая книга, основанная на результатах исследований, проведенных автором и другими ведущими специалистами по эпохе Тюдоров.

Glasgow Herald

Великолепная книга, написанная, без сомнения, самым вдохновляющим историком эпохи Тюдоров. Кроме того, это бесценный справочник по историографии интереснейшего периода.

Canadian Journal of History

Разностороннее исследование деятельности Томаса Кромвеля — образец исторического и историографического анализа.

Кристофер Хейг, историк, лектор в Оксфордском университете

Автор этой книги — настоящий мастер в том, что касается историографии. Он опирается на солидный массив материалов — как рукописных, так и печатных — и разбирает суть основных разногласий среди историков.

Times Literary Supplement

Мастерское сведение в одну картину различных интерпретаций, выполненное на основе научных исследований.

Г. К. Ф. Форстер, Университет Лидса

Выдающаяся книга во всех отношениях.

Дж. Ф. Паунд, Университет Восточной Англии

Джону Гаю нет равных в глубоком понимании политики Тюдоров. Он точнейшим образом расставляет акценты, в итоге получается убедительное повествование, особенно в том, что касается анализа важных демографических и экономических аспектов.

Дэвид Лоудс, Университетский колледж Северного Уэльса

Предисловие

В основе замысла этой книги лежат довольно простые и, наверное, наивные устремления. Я хотел написать о периоде английской истории с 1460 года до кончины Елизаветы I доступно для всех, а также наиболее полно и на современном уровне обобщить огромное количество работ по истории эпохи Тюдоров. Книга получилась заметно объемнее, чем планировалось, однако даже в большой книге невозможно описать все, поэтому я ограничился главным образом изложением политических и религиозных аспектов жизни той эпохи, проанализировав основные проблемы. Кроме того, я написал главы об экономике и устройстве общества, теории и развитии государства, а также политической культуре, считая данные вопросы необходимым контекстом для основного содержания. Мне пришлось выбирать главнейшие темы, чтобы книга не превратилась в невыносимо длинную. За долгие годы не было создано исследования, в котором бы последовательно описывался весь период вплоть до кончины королевы Елизаветы. Радикально изменились взгляды на такие важнейшие вопросы, как достижения Реформации, «революция в управлении», сильные и слабые стороны тюдоровской политики, включая местные власти. Я твердо убежден, что для того, чтобы должным образом осознать значение периодов Генриха VIII и Елизаветы, эпоху Тюдоров и институты того времени необходимо рассматривать в совокупности. Данная книга воплощает именно это мое убеждение. И наконец, поскольку логика исторического рассуждения препятствует мне согласиться с некоторыми аспектами авторитетной оценки фигуры Томаса Кромвеля и его реформ, выполненной Джеффри Элтоном, я хочу подчеркнуть свое уважение к бывшему учителю.

Работая над книгой, я испытывал бесконечную признательность специалистам по эпохе Тюдоров за их труды, глубоко благодарен всем за помощь и постарался отразить свои чувства в примечаниях и списке избранных работ.

Наверное, будет несправедливо назвать не всех, но в нескольких вступительных строках я не могу не подчеркнуть, какую огромную роль сыграли для меня труды Саймона Адамса, Эрика Айвза, Джорджа Бернарда, Маргарет Боукер, Сьюзен Бригден, Майкла Буша, Р. Б. Вернема, Майкла Грейвса, Питера Гуина, Мервина Джеймса, Нормана Джонса, Джеффа Диккенса, Клиффа Дэвиса, Патрика Коллинсона, Маргарет Кондон, Кристофера Коулмана, Дэвида Лоудза, Дженифер Лоуч, Тома Майера, Диармайда Маккалоха, Уоллеса Маккэффри, Ричарда Мариуса, Вирджинии Мерфи, Хелен Миллер, Грэма Николсона, Джима Олсопа, Рэкса Погсона, Джека Скарисбрика, Роджера Скофилда, Джо Славина, Хейзел Смит, Дэвида Старки, Боба Уайтинга, Пенри Уильямса, Грега Уолкера, Алистера Фокса, Рональда Хаттона, Криса Хейга, Дейла Хоука, Стива Эллиса и Джеффри Элтона. Я также искренне благодарен за вклад, который внесли в мою работу британские и североамериканские диссертации, цитируемые в примечаниях. Моя особая благодарность Дэвиду Старки за неопубликованные доклады, прочитанные в Бристольском университете, Институте Фолджера и на 101-й ежегодной конференции Американской исторической ассоциации. Они в первую очередь сподвигли меня иначе посмотреть на Благодатное паломничество, Тайный совет и роль аристократии при королевском дворе в 1530-е годы. За глубокие, полезные замечания по рукописи благодарю Алистера Фокса, Рейчел Гай и Джона Моррилла, а также анонимного рецензента издательства. Рейчел Гай и Хилари Уолфорд любезно помогли мне с окончательной подготовкой машинописного текста и корректурой. Генеалогическую таблицу составила Рейчел Гай, она же совместно с Ричардом Гаем взяла на себя тяжкий труд по фотокопированию. Рукописи из Государственного архива Великобритании, Британской библиотеки, Шекспировской библиотеки Фолджера (Вашингтон, Федеральный округ Колумбия), библиотеки Хантингтона (Сан-Марино, штат Калифорния) и Отдела специальных коллекций библиотеки Спенсера (Канзасский университет) цитируются по великодушному разрешению руководителей этих учреждений. И наконец, моя глубокая благодарность издателю за позволение увеличить объем книги и отсрочить дату представления рукописи.

1

Приход Тюдоров к власти

Какие бы свидетельства ни отразило время, успехи Тюдоров необходимо оценивать критически. Они породили панегирические и ловко использованные предсказания: «История жизни и достижений Генриха VII» Бернара Андре, «История Англии» Полидора Вергилия и «Союз двух благородных и прославленных домов Ланкастеров и Йорков» Эдварда Холла повествуют о том, что Графтон и Холиншед широко распространили, а Шекспир обессмертил. Пророчество Галфрида сбылось в 1485 году: победа при Босуорте была предсказана, когда ангел явился к Кадваладру с известием, что бритты вернут себе земли, захваченные саксами. Генрих VII Тюдор возвел свой род к Кадваладру, поэтому защитник короля на коронационном пиру восседал на коне, украшенном его геральдическими знаками. Генрих также провозгласил, что ему свыше предписано успокоить политические волнения, женившись на дочери Эдуарда IV Йорка. Как изложил Холл, «старая распря» этим брачным союзом была «похоронена и пресеклась навсегда». Или, как выразился Шекспир в «Ричарде III»:

А причастившись тайн, соединим

Мы с Белой розой Алую навек.

И единенью улыбнется небо,

Что долго хмурилось на их вражду…

Междоусобий затянулась рана.

Спокойствие настало. Злоба, сгинь!

Да будет мир! Господь изрек: аминь![1]

Тем не менее представление, что Война Алой и Белой розы[2] шла в течение тридцати лет и была исключительно династическим конфликтом между домами Ланкастеров и Йорков, — миф. В реальности фракции при королевском дворе распространили свое влияние на провинции, где соперничающие дворяне продолжили междоусобицы с оружием в руках, враждуя до победного конца. Хронисты преувеличили династический элемент войны, а также продолжительность и масштаб сражений: в совокупности активные боевые действия длились около года. Однако ущерба и потерь они нередко приносили больше, чем утверждали участники. Состоялось 14 серьезных сражений и значительное количество мелких боев: 3000 человек полегло только в битве при Мортимер-Кросс (1461). Всего погибло 38 пэров. Тем не менее Война Алой и Белой розы уничтожила меньше аристократических семей, чем биологические причины, например бесплодие или младенческая смертность. Судя по частной переписке, война затронула далеко не всех. И все же гражданское население сталкивалось с проблемами: пострадала внешняя торговля, города опасались разграбления, нарастало социальное напряжение, а некоторые джентри пользовались возможностью решить личные противоречия при помощи силы. Кроме того, наблюдался и моральный урон. Вспоминается совет, который дал своим сыновьям Джон, 3-й лорд Маунтджой: «Живите благоразумно, никогда не принимайте на себя титул барона, если можно этого избежать, не стремитесь возвыситься среди принцев, потому что это опасно»[3].

Война разразилась после расстройства рассудка у Генриха VI в 1453 году. Первый этап (1455–1461) последовал вслед за лишением герцога Йоркского первого титула протектора после Рождества 1454 года. Это была вооруженная политическая борьба за власть при дворе и в графствах, которая стала династической только в октябре 1460 года, когда Йорк заявил перед парламентом свои претензии на трон в качестве «наследника» Ричарда II. Он погиб в битве при Уэйкфилде (30 декабря), и главой Белой розы стал его старший сын Эдуард Йорк. После победы при Таутоне (29 марта 1461 года) его короновали под именем Эдуарда IV. До 1464 года этот король блистал славой. Однако его свадьба с Елизаветой Вудвилл расколола партию Йорков и спровоцировала второй этап войны. Несмотря на то что Ричард Невилл, граф Уорик, был главным союзником Йорка в 1459–1461 годах, он присоединился к заговору (1469–1470) Джорджа, герцога Кларенса, слабого брата короля Эдуарда. Уорик и Кларенс обратились за помощью к Людовику XI Французскому, который желал вернуть внешнюю политику Эдуарда IV в прежнее русло. Король Франции помог вооружить и доставить в Англию ланкастерскую армию, чтобы вернуть престол Генриху VI, находившемуся в Тауэре с 1465 года. Поначалу Эдуарда обошли с фланга, и он бежал в Алкмар в Нидерландах, но в марте 1471 года вернулся с армией, чтобы отвоевать свое королевство. Сначала он одержал победу и убил Уорика в сражении при Барнете (14 апреля), а затем разгромил вторую ланкастерскую армию при Тьюксбери (4 мая). В бою погиб принц Эдуард[4], наследник Генриха VI, а через несколько часов после возвращения Эдуарда в Лондон Генрих VI умер в Тауэре.

Эдуард IV восстановил королевскую власть во время своего второго правления, но когда он скончался, уже через 11 недель его двенадцатилетнего сына Эдуарда V низложил приходящийся ему дядей Ричард, герцог Глостер (26 июня 1483 года). Хотя аристократия молчаливо признала узурпацию власти Ричардом, быстро сформировалась тайная сеть тех, кто боялся или ненавидел его, а несколько месяцев спустя Генри Стаффорд, герцог Бекингем, возглавил мятеж. Официальным бенефициаром этого подавленного Ричардом выступления был Генрих Тюдор, который тогда находился далеко в изгнании. Он претендовал на престол через свою мать Маргариту Бофорт, происходившую от Джона Гонта и Кэтрин Суинфорд. Намеревался ли сам Бекингем заявлять права на корону, остается неизвестным, но слухи о том, что Ричард убил в Тауэре сыновей Эдуарда IV, подготовили почву для вторжения Генриха Тюдора. Поддержанный основными отступниками и при материальной помощи Карла VIII Французского Генрих Тюдор высадился недалеко от Милфорд-Хейвена 7 августа 1485 года. Привлекая под свои знамена сочувствующих при продвижении в Англию через Шрусбери, Стаффорд и Личфилд, он вынудил Ричарда III наступать в направлении Лестера. К воскресенью 21 августа обе стороны встали лагерем в окрестностях холма Эмбион в двух милях от городка Босуорт-Маркет, однако последовавшее на следующий день сражение остается предметом бесконечных споров — существует столько же различных мнений, сколько на свете историков. Известно, что в середине битвы Ричард хотел решить исход сражения, убив Генриха в личной схватке. С отрядом верных стражников он прорвал окружение Генриха, убил его знаменосца и вступил в поединок с сэром Джоном Чейни. Под Ричардом пала лошадь. А затем вмешательство сэра Уильяма Стэнли, выступившего на стороне Генриха, оказалось решающим. «Оставшись один, — повествует Полидор Вергилий, — Ричард III погиб, мужественно сражаясь в самой гуще врагов». Однако завершила третий этап войны только вторая победа Генриха над ставленником Йорков Ламбертом Симнелом в битве при Стоуке (16 июня 1487 года). Таким образом, Генрих обезопасил себя, используя одновременно внешнюю дипломатию и внутренние меры безопасности.

Важность этих фактов придает дополнительное значение битве при Босуорте. Тюдоровская пропаганда подразумевает, что это сражение ознаменовало новое начало английской истории, однако чем больше изучается вопрос специфических отличий Тюдоров, тем менее удовлетворительным представляется такой подход. Если оценивать Тюдоров по современным стандартам государственного управления, то мы будем либо отброшены назад в Средние века, к Великой хартии вольностей и Оксфордским провизиям, к политическим кризисам Эдуарда II, Ричарда II и Генриха VI, либо окажемся в ситуации гражданской войны и протектората, Конвенционного парламента и Закона о правах, или даже дальше, в эпохе Уолпола. Босуорт стал поворотным пунктом в династической истории, однако правление Тюдоров следует рассматривать относительно других. Мы не можем забывать ни того, чем они были обязаны правлению Йорков, ни влияния Ренессанса на английскую религию и политическую мысль.

В конце 1470 года или начале 1471-го (после восстановления королевской власти Генриха VI, но до битвы при Барнете) сэр Джон Фортескью, автор трактата «Управление Англией» (The Governance of England), направил меморандум графу Уорику. Написанный в форме отдельных статей «для добропорядочной публики нашего королевства», этот документ призывал к восстановлению монархии на основе идей, высказанных в парламенте критиками Генриха VI в 1450-е годы[5]. Фортескью не отличался особой проницательностью в качестве политического аналитика, однако в его работе обобщаются основные спорные вопросы, и он имел доступ к конфиденциальной информации, поскольку в 1442 году Генрих VI назначил его Верховным судьей Суда королевской скамьи. В 1461 году Джон Фортескью покинул Англию, чтобы стать номинальным канцлером ланкастерского правительства в изгнании. После его примирения с Эдуардом IV в 1471 году он был включен в Тайный совет короля и написал, или, скорее, оформил для него «Управление» в качестве книги рекомендаций. В этом трактате повторяются идеи, изложенные в меморандуме Уорику[6].

Поскольку Фортескью знал, что корона должна остановить ухудшение своего финансового положения, он предложил меры экономии и расширение доходной базы. Он четко показал, что политическая стабильность и способность короля поддерживать свое имущественное состояние тесно связаны: правящий король должен иметь возможность выплачивать жалованье чиновникам и нести стандартные затраты без необходимости брать кредиты под большие проценты. В «Управлении Англией» меньше говорится о доходах, чем о расходах, однако важнейшие доходные статьи короля составляли поступления от коронных земель, доходы от судопроизводства и таможенных пошлин, а также те, что возникали вследствие статуса короля как феодала. Хотя в чрезвычайных обстоятельствах прямые налоги увеличивали доходы короля, к середине XIV века введение налогов требовало согласия парламента. Корона могла вместо налогов собирать займы, но этот способ порождал политические недовольства; при слабой монархии его старались избегать. Фортескью разделил расходы короля на две категории — «обычные» и «чрезвычайные». «Обычные» включали в себя расходы на королевский двор и гардероб, жалованье советников и чиновников, содержание судебных учреждений, королевских лошадей, замков, гарнизонов в Кале, Ирландии и на шотландской границе. Парламент считал, что король самостоятельно должен оплачивать эти расходы, а в чрезвычайных обстоятельствах «дополнительные» издержки на оборону и дипломатическую деятельность заслуживают помощи по согласованию. Таким образом, хотя Фортескью придерживался мнения, что средние (то есть происходящие ежегодно) «дополнительные» расходы должна нести корона, он согласился, что затраты выше средних следует оплачивать доходами от налогообложения. «Если наступает случай, выходящий за рамки обычного, — писал он, — то будет разумно, а также необходимо, чтобы все королевство участвовало в чрезвычайных расходах». Упадок монархии в XV веке носил преимущественно финансовый характер: текущий счет короны в 1433 году имел дефицит 16 000 фунтов стерлингов в год. Ежегодный доход составлял только £34 000, а накопленные расходы и долги дошли до £225 000[7]. Однако к 1450 году расходы и долги выросли до £372 000, тогда как ежегодный доход фактически понизился. В эти цифры не входит ежегодный доход от герцогства Ланкастер, составлявший £2500 в 1433 году. Шанс, что король сможет «жить на свои», то есть полностью оплачивать все расходы обычного управления из собственных постоянных доходов, был невелик. Тем не менее призыв к королю, что ему следует «жить на свои», был лозунгом парламента при Генрихе IV и Генрихе VI и дожил до первых Стюартов. Это требование поддерживало фракционность: когда «реформаторы» отстаивали необходимость отнять закрепленные законом имущественные права трона, они обычно имели в виду присвоить их. Классический пример тому — Ричард, герцог Йорк.

Однако две меры парламент предложил. Первая — возвратить пожалования, сделанные из королевских доходов в прошлом; вторая — ограничить власть короля отчуждать их в будущем. Приоритеты, принятые в управлении собственностью короны в XIII и XIV веках, на первое место ставили потребности королевской семьи, на второе вознаграждение королевских служащих и только на третье — взнос в государственные финансы. И на последнее обычно ничего не оставалось. Так, в правление Генриха IV одна из фракций парламента призвала возвратить в руки короля все земли, которыми он и его предки когда-либо владели с 1366 года. Впредь запрещалось даровать королевские земли и доходы с них вместо жалований, вознаграждений и пенсий, а королевские владения поступали в распоряжение канцлера, чтобы обеспечивать обычные государственные расходы. На деле Генрих IV уклонился от подобных «реформ», и его сын Генрих V правил с маниакальной впечатляющей энергией: подобно Генриху VII, он лично контролировал собственные расходы. На самом деле, поскольку в период с 1404 по 1437 год королевские земли редко уходили за пределы круга королевской семьи, критика в парламенте «злоупотреблений» королевскими землями сошла на нет.

Однако крушение правления Генриха VI после 1449 года стало сигналом к возобновлению критических нападок по поводу управления коронными землями. После 1437 года Генрих VI в беспрецедентных масштабах отчуждал государственные земли и вверял важный бизнес группам придворных. Его щедрость и необъективность вызвали новую вспышку соперничества между группами. Особый след на правлении Генриха VI оставило поражение в Столетней войне — были потеряны все английские владения во Франции, кроме Кале. Акты о возвращении 1450–1456 годов — парламентский способ возместить потери, однако результаты таких действий неопределенны. Неясно, сколько денег удалось сохранить; по сути дела, лишение короля права на покровительство могло принести больше вреда, чем пользы, поскольку щедрые дары были законным средством, при помощи которого короли демонстрировали свою власть в центре и оказывали влияние в графствах. Когда парламент отказал требованиям о введении налогов, кризис стал неизбежен.

Итак, Эдуард IV сделал ставку на прекращение упадка монархии. Он объявил, что будет «жить на свои» и «облагать налогами моих подданных только в серьезных и чрезвычайных обстоятельствах, которые больше касаются их собственного благосостояния и защиты, а также обороны королевства, а не моего удовольствия». Фортескью между тем настаивал на полном аннулировании существующих королевских пожалований через инспирированные короной акты о возвращении; на обсуждении в Тайном совете будущих пожалований с целью контроля их необходимости; на гарантиях, с помощью которых посты и награды будут предоставляться исключительно служащим, присягнувшим королю, — никто не должен занимать две должности, за исключением надежных придворных, которые могут быть хранителями охотничьих угодий и занимать должность при дворе. Последнее предложение совершенно нецелесообразно: ограничение покровительства короны своим служащим сократило бы королевское влияние в графствах. Однако Фортескью выделил главное: сокращение королевской собственности зашло слишком далеко, возникла необходимость в «новом фундаменте королевства». Эдуард IV и Генрих VII разделяли его позицию. Независимо от того, читали они «Управление Англией» или нет, семь актов о возвращении, принятые с 1461 по 1495 год, восстановили часть доходных статей короны[8].

Кроме того, во время гражданских войн 397 объявлений вне закона (лишений гражданских и имущественных прав) обеспечили переход в казну крупных имений. Лишение прав состояния было публично-правовым и парламентским осуждением за государственную измену или мятеж, что также представляло собой удобное орудие политической проскрипции. Вердиктам по общему праву и обычаю войны придали силу закона, чтобы распространить права короны на конфискованную собственность. Жертву осуждали за государственную измену властью парламента, когда человек погибал или бежал с поля боя в сражении против короля, но и по другим причинам. Сей метод обеспечивал конфискацию в казну его земель и имущества, а также «лишение прав состояния», что оставляло без наследства семью осужденного, включая майоратные земли, которые в другом случае не подлежали бы конфискации. После 1459 года объявление вне закона использовалось, чтобы отомстить и завладеть собственностью побежденных противников: после победы при Таутоне Эдуард IV объявил вне закона 113 человек, что принесло ему земель с доходом на £18 000–30 000 в год. Среди конфискованных в течение этого раунда проскрипций были имения двух герцогов, пяти графов, одного виконта, шести баронов и нескольких дюжин джентри. Тем не менее требовалось действовать осторожно, чтобы исключить чрезмерное применение объявлений вне закона, и впоследствии многие акты были пересмотрены — хотя редко полностью — в пользу наследников, показавших свою лояльность королевской власти. Примирение было так же важно, как и принуждение в эпоху, когда не существовало полицейских сил и постоянной армии, а управление осуществлялось при сотрудничестве магнатов с короной. Родовая знать выдвигала из своих рядов лидеров политического сообщества; их власть на местах и личный авторитет имели решающее значение для руководства страной. Объявление вне закона, таким образом, стало и способом извлечения финансовой выгоды, и средством политического контроля[9].

Обычно утверждается, что Эдуард IV и Генрих VII после 1461 года предпринимали обдуманные атаки на власть аристократии, однако эту точку зрения опровергает тот факт, что 84 % объявлений вне закона было отменено. Созданная Генрихом VI проблема состояла не столько в чрезмерной силе подданных, сколько в недостаточной силе короля. Возможно, что Эдуард IV пытался разделить аристократию и джентри на уровне органов самоуправления графствами, подрывая установившиеся политические сообщества в пользу королевской власти. Король Иоанн в 1215 году вбил клин между баронами и джентри — трюк был не нов. Однако политика Эдуарда по отмене объявлений вне закона отличалась последовательностью: цифры для рыцарей и сквайров показывают, что в этих социальных группах было отменено 79 и 76 % приговоров, и это соответствует цифрам для титулованной аристократии. Лишь на социальном уровне, не входящем в правящую элиту, цифры отмен были ниже: для йоменов, служителей церкви и торговых людей они составляли 47, 36 и 29 % соответственно. Безвестность, таким образом, не была защитой: чем ниже социальное положение человека, тем сложнее ему давалось возвращение прав и собственности. Время, которое требовалось наследникам, чтобы добиться отмены судебного решения, различалось: Эдуард IV отменил 42 из своих 140 объявлений вне закона, а 43 наследникам пришлось дожидаться вступления на престол Генриха VII. Ричард III отменил один, оставив в силе 54 приговора Эдуарда. Из 100 объявлений вне закона Ричарда III 99 отменили после сражения при Босуорте. Генрих VII смягчился в отношении 46 из 138 человек, осужденных парламентом в течение его правления. В конце концов еще шесть наследников восстановили в правах при Генрихе VIII, ни с чем остались 86 человек[10].

Эффективность этих мер для финансового положения короны оценить сложно. Объявление вне закона укрепило политическую власть короля, но едва ли сделало нечто большее. Если бы проскрипции оставались неизменными, огромные наследства перешли бы в королевскую казну: объявления вне закона внесли бы наибольший вклад в увеличение дохода до того, как Генрих VIII ликвидировал монастыри. Однако, хотя выручка от продаж и суммы, изъятые у наследников до возвращения их земель, были значительными, часть конфискованного имущества всегда приходилось делить с победителями после каждого этапа гражданских войн. Таким образом, объявление вне закона давало облегчение скудным финансовым ресурсам короны в краткосрочной перспективе, но долгосрочное изменение положения было им не под силу. Корона сохранила не более семи наследств знати и 17 наследств рыцарей. Остальные 119 оставшихся в казне имений принадлежали эсквайрам, священникам, йоменам и торговцам — земли сравнительно небольшой ценности. При этом надо признать, что йоркисты и Генрих VII управляли своими активами более эффективно, чем их предшественники. За исключением краткого перерыва после Босуорта они пользовались самыми современными методами управления крупными баронскими хозяйствами, передавая коронные земли из контроля казначейства, сдававшего их в аренду по фиксированным ставкам, сюрвейерам, кризисным управляющим и аудиторам, которые специализировались на максимизации прибыли[11].Ключевой фигурой был управляющий, отвечавший за сбор ренты, заключение новых арендных договоров, удаление плохих арендаторов и санкционирование ремонтов. Управляющий лично отчитывался в кабинете короля, который при Эдуарде IV и Генрихе VII превратился в финансовый департамент королевского двора. Королевские сундуки стали основным хранилищем, туда начали передавать и другие государственные доходы, такие как иностранные субсидии, займы и пожертвования, а также некоторые налоги. Собирать деньги в королевской казне было примерно то же самое, что хранить их под кроватью короля. Эту систему нельзя назвать прогрессивной, однако она работала: казначейство получило подчиненный статус и полностью восстановило свое влияние в финансовой системе королевства только в 1554 году, хотя там продолжали получать и ревизовать таможенные сборы и счета судебных исполнителей.

Эдуард IV начал эксперимент по увеличению «доходов от землевладения» в 1461 году, Ричард III продолжил и развил политику своего брата, а после 1487 года систему принял и усовершенствовал Генрих VII. Таким образом, именно в своем кабинете эти короли назначали чиновников, заключали сделки о продаже конфискованных имений и об опеке над наследниками до их совершеннолетия, решали вопросы с ленными сборами и в целом контролировали свои финансы. Нередко дела велись без соблюдения формальностей: Эдуард IV несколько раз принимал отчеты в устной форме, а Генрих VII сам проверял и подписывал отчеты, а затем отпускал бухгалтеров без дальнейшей проверки. Однако ни один король не мог следить за всем лично, поэтому надежные советники и друзья играли важную роль в процессе контроля над доходами от землевладений. Что было выгоднее, гибкость при принятии отчетов или непосредственное удобство, неясно, но главная цель не вызвала сомнений — извлекать из коронных земель все, до последнего пенни.

Английские королевские финансы изобилуют сложностями, однако некоторые показатели уровня и масштаба восстановления после 1461 года можно привести[12]. Чистый доход Генриха VI в 1432–1433 годах составил £10 500 от землевладений и £26 000 от таможенных пошлин. Точное сравнение с доходом Эдуарда IV исключено, поскольку отчетов йоркистского казначейства не сохранилось, но в последние восемь лет его пребывания на престоле чистый доход от землевладений находился на уровне £20 000 в год, а от таможенных пошлин — £35 000 в год. Денежные поступления Ричарда III от земли поднялись до £22 000–25 000 в год плюс еще около £4600 из источников, связанных с землей. Другими словами, за время правления йоркистов доходы от землевладений удвоились. Цифры не показывают, какую часть дополнительного дохода принесла возросшая эффективность управления, а какую — выморочное и конфискованное имущество; невозможно подсчитать общие ресурсы короны, которые включали прямое налогообложение, добровольные пожертвования и зарубежные субсидии; однако, по оценкам специалистов, общий доход Эдуарда IV в его последний год на троне составляет £90 000–93 000. Он, таким образом, стал первым королем Англии со времен Генриха II, скончавшимся платежеспособным. Возможно, в начале правления Генриха VII чистая выручка от землевладений резко снизилась, но к 1492–1495 годам она восстановилась до £11 000 в год. А когда полностью проявилось влияние финансовой системы Генриха VII, поступления впечатляюще увеличились: в 1502–1505 годах ежегодный королевский доход из всех источников в среднем составлял £104 800. Эта цифра фигурирует в отчете Джона Херона о денежных поступлениях в казну и заслуживает доверия. Землевладения приносили чистый денежный доход £40 000 в год, таможенные пошлины — примерно столько же, хотя не все наличными, светские и церковные налоги ежегодно давали в среднем £13 600. В конце правления общий доход составлял £113 000 в год: ежегодные доходы от землевладений поднялись до £42 000 в 1504–1509 годах. Таким образом, оценив важность методов йоркистов, Генрих VII заметно их усовершенствовал.

Тем не менее достичь стабильности только за счет финансового возрождения было невозможно. Эдуард IV и Генрих VII стали успешными правителями в значительной степени потому, что пользовались услугами усердных и знающих советников, причем замечательной чертой их общего подхода была преемственность. Из 40 советников Эдуарда IV, которые были живы после 1485 года, 22 человека стали советниками Генриха VII, прежде всего Джон Мортон, Томас Ротерхэм и Джон Динхэм. Новой династии служили и 20 советников Ричарда III, среди которых опять-таки были Ротерхэм и Динхэм. В Тайный совет Генриха VII входили 15 близких родственников различных советников Йорков, включая представителей семейств Бурчиер и Вудвилл. Другие члены Совета, например сэр Ричард Крофт и Ричард Эмпсон, тоже служили Йоркам. Такие люди внедрялись в основу Совета, которую Генрих привез с собой из ссылки в Бретани и Франции. Эдуард IV с 1461 по 1483 год имел 124 советника, однако, если исключить дипломатов, их число составит 105 человек. До мятежей 1469–1470 годов работало 60 советников: 20 представителей знати, 25 священнослужителей, 11 государственных чиновников и четверо прочих лиц. Во время его второго правления служило 88 советников: 21 аристократ, 35 священников, 23 чиновника и девять прочих. У Генриха VII с 1485 по 1509 год было 225 советников: 43 аристократа, 61 духовное лицо, 45 придворных, 49 государственных служащих и 27 юристов. Распределение мест между различными группами сходно с составом Совета Эдуарда IV, но впечатляет именно сохранность кадров[13].

Функция Тайного совета была тройственной: консультировать короля по политическим вопросам, управлять королевством и разрешать разногласия[14]. Члены совета, однако, имели широкий круг ответственности: совещательность и согласие были жизненно необходимы для спокойного развития политического процесса, и советникам требовалось составлять мнение в эпоху, когда повсюду распространялись слухи и предсказания. Особенно тщательную проверку позиция проходила в парламенте, но при йоркистах и ранних Тюдорах регулярных парламентских сессий парламента не было до парламента Реформации, который состоялся в 1529 году. Советники, таким образом, трудились на общее благо короля и королевства: они контролировали политическую температуру и брали на себя ответственность за управленческие решения; они создавали системы связей при дворе и в провинциях, превращаясь в глаза и уши государя, а также в его руки. На «Портрете с радугой» Елизаветы I, который хранится в Хэтфилд-Хаусе, золотистый плащ королевы расшит ушами и глазами, но не устами. Рисунки символизируют роль королевских советников, прежде всего Уильяма Сесила, лорда Берли. Как писал сэр Джон Дэвис (1569–1626), «многое она видит и слышит через них, но Решение и Выбор принадлежат ей самой».

При Эдуарде IV и Генрихе VII Тайный совет стал реальным органом власти. Соответственно, членам Совета нужно было работать эффективно, и Фортескью предостерегал Уолси, Томаса Кромвеля и Сесила, рекомендуя реформы. Он знал по опыту, что в больших аристократических советах возникают группировки и общую работу затрудняют личные законные интересы. Чтобы позволить Тайному совету действовать в качестве исполнительного органа, Фортескью убеждал исключить вельмож, претендующих на место советника только по праву высокого рождения (consiliarii nati), и предлагал назначать постоянными советниками, на основании способностей, 12 служителей церкви и 12 мирян. Выступая за такую реорганизацию, он предполагал, что высшие сановники государства автоматически войдут в Совет. Другими словами, по его замыслу советники должны были быть «умнейшими и самыми усердными людьми, которых только можно отыскать во всех частях нашей страны», хотя в знак уважения четырех епископов и четырех аристократов следовало по очереди вводить в Совет на год, доведя таким образом общий состав до 32 членов[15]. И наконец, Фортескью подчеркивал, что его главный принцип — создать Совет, подготовленный содействовать «общему благу» королевства. Эта тема снова и снова возникала в сочинениях Томаса Мора, Томаса Элиота и Томаса Старки.

Однако ключевым моментом в проекте Фортескью было желание сократить в правительстве представительство двора — «камердинеров [короля] и других придворных». Поскольку Ричард II был несовершеннолетним, в парламенте несколько раз предпринимались попытки включить в Совет конкретные личности в помощь высшим государственным сановникам. Однако такие действия отражали требования политической ситуации и были обусловлены стремлением скорее заполнить Совет клиентами лидеров парламентских фракций, чем реформированием Совета. Таким образом, проект Фортескью не был парламентским: его идея отображала решение Эдуарда IV сделать свой Совет главным инструментом управления королевством. Возвышение королевского Совета в качестве органа исполнительной власти при Эдуарде IV, Генрихе VII и Генрихе VIII было постепенным. К началу правления Елизаветы реформированный Тайный совет функционировал как коллективная коллегия ведущих должностных лиц. Он обеспечивал выполнение своих решений посредством приказов, которые подписывали семь-восемь советников, и действовал в качестве непререкаемого авторитета в повседневном ведении финансовых дел, религиозном принуждении, военной организации, социально-экономической политике и местном самоуправлении. Однако конституционная традиция замедляла это развитие. Старая баронская теория, что с «представителями» тех, кто обычно созывается в парламент, следует консультироваться во времена политических кризисов, оставалась незыблемой. Эту теорию можно было применять для нападок на министров и советников, она сформировала заметную часть петиции участников «Благодатного паломничества» в 1536 году. Берли считался с ней даже во время кризиса 1584 года, когда опасались покушения на Елизавету. Соответственно, Тайный совет работал в сотрудничестве с парламентом; за исключением 1491, 1525, 1544–1546 и 1594–1599 годов, в тюдоровский период не было предпринято ни единой попытки взимать налоги без согласования с парламентом. Фортескью писал, что английский король не облагает налогами своих подданных и не изменяет законов «без согласия и одобрения всего королевства, выраженного в парламенте»; к 1461 году это было незыблемым правилом. И оно выражало силу, а не слабость. Как пояснил Генрих VIII в 1542 году: «Мы никогда не стояли так высоко в нашем королевстве, как во времена парламента, где мы будто голова, а вы — руки, соединенные вместе в одно политическое тело». Однако границы власти парламента были установлены политически: Мор поставил под сомнение, может ли все королевство в парламенте узаконить верховенство Генриха VIII над церковью, проиграл спор и потерял голову[16].

Поскольку реформирование монархии началось в 1461 году и было лишь продолжено Тюдорами, которые поначалу использовали схожие с прежней династией методы управления и даже многих прежних советников, тщетно утверждать, что Босуорт ознаменовал начало нового этапа. Разумеется, это не означает, что административная преемственность была всеобъемлющей: внешняя и церковная политика Генриха VII имела новые аспекты, а фискальная интенсивность его правления не вызывает сомнений. Политика с 1455 по 1500 год была изменчивой, жесткой и упреждающей; династические изменения в 1461, 1470–1471 и 1485 годах говорят сами за себя. Тем не менее эта ситуация не уникальна. Несмотря на то что Карл VII изгнал англичан из Парижа, французские аристократы устраивали заговоры против своего короля в 1437, 1440 и 1446 годах: во многих частях Франции царил настоящий хаос. Поэтому Карл (1422–1461) реорганизовал свою армию — данный момент английская монархия упустила — и укрепил государственное финансирование: были возрождены tailles (подушные налоги) и aides (налоги с продаж), и их взимали без санкции парламента. Людовик XI (1461–1483) продолжил эту работу, вызвав гражданскую войну в 1465 году. Войну за общественное благо спровоцировали мятежники, которые — как Уорик и Кларенс в 1469 году — выдвинули «общественное благо» в качестве своей политической платформы. Клод де Сейссель (цитируя римскую историю) писал: «Люди, неспособные взять на себя управление великими делами… благодаря заслугам, милосердию и полномочиям сената нашли возможность добиться расположения народа, толкая всех на желанную для них дорогу под предлогом общего блага». Эти слова вполне могли бы принадлежать Фортескью![17]

Цели Карла VII, Людовика XI, Эдуарда IV и Генриха VII можно выразить одним предложением: они желали контролировать свои королевства и создать управленческий аппарат, позволяющий направить доступные средства в королевскую казну. Однако, давая рекомендации, Фортескью противоречил сам себе, когда писал об Англии как «смешанной» монархии (regnum politicum et regale), в отличие от Франции Людовика XI. Он забыл, что, если финансовое укрепление короны окажется успешным, regal (королевский) элемент возьмет верх над «политическим». При Генрихе VII и Генрихе VIII такая ситуация и начала складываться, но продажи коронных земель в 1540-е годы восстановили баланс: к 1547 году было отчуждено две трети бывшего церковного имущества, а последующие дары Эдуарда VI и Марии довели эту цифру до трех четвертей. После кончины Генриха VIII король не мог «жить на свои», несмотря на крупный захват имущества. Таким образом, все вернулось на круги своя.

Поскольку при Эдуарде IV централизация и эффективная бюрократия получили преимущество, Фортескью вряд ли не осознавал собственной непоследовательности. Дворцовые методы оставались ключевыми, хотя бы потому, что личность монарха составляла самый мощный ресурс власти. XV век был временем торжества королевского двора. «Государственные» институты, такие как казначейство и Суд лорд-канцлера, долгое время существовали при короне, но постепенно становились все менее гибкими. Внимание смещалось к «доверенной» администрации, состоящей из представителей королевского двора. Соответственно, Эдуард IV и Генрих VII руководили экспериментом по увеличению «доходов от землевладений» из своего кабинета, Генрих VIII превратил королевскую казну в собственное хранилище доходов от распущенных монастырей, а Франциск I стремился создать центральный наличный резерв на основе королевской казны и учредил новое должностное лицо, tresorier de l’Epargne (казначей), чтобы заменить устаревшую финансовую систему. Однако в середине XVI века тенденция поменялась на прямо противоположную. В частности, казначейство было модернизировано, а Тайный совет взял на себя ответственность за регулярное ведение финансовых дел, действуя в качестве коллективного органа исполнительной власти. И резервы денежной наличности, и учетные процедуры вернули в ведение казначейства. Таким образом, если Эдуард IV и Генрих VII практически ежедневно сами вникали в детали увеличения государственных доходов и осуществления денежных расходов, то Елизавета не уделяла особого внимания непосредственному надзору за движением средств и отчетностью: эти операции контролировал Берли и Тайный совет, а королева решала в принципе, как следует управлять ее доходами[18].

Проблема, которую не рассматривал Фортескью, это налогообложение в мирное время. Должны ли подданные короля оплачивать повышенные расходы управления через налоги, когда «обычного» дохода короны оказывается недостаточно? Попытки собирать налоги на невоенные нужды впервые предпринимались в 1380-е и 1390-е годы и вызвали противодействие. Генрих IV, чьи издержки и растущие долги дважды вынуждали его отстаивать свои потребности в парламенте, возобновил усилия. Однако принцип, что следует санкционировать налогообложение для субсидирования обычного управления, утвержден не был. Тем не менее эти радикальные идеи постоянно обсуждались: налогообложение мирного времени было гарантировано в период с 1534 до 1555 года. После этого взимание налогов по-прежнему связывали с содержанием королевского имущества, но Елизавета проявляла консерватизм, подчеркивая факт или угрозу войны. Принципа налогообложения исключительно как нормы, приносящей прибыль, избегали[19]. Тем не менее Елизавета настаивала на том, что налоги должны быть доступны для «важнейших» нужд, и, когда лорд — хранитель Большой государственной печати Бэкон доказывал в парламенте, что все «чрезвычайные» расходы всегда покрывались налогами, он отказывался от утверждения Фортескью, что только «чрезвычайные» издержки выше привычного среднего уровня подлежат оплате за счет налогов.

Ренессанс — процесс, который нередко понимается неправильно. Предположения о «возрождении» изобразительного искусства, архитектуры и литературы; «новые» попытки филологов придавать черты христианства языческим авторам; связь гражданского республиканизма итальянских городов, таких как Флоренция и Венеция, с политической свободой, достоинством и совершенством человека — чрезмерные упрощения. Идея, что христианские и классические элементы западной цивилизации можно включить в более гармоничное и верное истолкование мира и человека, распространилась в Средние века, но после Данте и Петрарки ее формулировали решительнее и осознаннее. Однако дух Ренессанса пришел в Англию позже, чем в Италию; он слабее проявился в изобразительном искусстве, чем в гуманистической литературе и языкознании; и в основном был получен из вторых рук, через Бургундию и Францию, а не прямо из Италии. Лишь ввиду покровительства искусству, оказываемого Уолси и Генрихом VIII, установилось некоторое равновесие. Гуманизм, понимаемый в строгом смысле изучения произведений гуманистов, в XV веке достиг Англии, где его рафинировали ученые Лондона, Оксфорда и Кембриджа. Они выделяли платонизм и греческую литературу как средства наилучшего познания мира, а также и для литературных целей. Эта группа составляла немногочисленное меньшинство, чьи взгляды представлялись спорными; в 1510-е и 1520-е годы их вызвали на «войну грамматиков» бескомпромиссные университетские латинисты (Уолси и Томас Мор не единожды вступали в бой на стороне «греков»). Тем не менее они имели влияние. В число тех, кто мигрировал ко двору молодого Генриха VIII, принадлежали Джон Колет, Томас Линакр, Уильям Лилли, Ричард Пейс, Катберт Тансталл и сам Мор. Три гуманиста следующего поколения, Томас Элиот, Томас Старки и Ричард Морисон, находились на периферии этой группы: Элиот был платонистом, а Старки и Морисона вдохновлял итальянский гражданский республиканизм.

Гуманисты, разумеется, были не первыми, кто придавал особое значение изучению классического наследия. Чосер цитировал Овидия и римских поэтов наряду с итальянцем Боккаччо, а Джон Гауэр демонстрировал знание Secreta secretorum, которое приписывали Аристотелю, однако предшественники гуманизма в основном цитировали классиков как просто exempla или использовали как базу для аллегорических толкований. Перемена наступила в XV веке, хотя первые гуманисты были скорее меценатами, чем практиками. Епископы и аристократы заботились о карьере ученых, собирали интересные книги и рукописи, а потом передавали их в дар колледжам или монастырским библиотекам. Самым важным меценатом был Хэмфри, герцог Глостер (1391–1447): пользуясь советами Пьетро дель Монте, итальянского гуманиста, приехавшего в Англию в качестве папского сборщика налогов, он приобрел библиотеку, в которую входили переводы Платона, Аристотеля и Плутарха, труды Ливия, Цезаря, Цицерона и Светония, а также современные гуманистические трактаты Петрарки, Салутати, Поджо, Бруни и других. В литературе герцог покровительствовал Титу Ливию Фруловези, Антонио Беккариа, Леонардо Бруни (переводчику «Политики» Аристотеля), Пьеру Кандидо Дечембрио (переводчику «Республики» Платона) и Джону Лидгейту (который был знаком с произведениями Данте, Петрарки и Боккаччо, а также греческих и римских авторов). Хэмфри сподвиг Оксфордский университет включить «Новую риторику» Цицерона, «Метаморфозы» Овидия и работы Вергилия в альтернативный набор литературы для изучения риторики. За период с 1439 по 1444 год Хэмфри подарил университету 280 томов для общего пользования. Эти книги служили поощрению нового знания и возрождению знания прежних времен[20].

Другим оксфордским благотворителем был Уильям Грей, впоследствии епископ Или (ум. 1478), который в Ферраре слушал лекции Гуарино да Верона и, изучая античных классиков, страстно увлекся философией. Он поехал в Рим, познакомился там с ведущими гуманистами и, несмотря на то что сам отдавал предпочтение теологии, собирал рукописи античных и современных гуманистов, нанимая собственных переписчиков, когда возникала такая необходимость. Уильям Грей передал 200 рукописей Баллиол-колледжу и помогал в финансировании строительства библиотеки для него. Он также дарил книги Питерхаусу (колледжу Святого Петра) в Кембридже и поддерживал Никколо Перотти и двух англичан, Джона Фри и Джона Ганторпа, которым оплатил занятия в Ферраре. Фри (его также субсидировал Джон Типтофт, граф Вустер) преподавал медицину, но не менее прославился своим знанием философии и гражданского права. Он великолепно владел древнегреческим языком и переводил, читал лекции и писал трактаты по риторике в стиле, характерном для итальянского гуманизма. Его перевод Calvitii encomium («Похвала лысине») Синезия Киренского, сатиры на софистов в форме панегирика плешивости, впоследствии был опубликован в одном издании с «Похвалой глупости» Эразма Роттердамского[21].

Научный обмен был обоюдным, и несколько итальянских ученых преподавали в Оксфорде и Кембридже. Стефано Суригоне читал лекции по грамматике и риторике в 1454–1471 годах, Корнелио Вителли в 1475 году преподавал греческий в Новом колледже, в число лекторов в Кембриджском университете входили Лоренцо да Савона в 1478 году и Кайо Ауберино в 1483–1484 годах. Фри (он скончался в 1465 году) стал первым англичанином, который достиг итальянского уровня знания Античности. Однако важнее отдельных личностей были организованные учебные центры, поскольку главной заботой гуманистов было образование. К 1499 году в Англии работало около 114 субсидируемых учебных заведений, 85 из которых появились после 1450 года. Первым центром гуманитарных наук, имеющим в своей структуре среднюю классическую школу, стал Магдален-колледж в Оксфорде, основанный Уильямом Уайнфлетом, епископом Винчестером (1447–1486), — он показал Уолси пример, покрывая расходы учебного заведения за счет монастырей. Магдален-колледж стремительно развивал систему образования, основу школьного учебного плана составили гуманитарные науки: учителя и бывшие студенты быстро монополизировали создание книг для обязательного чтения в школе. Джон Анвикилл, первый учитель гимназии, в 1483 году напечатал для своих учеников в английском переводе отрывки из пьес Теренция и в том же году выпустил Compendium totius grammaticae, краткое изложение трактатов Перотти и Валлы. Учебники по грамматике написали и другие преподаватели Магдален-колледжа: Джон Стэнбридж, Уильям Лилли и Роберт Уиттингтон. Надо сказать, что в 1543 году Генрих VIII объявил учебник Лилли по грамматике, изначально написанный для учеников школы Св. Павла, официальным учебным пособием для использования в школах всего королевства.

Несмотря на то что Вьенский собор (1311–1312) повелел создать условия для обучения в Оксфорде греческому языку, университет практически ничего не сделал, чтобы выполнить эту рекомендацию. Соответственно, Магдален-колледж и позже Корпус-Кристи-колледж, основанный Ричардом Фоксом, восполнили отставание. Среди тех, кто преподавал и получал основы знаний в Оксфорде, были столь разные люди, как Колет, Джон Стоксли, Уильям Тиндейл, Томас Мор и Реджинальд Поул. Пусть и пребывающее в меньшинстве, обучение греческому шло достаточно активно, чтобы в 1499 году привлечь в Оксфорд Эразма Роттердамского. Примеру Магдален-колледжа следовали и в Лондоне в школе Св. Павла, которую Колет возродил в 1508–1510 годах. В программу обучения должны были входить латинские и греческие тексты «и хорошие авторы, те, что соединяют истинно римское ораторское искусство с мудростью, особенно христианские авторы, излагающие свои знания на чистом и строгом латинском языке». Исключались «латинские примеси» схоластики, «брань, которую впоследствии внес дикий мир, все то, что скорее можно назвать позорищем, чем литературой»[22].

Колет путешествовал во Францию и Италию в середине 1490-х годов. Линакр опередил его на десять лет, а Уильям Гроцин, начавший свое образование в Винчестере и Нью-колледже, учился во Флоренции с 1488 по 1491 год. Они единственные из своей группы обрели знание древнегреческого из итальянского первоисточника. Колет, увлеченный платонизмом Марсилио Фичино и Пико делла Мирандола, применил свои познания в изучении Библии. Его метод, как у Фичино, воспроизводил позицию Плотина и последующих платоников, хотя он не меньше уважал Аристотеля и его средневековых толкователей. В 1497–1498 годах Колет читал лекции в Оксфорде по посланиям апостола Павла. Его изложение стало новым словом в библеистике: он подчеркнул исторические обстоятельства, в которых создавались апостольские послания, рассматривал святого Павла как личность и описал в общих чертах веру в близкого и искупительного Христа. Такие идеи представлялись неожиданными в то время, когда преподаватель теологии Леди-Маргарет-колледжа читал лекции по Quodlibets Дунса Скота[23]. Была четко сформулирована идея спасения души, и Томас Мор, принявший духовное направление Колета, многим ему обязан, как и Эразм Роттердамский, которого большинство английских гуманистов считали своим европейским наставником. Эразм, неоднократно бывавший в Англии в 1499–1517 годах, воскликнул: «Когда говорит Колет, мне кажется, что я слушаю Платона!»[24] Вместе они соединили евангельское благочестие Нидерландов с христианским платонизмом. Однако взаимосвязь англичан с Эразмом идеализирована, ей присущи неотъемлемые противоречия. Эразм стремился к «душевному покою» и «умеренной реформе» через применение и культивирование критического понимания и силы гуманитарных наук. Он сторонился политики, некоторые считали его мечтателем. А Колет, Мор, Тансталл и Пейс, напротив, стали советниками Генриха VIII: они решили заниматься политикой, что Эразм не одобрил, предрекая несчастья тем, кто понадеется на королей.

Английский гуманизм имел еще одну важную грань — гуманистическое изучение права. Это началось в Италии с доказательства Валлы, что Константинов дар — подделка: документ, дарующий верховную духовную и светскую власть над Западной Европой папе Сильвестру I, изготовили в VIII или IX веке н. э. Выступление Валлы было скорее филологическим и историческим, чем конкретно юридическим, но историзм и законность фактически составляли единое целое, и попытки очистить авгиевы конюшни закона во французских и итальянских университетах проходили параллельно с событиями в юридических школах Англии[25]. Английское законодательство, по существу, представляло собой общее право, закрепленное парламентскими актами; оно было и писаным, и неписаным. Писаные элементы следовало искать в судебных протоколах, опубликованных в статутах и в документах парламента; неписаный свод законов хранился в коллективной памяти юристов, в мозгах судей, практикующих адвокатов и должностных лиц, его интерпретировали и выносили решение по выступлениям сторон и утверждениям в ходе конкретного судебного процесса.

Вопреки распространенному предубеждению против законников изучение права вовсе не претило английским гуманистам, и Мор, и Элиот имели юридическую подготовку. По сути дела, обучение в юридических корпорациях в XV веке уже не было новым делом, «чтения» или лекции, проводившиеся во время Великого поста и летних каникул, вполне укоренились. Однако к 1460 году распространилась практика организовывать продуманные учебные судебные слушания, чтобы учить слушателей правильным формам выступлений сторон, а «чтения» превратились в полноценные курсы лекций, читавшиеся в течение трех-четырех недель, по два часа в день, четыре дня в неделю. Да и сам термин «чтения» перестал отвечать содержанию курса, поскольку зачитывание подготовленного текста заменили семинары по определенной теме, на котором судьи и выборные старейшины юридических школ в аудитории вступали в обсуждение с «докладчиком», а учащиеся слушали или делали записи[26]. И Фортескью в работе «Похвала английским законам» (De laudibus legum anglie), и Элиот в книге «Правитель» (The Book Named the Governor) рассмотрели новую систему в действии. Элиот сопоставил методы судебных прений с приемами античного ораторского искусства и заключил, что изучение английского права — прекрасный способ завершить образование благородных юношей[27]. Его совету последовали во второй половине XVI века, когда юридические корпорации взяли на себя роль третьего университета.

Последствия интеллектуального оживления в юридических школах можно видеть в последующие годы XV века. Впервые со времен правления Генриха II юристы начали масштабно осуществлять перемены внутри своей профессии: в Суде лорд-канцлера и Суде королевской скамьи были разработаны процессуальные нормы, отвечающие современным потребностям в делах по спорам о правах на землю, наследство, долгах, нарушениях договора, договорной обязанности выполнить деяния или услуги, мошенничеству, причинению вреда, клевете и нарушению прав купли-продажи[28]. Эти нововведения были внутренними реформами, которые произвели судьи, юристы и судебные чиновники. Они отразили убеждение гуманистов, что требуется менять юридическую систему, дабы она отвечала текущим социальным условиям, а не заставлять стороны судебного процесса подгонять свои заявления под устаревший закон. Кроме того, юристы приобрели осознанное представление о своей «общей эрудиции» и стали вырабатывать принципы, по которым судебная процедура была методично изложена, а писаные и неписаные законы объединены. Внимание, однако, не ограничилось светским правом: юристы — специалисты по общему праву рассматривали также каноническое и папское право. Хотя суть английского законодательства мало что унаследовала от римского права, большинство практикующих юристов знали обе системы, и в условиях гуманизма некоторые указали на противоречия между общим и каноническим правом. Они высказали доводы в пользу согласования этих двух близких частей законодательства, поскольку в определенных областях, где они пересекаются, например в делах о денежных долгах, реституции, незаконнорожденности и возрасте правового совершеннолетия, законы церкви и государства противоречили друг другу. Красноречивое меньшинство в юридических школах считало, что по одинаковым судебным делам должны приниматься одинаковые решения и в королевских, и в церковных судах, а общее право имеет приоритет над каноническим правом. Эти идеи имели огромное значение, поскольку могли привести, при поддержке короля, к политической идеологии. По сути, требование, что каноническое право должно уступить общему праву, легло в основу позиции Генриха VIII во время Реформации.

Влияние гуманизма на английское мировоззрение и вероисповедание в этот период необходимо рассматривать в сравнении. Гуманизм привлекал лишь немногих избранных, и его историческое значение, строго говоря, состоит в просветительской роли — он бросил вызов схоластике и папству. В период йоркистов и ранних Тюдоров для большинства англичан были характерны традиционные формы религиозного почитания: литургическое богослужение, мистицизм, паломничество, поклонение образам, молитвы Деве Марии и местным святым, вера в чудеса и пророческие откровения[29]. Самыми популярными религиозными писателями оставались мистики XIV века: Ричард Ролл, Уолтер Хилтон, Марджери Кемп, Юлиана из Нориджа и неизвестный автор книги «Облако неведения» (The Cloud of Unknowing). До наших дней фактически дошло больше списков произведений Ролла, чем любого другого писателя, творившего до Реформации. Эти мистики выражали протест против научной теологии и философии английских университетов: их вдохновлял Фома Кемпийский, а не Фома Аквинский. Однако акцент на жизнь, погруженную в размышления, и стремление к совершенству делает их светскими копиями монастырских наставников. Они глубоко и традиционно почитали Иисуса Христа и Страсти Христовы, в отличие от еретиков лоллардов. Обычно они погружались в темы смерти, кары, рая и ада; доктрину страдания и необходимости следовать примеру Христа; добродетели молчания и уединения, смирения, терпения, кротости и любви и концепцию жизни как борьбы между добродетелью и природой или искушениями плоти и Божьей волей. В эпоху, когда монашеская жизнь представлялась идеальным выражением христианства, мужчины и женщины в миру всеми силами старались следовать этой модели или как отдельные люди, или как члены церковной общины.

Мирская набожность до Реформации выражалась также и во вполне материальной форме. В течение XV века было построено или отремонтировано почти две трети английских приходских церквей. К сохранившимся до наших дней впечатляющим примерам, как много денег тратилось на строительство церквей в тот период, принадлежат церковь Сент-Мэри Редклифф в Бристоле, Сент-Питер Мэнкрофт в Норидже и «шерстяные» церкви в Восточной Англии. Делались многочисленные дары мужским и женским монастырям; жертвовали на обустройство приходских церквей; покупались богатые облачения, чаши и драгоценности; украшались статуи и усыпальницы. Набожные светские люди обеспечивали часовни, больницы, религиозные гильдии и начальные школы. Молебны и заупокойные мессы тоже оплачивались, а небогатые наследники покупали «огни», или свечи, чтобы зажечь их в память усопших близких. Религиозные гильдии, или братства, играли конструктивную роль в жизни всей общины, увеличивая сплоченность: они представляли собой сообщества светских и церковных людей, объединенных полом, а также социальным статусом. Женщины составляли, наверное, половину членов этих объединений, присоединяться могли и замужние, и незамужние[30]. Гильдии главным образом брали на себя обязательства (во имя Святой Троицы, Девы Марии или какого-либо святого) обеспечить своим членам торжественные похороны и заупокойные мессы, но они также ремонтировали мосты и большие дороги, построили системы водоснабжения и акведуки в таких городах, как Бристоль, Норидж и Ашбертон, организовывали своим членам деловые связи и протобанковские услуги, оплачивали акушерок, следили за состоянием городских часов и играли заметную роль в гражданских церемониях и ритуалах общинного года. К примеру, для торжественного въезда Генриха VII в Бристоль в 1487 году был доставлен слон, на спине которого соорудили сцену Воскресения Христа.

Однако до Реформации в церкви главенствующую роль играло духовенство, мирянам не позволялось активно участвовать в ведении церковных дел и в богослужениях. То, что простые люди могли расслышать из мессы сквозь алтарную преграду, рассеивалось лишь на горстку тех, кто знал латинский язык. Верующие приходили поклониться Святым Дарам, но не предполагалось, что они будут причащаться более трех раз в год. На причастии они принимали только хлеб; мужчины и женщины причащались отдельно, за исключением свадебных служб. В приходах проповеди читались не так редко, как порой считают, но большинство речей, о которых нам что-либо известно, были банальными, неинтересными и скучными. Построенные на иносказаниях или отдельных историях, наполненные буйной фантазией и языческими легендами, они мало учили паству основам христианства, хотя некоторые проповедники удовлетворительно раскрывали смысл Пасхи и искупительной системы церкви[31]. Лучшие проповеди, несомненно, звучали в Лондоне, где две трети духовенства имело хорошее образование. Однако в провинциях приходские священники, судя по всему, уступали в образованности некоторым из своих прихожан. Примерно одна пятая духовенства Кентерберийской епархии в 1454–1486 годах была выпускниками университетов, но лишь одна десятая приходских священников в графстве Суррей в то время имела университетские дипломы. Из 1429 человек, получивших должность приходского священника в епархии Линкольна с 1495 по 1520 год, 261 окончили университеты, а из 1454 кандидатов на церковные должности в Нориджской епархии в 1503–1528 годах дипломы представили 256 человек. Фактически количество людей с высшим образованием постоянно увеличивалось, хотя сомнительно, что ситуация улучшилась, пока количество образованных священников не составило значительно более серьезную часть приходского пастырства. Именно они, всего вероятнее, отсутствовали, поскольку требовались в светской и епархиальной администрации, к тому же совсем единицы имели богословское образование, что было наилучшей подготовкой для пастырской деятельности. Из священников с университетскими дипломами в Линкольнской епархии 35 % имели ученую степень по гуманитарным наукам, еще 35 % — по каноническому или гражданскому праву и лишь 11 % — по богословию[32].

Оценить профессиональный уровень духовенства без университетского образования сложная задача, поскольку подавляющую часть нашей информации мы получаем из отчетов, составленных во время епископских или архидиаконских инспекций. Разумеется, эти отчеты составлялись только тогда, когда священники не отвечали требованиям прихода и когда их квалификация больше заботила паству, чем их духовных пастырей. Однако комментарии в литературных источниках в значительной степени нереалистичны. Персонаж поэмы Уильяма Ленгленда «Видение о Петре Пахаре» (Vision of Piers Plowman) «Священник-Лень» предпочитает наедаться, спать или возлежать в постели со своей женщиной, пока не кончится месса, не знает «Отче наш» и каноническое право, не способен понять ни единого стиха псалмов и истолковать его своим прихожанам, а главное его занятие выслеживать зайцев, однако это художественный вымысел[33]. Священники и адвокаты были популярными объектами литературной сатиры; источником Ленгленда, несомненно, стал труд Oculus sacerdotis Уильяма Пейджа, составителя проповедей XIV века:

И много в наши дни священников, которые и сами не знают Закона Божьего, и не учат ему других. Предаваясь лени, они проводят время в пирушках и гулянках, они жаждут мирских вещей и преуспевают в этом, всегда на улицах, но редко в церкви, не торопятся разбираться в грехах своих прихожан, но всегда готовы разглядывать следы зайцев и других диких зверей… Они скорее накормят собаку, чем бедняка; скорее найдешь их за столом, чем на мессе; они хотят видеть вокруг себя слуг и служанок, а не служителей церкви[34].

Каноническое право требовало от священников читать проповеди минимум четыре раза в год, посещать больных, ежедневно служить мессу и принимать исповеди своих прихожан по меньшей мере раз в год. Они должны были вести честную жизнь, соответствующим образом одеваться, избегать постоялых дворов и публичных домов, а также гарантировать, что их отношения с женщинами безупречны. В действительности существовали священники, которые пропускали службы, не читали проповеди и имели опасные склонности: приходский священник Аддингтона в графстве Норгемптоншир, привлеченный к судебной ответственности Линкольнским епископским судом в 1526 году, имел двоих детей от своей кухарки и разгуливал по деревне в кольчуге. Однако огромное большинство духовенства должным образом исполняло повседневные обязанности, хотя сомнительно, читали ли они проповеди и посещали ли больных. Особенно бросалось в глаза их поведение, потому что приходскому священнику было легко начать вести себя подобно другим сельским жителям: завести отношения со своей экономкой и проводить дни, возделывая огород. Если до правления Генриха VIII в церковные суды поступало мало обвинений в правонарушениях такого рода, то к 1520 году в Линкольнской епархии 12,5 % приходских священников были объектом разговоров о том, что они «имеют женщину». Одну пятую из них не подозревали в распущенности, но другую одну пятую явно подозревали и осуждали, при этом было много других случаев безнравственного поведения[35]. Кроме того, более бедное духовенство старалось пополнить свой доход за счет занятий сельским хозяйством и таким образом привлекало внимание к основной экономической проблеме церкви, поскольку многие церковные приходы (в основном на севере страны) обеспечивались недостаточно; в самом деле, чтобы священнику хватало средств существования, ему требовалось обслуживать несколько церковных приходов. Другие приходы, совсем наоборот, давали стабильный доход, даже становились ходовым товаром, который светские покровители рассматривали как свободное имущество. Однако если епископы сопротивлялись настойчивым покровителям, отвергая при возможности неподходящих кандидатов на выгодную должность, то многие неудовлетворительно посвященные в сан или не соответствующие роли пастыря все равно отвечали основным законным требованиям или приходили, вооруженные папскими особыми разрешениями[36]. Таким образом, до Реформации церковь не знала крупных скандалов, но такие злоупотребления, как проживание вне пределов юрисдикции, обслуживание нескольких церковных приходов, внебрачное сожительство и халатное отношение приходского священника к ремонту алтаря, продолжали обращать на себя внимание. Напряжение могли вызывать также споры о церковной десятине, плата за оформление завещания и взносы наследников приходскому священнику на помин души усопшего, плата за проведение мессы по особым случаям и чрезмерно жесткое обращение к подозреваемым в ереси. На самом деле, хотя природа и степень антиклерикализма изменились, когда первый развод Генриха VIII встал на повестку парламента, он действительно существовал до наступления эпохи Тюдоров, пусть и в значительно меньшей степени, чем в Германии.

Что можно сказать с полной уверенностью, так это то, что в XV веке еретиков было значительно меньше, чем правоверных англичан, хотя точное количество лоллардов неизвестно. Создатель этого движения Джон Уиклиф (приблизительно 1329–1384) — философ-схоласт, богослов, профессор Оксфордского университета, который поступил на службу к Джону Гонту и с его помощью избежал процесса в церковном суде, когда университетская комиссия сочла его виновным в преподавании ложных учений. Его первыми последователями были интеллектуалы, а требования Уиклифа, чтобы духовенство ограничило себя пастырскими обязанностями, его поддержка перевода Библии на английский язык и многократные атаки на церковную собственность обеспечили внимание определенных политиков, которые поначалу защищали лоллардских проповедников, а затем предоставили безопасные места для переписывания рукописей лоллардов. Однако восстание сэра Джона Олдкасла (1414) радикально изменило ситуацию, поскольку укрепило уже признанную в Европе связь между ересью, бунтом и изменой, и позволило епископам приступить к систематическим преследованиям, разрешенным каноническим правом, но прежде не имевшим поддержки светского общества[37].

До Уиклифа в Англии было мало ереси, к 1401 году на костре погибли считаные единицы еретиков. Одного альбигойца сожгли в Лондоне еще в 1210 году, а в 1222-м дьякона, перешедшего в иудаизм из любви к еврейке, лишили должности на местном совете Оксфорда и передали в руки шерифа, который отправил его на костер. Другими словами, немногие описанные случаи основывались на статутах о ереси Ричарда II, Генриха IV и Генриха V. Закон против лоллардов 1382 года осуждал еретические проповеди и приказывал шерифам и остальным людям оказывать помощь епископам, арестовывая и заключая под стражу подозреваемых, чтобы рассматривать их дела в церковных судах: ситуацию определило Крестьянское восстание предыдущего года. Принятый в 1401 году статут «О сжигании еретиков» (De heretico comburendo) разрешил казнить через сожжение лоллардов, отказавшихся отрекаться от своих убеждений или снова впавших в ересь после официального отречения и покаяния; это был первый в Англии светский законодательный акт, установивший обязанность светской власти сжигать еретиков, признанных виновными в церковных судах. И наконец, акт 1414 года обязал широкий круг светских чиновников и судей, шерифов, мировых судей и муниципальных служащих содействовать епископам в деле выявления и подавления ереси. Он также предоставлял для конфискации в пользу государства земли и имущество осужденных еретиков и уполномочивал судей Суда королевской скамьи назначать выездные сессии суда присяжных и мировых судей для раскрытия ересей посредством светских процедур предъявления обвинения и обвинительного акта, при этом обвиняемых следовало передавать епископам или их представителям для рассмотрения дела в церковных судах в течение 10 дней[38].

То, что закон о ереси применялся в XV веке до Реформации, ясно из судебных протоколов 1423–1522 годов. Есть свидетельства о 544 судебных процессах того периода, которые завершились 375 отречениями, 19 каноническими очищениями и 29 (возможно, 34) сожжениями. (Исход остальных процессов неизвестен[39].) Разумеется, это нижний предел данных — протоколы церковных судов до Реформации, как правило, неполноценны. Тем не менее понятно, что в количественном отношении ереси не составляли серьезной угрозы до разрыва с Римом, хотя были ли они угрозой по существу, судить сложно, так как в конце XV века наблюдался рост популярности лоллардов в отдельных регионах. К ним относились прежде всего графства Эссекс и Кент, Чилтернские холмы, долина Темзы, Мидлендс (центральные районы Англии), части Восточной Англии, города Бристоль, Ковентри, Колчестер и уорды (районы) Лондона Коулман-стрит, Крипплгейт, Кордвейнер и Чип. Позже лолларды, чье происхождение можно проследить, были в основном ремесленниками — ткачи, портные, перчаточники и скорняки — или посредниками в торговле тканями. Однако в Ковентри их сторонниками оставались некоторые видные горожане и бывший мэр. В Лондоне тоже были лолларды в коммерческих и властных кругах. На самом деле в начале XVI века лондонские лолларды, похоже, считали себя пионерами южного раскола. Правомерность такого мироощущения подтвердил тот факт, что их система взаимосвязи в 1520-е годы оказала большую помощь в распространении лютеранской литературы, как ранее в работе с собственными переводами Библии и циклами проповедей[40].

Насколько серьезно лоллардов можно считать предтечей протестантской Реформации, вопрос спорный. Они всячески критиковали власть папы римского и католическое духовенство; отвергали пресуществление при евхаристии, почитание икон, обязательную исповедь, индульгенции, паломничество и использование музыки во время совершения мессы. Единственным авторитетом для веры они признавали Священное Писание, читали проповеди и распространяли среди своих последователей Библию и религиозные трактаты в переводах на английский язык. Однако когда с ними столкнулись первые протестанты, две группы не всегда сходились во взглядах[41]. Тем не менее, пусть в среде лоллардов существовали различные направления, а учение Уиклифа выходило за рамки понимания простого человека, оксфордский реформатор опередил свое время в совершенно ином отношении: его неоднократные настояния, что «реформация церкви» в первую очередь политическое дело, подтвердил Генрих VIII. Как и германские императоры во время борьбы с папством за право назначения епископов, Уиклиф проводил различие между главами христианской церкви первых веков и их преемниками: в начальную эпоху христианства верховная власть принадлежала светским христианским монархам, а папы и священство довольствовались проповедованием истинной веры и проведением таинств. Таким образом, Уиклиф выступал за воссоздание Апостольской церкви, в которой светские правители вернут тиранов-священников к святости и лишат их власти[42]. Подобно Генриху VIII, он представлял себе государство в виде верховной власти короля и требовал роспуска религиозных орденов на том основании, что верховная власть не может мириться с существованием независимых конфессиональных корпораций. Все люди должны быть равны как подданные короны; при новом порядке организации общества, построенном в результате Реформации, граждане будут подчиняться светскому монарху как главе церкви и королю.

Уиклиф потерпел неудачу, потому что его патрон Джон Гонт не стал подвергать опасности стабильность королевства согласием проводить политику радикальных преобразований и поскольку слабость короны, а также фракционная природа политики во время малолетства Ричарда II препятствовали единству действий. (Генрих VIII, напротив, решительно поддержал радикалов.) Однако идея, что Реформация — это революция самого правителя, административный акт, введенный сверху разумным государством, была такой же пророческой, как и соединение настоящего государства с верховной властью. В этом отношении идеи Уиклифа выросли из обстоятельств Великой схизмы, когда католическая церковь уступила национализму. Однако, хотя Англия была более централизованным, менее плюралистичным обществом, чем Франция, здесь национальная идентичность формировалась поздно и явилась скорее результатом, чем причиной протестантской Реформации. Существование острого чувства «английскости», или «национальности», в XV веке совершенно очевидно, но понимания Англии как национального государства не было. На Констанцском соборе (1414–1418) представители Генриха V подчеркивали общий язык, территорию и кровное единство англичан, отстаивая отдельное право голоса. Однако если эти признаки и были отличительными характеристиками нации, то значение «границ» стало ощущаться острее, когда свое влияние оказала потеря Генрихом VI континентальных владений. Идентичность Англии быстро ассоциировалась с береговой линией. Поэма 1436 года «Клевета на английскую политику» (The Libel of English Policy), призывающая защищать на море английскую торговлю, гласила[43]:

У наших берегов храните море крепко,

Оно для нас ограда на века,

Если бы Англия была городом,

Море вокруг служило бы городской стеной[44].

Неизвестный автор трактата «Английские товары» (The Commodities of England, 1451) повторяет, что Англию узнают по ее естественным границам и характерным языкам — он назвал английский, валлийский и корнуоллский. Однако географическую, лингвистическую или кровную «национальность» никак нельзя было приравнять к национальному суверенитету, пока английская церковь сохраняла законодательные учреждения и судебную систему, заявлявшие, в пределах своей компетенции, о независимости от государства[45].

Действительно, Англия XV века имела утвердившуюся политическую теорию: королевством управлял монарх, который был верховным законодателем, но не мог сам ни устанавливать законы, ни взимать налоги со своих подданных без согласования с парламентом[46]. Однако англо-папский Авраншский компромисс (1172) закрепил за церковью право на саморегулирование и юрисдикционную самостоятельность конвокаций в Кентербери и Йорке, а также церковных судов, записанные в водной статье Великой хартии вольностей. Король Иоанн обеспечил «нам и нашим наследникам навечно, что Английская церковь будет независимой, ее права сохранятся полностью, и привилегии не пострадают». Короли много раз подтверждали это соглашение. Политики вступили в игру, когда церковная судебная практика затронула гражданские права королевской власти и светских лиц: парламент блокировал папские постановления и спорные декреты в годы правления Эдуарда III, Ричарда II, Генриха IV и Генриха V. Тем не менее громкие дела не превращались в действующее право, а общественное мнение по большей части было за сохранение статус-кво и против радикального изменения. Как сетовал Уиклиф, возражения против перемен не кончались: говорили, что изменение вызовет беспорядки; что даже в этом случае успех не гарантирован; что не пришло время; что не сложились условия. Он наталкивался на «обычные ответы чиновников любому реформатору, который хочет изменить положение вещей, причем без промедления»[47]. Джон Гонт считал, что подвергнуть риску стабильность королевства хуже, чем лишить девственности королевскую дочь. Таким образом, установленная юридическая структура, в которой параллельные правомочия церкви и государства сосуществовали и подчинялись соответственно папе и королю, подтверждает, что понимание Англии как унитарного государства было анахронизмом до 1530-х годов. Однако вопрос, равнялся ли сам по себе разрыв Генриха VIII с Римом созданию единого государства, потребует изучения.

2

Ситуация в стране

Англия и Уэльс были преимущественно аграрными государствами, которые после 1520 года постоянно испытывали давление избыточной численности населения. Возросший спрос на продукцию, стимулировавший развитие капиталистического сельского хозяйства и более прибыльной индустриальной экономики, открывал очевидные возможности, однако резкий рост населения неизбежно вел к инфляции, спекуляции землей и продовольствием, безработице, нищете, бродяжничеству и грязи в городах. Мощь государства была ничтожна перед лицом демографических, экономических и социальных перемен, но мы можем сравнительно оптимистично рассматривать этот период по одной важнейшей причине — несмотря на несколько региональных кризисов, тюдоровской Англии удалось себя прокормить. Крупной национальной продовольственной катастрофы страна избежала.

Да, после неурожаев 1519–1521, 1527–1529, 1544–1545, 1549–1551, 1554–1556, 1586–1587 и 1594–1597 годов смертность повысилась. Самые страшные неурожаи были в 1555–1556 и 1596–1597 годах. Поскольку воздействие неурожая в каждый конкретный год ощущалось до сбора следующего хорошего или среднего урожая, самая высокая смертность фиксировалась в 1555–1557 и 1596–1598 годах. Первый период был особенно суров, поскольку он совпал с эпидемией гриппа, которая началась в 1555-м и достигла пика в 1557–1559 годах. Затем, когда урожаи 1596 и 1597 годов погибли от дождей, самый страшный голод за столетие ударил по горным районам и долинам со смешанным земледелием, где шли особенно сильные дожди. Однако север Мидлендса, Эссекс и юго-запад страны погодные аномалии 1557–1559 годов практически не задели, а в 1596–1598 годах от голода пострадало относительно незначительное количество районов Восточной Англии и Центрального Мидлендса плюс несколько на юго-востоке[48].

Кроме неурожаев, минимум раз в десятилетие краткосрочные кризисы вызывали бубонная чума, пневмония, оспа и вирусное заболевание, называемое «потницей». Однако после опустошения страны, произошедшего в результате черной смерти, эпидемии чумы в некотором роде сделались локальными, о чем говорит тот факт, что крупные вспышки болезни в Девоне в 1546–1547 и 1589–1593 годах, а также в Стаффорде в 1593 году не перекинулись на соседние регионы. В 1520-е и 1590-е годы крупнейшие эпидемии, похоже, ограничивались Лондоном. Конечно, в тот или иной раз на большинстве территорий чума или грипп уносили 10 % (и более) населения. Однако главными центрами эпидемий чумы были Лондон, дельта Темзы и примыкающие районы Колчестера, Ипсвича и Нориджа. Эти наиболее густонаселенные районы были особенно уязвимы, поскольку отходы животноводства в дренажных канавах и текущие по улицам человеческие испражнения привлекали крыс и мух. Таким образом, тогда как смертность вследствие неурожая тяжелее била по нагорьям, где зерновые выращивались в рискованных условиях и где зерно приходилось покупать, эти же регионы обычно не затрагивались чумой вследствие их изолированности. И напротив, если голод щадил многие районы на юго-востоке и в Восточной Англии, которые имели местные продовольственные ресурсы и удобный доступ к импортному зерну из-за границы, то грязные города, низины с многоотраслевым животноводством и районы с хорошими дорогами больше других страдали от чумы[49].

Таким образом, хотя голод и болезни принесли опустошение в затронутые районы, особенно в города 1590-х годов, массовой гибели людей в масштабах страны, как в XIV веке, не случилось даже во время эпидемии гриппа 1555–1559 годов. Действительно, вдобавок к другим трудностям режим Марии I столкнулся с самой высокой смертностью со времен черной смерти: численность населения снизилась на 200 000 человек, или на 6 %. Однако, поскольку некоторые районы страны были задеты незначительно, не подтверждается предположение, что эта ситуация явилась национальным кризисом с точки зрения ее географического распространения. Кроме того, прирост населения прекратился лишь на время. В самом деле, хронология, интенсивность и ограниченность пространства, на котором царил голод в XVI веке, говорят о том, что нехватка продовольствия в Англии со временем скорее уменьшалась, чем усугублялась, а эпидемии забирали меньше людей, чем раньше, в пропорции к росту численности населения. В сельской местности не было кризисов на протяжении двух третей правления Елизаветы, и сельское население оставалось избыточным. Когда в городах смертность превосходила рождаемость, этого избытка было достаточно и чтобы увеличить количество остающихся на земле, и чтобы компенсировать городские потери за счет миграции в города.

Вопрос дискуссионный, но есть масса доводов за то, что Англия при Тюдорах была экономически более устойчивой, более обширной и более уверенной, чем в любой другой период со времен римского завоевания Британии. Восстановление численности населения после опустошений черной смертью происходило медленно — медленнее, чем во Франции, Германии, Швейцарии и некоторых итальянских городах. Процесс экономического оживления в доиндустриальных обществах в первую очередь зависел от народонаселения, и тут нам помогут цифры. До голода 1315–1317 годов и черной смерти (1348–1349) население Англии и Уэльса насчитывало от четырех до пяти миллионов человек, возможно, даже от пяти с половиной до шести миллионов, но к 1377 году последующие бедствия сократили его до двух с половиной миллионов. К 1450 году произошло дальнейшее снижение до двух миллионов, но на этом уровне численность населения стабилизировалась, а к концу столетия начался постепенный рост. Тем не менее в 1525 году численность в Англии (без Уэльса) все-таки не превысила 2,26 миллиона. К тому же на первых порах рост народонаселения был медленным, прерывистым и, возможно, ограничивался только определенными районами. Лишь в 1520 году рост ускорился, а после 1525 года стал стремительным (см. таблицу 1). С 1525 по 1541 год население Англии росло очень быстро — впечатляющий взрыв после долгого затишья. С 1541 года темп роста несколько ослабел, но население по-прежнему продолжало увеличиваться, только в конце 1550-х годов этот процесс прекратился, и в 1601 году численность населения составила 4,10 миллиона человек. Кроме того, население Уэльса выросло примерно с 210 000 человек в 1500 году до 380 000 в 1603-м.

Таблица 1. Численность населения Англии, 1525–1601 годы

Источник: E. A. Wrigley and R. S. Schofield. The Population History of England, 1541–1871: A Reconstruction (London, 1981), 531–532, 568

Эти изменения стали результатом сложного процесса. Медленный прирост населения в XV веке частично был обусловлен болезнями и в городах, и в сельской местности. Однако играли свою роль два еще более важных фактора — низкая рождаемость и ограничение роста семьи вследствие позднего брака. Похоже, что многие пары откладывали свадьбу, пока им не исполнится минимум 25 лет, тогда как во времена подушного налога 1377 года женщины обычно выходили замуж в 15–19 лет. Сокращение населения до 1500 года, таким образом, обусловливалось низкой рождаемостью и высокой смертностью: анализ завещаний показал, что в период 1430–1480 годов 24,2 % мужчин умирали холостыми, а 49 % тех, кто все-таки женился, умирали, не имея наследника мужского пола[50]. Однако такие обстоятельства создавали видимость процветания: арендная плата за землю снизилась, поскольку арендаторов стало меньше, а лорды отказывались от самостоятельного возделывания своей земли, отдавая ее арендаторам на благоприятных условиях. Также снизилась рента и на традиционные крестьянские держания, отработочные повинности заменили, а вилланство (личная зависимость) к 1500 году сохранилось лишь в некоторых районах Восточной Англии. После 1349 года в ответ на сокращение рабочей силы выросла заработная плата в денежном выражении, а цены на продовольствие упали из-за снижения спроса на рынке. Возможно, это процветание вызвало увеличение рождаемости, а может быть, стимулом стало понижение брачного возраста. Похоже, что к 1480-м годам в брак стала вступать более значительная часть населения, что, должно быть, способствовало повышению уровня рождаемости. Несмотря на плохие урожаи в 1519–1521, 1527–1529 и 1544–1545 годах, рождаемость была высокой в 1550 году, на этот год имеются свидетельства приходских книг. Демографы также рассчитали, что ожидаемая средняя продолжительность жизни после 1564 года была выше, чем раньше, хотя она колебалась с 41,7 года в 1581 году до 35,5 — в 1591-м. Действительно, с 1564 до 1586 года смертность была ниже того уровня, на который она снова поднимется в конце Наполеоновских войн: ожидаемая продолжительность жизни равнялась примерно тридцати восьми годам. Хотя не следует забывать, что многие дети умирали в младенчестве, некоторые люди доживали до 50 лет, а кто-то и до 90, основная часть правления Елизаветы прошла без кризисов: годовой уровень смертности никогда не превышал 2,68 % населения[51]. Ускорение роста населения, таким образом, было вполне возможно: повышение рождаемости после 1500 года дополнялось постепенным снижением смертности.

Однако территориально население распределялось неравномерно, поскольку в условиях аграрной экономики люди жили в основном там, где земля могла их прокормить. При Тюдорах 90 % населения проживало в сельской местности, остальные — в городах, но три четверти обитали к югу и востоку от линии, которую можно провести от реки Северн до Хамбера. Хотя немногие фермеры были полностью самодостаточны и все больше людей пользовались рынками для продажи или обмена излишков сельскохозяйственной продукции, каждому региону или району приходилось иметь собственные основные средства существования: некоторые занимались и земледелием, и животноводством, и лесным хозяйством. Чему район будет уделять основное внимание, зависело от климата, почвы и склона, но в юго-восточной части страны главным образом находились основные регионы земледелия, смешанного хозяйства и сельскохозяйственного производства. В северных графствах были ограниченные земледельческие районы, но там и в Уэльсе, а также в Девоншире и Корнуолле далеко на юго-западе располагались обширные свободные пастбища, болота и горы, а поселения встречались редко. Удобную разделительную линию можно провести между Тизмутом и Уэйтмутом: она отделяет более густонаселенные южные и восточные графства, где превалировало возделывание зерновых и содержание домашнего скота, от пастушеских регионов к северу и западу, где разводили овец, лошадей и крупный рогатый скот. Есть и очевидные исключения из общего правила: богатые пастбища Болотного края (в графствах Кембриджшир, Линкольншир и Норфолк) и лесные пастбища Кента и Сассекс-Вилда были скотоводческими анклавами на юго-востоке, а в районах смешанного хозяйства Херефордшира и в приграничной полосе с Уэльсом выращивали зерновые на северо-западе.

Кроме Лондона, самыми крупными городами были Норидж, Бристоль, Эксетер, Йорк, Ковентри, Солсбери и Кингс-Линн, однако ко времени правления Генриха VIII население ни одного из них не превышало 12 000 человек, за исключением Лондона, который, по всей видимости, был домом для 60 000 жителей. Население Нориджа насчитывало 12 000 человек, Бристоля — 10 000, Эксетера, Йорка и Солсбери — 8000, Ковентри — 7500, а Кингс-Линна — 4500. Население маленьких городков, таких как Оксфорд, Кембридж, Ипсвич, Кентербери, Колчестер и Ярмут, составляло от 2600 до 5000 человек, а остальных и того меньше: в Шеффилде жило 2200 человек, в Стаффорде — 1550 даже в 1620 году. В отличие от городов континентальной Европы ни в одном из провинциальных городов периода Тюдоров население не превышало 20 000 человек, в Норидже, правда, было 18 000 жителей до эпидемии 1579 года. Примерно 10 % населения в те времена проживало в городах, но половина этого количества всегда приходилась на Лондон. Эти пропорции сохранялись в течение всего XVI века: численность населения Лондона выросла до 215 000 к 1603 году, и общее количество жителей провинциальных городов примерно соответствовало тому. В конце правления Елизаветы в Норидже было 15 000 жителей, в Бристоле — 12 000, в Йорке — 11 500, в Эксетере и Ньюкасле-апон-Тайн по 9000 в каждом, в Кингс-Линне, Ковентри, Солсбери, Плимуте, Оксфорде, Кембридже, Ипсвиче, Кентербери, Колчестере, Ярмуте, Шрусбери, Вустере и Честере от 5000 до 8500. Однако в течение XVI века существовала значительная разница в темпах роста провинциальных городов: устойчивый рост показывали признанные центры или места, где наблюдалось самое быстрое экономическое развитие, — например, Норидж, Йорк, Ньюкасл-апон-Тайн, Кингс-Линн и Ярмут.

Изменение численности населения повысило спрос на сельскохозяйственные продукты, соответственно росли и цены. Этот процесс усугубили краткосрочные кризисы 1555–1559 и 1596–1598 годов (см. таблицу 2). В период после 1520–1529 годов выросли цены в целом и на зерновые в сравнении с ценами на шерсть.

Таблица 2. Индекс цен на сельскохозяйственную продукцию, 1480–1609 (1450–1499 = 100)

Источник: The Agrarian History of England and Wales, iv. 1500–1640 / Ed. J. Thirsk. Cambridge, 1967. P. 861–862

Цены на продукты животноводства в целом (молоко и сливки, масло, сыр, яйца, шерсть, овчину, кожу и т. д.) росли быстрее, чем на шерсть, но не так быстро, как на пшеницу, ячмень, овес и рожь. С 1450 по 1520 год цены на шерсть были сопоставимы с ценами на зерновые. Это свидетельствовало об отсутствии демографического давления и интенсивности экспорта тканей; более низкие цены на зерно, по всей вероятности, также повышали покупательную способность отечественных потребителей, таким образом поддерживая внутренний спрос на текстиль. Однако рост численности населения принес два больших изменения. Во-первых, он породил подъем спроса на зерновые, что дало фермерам, способным производить излишки для рынка, возможность получать солидные прибыли. Во-вторых, производство шерсти утратило часть своей привлекательности, поскольку возросший спрос на говядину и баранину со стороны более состоятельных домохозяйств сделал производство мяса более выгодным использованием пастбищ.

Коммерциализацию сельского хозяйства не следует преувеличивать[52]. Состояние рынка после 1520 года предоставило умелым фермерам возможность перейти к капитализму, поскольку внутренний и морской транспорт позволял доставлять продовольствие в городские центры. Спрос в Лондоне и наиболее крупных провинциальных городах стал мощным магнитом, однако темп перемен не отличался стремительностью. Производительность сельского труда была невысокой, а урожайность низкой. Не хватало земли для зерновых культур, товарные производители и фермеры-крестьяне конкурировали за то, как использовать новые пастбища и пашни. То и дело возникал антагонизм между секторами земледелия и животноводства. Хотя оба, по существу, дополняли друг друга, поскольку навоз требовался при производстве зерновых, чтобы не истощать почву, многие пастбища для овец фактически поставляли сукно, чтобы оплачивать импорт предметов роскоши для богатых, а не обеспечивали запасы продовольствия. Памфлетисты утверждали, что овцеводы ответственны за снижение уровня жизни, которое неожиданно ощутило большинство народа. Конечно, влияние неожиданного крещендо в спросе на продовольствие и давления на доступные ресурсы после 1520 года было столь же болезненным, сколь, возможно, и полезным в качестве экономического стимула. Земельный голод вел к повышению арендной платы, особенно для новых арендаторов. На юге в период с 1510 года до гражданской войны арендная плата выросла в 10 раз. В Мидлендсе с 1540 по 1585 год плата за луга увеличилась в четыре раза, а на пахотную землю даже больше. Только на севере повышение было менее заметным, в районах, где традиционное право позволило арендаторам отбить попытки землевладельцев поднять свои доходы. Вероятно, повышение арендной платы было самым значительным в тех местах, где землевладельцы объединяли два прилегающих участка ради прибыли за счет уходящих арендаторов. Этот процесс осудил и парламент, и проповедники как главную причину депопуляции в сельской местности; когда общинные земли огораживались, и пустоши возвращали себе лендлорды или захватывали скваттеры, права крестьян на выпас зачастую тоже аннулировались. Убеждение памфлетистов и проповедников, что оживленный рынок земли вскармливает новый предпринимательский класс капиталистов, омрачая лица бедных, — преувеличение. Тем не менее следует сказать, что не все землевладельцы, претенденты и скваттеры были абсолютно порядочны в своих подходах, в результате чего притеснялись многие законные владельцы.

Однако наибольшие трудности создавали инфляция и безработица. Высокие цены на сельхозпродукцию побуждали фермеров производить зерновые для продажи на самых дорогих рынках, а не для потребления сельскими жителями. Увеличение населения оказывало сильное давление и на сами рынки, особенно городские: спрос на продовольствие часто превышал предложение. Соответственно, большинство городских рынков было вынуждены вводить строгие нормы, по которым местные покупатели получали преимущество над приезжими и перекупщиками из других мест[53]. Рост цен в реальности действовал пагубнее, чем кажется на первый взгляд, поскольку прирост населения обеспечивал много дешевой рабочей силы и низкие зарплаты. Рынок доступного труда неумолимо перекрывал имеющиеся в наличии рабочие места: соответственно, понижались средняя зарплата и уровень жизни. Мужчины и женщины были готовы ежедневно работать за скудный заработок, едва превышающий расходы на пропитание и жилье. Трудоспособные люди, многие из которых были крестьянами, согнанными с места возросшей арендной платой или огораживанием общинных земель, волнами текли в города в поисках работы.

Благосостояние потребителей со сдельной оплатой труда показано в таблице 3. Расчеты выполнены на основе меняющихся цен на основные компоненты потребления — продукты питания и ремесленные товары, например текстиль, которые составляли потребительскую корзину среднестатистической семьи Южной Англии в разное время. Доступны три показателя: первый — индекс стоимости совокупной потребительской корзины; второй — индекс цен относительно покупательной способности заработной платы строительного рабочего Южной Англии; третий — индекс цен относительно покупательной способности зарплаты сельскохозяйственного рабочего Южной Англии. Никто не говорит, что такие показатели были характерны для всех наемных работников, но они свидетельствуют о том, как сильно росли домашние расходы у большинства людей в эпоху Тюдоров. За столетие после вступления на престол Генриха VIII средние цены на основные продукты потребления повысились более чем на 400 %. Однако цифры, приведенные в таблице 3, средние за десятилетие: в отдельные годы наблюдались более значительные колебания цен. Индекс находился на уровне около 100 до 1513 года, когда он поднялся до 120. Постепенный подъем до 169 произошел к 1530 году, и дальнейшее повышение до 231 было достигнуто к 1547-му, году смерти Генриха VIII. В 1555 году индекс составил 270, а через два года уже 409, что частично было результатом снижения ценности денег и эпидемии гриппа. К восшествию на престол Елизаветы I индекс вернулся в среднем к показателю 230. Затем он снова поднимался, но более постепенно: 300 — в 1570, 342 — в 1580 и 396 в 1590 году.

Таблица 3. Цена потребительских товаров и зарплаты в Южной Англии, 1480–1609 годы

Источники: (1) Phelps Brown E. H., Hopkins S. V. Economica, ns 23 (Nov. 1956); (2) & (3) The Agrarian History of England and Wales, iv. 1500–1640 / Ed. J. Thirsk. Cambridge, 1967. P. 865

Однако во второй половине 1590-х годов широко распространился голод и региональные эпидемии: индекс составил 515 в 1595 году, 685 — в 1598-м и вернулся к показателю 459 только в 1600-м.

Индекс покупательной способности дает столь же трезвое представление о трудностях жизни при Тюдорах. С 1500 по 1540 год зарплата строительного рабочего постоянно обесценивалась, за эти годы ее товарный эквивалент снизился примерно на 30 %. Индекс снова падал в 1550-е годы, но в следующем десятилетии вернулся на позицию, равную двум третям его показателя в 1500-м. Затем он оставался более или менее стабильным до 1590-х, когда цифры за отдельные годы стали более красноречивыми, чем средние за десятилетие: индекс рухнул до 39 в 1595 году и до 29 в 1597 году. К 1603 году он восстановился до 45, и это означало, что зарплаты в производстве товаров упали более чем вполовину с 1500 года. Колебания зарплат в сельском хозяйстве примерно соответствовали показателям у строительных рабочих, за исключением того, что снижение покупательной способности в этой системе происходило медленнее. К тому же работники сельского хозяйства имели возможность достичь более высокой оплаты за сезонные работы, такие как сенокос, заготовка сена и сбор урожая. Кроме того, они имели преимущество платы натурой — например, прислуге в зажиточных домах предлагали мясо и спиртные напитки, что высоко ценилось ввиду роста цен на продукты.

Представленные в таблицах 1–3 данные демонстрируют самый существенный факт жизни тюдоровской Англии. Когда рост населения сопоставляется с индексами цен и зарплатами, становится ясно, что данные показатели взаимосвязаны: уровень жизни понижался с приростом населения; зарплаты восстанавливались и цены на зерновые временно падали, когда в 1555–1560 годах население сокращалось; однако к концу столетия материальное благосостояние снова неуклонно снижалось. Падение курса валюты, неожиданные изменения обменных курсов и рост количества рабочей силы, должно быть, оказывали свое негативное влияние, но когда ищешь основополагающий фактор, представляется, что главным двигателем экономической жизни было увеличение численности народонаселения, а не правительственная политика, не предприниматели-капиталисты, не импорт в Европу американского серебра, не ускоренное денежное обращение и даже не «порча монеты». Государственные расходы на ведение боевых действий и строительство укреплений в 1540-е годы, внешние заимствования и фальшивые деньги усугубляли инфляцию и безработицу: последующие войны Генриха VIII и лорд-протектора Сомерсета стоили примерно три с половиной миллиона фунтов стерлингов. Поскольку совокупный чистый доход от поступления налогов и выручки от продажи бывших церковных земель уступал этой цифре, курс валюты снижался, принося короне прибыль более миллиона фунтов стерлингов. Впрочем, пояснения монетаристов, что к росту цен вело увеличение денежной массы, имеют второстепенное значение. Испанское серебро из Нового Света составляло значительную часть запасов серебряных слитков монетного двора Тауэра в отдельные годы правления Елизаветы, о чем имеются дошедшие до наших дней соответствующие записи. Солидные суммы приносило также каперство и пиратство[54]. Но и монетаристские объяснения определенным образом связаны с приростом населения: увеличение численности европейского населения, стимулировавшее спрос и объем производства, способствовало повышению потребности в деньгах, что сделало более прибыльным горное дело, хотя эта потребность удовлетворялась также за счет возросшей оборачиваемости существующей монеты.

Однако если определяющим фактором экономической жизни был прирост населения, стало быть, верно и то, что самое большое достижение тюдоровской Англии заключалось в ее способности прокормить себя. Коммерциализация сельского хозяйства отвечала давлению на снабжение продовольствием, но ситуация в Англии после 1500 года не была строго мальтузианской. Томас Мальтус, написавший свой «Опыт о законе народонаселения» (Essay on the Principle of Population) в 1798 году, перечислил реальные и предупредительные препятствия к росту населения как традиционные средства, которые обеспечивают баланс народонаселения и доступных ресурсов продовольствия[55]. Реальные препятствия представляют собой массовую гибель людей и резкое прекращение прироста населения. К предупредительным препятствиям он отнес сокращение рождаемости, предупреждение беременности, а также менее многочисленные и более поздние браки. Однако при Тюдорах не случалось катастрофических кризисов, которые были бы национальными в географическом смысле, предупредительные препятствия тоже не остановили роста населения. Вместо этого они сохраняли равновесие, необходимое для долгосрочного увеличения численности населения. В XVI веке взаимосвязь между колебаниями цен и смертностью была гибкой: высокие цены вызывали единовременное повышение смертности на два-три года, а затем наблюдался отскок. Общее влияние на численность населения за пять лет было нулевым. Кроме того, на первых порах смертность оказывала сильное негативное влияние на рождаемость в основном вследствие выкидышей и меньшего количества зачатий, но через 10 месяцев она стремительно восстанавливалась на период примерно 26 месяцев, таким образом компенсируя предыдущий спад в уровне рождаемости. В-третьих, смертность оказывала краткосрочное негативное влияние на число браков, однако по прошествии двух месяцев увеличивалось количество вторых браков, и общий эффект получался положительным[56]. В обществе также наблюдалось снижение уровня постоянного безбрачия, что, возможно, было связано с протестантской Реформацией. Таким образом, Мальтус справедливо объяснял инфляцию при Тюдорах ростом населения, но ошибался, предполагая, что предупредительные препятствия сокращали численность населения в отсутствие смертности от недостатка средств существования. Отличительная черта истории народонаселения при Тюдорах заключалась в том, что более высокий уровень рождаемости совпадал с возросшей средней продолжительностью жизни.

Оптимистическое мнение об эпохе Тюдоров, таким образом, имеет солидные основания. В XVI веке произошла эволюция политической экономии: был найден баланс между населением и ресурсами, экономикой и политикой, мечтой и здравым рассудком. Национальные кризисы бытия Средних веков заменила система баланса низкого давления. Однако прогресс имел свою цену. Совершенствование сельского хозяйства содействовало экономическому росту за счет бедственного положения крестьян; возросшее производство порождало процветание землевладельцев и обнищание наемных рабочих. Главной динамикой перемены был рост, но в результате произошла поляризация общества. С 1500 по 1640 год возникло нарастающее расхождение в уровне жизни богатых и бедных, а борьба за доходы от сельского хозяйства подрывала традиционные идеалы доброй власти и социальной ответственности. Высшие слои общества — пэры, джентри, йомены и городская элита — становились богаче, а бедные нищали. Тогда как питание высших слоев улучшалось, их дома становились больше и комфортабельнее, чем раньше, их мебель и столовая посуда поднимались на новый уровень изысканности, еда бедных ухудшалась, они жили в пустых хижинах или деревенских сараях и на убогих перенаселенных окраинах городов[57].

Часть этих изменений в укладе общества замечали и тогда. В своем трактате «Описание Англии» (Description of England), который создавался в 1560-е годы, Уильям Харрисон отметил перемены, подмеченные в течение жизни стариками его деревни в Эссексе. «Недавно установили множество печных труб» — свидетельство о появлении елизаветинского особняка; «большое изменение в комнатах» означало более удобные постельные принадлежности; «другая посуда» — замещение оловянными тарелками и серебряными или оловянными ложками деревянных. Перемены к худшему включали снижение радушия церковнослужителей и джентри, увеличение арендной платы за жилье с £4 в год до 40, 50 и даже £100, притеснение арендаторов и копигольдеров, а также рост процентной ставки выше 10 %[58]. В понимание социального сдвига того времени, однако, не входило представление о земледельце как производственном ресурсе. Тем не менее экономический рост был связан со средствами производства, которые по преимуществу составлял физический труд. Наемный рабочий был основным ресурсом, и в тюдоровской Англии доля, как и количество, мужчин и женщин, которые работали за зарплату, росло. Вытесненные с земли крестьяне составляли мигрирующую рабочую силу, получавшую сезонную работу в зависимости от возможностей, предоставляющихся в сельском хозяйстве или на местных производствах. Большое количество людей перемещалось в животноводческие регионы в качестве батраков на болотах, в лесах и пустошах, где можно выращивать животных, ища работу у предпринимателей, которые считали их удобным резервом рабочих при «надомной» системе. Таких поселенцев привлекали ткацкие районы в графствах Норфолк, Саффолк и Эссекс; угольные, лесные и железные рудники в глостерширском Дин-Форесте, а также угольные копи долины Тайна. Другие мигранты двигались в города, прежде всего в Лондон, который принимал по 5600 человек ежегодно в период с 1560 по 1625 год. Однако самая забытая часть мигрирующих рабочих были бездомными и безработными: неквалифицированные мужчины и женщины скитались по сельской местности в поисках средств существования и, если не могли найти работу, просили подаяние или были вынуждены воровать[59].

Сложно подсчитать, какая часть населения жила в бедности, поскольку бедность — относительное понятие, и тирания индекса цен не была вездесущей. Количество людей, полностью зависящих от зарплаты, составляло значительно меньше половины населения даже к 1603 году. Совместное проживание, сезонные работы и надомное производство дополняли наемный труд в сельской местности, а обитатели городов выращивали овощи, держали домашний скот и варили пиво, за исключением границ Лондона. Скорее всего, на грани существования находилось две пятых населения, но Харрисон оценил количество бродяг, или «крепких попрошаек», в 10 000 человек, а официальный обзор 1569 года дал цифру 13 000 — всего 0,4 % населения. Однако в умах собственников бедные представляли собой не ресурс, а угрозу. Они были ленивцами и преступниками; предпочитали нищенствовать и воровать, а не работать; бродяжничали не в поисках заработка, а чтобы пользоваться городскими и приходскими пособиями. И центральное правительство, и местные магистраты боялись угрозы бродяжничества, особенно во времена дефицита продуктов и политических кризисов: их первой мыслью было предположить, что люди не имеют работы, потому что они ленивы, а потом счесть «умышленную» безработицу преступной. В трактате 1536 года «Средство от подстрекательства к бунту» (A Remedy for Sedition) Ричард Морисон дал классический анализ:

Сколько английской земли простаивает? Сколько зерна могли бы мы продать в другие страны, если бы воспользовались богатствами нашего королевства? Сколько пустошей, на которых росли бы плоды, а не кустарник, орляк и ракитник, если бы их хорошо обрабатывали? Сколько городов обветшало, сколько городков, теперь ставших деревушками, пришли в полный упадок, а могли бы стоять, если бы треть Англии не жила в праздности? Городки возродились бы, если бы в них развивали ремесла. Не так много стран, но многие ленивы. Однако я думаю, что нет и двух крупнейших стран в христианском мире, где была бы половина живущих без дела от того, сколько есть в маленькой Англии[60].

Мнение, что нищета преступна, изменилось с течением столетия: появились и позитивная, и негативная позиции. За период с 1536 по 1601 год были приняты Статут ремесленников (1563) и многочисленные законы о бедных. Они обеспечили связующее звено между традиционными подходами, в силу которых назначение бедных состояло в том, чтобы предоставлять другим возможность для благотворительных акций и совершенствования светских систем поддержки, созданных по образцу социальных программ, впервые успешно введенных в городах Франции, Германии, Италии и Нидерландов. Они основывались на принципе, что вынужденную безработицу и бедность следует уменьшать при помощи профессионального обучения и приходских налогов[61]. Правда, гарантия трудовой дисциплины была столь же существенна для новой точки зрения, как и предоставление государственных пособий по безработице для достойных бедных. Парламент предпринимал только то, что уже хорошо укоренилось в более просвещенных городах: эксперименты Лондона, Халла, Нориджа, Ипсвича и Йорка подкрепляли позитивное мышление[62]. К тому же к кодификации законодательства в 1598 и 1601 годах подталкивал не только альтруизм, но и боязнь бродяжничества и городских голодных бунтов. Однако Харрисон формулировал новый подход, приводя три категории нищеты: вследствие «беспомощности» или зависимости; несчастного случая или невзгод; лени или безответственности. Разграничение между умышленной и вынужденной нищетой было средневековым, но в XVI веке его подтвердили, поскольку неразборчивую благотворительность и собирание милостыни ограничили по всей Европе в интересах общественного порядка. Харрисон доказывал, что общество должно помогать, как того требует Священное Писание, вынужденно бедным, а умышленно бедные — это «воры и кровопийцы на теле общества и, по Слову Божьему, не достойны пищи». Бродяги и праздные попрошайки только «слизывают пот со лба настоящих тружеников и лишают благочестивых бедных того, что им причитается»[63].

Социальное расслоение, однако, не мешало социальной мобильности. Активный рынок земли, коммерциализация сельского хозяйства и распространение образования создавали молодым людям возможности для продвижения. Достичь успеха за счет образования, не имея знатного происхождения, после 1560 года было, наверное, труднее, чем раньше, но наименьшие средства повысить свой статус имели женщины, поскольку социальные институты и закон их дискриминировали. Женщинам оставалось лишь удачное замужество. Некоторые женщины становились церковными старостами (теми, кто следит за порядком), домоуправительницами или школьными учительницами, но общее право рассматривало жен как femmes couvertes: их законный статус передавался мужьям. Правда, елизаветинский Суд лорд-канцлера начал оказывать женщинам поддержку в отношении их прав наследования, а также прав на имущество, завещанное им при вступлении в брак. Общее и муниципальное право позволяло вдовам владеть землей и вести торговлю в соответствии с их правами. Лондон разрешал замужним женщинам торговать независимо от мужей в пределах границ города. Однако в других отношениях дискриминация была жестокой: в особенно уязвимом положении находились незамужние женщины, к тому же литература создавала стереотипы женщин как «сварливых мегер» или сплетниц. Таким образом, социальную мобильность необходимо рассматривать с учетом всех факторов. Шанс на значительное повышение статуса имели мужчины, которые могли приобрести достаточно земли, завоевать доступ в городскую элиту или получить профессию, а также люди, способные вступить в брак с человеком значительно выше себя по положению в обществе. Требовалось также время, прежде чем повышение в статусе укрепится: говорили, что для этого нужно три поколения, однако богатство, связи и местная политическая жизнь играли решающую роль.

Вопрос статуса осложняется тем фактом, что экономическое положение не было эквивалентом социального статуса. Критерием первого было преуспевание, а второго — знатность. Нередко оба критерия частично совпадали, как в случае с землевладельцами, но иногда такого не происходило. Наиболее яркий пример — род занятий: духовенство, юристы, выпускники университетов, врачи, армейские офицеры и государственные чиновники считались дворянами. А вот йомены, средние коммерсанты, ремесленники и нотариусы не считались, даже если имели соизмеримое состояние. Городской статус был особенно непоследовательным. Лицам, занимающим более высокие городские посты, как правило, предоставлялся дворянский статус, крупные коммерсанты приравнивались к джентри, если они вкладывали деньги в землю — практический критерий знатности, — но члены «ливрейной компании», состоятельные галантерейщики и портные не относились к джентри, если у них не было земли.

Политический статус тоже имел собственную структуру. В «политическую нацию» входила родовая знать, старшее духовенство, джентри и некоторые другие лица, имеющие избирательные права. В сельской местности джентри и йомены побогаче служили местными магистратами, налоговыми инспекторами и занимались набором в армию. Лица, имеющие земельную собственность с ежегодным доходом 40 шиллингов и больше, обладали избирательным правом в парламентских выборах, несмотря на то что до XVII века некоторые выборы на деле оспаривались. Таким образом, границы политического влияния между более зажиточными йоменами и менее состоятельными джентри были размыты. Некоторые фермеры даже становились исключением из традиции не допускать простолюдинов до участия в выборах, когда инфляция подняла стоимость их фригольдов выше 40 шиллингов, тогда как более крупные йомены лишались избирательного права, поскольку они арендовали землю, а не владели ею. В городах избирательное право приблизительно соответствовало положению в сельской местности. Горожане наделялись «политической свободой» в своих городах по родовому имуществу, образованию или годовому доходу с земли, после чего получали право занимать городской пост и избирать две-три дюжины членов муниципального совета. На практике, однако, городские органы управления были менее демократичными, чем представляется: при Тюдорах количество членов городского совета сократилось, а браки между представителями элитных семей стали настолько обычным делом, что в небольших городках подавляющая часть членов совета были так или иначе связаны родством. Более того, они контролировали местную торговлю. Члены городского совета избирали мэра и примерно дюжину помощников, а мэр с помощниками часто назначали городских полицейских, с участием членов совета или без такового. Когда того требовала корона, мэр города и его помощники замещали членов коллегии мировых судей, сборщиков налогов и инспекторов, а поскольку они вершили правосудие и в городских судах, и в суде квартальных сессий, управление большинства городов фактически осуществлялось олигархически[64]. Их главной заботой было экономическое регулирование и защита собственных имущественных прав; лидеры могли казаться деспотичными и нерепрезентативными, а высший руководящий орган десятилетиями стремился ограничивать свой состав одним и тем же кругом аристократии.

Ограничения в повышении социального статуса наиболее ярко прослеживаются в сравнении форм землевладения и распределения наград[65]. Главными членами светского общества были пэры: несмотря на то что в 1509 году их было только 42 человека, в 1547 — 51 человек, в 1553 — 56, в 1559 — 63 и в 1603 — 55 человек, им принадлежало примерно 10 % всей пахотной земли страны. Кроме того, пэры занимали особое положение в обществе, поскольку доступ в их ряды контролировался самим монархом и регулировался законами первородства. При Генрихе VII и Генрихе VIII новых пэров появлялось немного, за исключением периода с 1529 по 1540 год. Падение Уолси и созыв парламента Реформации дали наибольшее прибавление в рядах высшей аристократии: Генрих VIII даровал семь новых баронских титулов и повысил ранг трех уже существующих пэров. Король руководствовался политическими соображениями: дополнительное количество изменило баланс в палате лордов таким образом, чтобы обеспечить большинство голосов светским пэрам, а не прелатам. Впоследствии Генрих VIII относительно щедро раздавал высокие титулы, но количество объявлений вне закона в течение его правления вкупе с биологическим пресечением мужской линии семейств не позволили значительно увеличить общее количество высшей знати. Ко времени смерти короля в 1547 году в стране было всего на восемь пэров больше, чем при его восшествии на престол. Однако большинство из них были «новыми» пэрами: половина баронов были обязаны своими титулами Генриху, а из семнадцати пэров ранга виконт и выше только шесть получили их не из рук Генриха. Огромное большинство новых пэров составляли успешные придворные и военнослужащие: существовала вероятность повышения статуса за счет заслуг, однако шансы человека добиться дворянского титула этим путем оставались незначительными.

Елизавета, напротив, создала или восстановила всего 18 пэрств. Ее политика состояла в том, чтобы сохранять пэрство как касту избранных для представителей древних родов. Фрэнсис Нонтон написал, что «сочетание древности рода с преданностью — смесь, которая всегда отвечала натуре королевы». За ее правление было пожаловано только 10 «новых» титулов, и большинство удостоенных уже имели родственные связи с пэрами, благородное происхождение или родство с королевой. Исключением были лорд Берли и лорд Комптон. Кроме того, было восстановлено пять прежних титулов; Реджинальду Грею позволили вернуть титул графа Кентского (от которого его дед отказался из-за бедности); еще два титула было унаследовано по женской линии. В январе 1589 года Елизавета обдумывала некоторое увеличение количества пэров. Берли писал: «Ее величество, нуждаясь в пэрах для парламента, намерена дать несколько титулов графа и барона». Однако тогда ничего не было сделано, и пожалование титулов королевой даже не компенсировало потери вследствие объявления вне закона и прекращения мужской линии рода: в течение ее правления количество пэров немного сократилось.

В рыцарское достоинство обычно возводили примерно дюжину ведущих семейств джентри каждого графства, но в разное время количество имеющих этот титул значительно различалось. В 1490 году было примерно 375 рыцарей, к 1558-му их количество увеличилось до 600, упало до 300 к 1583-му и восстановилось до 550 в 1603 году. Хотя рыцарство изначально подразумевало исполнение воинской повинности, в XVI веке этот аспект потерял свое значение. Харрисон отмечал, что корона «навязывала посвящение в рыцари» лицам, владевшим фригольдом с доходом £40 в год, а сэр Томас Смит заметил, что в рыцарское достоинство «часто возводили при единственном условии — если ежегодный доход с земли позволял содержать свой участок». Однако Елизавета скупилась на посвящения в английские рыцари, несмотря на стремление войти в дворянство многих землевладельческих семейств. В военные годы ее правления титулов раздавалось как будто бы заметно больше, но немало из рыцарей тех времен было возведено в дворянское звание в Ирландии или на полях сражений заместителями командующего. Многие были добровольцами или «искателями приключений», потом они болтались по Лондону с важным видом, как рыцари, тогда как их отцы в сельской местности по-прежнему оставались эсквайрами. Говорили, что Елизавета чуть ли не больше гневалась на графа Эссекса за то, что во время своей бесславной ирландской экспедиции 1599 года он посвятил в рыцари 81 человека, чем за то, что не смог разбить Тирона.

В 1524 году среднее землевладение рыцаря составляло около 6000 акров, и к восшествию на престол Елизаветы сословие в целом владело, вероятно, 8 % возделываемой земли. Точные расчеты сделать невозможно, но если сложить земельные владения английских пэров и рыцарей, то приблизительно получится три-четыре миллиона акров, или 15–20 % от 20 миллионов акров всей пахотной земли в стране. Обе группы вместе образовывали в значительной степени однородную элиту с общими взглядами, вытекающими из их основных интересов как землевладельцев.

Эсквайров и «простых» джентри было значительно больше, к тому же джентри стали единственной основной статусной группой, войти в которую можно без участия со стороны короны или аристократии. Эсквайрами были старшие сыновья рыцарей и их последующие старшие сыновья; младшие сыновья баронов или их наследники; мужчины, произведенные в эсквайры короной; мировые судьи и другие судебные должностные лица, избранные в своих графствах; а также джентри, так или иначе подходящие по достатку и положению. Джентльменов, напротив, определить сложнее. Хотя геральдическая палата прилагала усилия, чтобы уберечь использование гербов от полного обесценивания, признание друзей и соседей обычно значило не меньше, чем представления, основанные на обычаях войны, и теории по поводу права пользоваться гербами. Харрисон объяснял:

Любой, кто изучил законы нашего королевства; кто пребывал в университете, посвящая себя работе над книгой или изучению медицины и естественных наук; кто, кроме службы в штабе командира на войне или советником дома, не знал другой физической работы, поскольку ему позволяет состояние, может и будет иметь положение, девиз и приниматься как джентльмен. Он за деньги получит герб, который ему присвоят герольды (они в геральдической палате привычно создают родословные и послужные списки, а также многие другие забавные вещи), и поэтому будет называться господином, как люди называют эсквайров и джентльменов, и навсегда считаться джентльменом. Это совсем не запрещается, потому что принцы ничего не теряют, джентльмену также надлежит платить налоги и общественные сборы, как йомену и земледельцу, что он будет делать охотнее, чтобы сохранить репутацию <…> никто от этого не пострадает, кроме самого человека, который, возможно, возьмет себе ношу не по плечу[66].

В 1540 году насчитывалось примерно 5000 семей джентри, а в 1640-м, судя по всему, 15 000. На первый взгляд количество членов этого сословия увеличилось в три раза, тогда как общая численность населения за это время только удвоилась. Однако успешность или несостоятельность этих землевладельцев зависели от их способности приспосабливаться к капиталистическому способу ведения хозяйства; кроме того, успех вернее ждал в первую очередь крупных йоменов, особенно йоменов-фригольдеров, которые были защищены от роста арендной платы. Цифры получить сложно, но в 1600 году Томас Уилсон оценил количество фригольдеров в Англии и Уэльсе «примерно в 80 000», как он «увидел в книгах шерифов»[67]. Его цифра на самом деле слишком велика, поскольку предполагается, что в нее не входят джентри. Впрочем, даже если сократить количество фригольдеров, не принадлежащих к джентри, до 60 000, что было бы разумной оценкой числа крупных йоменов, которые были фригольдерами со средним землевладением 70–80 акров, то становится совершенно ясно: лишь небольшая часть этих фермеров могли «иметь положение» как джентльмены, что легко объясняло «рост количества джентри».

Данный вопрос осложняется тем, что люди двигались по социальной лестнице не только вверх, но и вниз. Семьи титулованных и мелкопоместных дворян вымирали и беднели так же, как и повышали свой статус: в графстве Йоркшир в 1558 году было 557 семей джентри, в 1603-м — 641, а в 1642-м — 679, однако «чистый прирост» 122 семьи не отражает того факта, что еще 181 семья пресеклась по мужской линии, 64 семьи покинули графство, а 30 исчезли без следа[68]. В общем, семьи, наиболее удачно поднявшиеся вверх с 1540 по 1640 год, были семьями политиков с доступом к выгодным должностям: Уильям Петре, Николас Бэкон, Уильям Сесил, Роберт Сесил, Лайонел Крэнфилд, Томас Уэнтворт и так далее. Другие семьи впечатляюще поднялись благодаря состояниям, заработанным в лондонском Сити или на юридическом поприще, а не на доходах от землевладений. Тем не менее если к началу правления Генриха VII средние и мелкие джентри владели примерно 25 % пахотной земли, то к 1640 году они имели в своем распоряжении почти половину пашен. По сравнению с джентри владения йоменов, хазбендменов и копигольдеров увеличились за тот же период незначительно: примерно с 20 % до 25–33 % пахотной земли. (С 1500 по 1640 год землю теряли в основном церковь и корона[69].) Соответственно, если количество джентри увеличилось в три раза, а объем принадлежащей им земли только удвоился, то средняя величина имений джентри уменьшилась[70]. Однако поскольку многие йомены эпохи Тюдоров, несомненно, поднялись в сословие джентри благодаря стабильным доходам от своего хозяйства, этого и следовало ожидать. Большинство джентри XVII века имели во владении 1000 акров земли или менее, — а многие имели значительно меньше, — и в конечном счете экономическая мобильность отдельных землевладельческих семейств была более значимым фактором, чем их социальный статус, хотя эти два вопроса, разумеется, взаимосвязаны. Однако если главную роль играло состояние, это говорит в поддержку того, что в эпоху Ренессанса «знатность была концептом поиска своей роли в обществе»[71].

Промышленный и торговый сектора экономики были невелики в сравнении с сельским хозяйством, но и на них тоже оказывал влияние прирост населения. Рост внутреннего и экспортного спроса после 1470 года содействовал увеличению производства товаров и некоторому общественному разделению труда, но с 1550 по 1603 год рост промышленности едва ли поддерживался. О внутреннем спросе слишком мало известно, чтобы делать надежные выводы, однако представляется, что излишняя рабочая сила, появившаяся в результате прироста населения, понижение платежеспособности наемных рабочих и тот факт, что примерно две пятых населения страны находилось на грани выживания, ослабляли потребности промышленности и не давали предпринимателям достаточных стимулов, чтобы поднимать производительность, стремиться к организационным переменам и технологическим инновациям или масштабно замещать импорт[72].

Потребительский спрос существовал по преимуществу на ограниченный круг товаров: шерстяные ткани и кожаные изделия, строительные материалы, а также сельскохозяйственные и бытовые инструменты. В 1500 году основные города по-прежнему имели крупные ткацкие мануфактуры, но в течение XIV и XV веков суконное производство почти совершенно переместилось в ярмарочные городки и селения Норфолка, Саффолка и Эссекса, Уилд-оф-Кента, Глостершира, Уилтшира, Сомерсета и Девона, а также в западный райдинг Йоркшира. Данные сельские центры развивались не потому, что были близки к местным ресурсам шерсти — овцеводством в Уилде почти не занимались, — а потому, что производство сукна требовало много рабочих рук. Примерно 15 человек за неделю производили один неокрашенный отрезок ткани среднего качества длиной 12 м и шириной 1,6 м. Гибкое предложение своих услуг имело решающее значение для экономики этой отрасли, и при Генрихе VII и Генрихе VIII развитие ткацкого производства продолжилось в тех районах, где была доступна дешевая рабочая сила либо на поденную работу, либо, чаще всего, на надомную с оплатой за изделие. Однако в 1550-е годы пик выпуска продукции уже прошел: между 1470 и 1550 годами экспорт сукна утроился (в среднем около 130 000 штук ткани в год за 1547–1553 годы), хотя общий рост экспорта происходил за счет необработанной шерсти. По сути, искусственные всплески деловой активности 1544–1546 и 1550–1551 годов произошли вследствие снижения курса валюты, осуществленного Генрихом VIII и Эдуардом VI, в результате которых понизилась стоимость английских экспортных товаров, но в 1551–1552 годах, когда курс валюты снова повысили, экспорт сократился. Тем не менее сокращение не было резким: не к коллапсу, а к стабильности пришли в 1560 году, когда экспорт ткани в среднем составил примерно 110 000 штук в год, и этот уровень поддерживался почти на всем протяжении правления Елизаветы.

Хотя английские приемы ткачества оставались в значительной степени традиционными, местные ткачи осуществили некоторые технические нововведения, а приезд протестантских ткачей из Нидерландов, бежавших от инквизиции Филиппа II и военных действий в 1560–1570-х годах, содействовал производству новых видов тканей. В городках Кента и Восточной Англии образовались целые колонии ткачей-иммигрантов: в начале 1580-х годов в Норидже они, по всей видимости, составляли почти треть населения. Переселенцы уже имели торговые связи со средиземноморскими рынками (до восстания в Нидерландах английские торговцы уступали эти рынки Антверпену), поскольку их яркие и легкие материи были привлекательнее для южных европейцев сравнимо с тяжелыми английскими тканями. Голландские ткани были смешанными: шерстяные, камвольные и шелковые. Такой текстиль был дешевле и порой менее прочным, чем английское сукно, и, соответственно, повышал спрос, как первоначальный, так и обусловленный необходимостью замещения. Одним словом, «новые ткани», как их называли, были продукцией, в которой английские портные и продавцы нуждались, чтобы привлечь дополнительных клиентов внутри страны и за рубежом. С 1570 года началось производство тканей под разными названиями, хотя значительное влияние на экспорт это оказало только в XVII веке.

Кожа была второй по значимости отраслью производства: дубили преимущественно в сельской местности, а обувь, шорные изделия, перчатки, кошельки и одежду изготавливали главным образом в городах. Строительство зависело от поставок древесины, основного материала для возведения домов, кораблей, повозок и производственного оборудования, но с конца XVI века в строительстве домов стали использовать камень, а при возведении королевских дворцов, особняков и больших зданий — кирпич. Нехватка древесины означала, что возникла нарастающая тенденция заменять лесоматериалы тем, что давали шахты и каменоломни: каменный уголь стал занимать место дерева и древесного угля в качестве топлива. Угольная промышленность и черная металлургия были среди тех немногих отраслей, в которых в эпоху Тюдоров произошел существенный технический прогресс.

Вложение денег в сельскохозяйственный инвентарь и предметы домашнего обихода стимулировало развитие металлургических производств. Гвозди, болты, крюки, замки, инструмент для вспашки и боронования, свинец для окон и крыш. Кастрюли и сковороды из меди и латуни, оловянные миски, кружки и подсвечники. Возрос спрос на столовые приборы и стеклянную посуду, столовое и постельное полотно. Состоятельные помещики и купцы строили городские дома и усадьбы с длинными галереями, богато украшенными каминными досками, декоративной штукатуркой, мебелью из дуба и ореха, гобеленами, коврами, картинами, посудой из серебра, олова, латуни и стекла. В конце правления Елизаветы высшее общество Лондона носило экстравагантные наряды, выставляло богатство напоказ и выезжало в каретах, но большинство предметов роскоши импортировалось: столичный спрос, сам по себе высокий, в целом был слишком низок, чтобы заменить импорт внутренним производством. Исключением становились изделия из стекла и небольшие металлические товары, особенно столовые приборы, и к 1590-м годам импорт этих предметов уступил место сделанным в Англии[73]. Однако на другом конце социальной лестницы городские и сельские бедняки вряд ли мечтали о чем-либо, кроме еды и одежды: соль и мыло явно считались роскошью.

3

Генрих VII

Немногие в английской истории всходили на престол, имея меньше опыта управления, чем Генрих VII после битвы при Босуорте. Победе Генриха, которая и сама по себе была почти чудом, предшествовали 14 лет унизительного изгнания в Бретани и Франции; до того его юность проходила в Уэльсе, и едва ли он бывал в Англии более одного раза. Разумеется, йоркисты начали «переформатирование» монархии: Эдуард IV и Ричард III проложили дорогу будущему посредством инспирированных короной актов о возвращении и лишении прав состояния, экспериментами с «доходом от землевладения» и казначейством, и они превратили Тайный совет в реально управляющий институт. Однако личные методы правления имели свою отрицательную сторону: они опирались на двор и Тайный совет, которые автоматически распускались при кончине короля. Каждый монарх должен был обязательно назначить собственных советников и создать свой двор. Этот процесс занимал время и требовал проницательности. У Генриха VII в первые годы на троне проявлялась неискушенность: ему приходилось учиться править, создавая свою династию, и маловероятно, что он имел хотя бы минуту покоя до второй победы над йоркистами в битве при Стоуке (16 июня 1487 года).

Правление Генриха VII делится на три довольно отчетливых этапа. С 1485 примерно до 1492 года за ведение государственных дел отвечал Ричард Фокс, главный секретарь короля, а с 1487 года — лорд — хранитель Малой печати и епископ Эксетера. Доходы собирались казначейством, со служащими которого Фокс общался посредством письменных распоряжений за Малой печатью. После 1487 года финансовая система начала восстанавливаться, но только начиная с 1492 года значительные доходы отправлялись из казначейства в казну и королевские сундуки. Также на этом этапе французская аннексия Бретани заставила Генриха VII принять меры военного характера, но после непродолжительной осады Булони отношения Англии с Францией определил Этапльский договор 1492 года. Одновременно обсуждался задуманный Генрихом проект англо-испанского династического брачного союза.

Второй этап длился с 1492 по 1503 год. В тот период господствующее положение занимала администрация Рейнольда Брея, который превратил казну в сосредоточение правительственных и финансовых связей (вплоть до самых отдаленных частей страны). Фиксировались денежные поступления, ценные бумаги, облигации, соглашения и долги. Операции производились только с наличными деньгами. Брей как главный аудитор короля и канцлер герцогства Ланкастер также отвечал за создание суда под названием Совет правоведов — примирительный орган на базе палаты герцогства, но со всеми полномочиями Совета — он контролировал дела, связанные с прерогативой короля, и действовал в качестве ведомства короны по контролю за соблюдением закона. Официально этот орган был учрежден в 1498–1499 годах. В дипломатии именно на этом этапе Генриху VII удалось заявить о себе как о действительном европейском монархе: вторжение в Италию Карла VIII Французского в 1494 году привело к включению Генриха в оборонительную Священную Лигу 1496 года, которую составляли Фердинанд Арагонский, император Максимилиан I и папа римский Александр VI. Генрих также заключил важное соглашение с Бургундскими Нидерландами, а в сентябре 1497 года достиг Эйтонского перемирия с Шотландией. В 1499 году соглашение продлили, а в 1502 году скрепили как первый англо-шотландский мирный договор с 1328 года. В ноябре 1501 года принесли плоды дипломатические контакты Генриха с Испанией — в Лондоне отпраздновали бракосочетание его сына, принца Артура, с Екатериной Арагонской. Хотя Артур умер в апреле 1502 года, вскоре начались переговоры о браке Екатерины с принцем Генрихом, а в августе 1503 года состоялась свадьба короля Шотландии Якова IV[74] с дочерью Генриха VI Маргаритой.

Третий этап правления Генриха VII продолжался со смерти Брея в 1503 году до кончины самого короля в 1509-м. Это были годы личного правления Генриха, когда он ставил собственную подпись на документах и государственных бумагах, обходя давно сложившиеся бюрократические процедуры[75]. К 1507–1508 годам большее количество пожалований земли и постов было узаконено так называемым прямым приказом, чем надлежащей процедурой с королевской печаткой и Малой государственной печатью[76]. Кроме того, в тот период Генрих VII значительно реже посещал заседания Тайного совета, чем раньше. Это отражало тот факт, что король все больше делегировал финансовые и административные дела Совету правоведов, где преемниками Брея стали Ричард Эмпсон и Эдмунд Дадли. Он также учредил еще один орган административной юстиции, действующий в качестве аудиторского суда Совета, под председательством Роберта Саутвелла и Роджера Лейборна. Эти люди были личными представителями Генриха, которым он доверял: они действовали со всей полнотой власти и юрисдикции Тайного совета, но были подотчетны только королю, который отдавал приказы и контролировал их работу в личном кабинете при дворе. Таким образом, если на первом этапе своего правления Генрих VII применял методы йоркистов, то в последние годы он несколько преобразовал их. Его денежная политика иной раз сводила работу правительства к финансовым сделкам, когда надобность получать доход, перебивать цену и обеспечивать соблюдение исключительных прав короля значили больше, чем моральный авторитет и если не законность, то справедливость.

Внешнюю политику на третьем этапе определила смерть. В феврале 1503 года умерла Елизавета Йоркская. Генрих стал вдовцом и мог предпринять еще одну попытку создать династический союз посредством женитьбы на собственное усмотрение. Планы Генриха на второй брак провалились, но на условиях, согласованных в июне 1503 года, он договорился о бракосочетании Екатерины Арагонской с принцем Генрихом. Однако в договоре указывалось, что требуется разрешение папы римского, поскольку Екатерина вследствие брака с Артуром стала принцу Генриху родственницей первой степени. Необходимые папские буллы были получены, но свадьба состоялась уже после смерти Генриха VII. Причиной отсрочки явилось то, что после смерти Изабеллы Кастильской король переключился на англо-бургундскую политику, хотя безвременная кончина эрцгерцога Филиппа в сентябре 1506 года потребовала изменить подход в отношении Франции[77].

Главной заботой Генриха VII после восшествия на престол было обеспечить безопасность и стабильность династии Тюдоров. Он действовал решительно и быстро, обозначив днем начала своего правления 21 августа 1485 года, канун битвы при Босуорте, чтобы обвинять в измене своих соперников, а для других целей время настало только в годовщину той знаменательной битвы. Елизавету Йоркскую, дочь Эдуарда IV Йорка, вывезли из Тауэра, и начались приготовления к коронации, к созыву парламента, а также к восстановлению Совета и королевского двора. Вышел указ о созыве парламента 7 ноября 1485 года; коронация же состоялась 30 октября того же года. В течение сентября были назначены члены Совета и судьи, которым до января 1486 года пришлось много трудиться: они награждали, налагали аресты, проводили назначения мелких чиновников и готовили законопроекты для парламента. Генрих выбирал главных членов своего Совета и двора из трех очевидных групп: из тех, чью помощь и рекомендации он получал в Бретани и Франции; тех, кто поддержал его при Босуорте, и тех, кто принял участие в безуспешном восстании герцога Бекингема против Ричарда III в октябре 1483 года. Король также взял к себе нескольких бывших слуг Бекингема, но опыт управления ценился высоко, и Генриху пришлось выбрать в качестве советников и должностных лиц бывших йоркистов. Тем не менее на всем протяжении своего правления Генрих выбирал людей исключительно на основании их компетентности и желания служить власти Тюдоров; было бы неверно думать, что термины «ланкастерцы» и «йоркисты» имеют какое-либо сходство с современным понятием о принадлежности к партии. «Только верность и способности требовались для службы: влиятельный лорд, епископ, доктор канонического или гражданского права, чиновник — все принимались, но лишь по воле короля»[78].

Высшими государственными сановниками Генриха VII были Джон Мортон (лорд-канцлер, архиепископ Кентерберийский и кардинал с 1493 года), скончавшийся в 1500 году; лорд Джон Динхэм (лорд — верховный казначей), умерший в 1501 году; Ричард Фокс (лорд — хранитель Малой печати и, последовательно, епископ Эксетера, Бата и Уэллса, Дарема и Винчестера); Джон де Вер, граф Оксфорд (лорд-обер-камергер и лорд-адмирал); и лорд Томас Стэнли (отчим короля, граф Дерби и констебль), умерший в 1504 году[79]. Не менее важными были те члены Совета Генриха, которые заведовали его финансовой и правоприменительной политикой: Брей, чей замысел вылился в учреждение Совета правоведов, был выбран для ведения финансовых дел и управления имуществом короля практически сразу; Томас Ловелл служил в качестве канцлера казначейства, казначея двора и стал спикером в первом парламенте Генриха; лорд Жиль Добене руководил монетным двором, с 1495 года был лордом — управляющим двором короля и командовал силами, подавившими восстание в Корнуолле; Ричард Гилдфорд действовал как начальник артиллерии (то есть министр обороны) и контролер королевского двора; Джон Рисли был одним из наиболее усердных советников, занимая в правительстве лишь малозначительные посты, он фактически действовал как министр без портфеля.

Генрих VII обеспечивал собственную безопасность, просчитывая меры предосторожности и не признавая другого долга, кроме службы государству. Он женился на Елизавете Йоркской через пять месяцев после Босуорта: тем самым выполнил данное в 1483 году обещание и в первую очередь принес значительное облегчение йоркистским отступникам, которые присоединились к нему в борьбе против Ричарда III. К тому же последующее рождение Артура в 1486 году, Маргариты в 1489, Генриха в 1491 и Марии в 1496 году решило вопрос продолжения династии. Затем Генрих предпринял решительные усилия, чтобы передать командование крепостями и гарнизонами, а также более широкий контроль над военной организацией в руки надежных придворных, и осуществлял точечное силовое воздействие на местных баронов, когда полагал, что они используют свою территориальную власть к унижению достоинства короля. Например, когда семья Стэнли злоупотребила своим положением на северо-западе, всех членов семейства связали обязательствами о достойном поведении в будущем. Сэр Уильям, который при Босуорте решил исход битвы в пользу Генриха, вступил в контакт с претендентом на престол Перкином Уорбеком; его обвинили в государственной измене, судили вместе с Джеймсом и Эдвардом Стэнли за незаконное удержание. На обвинительном акте Эдварду есть пометки Генриха — доказательство вмешательства короля в ход дела[80]. Кроме того, король контролировал суды в Звездной палате над лордом Томасом Дакром, лордом Генри Клиффордом и другими за междоусобицу на шотландской границе: опрашивал обвиняемых, набросал свои замечания на обратной стороне списка обвинительных статей[81]. Маркиз Томас Дорсет в 1492 году был связан обязательствами на ленные поместья, которые, при нарушении верности, были бы конфискованы. И наконец, лорда Добене оштрафовали за растрату на посту лейтенанта Кале и заставили передать свою французскую пенсию в казну короля.

Из мятежей, с которыми столкнулся Генрих VII, наибольшую опасность представляли те, что ставили целью сместить его с престола. Угроза со стороны Ламберта Симнела, которого выдавали за сидящего в Тауэре племянника Эдуарда IV — Эдуарда, графа Уорика, как бы анекдотично это ни звучало, была особенно серьезной, поскольку все происходило в первые два года после Босуорта[82]. В 1490-х годах с самозванцем Перкином Уорбеком, которого объявили младшим сыном Эдуарда IV — Ричардом Йоркским, справиться было легче, несмотря на вмешательство шотландцев и европейцев. Симнела разбили наголову в битве при Стоуке: его сторонников уничтожили или посадили в тюрьму, а юного самозванца взяли ко двору в качестве слуги. Уорбек попал в руки Генриха в августе 1497 года; вскоре он злоупотребил терпимостью короля и был повешен (23 ноября 1499 года). Неделей позже по обвинению в предполагаемой измене прекратилась жизнь реального графа Уорика. Однако пройдет еще семь лет, прежде чем дипломатические усилия Генриха увенчаются захватом племянника Эдуарда IV — Эдмунда де ла Поула, графа Саффолка. Будучи наследником Йорков, Саффолк находился в ссылке в Нидерландах, но эрцгерцог Филипп передал его Генриху в марте 1506 года с целью дружественных отношений между Англией и Бургундией. Саффолка содержали в Тауэре до мая 1513 года, когда его казнил Генрих VIII.

Тем не менее угрозу династии Тюдоров не следует преувеличивать. Поразительная черта того периода вовсе не распространенность, а полное отсутствие носителей королевской крови мужского пола: «В отличие от ситуации при Эдуарде IV не существовало фигуры внутри королевского рода для конкурентных политических противоречий, не было очевидного очага для политического недовольства»[83]. Правда, что приверженцы Симнела и Уорбека облачали свои цели в династические одежды, однако самый значительный мятеж периода правления Генриха VII, восстание в Корнуолле 1497 года, не был династическим. Напротив, восстание вызвала парламентская субсидия того года для финансирования вторжения в Шотландию, спровоцированного поддержкой Якова IV Уорбеку — это случилось до того, как Эйтонское перемирие изменило планы Генриха VII. На юго-западе возник протест против налогов, поскольку корнуолльцы отказались оплачивать кампанию против Шотландии, для которой, по их мнению, справедливым источником финансирования был бы налог, освобождающий от военной службы, или поземельный налог на севере страны. Примерно 15 000 восставших двинулись через Эксетер, Солсбери и Винчестер в Кент. Собрали джентри, Лондон призвали к оружию, а экспедицию в Шотландию отменили. Мятежники приняли ожесточенный бой на Блэкните (17 июня). Более 1000 человек полегло на поле сражения, остальные бежали или попали в плен. Трех лидеров восставших, адвоката из Бодмина Томаса Фламанка, кузнеца Майкла Джозефа и Джеймса Туше, лорда Одли, отправили в Тауэр, осудили за измену и казнили. Головы казненных выставили на Лондонском мосту[84].

Поскольку Генрих VII правил Англией как собственным поместьем через Совет и королевский двор, парламент не играл никакой роли в выработке политической линии государства. Он действовал как рабочий инструмент управления, опирающийся на феодальные представления, на основании которых вассалы проявляли почтение, а не на римский принцип amicitia, или дружбы, характерный для менее официальных дискуссий Совета. Законодательная деятельность и налогообложение были функциями парламента, по крайней мере с точки зрения короны, и эта позиция поддерживалась на всех семи созывах парламента при Генрихе VII. «Следовали прецедентам, уже установленным за предыдущее столетие; не было никаких значимых нововведений в процедуру, насколько нам известно; никаких изменений в составе и выборной структуре; лишь немногие принятые законодательные меры отличались существенной значимостью»[85].

Однако неверно полагать, что подобное отношение Генриха к парламенту означало, что он не советовался со своими подданными. Несмотря на его фискализм и методы личного правления, он стремился править на основе консенсуса, обсуждая свои решения так же широко, как все остальные Тюдоры, но держа исполнительную власть в своих руках. За период с 1487 по 1502 год он пять раз собирал Большой совет, чтобы получить рекомендации и принципиальные полномочия по вопросам войны и налогов. (Большой совет — общее собрание представителей высшей аристократии и членов советов графств, созываемое для обсуждения политических, финансовых, дипломатических и церемониальных потребностей короля и королевства.) По сути, поскольку парламент при Генрихе VII ограничивался введением законов, выделением денег и утверждением или отменой объявлений вне закона, король использовал Большие советы, чтобы принять серьезные политические решения и обязать представителей нации поддерживать принятые решения. По меньшей мере дважды в них участвовали также представители городских советов, как во французском conseil général des notables. Во Франции, по мнению теоретиков, король был обязан обсуждать с Большим советом дела, касающиеся всего государства. «Такое заседание, — писал Клод де Сейссель, — не называют обычным советом. Напротив, оно — нерегулярное собрание, которое следует созывать только тогда, когда того требуют обстоятельства». В Большой совет входили принцы крови, епископы, высшие сановники государства, а также другие руководители и советники. Представителей провинций приглашали тогда, когда поднимались вопросы, затрагивающие всех и каждого, например объявление войны. Генрих VII, по всей вероятности, разделял эту теорию, с которой он, вероятно, познакомился, находясь в изгнании. Во всяком случае, иногда стремление Генриха к консенсусу выходило за разумные границы, поскольку он не свернул французскую кампанию 1492 года, пока не собрал «на поле у Булони всех лордов, сословия, советников и командиров своей армии» и не «обсудил с ними это дело и так, и эдак». Он собрал всех «в один общий совет» и добился, чтобы они подписали документы с просьбой к нему согласиться на отход в Англию. Список подписавшихся возглавляли пэры, числом 21, за ними шли подписи королевских советников рангом ниже пэров[86].

Парламент при Генрихе VII заседал с ноября 1485 по март 1486 года, в ноябре и декабре 1487, в январе 1489 и феврале 1490, в октябре 1491 и марте 1492, в октябре и декабре 1495, в январе и марте 1497, в январе и апреле 1504-го. Три из этих созывов парламента имели более одной сессии с перерывами между ними: соответственно парламент работал в общем 72 недели за 23 года и семь месяцев правления короля. Первый созыв парламента объявил о праве Генриха на престол, отменил несколько объявлений вне закона для йоркистов, лишил гражданских и имущественных прав Ричарда III и его людей, предоставил королю субсидию на шерсть и бессрочную на тоннаж и процент со сделок, принял акт о возвращении и ввел законы, разработанные для укрепления стабильности и общественного порядка. Самая важная мера касалась королевского титула: корону гарантировали Генриху и его законным наследникам, хотя принятый акт лишь де-юре подтвердил его «наследственный» титул. Другой знаменательный акт предоставил бессрочные таможенные пошлины. Сборами облагались импортные и экспортные товары: за свое правление Генрих VII получил из этого источника около £900 000, половину суммы выплатил Лондон.

Каждый из остальных шести созывов парламента давал какое-то финансовое обеспечение. Общепризнанным налогом были одна пятнадцатая и десятая доли, которые в начале XIV века взимали непосредственно с цены движимых товаров, но в 1334 году этот сбор обратили в фиксированные суммы, установленные для каждого поселения или городка; соответственно каждая пятнадцатая и десятая давали гарантированный чистый доход короне £29 500. Разрешения на пятнадцатую и десятую доли Генриху VII в 1487, 1489–1490, 1491–1492 и 1497 годах, таким образом, представляли собой стандартную форму налогообложения, введенную в 1334 году, к которой постоянно обращались наряду с другими методами до 1624 года — эти налоги в период его правления принесли £203 000[87]. Однако пятнадцатая и десятая были стандартными налогами; они уже не отражали реального распределения богатства в Англии, и Генрих VII решил собирать дополнительные налоги, если удастся. Семь субсидий, основанных на непосредственной оценке материального благосостояния налогоплательщиков, было предоставлено парламентом до 1485 года, но два таких эксперимента пришлось прекратить. В новой попытке повысить государственные доходы Генрих VII в 1487 году получил разрешение на подушный налог с иностранцев, а в 1489 году — неограниченную сроками субсидию на содержание 10 000 лучников в год; но второй налог принес не более £27 000 — лишь четверть того, что ожидалось. Хотя эта неудача оказалась настолько болезненной, что на 25 лет отбила охоту к дальнейшим попыткам, компромиссные формы налогообложения принимались в 1497 и 1504 годах. В 1497 году корона просила парламент предоставить £120 000 плюс субсидию, чтобы собирать по прямой оценке. Другими словами, доход короне обеспечивался, но в то же время бремя устаревших налогов частично снималось. И этот эксперимент удался. Наконец, в 1504 году парламент предоставил субсидию £30 000 на тех же условиях, что и в 1497-м. Истинной причиной этого разрешения стал единственный за время правления Генриха VII случай торга. Король, судя по всему, изначально хотел получить две вассальные пошлины, наверное, чтобы обеспечить предлог для использования своих прерогатив и оправдать создание новой описи земель короны in capite — своего рода тюдоровской «Книги Судного дня»[88]. Однако история Уильяма Роупера о первых политических шагах Томаса Мора в качестве «лидера оппозиции» к этому предложению Генриха сомнительна[89]. Чистая сумма денежных поступлений от субсидий за время правления Генриха VII составила £80 000.

Законодательная деятельность парламентов Генриха VII существенно переоценена. Работая над книгой «История правления короля Генриха VII» летом 1621 года, Фрэнсис Бэкон сделал заключение: «Годы его правления для хороших государственных законов были поистине превосходны»; его законы были «исключительной заслугой и гордостью этого короля»[90]. Обращенные опальным министром к Якову I, эти слова были уместным комментарием по поводу законодательного застоя 1620-х годов, однако к статутам Генриха VII они имеют мало отношения, хотя именно на утверждениях Бэкона зиждется слава Генриха как законодателя. Из 192 законодательных актов Генриха примерно 40 — акты о возвращении, лишение прав или их восстановление; 31 регламентировал торговлю, цены и залоги; 22 корректировали общее право; 19 были парламентскими актами, касавшимися только указанных лиц; 14 усиливали контроль над исполнением закона; 13 даровали помилование или привилегии; 12 создавали финансовые резервы; 7 касались мировых судей; 5 решали церковные дела; остальные — прочее, мало говорящее о Генрихе VII и его политике[91]. К тому же даже основные статуты не выглядят впечатляюще: они ограничиваются тем, что касаются контроля над исполнением закона, мировых судей и церкви.

Актом 1487 года был создан небольшой судебный орган в составе трех ведущих государственных должностных лиц, двух главных судей и еще двух советников, им поручалось обеспечивать соблюдение уже существующего законодательства против массовых беспорядков, захватов и коррупции в судебной системе, например подкупа присяжных[92]. Новый суд заседал в Звездной палате, но отличался от особого Суда Звездной палаты, в котором судьями были исключительно советники короля, а не только те немногие, что были названы в акте 1487 года. В 1495 году создали еще один суд для наказания лжесвидетельства, но ни тот ни другой суд практически не действовали[93]. В том же году закон о сроках давности заверил йоркистов, которые к тому времени избежали объявления вне закона, что их больше не будут преследовать за действия до 1485 года, однако измена после Босуорта, естественно, наказывалась — целью этого закона было залечить старые раны и подтвердить (если подтверждение требовалось), что вопрос о династии Тюдоров закрыт.

Незначительные изменения в гражданском и уголовном праве не оказали существенного влияния на практику судебных разбирательств (значительная их часть касалась разных аспектов процедуры) и не всегда были тем, чем казались: акт против браконьерства, например, имел целью не сокращение уровня насилия, а сохранение оленей. Закон наказывал за неправомерное удержание, нарушение общественного порядка, шумные сборища, нелегальные собрания, неправомерную поддержку одной из тяжущихся сторон, попытки оказать давление на суд или присяжных и ошибочные приговоры судей, но даже «великий» статут Генриха 1504 года против незаконного ареста в основных положениях повторял прежние законы со времен 1399 года. К тому же этот акт имел ограничения по срокам действия — время жизни короля и не дольше, а правительственные судебные процессы по уголовным законам Генриха за время его правления можно пересчитать по пальцам.

На самом деле считалось, что преступностью нужно заниматься на местном уровне. Соответственно, уголовное законодательство Генриха VII ориентировалось на мировых судей. Оно регулировало принятие ими на себя обязательств по поддержанию общественного порядка, ограничивало освобождение под залог подозреваемых в опасных преступлениях, требовало от мировых судей проверять состав присяжных и расследования шерифов, а также обязывало обеспечивать исполнение законодательства о бродяжничестве и по охране дикого зверя и птицы. Мировым судьям также отводились и чисто административные задачи. Они должны были помогать в оценке субсидий, расследовать ростовщические проценты и нарушения в отношении мер и весов, контролировать работу пабов, рассматривать жалобы на сборщиков налогов, проводить в жизнь законы, регулирующие потребление предметов роскоши, и статуты против игр в кости и незаконных развлечений. К 1485 году мировые судьи могли рассматривать дела подозреваемых в тяжких уголовных преступлениях в суде квартальных сессий, но тогда же получили право наказывать за менее значительные преступления на основании информации без предъявления обвинения в суде; их уполномочили отправлять в суд подозреваемых в участии в беспорядках и заключать их под стражу до судебного разбирательства; им вменялось осуществлять надзор за следствием о незаконных арестах и удостоверять имена преступников в Суд королевской скамьи, а также проверять жалобы на вымогательство со стороны шерифов, заместителей шерифов и клерков суда шерифа. Без сомнения, данные меры повысили роль мировых судей как местных руководителей и судей, рассматривающих уголовные дела. Более того, неуклонно росла значимость мировых судей как назначаемых короной должностных лиц, которые пусть и без жалованья, но со стратегической точки зрения отвечали за контроль над широким кругом задач и, несколько беспорядочно, над судебным преследованием преступности. К концу правления Генриха VII мировые судьи как представители исполнительной власти заменяли собой шерифа и феодала.

Факт остается фактом, что потребность в новом законодательстве была меньше, чем в средствах обеспечить соблюдение существующих законов. Эпиграмма XV века сетовала:

Много законов и мало прав,

Много актов парламента,

Да мало из них соблюдается[94][95].

Тот же момент подчеркивал Главный судья Хасси на собрании судей в Блэкфрайерсе в 1485 году. «Законы, — говорил он, — никогда не будут достойно исполняться, пока все лорды, духовные и светские, в полном единстве, из любви и благоговения к Богу или королю, или к тому и другому, не станут полностью их соблюдать»[96]. В этом смысле роль мировых судей была ключевой. Требовалось назначить надежных людей со знанием местной специфики, юридической квалификацией и достаточным общественным авторитетом, чтобы принимать решения. Наверное, самым значительным вкладом Генриха VII стало его решение при выборе мировых судей полагаться на средних джентри. Подобно Эдуарду IV, Генрих стремился ослабить узы, которые традиционно связывали местные интересы аристократии и джентри, что поощряло взяточничество в судах. Кроме того, король разрушил некоторые из имеющихся родственных групп и назначил новых мировых судей из придворных или средних джентри, в том числе профессиональных юристов и даже иной раз не проживавших в данном графстве. Он стремился создать группы сторонников короны. Генрих не завершил этот процесс, но Уолси продолжил его работу сходными средствами, и перед Реформацией произошел ощутимый сдвиг в сторону идеи мировых судей, подконтрольных короне. Однако именно потребность Генриха VIII отстоять разрыв с Римом в 1530-х годах стала причиной наиболее настойчивых усилий Тюдоров централизовать деятельность правоохранительных органов[97].

Церковное законодательство Генриха VII тоже имело отношение к правоприменению. Статут 1485 года разрешил епископам наказывать тюремным заключением священников, клириков, монахов (и живущих в монастыре, и странствующих), которые были осуждены каноническим правом за преступления сексуального характера. Однако самой важной мерой стал акт 1489 года, который установил, что не посвященные в сан клирики могут воспользоваться привилегией неподсудности духовенства светскому суду только один раз[98]. Соглашение о неподсудности духовенства светскому суду было достигнуто в ходе дискуссий Генриха II с Томасом Бекетом: принцип состоял в том, что светскому суду не разрешалось наказывать преступника, который доказал, что он клирик, но привилегия долгое время распространялась на грамотных мирян. Подобное положение дел привело к тому, что судьи имели возможность проявлять снисходительность в вопросе смертной казни. Однако с изобретением книгопечатания эта ситуация неожиданно привела к обратному результату — любой, кто смог приобрести псалтырь и прочесть или выучить наизусть так называемый «шейный стих» (обычно судьи выбирали 1-й или 14-й стих 55-го псалма), имел шанс избежать повешения. Прецеденты встречались удивительные: если человек читал достаточно медленно, сначала называл буквы и только потом складывал их вместе, это тоже признавалось удовлетворительным; более того, вполне достаточно было, если заключенный научился читать в тюрьме после ареста[99]! Соответственно, статут 1489 года ограничил привилегию для не имеющих духовного сана однократным освобождением от суда, а во избежание обхода закона признанным виновными в убийстве надлежало ставить клеймо на большом пальце руки в виде буквы «М» (по первой букве английского слова murderer — убийца), а других опасных преступников клеймили буквой «T» (по первой букве слова thief — вор). Лицам, второй раз оказавшимся в суде, отказывали в неподсудности, если они не предъявляли свидетельства о рукоположении в духовный сан; другие законы отказывали в этой привилегии даже настоящему духовенству при втором покушении на опасное преступление. Сохранившиеся металлические клейма показывают, что закон применялся, однако его более широкое значение состоит в том, что это было первое тюдоровское наступление на традиционные привилегии церкви при помощи парламентского акта.

Тем не менее Генрих VII восстанавливал закон и порядок после Войны Алой и Белой розы не столько посредством отправления правосудия, сколько при помощи создания «дамокловых мечей»[100]. Как позже признавался Дадли, король хотел «поставить многих людей под угрозу по своему усмотрению»[101]. Он принуждал ведущие фигуры при дворе и в графствах к долговым обязательствам, залогам или облигациям (то есть контрактам, имеющим законную исковую силу, с суровыми финансовыми штрафами), которые обязывали их хранить верность короне или выполнять определенные обязанности под страхом конфискации имущества. Различным партиям при дворе следовало взять на себя обязательства, «потому что его светлость добьется, чтобы они это сделали». Тот факт, что Генрих лично контролировал данную систему, раскрывает запись в одном из деловых дневников Джона Херона «об определенных личностях, которые еще не закончили дела с королем. И его светлость сказал, что имеет список их имен»[102]. Истинная правда, что взаимные поручительства и залоги Генриха VII нередко касались настоящих долгов перед короной. Однако многие сотни обязательств были чисто политическими: они требовали от знати и джентри поведения, приемлемого с точки зрения короля, и не имели отношения к судам общего права. В долговых обязательствах Генриха имелись пункты о штрафах за невыполнение условий договора, которые составляли от £100 до £10 000. Хотя полный штраф обычно представлял собой большую сумму, главной целью короля было держать магнатов в зависимости в обход надлежащей судебной процедуры[103].Если считалось, что человек повел себя не так, как надо, его просто будут преследовать за долг в соответствии с договором, оспаривать в суде суть или состав предполагаемого преступления было невозможно. Другими словами, Генрих VII использовал долговые обязательства, чтобы добиться подчинения не по закону, точно так же, как король Иоанн и Ричард II использовали незаполненные пожалования со своей подписью, и эта система поддерживала сама себя, поскольку штрафной договор приводил к дальнейшему обязательству выплачивать штраф в рассрочку[104]. Возможно, система Генриха была политически необходимой, но с точки зрения морали она, конечно, вызывала сомнения. Оправдывали такие средства цели короля или нет — вопрос, ответить на который затруднительно.

Полидор Вергилий, приезжий сборщик папских налогов, которому Генрих сам поручил написать историю Англии, сделал два наблюдения. Первое касалось свойственного Генриху способа обращения со своей элитой:

Король желал (по его собственным словам) держать всех англичан в повиновении при помощи страха, он считал, что всякий раз, когда они наносили ему обиды, их побуждало к тому богатство… Всех своих состоятельных подданных, когда их признавали виновными в любом проступке, он сурово штрафовал, чтобы наказанием, которое главным образом лишало состояния не только самих людей, но даже их потомков, сделать население менее готовым к бунту и одновременно воспрепятствовать любым другим преступлениям[105].

Весьма похоже, что при помощи залогов Генрих VII действительно подорвал моральный дух своей титулованной аристократии. Из 62 пэрских родов, живших в течение его правления, примерно 46 находились в зависимости от милости короля: семь были объявлены вне закона, 36 — связаны залогами, из которых минимум пять получили суровые штрафы, а три находились под давлением другими средствами. Всего 16 семей остались незатронутыми[106].

Генрих настойчиво использовал и свои исключительные феодальные права. Он во всех направлениях разослал комиссии, и погоня за увеличением доходов в 1508 году привела к назначению Эдварда Белкнапа инспектором королевской прерогативы. Использовались все доступные средства: опека, перевод выморочного имущества в казну, судебная защита, разрешение на брак лиц, находящихся под опекой короля, и вдов, поиски скрытых земель (то есть земель, по закону принадлежащих короне, но факт принадлежности которых оставался неизвестен королевским служащим). Нарушения тщательно разъяснялись, несмотря на административные сложности: дела прослеживались по судебным документам на десятилетия назад. В 1505–1506 годах, например, члены комиссий по скрытым землям зарегистрировали 93 возврата отчуждений, несовершеннолетних и умственно неполноценных собственников, а также неправомерных захватов недвижимости до вступления в совершеннолетие законных владельцев — один случай произошел более 40 лет назад[107]. Для владельцев земли эти процедуры были обоюдоострым мечом: им не только приходилось сразу оплачивать просроченные сборы, но корона могла и наложить временный арест на землю до рассмотрения дела в суде, а это означало, что они также лишались своего ленного дохода. Если бы кто-то протестовал слишком громко, его стали бы таскать по судам, которые чувствительны к «крайностям закона».

Второе наблюдение Полидора касалось последних лет правления Генриха. Он отметил, что первый Тюдор стал давать волю алчности:

Ибо он начал относиться к своим подданным более строго и жестоко, чем прежде, дабы (как он сам утверждал) обеспечить их полное ему повиновение. Сами же люди по-другому объясняли его отношение — они считали, что страдают не за свои прегрешения, а от жадности короля. На самом деле неизвестно, руководила ли им алчность изначально, но впоследствии она действительно стала очевидной[108].

Споры вокруг предполагаемой жадности Генриха не кончаются до сих пор, однако вряд ли это имеет какой-то смысл, поскольку не подвергается сомнению тот факт, что король использовал все доступные правительству меры, чтобы получить деньги. Некоторые из его методов, наверное, были незаконными, большинство — недостойными, но во главе угла стояла государственная политика, а не элементарная алчность[109].

Однако характер правления Генриха изменился с возвышением Совета правоведов после 1500 года[110]. В данный орган входило несколько наиболее влиятельных и доверенных придворных Генриха: Брей, Эмпсон, Дадли, Джеймс Хобарт (генеральный прокурор), Томас Лукас (заместитель генерального прокурора), Джон Мордонт (канцлер герцогства Ланкастер), Хамфри Конингсби и Роберт Бруденелл (королевские судьи). Совет правоведов собирался в палате здания парламента герцогства Ланкастерского и представлял собой специализированную коллегию, отдельную от королевского Совета в целом. Его функцией было поддерживать королевские судебные иски, фискальные и феодальные, и отстаивать прерогативу короля любыми способами. Соответственно, члены Совета правоведов собирались почти каждый день и беспокоились исключительно о принуждении. Они отвергали, предвосхищали или вмешивались в решения судов общего права, а полномочия Совета разбираться в нарушении закона давали ему возможность действовать как административный суд без всяких ограничений, обусловленных недостатком уголовных санкций. К 1500 году именно Совет правоведов решал, когда и где преследовать в уголовном порядке уклоняющихся от уплаты феодальных налогов и нарушителей других привилегий короны. И именно этот орган все больше вел работу с документами и придавал эффективность системе Генриха VII по залогам и обязательствам. «Это было доминирование, которое в сочетании с использованием судебного процесса и залогов, обеспеченных системой информации и расследования, управляемых проницательными, юридически образованными, целеустремленными умами, позволило Совету правоведов господствовать на территории всей страны в последние десять лет жизни Генриха VII»[111].

Форма правления Генриха VII и Совета правоведов после 1500 года представляла собой личную монархию в ее наивысшей точке. Однако распространил ли Генрих свою прерогативу слишком далеко? Похоже, он сделал это в трех специфических, разграниченных сферах и в результате подорвал устоявшиеся пути управления и патронажа масштабом применения залогов, руководством посмертными расследованиями и продажей должностей. В этих областях присутствовал определенный фискальный произвол.

Ничего нового в использовании финансовых инструментов в качестве дисциплинарных мер не было, однако система залогов Генриха VII отличалась такой обширностью, что, «должно быть, создала атмосферу постоянной настороженности, подозрений и страха»[112]. При йоркистах только один пэр предоставил больше одного залога, а при Генрихе их количество увеличилось до 23: 11 предоставили пять и больше, два — целых 12, а лорд Маунтджой — 23. Джентри и духовенство тоже были подвергнуты системе обязательств, Дадли в 1505 году выдали целую пачку залогов, чтобы преследовать по суду ради прибыли короля. Находясь в заключении в Тауэре после смерти Генриха VII, Дадли признался, что король в 84 случаях наложил на своих подданных чрезмерное обременение; людей принудили к залогам в несправедливых, относительно их реальных проступков, объемах. Некоторых безо всяких условий подвергли простым и полным долговым обязательствам[113]. «Это было, — заявил Дадли, — вопреки рассудку и совести, такого рода залоги следовало считать настоящими долгами», явно могли случаться ошибки. Например, лорд Дакр жаловался, что Эмпсон и Дадли незаслуженно обратили залог на 3000 марок в долг, подлежащий оплате в Михайлов день. Дадли сказал о Генрихе: «Думаю, на самом деле он никогда не собирался их использовать». Это замечание свидетельствует, что настоящей целью короля было заставить повиноваться при помощи фискального принуждения в условиях утверждения новой династии, однако если в результате таких действий воцарились «настороженность, подозрения и страх», то методы Генриха изрядно и сильно били на упреждение.

Его управление посмертными расследованиями тоже было упреждающим. Цель подобных дознаний состояла в том, чтобы установить при помощи судов присяжных, имеет ли король какие-либо права в качестве главного владельца на имения покойных собственников. Если присяжные обнаруживали такие права, земли немедленно переходили в руки короля до выплаты бесспорным наследником необходимых ленных пошлин. А если наследник был несовершеннолетним, следствие устанавливало право короля на его опеку, содержание, брак и т. д. Понятно, что Эмпсон и Дадли иной раз запугивали присяжных, чтобы те признавали феодальные права короны, но такие шаги, похоже, не свидетельствовали об алчности[114]. Финансовые потери не вступали в силу, поскольку потерпевший землевладелец имел возможность судебной защиты по общему праву либо на основании иска к короне о возврате имущества, сообщив новые факты, ранее неизвестные расследованию, либо по monstrans de droit, основанному на уже известных фактах. Это средство называлось «возражение ответчика по существу иска»: факты, установленные в расследовании, опровергались, и ранее вынесенный вердикт отменялся. На этой стадии упущенная прибыль возвращалась землевладельцу. Возражения рассматривались в процессах по общему праву Канцлерского суда (неопределенная, но важная сторона работы данного департамента). Полной ясности нет, однако из 50 дел, дошедших до нас от времени правления Генриха VII, в 21 случае корона безотлагательно признала справедливость возражения, в пяти — согласились, без всяких оговорок, что дознание было «сфальсифицировано». Другими словами, метод Генриха состоял в том, чтобы сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Запутанное состояние земельного права XV столетия и уклонение от налогов, к которому были склонны землевладельцы, подталкивали Совет правоведов использовать сомнения в пользу короны, но попыток ограничить или препятствовать процедуре по возражениям не случалось. Агрессивные действия Генриха на дознаниях были тем не менее разрывом с прошлым.

О продаже должностей известно слишком мало, чтобы делать определенные выводы, но, опять нарушая традицию, Генрих VII продавал и важные, и незначительные посты. Английские монархи, в отличие от французских королей, избегали явной торговли королевской властью за наличный расчет, но среди лиц, уже занимающих должности, и претендентов на них было некоторое движение через продажу и покупку. Генрих иногда проявлял корысть, требуя вознаграждений от назначаемых на доходные места. Король дважды продавал должность главного судьи Суда общих тяжб за 500 марок (£333)[115]. В одном из этих случаев Джон Шаа дал 200 марок и обязательство на £200, что будет назначен Томас Фровик. Плюсом было то, что Генрих сохранял рычаг воздействия на покупателя и таким образом косвенно на судью. Затем, лорд Добене предлагал взнос (£100) за пост спикера палаты общин для Роберта Шеффилда, но предложение Брея оказалось значительнее, и спикером стал Томас Энглфилд. Запись о первом предложении была зачеркнута, а на записи о втором есть пометки, сделанные собственной рукой Генриха; «выборами» управлял Томас Ловелл[116]. Доктор Джон Йондж заплатил £1000 при назначении начальником судебных архивов; с Джона Эрнли стребовали £100 за пост генерального прокурора; Уильям Эсингтон отдал £166, чтобы стать пожизненным генеральным прокурором герцогства Ланкастер, но дар оказался бесполезным в 1509 году ввиду смерти короля. Мелкие чиновники, вроде секретарей мирового суда, платили от £13 до £26, однако все эти «продажи» нужно рассматривать в общем ряду: его советники не покупали своих назначений, кроме того, не похоже, чтобы королевская милость была полностью бесплатной когда-либо в истории Англии, но Генрих VII действительно нарушил обычаи продажей судебных должностей.

Бэкон считал, что Генрих VII накопил £1 800 000, но это чистый вымысел. Хотя ежегодный доход короля из всех источников в среднем составлял £104 800 в 1502–1505 годы и достиг £113 000 к 1509 году, Генрих был вынужден брать деньги в долг, собирать займы под печатью и в июле 1491 года получил разрешение Большого совета на поборы с населения под видом добровольных приношений. После того как его финансовая система заработала, он покупал драгоценности, посуду, ткани с золотным шитьем и т. д., а также тратил крупные суммы на строительство. Генрих реконструировал королевские дворцы в Вудстоке, Лэнгли и Шине, начал возведение новых в Уокинге и Хэнворте. Перестройка дворца в Шине началась в 1495 году и была завершена в 1501-м, тогда же король переименовал его в Ричмонд. Затраты только на этот дворец превысили £20 000. С 1491 по 1509 год Генрих потратил от £200 000 до £300 000 на ювелирные изделия и драгоценную посуду — самую надежную форму «инвестиций», но, когда он умер, казна была пуста. Денежные поступления Генриха VIII пришлось пустить на оплату долгов отца. Может быть, стоимость наследства Генриха VII в виде золотой и серебряной посуды равнялась его совокупному доходу за два года?

Вероятное объяснение сказки Бэкона кроется в основном принципе королевской казны — туда принимались только наличные. Тогда как в казначейство доходы приходили в виде «ассигнований», или кредитов по счетам от местных получателей, которые собирали деньги, а затем выплачивали их непосредственно тем, кому правительство хотело заплатить, в казну доходы приходили наличными. По европейским меркам, доход Генриха VII был относительно невелик, однако огромные государственные доходы французского короля Людовика XII, например, тоже управлялись на основе децентрализованной дебетовой финансовой системы. Вне всякого сомнения, именно блеск золота в сундуках королевской казны вызвал слухи о сокровищах Генриха. «Людовик был богат на бумаге, и это впечатляет историков; Генрих был богат наличными деньгами, и это впечатляло его современников»[117].

Церковная политика Генриха VII ставит более сложные вопросы. Король был традиционно, даже нарочито набожен; он основал три монастыря, жертвовал на церковное строительство и помощь бедным. Генрих сам не интересовался богословием, но набожность была полезной опорой для его статуса, и он построил придел в восточной части Вестминстерского аббатства для своей гробницы и сделал вклад на 10 000 поминальных молебнов. К тому же он нетерпимо относился к ереси. За его правление в церковные суды отправили 73 подозреваемых, из которых (согласно «книге мучеников» Джона Фокса «Деяния и памятники») 11 человек сожгли на костре. Отношения между церковью и государством, а также между королем и папой были хорошими. Это, по всей вероятности, было заслугой архиепископа Мортона. Он, кроме того, что был одним из самых надежных наперсников Генриха, посетил Рим незадолго до Босуорта и заручился обещанием поддержки, которую решительно выразили после победы Генриха. Так, папа быстро дал разрешение на брак короля с Елизаветой Йоркской (оно требовалось, поскольку оба были потомками Джона Гонта). Дополнительно Иннокентий VIII издал буллу, в которой отлучил от церкви лиц, оспаривающих этот брак или права Генриха на английский престол (27 марта 1486 года). Особые отношения между церковью и государством к 1489 году закончились, но отношения короля с папой оставались мирными, за отдельными исключениями, возможно, потому, что папство нуждалось в деньгах и рассчитывало на английскую дотацию. Однако эта надежда не оправдалась, поскольку хотя Генрих VII и ввел церковный налог в объеме, невиданном со времен Генриха V, но сделал он это в собственных интересах, подготовив дорогу для Генриха VIII и Уолси, а Риму направил только £4000[118].

Генрих VII не продлил подтверждение церковных привилегий и обычаев, выданное Эдуардом IV в 1462 году. Впрочем, Эдуард и сам не привел в исполнение условия этого документа, да и Мортон, судя по всему, не стремился убедить Тюдора сделать возобновление. К тому же появились некоторые юрисдикционные проблемы. В 1485 году, читая лекцию в юридической школе, Томас Кебелл заявил, что, «если все прелаты начнут делать местные уложения, это будет напрасный труд, потому что они не могут изменить закона страны». Он имел в виду, что английские церковные каноны не имеют юридической силы, если они противоречат доминирующему статутному и общему праву, а юрисдикцию церковных судов по делам долгов и контрактов уже оспаривали запретительными приказами, выданными Судом королевской скамьи[119]. Несколько месяцев спустя судей попросили вынести решение по поводу юридической силы папского отлучения от церкви нескольких англичан, которые в Англии конфисковали квасцы у флорентийских купцов. Главный судья Хасси ответил указанием на предыдущие прецеденты отрицания папской юрисдикции на территории Англии. Разумеется, Генрих VII сразу же заверил Иннокентия, что, недавно заняв трон, он не хотел вмешиваться в надлежащую правовую процедуру, однако это были только слова[120].

В 1486 году принялись также и за неприкосновенность церковного убежища. Убежищами были места, обычно здания церквей, где скрывающиеся от судебного преследования люди могли получить защиту: в некоторых местах давали постоянное пристанище, хотя в большинстве убежищ беглеца через 40 дней на законных основаниях можно было морить голодом, чтобы заставить подчиниться. В XV веке убежище очень уважалось, хотя Эдуард IV и Ричард III допускали отдельные нарушения. Однако во время слушаний дела об измене Хэмфри Стаффорда судьи Генриха вынесли решение, что при измене убежище может предоставить только король, и ни давность (то есть долгое использование убежища), ни папская булла не могут расширить королевское пожалование. Несколько судей утверждали даже, что никто не имеет права даровать такую привилегию. Соответственно, можно считать знаком готовности со стороны папства эпохи Возрождения к прагматичному сотрудничеству со светскими правителями Европы тот факт, что папа Иннокентий издал буллу, подтвержденную Александром VI и Юлием II, в которой этой привилегии лишались совершившие преступление повторно, ужесточался контроль за убежищами и короне разрешалось устанавливать охрану снаружи[121]. Исправление тягчайших церковных злоупотреблений находилось в папской повестке ради защиты нужных привилегий, тем не менее решение судей от 1486 года подготовило почву для полного упразднения убежищ при Генрихе VIII.

Архиепископ Мортон тем временем получил разрешение от Иннокентия на посещение определенных монастырей, не входящих в епископскую юрисдикцию[122]. В 1493–1494 годах Совет Генриха выступал против людей, которые обращаются к папе без дозволения короля[123]. Уильям Уолкер принял назначение архидиаконом Сент-Дэвида без королевского согласия и сумел добиться отлучения от церкви епископа Хью Пейви. Настоятель монастыря Святого Креста в Ирландии поклялся не принимать буллы из Рима в ущерб королю. В последние годы правления Генриха еще несколько епископов тоже посчитали полезным искать помощи у светских властей против отлучения: в целом 76 официальных извещений об отлучении за 1500–1509 годы было наименьшим количеством за 10 лет с 1250 года. Судебные апелляции в Рим тоже резко сократились, хотя при Эдуарде IV их количество росло[124].

Статуты о провизорах и превышении власти церковным органом — основные законы Средневековья, определяющие церковную юрисдикцию[125]. Они были разработаны, чтобы исключить использование папской власти в делах, наносящих ущерб правам и интересам короля. При их применении каноническое право не действовало. Йоркисты не часто прибегали к этим актам. Ричард III даже допускал, что если церковный суд уже начал производство по делу из области общего права, то пусть судит по каноническому праву. Однако Генрих VII изменил эту политику на прямо противоположную, и, в отличие от ланкастерского применения обоих статутов, Совет правоведов короля поддерживал наступление на церковные суды судебными процессами по превышению власти церковными органами. Именно он выступал в качестве стороны процесса, а не частные лица. Поскольку наказания при превышении власти церковью предусматривали пожизненное заключение и конфискацию имущества обвиняемого в пользу короны, дело было серьезным. В процессах по этой статье отличился Джеймс Хобарт, генеральный прокурор и член Совета правоведов: он выступал обвинителем в Суде королевской скамьи и в качестве мирового судьи в Норфолке и Саффолке побуждал ответчиков в церковных судах подавать обвинения против судей церковного суда в Суд квартальных сессий. Он также пускал в дело закон Генриха VII, предоставляющий мировым судьям право принимать дела на основании информации без предъявления обвинения по статье о превышении власти церковным органом. Дадли тоже перечислил в своем признании церковные дела: 17 из 84 лиц, с которыми несправедливо обошелся Генрих VII, были священниками, и по меньшей мере дважды применялся статут о превышении власти[126].

Кроме действий по статуту о превышении власти церковью, в правление Генриха VII многим частным лицам, представлявшим сторону в суде, выдавались приказы о запрещении производства по делу с целью не допустить слушаний в церковных судах дел по общему праву. В Суд королевской скамьи полился поток исков против церковных судей, которые якобы нарушили королевскую юрисдикцию. По сути, немногие из этих частных исков дошли до суда, и понадобилось бы дальнейшее расследование, чтобы объяснить их непосредственный смысл. Однако если помнить, что именно применение статута о превышении власти церковным органом в политической ситуации 1529 года уничтожило Уолси, то долговременная значимость процессуальных действий Суда королевской скамьи совершенно очевидна[127].

Генрих VII изменил качество епископского сана, что подорвало духовное лидерство епископов. Последние продвижения по службе по церковной линии при Эдуарде IV ознаменовали начало отхода от политики Генриха VI: Эдуард при назначениях начал отдавать предпочтение юристам, а не богословам, епископство стало превращаться в награду за административную службу. Однако политика Генриха VII была настоящим тектоническим сдвигом. «Из 16 епископов, впервые назначенных в английские епархии Эдуардом IV, восемь (50 %) были правоведами и шесть (38 %) — богословами. Из 27 подобных назначений, сделанных Генрихом VII, 16 человек — юристы, в основном специалисты по гражданскому праву (57 %), и только шесть (21 %) — теологи»[128]. Большинство теологов Генриха тоже служили на административных должностях — такая трансформация сана епископа была продуманной стратегией. Более того, государственная служба, даже в ущерб церкви, была обязательна для его епископов. Уильям Смит, епископ Линкольн, тщетно ходатайствовал о разрешении покинуть окраинные земли Уэльса, чтобы заняться пастырской работой; Ричарду Редману, епископу Эксетеру, пришлось платить за разрешение пребывать в своей епархии по £100 в год[129]! Не проживающие по месту службы итальянцы стали епископами Вустера и Бата за политическую работу в Риме. К тому же Генрих был так же суров с епископами, как и со своей знатью: даже Ричарду Фоксу пришлось заплатить £2000 за то, чтобы его простили. Большинство епископов тяжко расплачивались за реституцию своих церковных владений, при этом все зависели от фискального феодализма и погони за доходами в результате дознаний по «старым прецедентам» в казначействе[130].

На протяжении всего правления Генриха VII его внешняя политика оставалась оборонительной: он реагировал на события за рубежом, чтобы защитить корону и династию[131]. Изначально находясь в долгу перед Бретанью и Францией, он был вынужден нейтрализовать возможности Франции, Испании, Бургундии и Шотландии извлечь выгоду из йоркистских претендентов на английский престол и укрепил северную границу с Шотландией. Таким образом, цель его первых шагов состояла в том, чтобы выиграть время. Были подписаны перемирия с Францией и Шотландией, с Бретанью заключили торговое соглашение, в марте 1488 года начались переговоры о помолвке принца Артура с Екатериной Арагонской. Заключенный в Медине-дель-Кампо договор (27 марта 1489 года) закрыл для йоркистских претендентов Арагон и Кастилию и запланировал будущий брачный союз. Тем не менее больше всего остального Генриху требовался альянс с Бургундскими Нидерландами, основным рынком для английского экспорта и плацдармом для йоркистов. Однако эрцгерцог Австрийский Максимилиан Габсбург (германский король с 1486 года; император Священной Римской империи с 1493; регент при несовершеннолетнем сыне Филиппе) был готов лишь продлить на год договор Эдуарда IV. Дома его мучило широко распространившееся недовольство во фламандских городах, и у него не хватало сил обуздать йоркистские происки своей тещи, вдовствующей герцогини Маргариты, сестры Эдуарда IV. Ее вдовьи земли обеспечивали ей средства, чтобы предпринимать самостоятельные действия. К тому же Максимилиана отвлекала необходимость защищать владения австрийских Габсбургов от венгров.

Первым важным, пусть и неохотным решением Генриха VII стало оказание помощи Бретани по Редонскому договору (14 февраля 1489 года), когда Карл VIII Французский открыто угрожал аннексировать герцогство. На материк отправились 6000 английских солдат под командованием лорда Добене. Однако сами бретонцы были разобщены, а их габсбургские и испанские союзники отличались ненадежностью. Когда перед лицом поражения Анна Бретонская вышла замуж за Карла VIII (6 декабря 1491 года), объединение Франции, начатое Жанной д’Арк и Карлом VII, практически завершилось. Генрих VII поэтому продемонстрировал силу: он заявил свои притязания на французскую корону, хотя изначально намеревался лишь повторить выгодный в финансовом отношении договор, заключенный Эдуардом IV в Пиккиньи (18 августа 1475 года). И Генрих преуспел. Осенью 1492 года он вошел в Булонь во главе армии из 26 000 человек, но подписал мирный договор в Этапле всего через 33 дня после начала кампании. Карл VIII обязался прекратить поддержку Перкина Уорбека и других йоркистских претендентов, выплатить долги по предыдущему договору Эдуарда IV и компенсировать затраты на кампанию Генриха в Бретань (£124 000) взносами дважды в год по £25 000.

На деле Карл VIII страстно желал начать свою итальянскую авантюру. Его победы подталкивали европейские страны к созданию оборонительных союзов. Таким образом, был утвержден договор, заключенный в Медине-дель-Кампо, Англия присоединилась к Священной Лиге, а в Эйтоне подписали перемирие с Яковом IV Стюартом. Хотя Яков не отказался от «Старого Союза» с Францией, в августе 1503 года он женился на дочери Генриха VII Маргарите. Magnus Intercursus тем временем закрыл Нидерланды для йоркистов (24 февраля 1496 года). Этот договор стал кульминационным событием продолжительной торговой войны. Терпение Генриха в отношении помощи Максимилиана Перкину Уорбеку лопнуло в конце 1493 года, по этой причине английскую торговлю с Антверпеном и Нидерландами переключили на Кале. В мае 1494 года Максимилиан и Филипп ввели ответное эмбарго. Соответственно, договор сочетал политические и коммерческие статьи: торговля восстанавливается в прежних объемах на условии, что оба государства обязуются не укрывать бунтовщиков другой стороны, при этом Максимилиан и Филипп обещали, что герцогиня Маргарита лишится своих вдовьих земель, если нарушит договор. Несмотря на то что возникли новые разногласия, когда Филипп попытался ввести дополнительную ввозную пошлину на ткань, в мае 1499 года Magnus Intercursus был подтвержден вторым договором.

В том же месяце Екатерина Арагонская по доверенности сочеталась браком с принцем Артуром. В октябре 1501 года она наконец прибыла в Англию, и 14 ноября состоялось свадебное торжество. Однако Артур скончался в Ладлоу 2 апреля 1502 года. Десять месяцев спустя Елизавета Йоркская умерла в родах — новорожденная тоже не выжила. Хотя Испания в качестве тактического шага пыталась затребовать обратно приданое Екатерины, не понадобилось много времени, чтобы приступить к переговорам о ее браке с принцем Генрихом. Затем другие смерти усложнили картину настолько, что, несмотря на получение от папы необходимого разрешения к марту 1505 года, брачный договор при жизни Генриха VII так и не заключили.

Изабелла Кастильская скончалась в ноябре 1504 года. Хотя объединение двух испанских королевств было достигнуто посредством брачного союза Фердинанда Арагонского с Изабеллой, после ее смерти Испания, казалось, снова начала распадаться. Фердинанд и эрцгерцог Филипп стали соперниками за регентство в Кастилии (притязания Филиппа строились на праве его жены Хуаны, дочери Фердинанда и Изабеллы). Это означало, что два союзника, от которых Генрих VII зависел в защите от Франции, превратились в противников. Он отреагировал англо-бургундским сближением: в 1505 году Генрих «дал взаймы» Филиппу £138 000, чтобы поддержать его попытку получить Кастилию — к 1509 году ему было предоставлено в целом £342 000[132]. В ответ Фердинанд развернулся в сторону Франции и заключил договор в Блуа (октябрь 1505 года): в марте следующего года он женился на племяннице Людовика XII. Людовик и Фердинанд, таким образом, объединились против Филиппа, Максимилиана и Генриха VII. Кастилия была призом, а Нидерланды — искушением. Так, когда в январе 1506 года по пути в Кастилию Филиппа и Хуану прибило к берегу недалеко от Уэйтмута, Генрих VII развлекал их три месяца! Появившийся в результате Виндзорский договор (9 февраля) был ответом Генриха на договор в Блуа. Во-первых, он признал Филиппа королем Кастилии и взял на себя обязательство помогать ему (по возможности), если кто-либо вторгнется в его настоящие или будущие владения. Во-вторых, две стороны обещали друг другу взаимную оборону и отказались поддерживать бунтовщиков другой стороны. Затем, вторым договором Филипп и Хуана взялись организовать брак Генриха с сестрой Филиппа Маргаритой Савойской, фактической правительницы Нидерландов. И наконец, Филипп санкционировал торговые переговоры, которые завершились заключением Malus Intercursus (30 апреля 1506 года), фламандцы дали документу такое название, поскольку он явно благоприятствовал Англии. Однако этот договор так никогда и не вступил в силу.

Филипп умер в сентябре 1506 года, и его смерть лишила Генриха достигнутых договоренностей. Нидерланды перешли к шестилетнему сыну Филиппа Карлу, а Фердинанд восстановил себя в роли регента Кастилии, приговорив Хуану к вечному заточению на основании помешательства. Хотя Генрих всерьез обдумывал англо-бургундско-испанский альянс, предлагая жениться на Хуане и снова поднимая вопрос о бракосочетании Екатерины Арагонской, в итоге он поступил осторожно, удовлетворившись тройственным союзом между Англией, Нидерландами и Францией. Брак, таким образом, планировался между юным эрцгерцогом Карлом (впоследствии Карл V) и дочерью Генриха Марией, а также между принцем Генрихом и Маргаритой Ангулемской, сестрой Франциска, предполагаемого престолонаследника Франции. Однако главной ареной борьбы европейской дипломатии стала Италия, где Людовик XII порвал с Венецией и достиг понимания с Фердинандом. Соответственно, когда в декабре 1508 года сформировалась Камбрейская лига, ее членами стали папа римский, Людовик XII, Максимилиан, Карл и Фердинанд. Несмотря на то что Генриха не включили в состав Лиги, он не был изолирован: все стороны этого альянса поддерживали с Англией дружеские отношения, поэтому ее интересы обеспечивались, если страна не будет вспоминать о притязаниях Генриха V на корону Франции.

Культурную атмосферу при Генрихе VII сложно оценить. Эдуард IV и Ричард III были собирателями книг и покровителями наук, Генрих и его мать Маргарита Бофорт следовали их примеру. Генрих ввел при своем дворе должность королевского библиотекаря и построил библиотеку в Ричмонде. Однако гуманизм практически не просочился в это королевское учреждение: в библиотеке Генриха хранилось ничтожно мало английских и латинских трудов, она была наполнена произведениями на французском языке — сочинениями Фруассара, Шартье, Кристины Пизанской и других, хорошо были представлены романы вместе с французскими переводами классических текстов. Складывается впечатление, что и Генрих VII, и Генрих VIII собирали книги, не имея гуманистической направленности. Для них важнее было «ученое» или «романтичное» рыцарство, ни тот ни другой не увлекались древнегреческим и латинским языками[133].

Мощным средством культурного сдвига в этот период стала возросшая производительность печатных станков. С 1504 года Генрих VII назначал королевского печатника, и пост занимали два живущих в Лондоне нормандца: Уильям Фак (с 1504 года) и Ричард Пинсон (с 1508). Винкин де Ворд, родом из Верта в Эльзасе, работал печатником у Маргариты Бофорт. Он был помощником Кэкстона с 1476 года, когда в Англии впервые появился печатный станок, и в 1491 году получил в наследство от мастера помещение и оборудование для печати[134].

Подъем в стране печатного дела стимулировал перемены: он действовал как катализатор, ускоряющий и изменяющий существующие пути информации настолько, что в итоге породил более требовательное, независимое и образованное общество. Протестантский мартиролог времен правления королевы Елизаветы Джон Фокс говорил о «великолепном искусстве печати… которое принесло большое увеличение учености и знания, последовали и другие многочисленные ценности, а особенно помощь истинной вере»[135]. Неслучайно европейская Реформация совпала по времени с развитием книгопечатания; в Англии ссора Генриха VIII с папой римским дала печатникам идеальную возможность расширять свое дело, публикуя религиозные и полемические сочинения. Выпуск книг постоянно увеличивался: тогда как Кэкстон с 1476 по 1491 год напечатал только 107 произведений, то в 1520-е в Англии вышло 550 наименований печатной продукции, в 1530-е — 739, в 1540-е — 928, а в 1550-е — 1040[136]. Правда, тираж изданий был невелик: даже в 1563 году правительство заказало 300 экземпляров работы, предназначавшейся для внешнего и внутреннего рынка. Фактически 600–700 экземпляров считалось большим тиражом, хотя первое издание английского Евангелия Тиндейла (1525) имело тираж 3000 экземпляров. Однако в эпоху Возрождения книги считались общим достоянием, и владельцы не скрывали их от других людей, разве что произведения еретического содержания. Знание рассматривалось как «дар Божий, который не подлежит продаже»: эта средневековая идея зиждилась на наставлении Христа апостолам: «Даром получили, даром давайте» (Матф. 10: 8). Иногда экслибрис владельца получал форму «Liber Ricardi Pace et Amicorum» — «Книга Ричарда Пейса и его друзей». Соответственно, как в наше время у периодики, обращение книги значительно превышало ее тираж, к тому же в культуре, где идеи передаются устным словом не меньше, а может, и больше, чем письменным, воздействие книг превышало даже их обращение.

Правление Генриха VII отличает государственная мудрость. Победитель при Босуорте предпочитал стабильность: он мог проявлять строгость и беспощадность, но никогда кровожадность или эгоистичность. В сравнении с Генрихом V, Эдуардом IV и Генрихом VIII он кажется загадочным и закрытым. Он действительно держал дистанцию, как это делали Генрих IV и Генрих VI, но не впадал в крайности[137]. В 1492 году Генрих лично возглавил «королевскую армию» в походе во Францию, осознавая, что аристократия (и парламент) превозносят королей, стоящих на страже чести, и почитают недостойными тех, кто (подобно Генриху VI) избегает рыцарского долга. Кроме того, Генрих старался централизовать английскую политику. Тюдоровский двор становился притягателен, и если территориальная власть еще находилась в руках местных магнатов, то Совет правоведов укрощал раздоры залогами и взысканием королевских прерогатив. И наконец, дипломатическая работа и меры безопасности Генриха обеспечили долговечность его династии. Турбулентность XV столетия была подавлена, и расчищен путь для Уолси и Томаса Кромвеля. Тем не менее Генрих опирался на остроту своего ума, а не на божественное право, как утверждала его пропаганда. Подобно Карлу II — хотя это единственное сходство между ними, — он не имел желания продолжить скитания снова.

4

Могущество Уолси

Вследствие смерти принца Артура 22 апреля 1509 года Генриху VII наследовал его младший сын, который по настоянию Совета начал правление с женитьбы на Екатерине Арагонской, вдове своего брата. Этот брак позже имел серьезные последствия, но тогда был выполнением договорных обязательств Генриха VII. Следующим шагом Генриха VIII стала казнь Эмпсона и Дадли. За восшествием на престол последовала политическая обратная реакция, которую порождало возмущение действиями Совета правоведов Генриха VII, его системой долговых обязательств, залогов и принуждений. Некоторые юристы общего права также выступали против упрощенности йоркистско-тюдоровского эксперимента по «доходам от землевладения». Поскольку получатели коронных земель подавали отчетность в королевскую казну, они обходили не только финансовые, но и юридические процедуры казначейства. Это вызывало растущую озабоченность: было неясно, вполне ли такие методы основаны на надлежащей правовой процедуре и, соответственно, законны ли они. Кроме того, решения Совета правоведов и служащих казны официально не регистрировались в протоколах судов общего права, а часто были устными или записывались в деловых дневниках. Эти вопросы обсуждались советниками и судьями общего права в октябре и ноябре 1509 года, когда и было решено, что так называемый внесудебный эксперимент следует отменить. В формулировке протоколиста Совета, «Совет и судьи посчитали целесообразным и необходимым упразднить названные суды, потому что они больше не будут использоваться»[138].

Протоколист говорил правду: при восшествии на престол Генриха VIII правила «целесообразность». По акту его первого парламента, работавшего в январе — феврале 1510 года, финансы казны были поставлены на предписанную законом основу и продолжили работать примерно так же, как и раньше. Однако Совет правоведов как специальный орган Тайного совета упразднили, инспекторов коронных земель подчинили стандартным процессам казначейства и лишили полномочий брать обязательства о надлежащем исполнении обязанностей и выплате долгов. Также в ноябре 1509 года остановили деятельность общих комиссий (специальных выездных сессий суда по всему королевству для рассмотрения жалоб), которые учредил Совет в июле 1509-го. Хотя в комиссии поступало много жалоб, большинство из них носило незначительный характер: «Рассмотрено всего несколько жалоб по криминальным и иным делам, ради которых следует создавать подобные комиссии»[139]. Реакция против правления Генриха VII была эмоциональной и не имела под собой веских оснований. Эмпсона и Дадли признали виновными в измене на показательных судебных процессах, но акты об объявлении их вне закона в парламенте не прошли. Год они провели в заключении, а потом были обезглавлены. Эти казни были продуманным шагом, чтобы дать новому режиму возможность воспользоваться достигнутой Генрихом VII стабильностью, не принимая на себя сопровождающего ее бесчестья. Для полноты картины аннулировали несколько долговых обязательств Генриха VII на том основании, что они «были взяты без всякой цели, обоснованной или законной… при помощи неподобающих средств некоторыми людьми из Совета правоведов нашего покойного отца в нарушение закона, неразумно и несправедливо»[140]. Мера была костью, брошенной недовольным, но она сработала: никто не жаловался, что правительство Генриха VIII забыло отменить основную массу неоплаченных залогов, сроки многих из которых истекли только в 1520-х годах. В данном случае Генрих VIII сразу продемонстрировал свой образ мыслей, было в нем уже что-то безжалостное, хотя при восшествии на престол принцу едва исполнилось восемнадцать лет.

Генрих VIII умел был очаровательным, порой вгоняющим в трепет, а иной раз становился и отвратительным. Его эгоизм, самоуверенность и способность размышлять происходили из сочетания хитрого, но посредственного ума с тем, что выглядит подозрительно похожим на комплекс неполноценности. Генрих VII восстановил в стране стабильность и королевскую власть, а его сын решил расширить эту власть, по всей вероятности, не только из политических соображений, но и в силу собственного характера. По ходу правления Генрих VIII добавил к идее существующего «феодального» королевства «имперские» черты, он стремился придать словам rex и imperator значение, невиданное со времен Римской империи. Он желал завоеваний, соперничающих со славными победами Эдуарда Черного принца и Генриха V, жаждал обрести золотое руно, которым для него была корона Франции. По сути, он хотел возобновить Столетнюю войну, несмотря на успешное объединение французских земель династией Валуа и смещение интереса европейской политики в сторону Италии и Испании. То и дело усилия его более конструктивных советников ни к чему не приводили, их разрушали героические грезы короля и дорогостоящие войны, в которых расходовались зря солдаты, деньги и оружие. Однако если гуманистическая критика войны Колета, Эразма Роттердамского и Томаса Мора хорошо известна, то не следует забывать и о том, что «честь» в эпоху Ренессанса требовалось отстаивать всеми доступными средствами, в крайнем случае в бою. «Честь» была краеугольным камнем аристократической культуры; монархи утверждали, что в отличие от своих подданных у них нет «вышестоящих», у кого можно искать защиты, и поэтому, когда дипломатия не дает результата, им остается только принимать «решение» войны. К тому же война была «спортом королей». Состязаясь династически и территориально с другими европейскими монархами, прежде всего с Франциском I, Генрих VIII признавал сложившийся порядок и, что еще понятнее, отвечал запросам народа. При нем состоялись самые смелые и наиболее масштабные вторжения во Францию со времен Генриха V. В действительности только малая часть современников осознавала, насколько серьезный и долговременный экономический ущерб могла нанести эта война эпохи Ренессанса.

Поскольку Генрих VIII любил «увеселения в хорошей компании», как он заявлял в собственной песне, то был менее последовательным в проведении своей политики, чем его отец. Составление дипломатических документов казалось ему делом «и нудным, и утомительным»; подобно Эдуарду IV, но в отличие от Генриха VII, он полностью погружался в развлечения королевского двора. Тем не менее он обладал решающим влиянием в ключевых вопросах, к которым относились, например, дипломатическая деятельность, военное вторжение во Францию, тактика его первого развода, формулирование верховенства монарха и теология англиканской церкви в 1540-е годы. То, что Уолси и Томас Кромвель как премьер-министры имели власть в том масштабе, какую им зачастую приписывают, не имеет ничего общего с реальностью, хотя оба в значительной степени контролировали реализацию политики в качестве руководителей исполнительной власти, когда вопрос уже был решен. Действительно, Генрих давал своему Совету свободу приступать к разработке курса по многим вопросам и более значительную свободу, чем Генрих VII или Елизавета I. В определенные моменты советники получали широкие полномочия, хотя они всегда действовали в рамках доверия Генриха и секретности: у него были министры, а не премьер-министры. А если министры проводили политику, не получившую одобрения короля, они действовали на собственный риск или за его спиной, когда тот был занят личными делами. Однако легкость в получении аудиенции, которую Генрих одинаково предоставлял придворным, соперничающим советникам и иностранным послам, гарантировала, что он недолго останется в неведении о важных политических событиях. Его двор странствовал по Южной Англии и центральным графствам страны, но связь с Лондоном и Вестминстером осуществлялась ежедневно, если не дважды в день. Министры и придворные Генриха постоянно участвовали в политических интригах и соревновании за королевское покровительство и продвижение по службе, но король оставался исходным источником власти.

Соответственно, правил Генрих, а не Уолси или Кромвель. Однако, хотя его решения создавали и уничтожали жен, советников и группировки, он прислушивался к близким людям гораздо больше, чем предполагал сам, он поддавался влиянию и даже манипуляциям со стороны господствующего баланса сил при дворе. Хотя король и шутил: «Если я подумаю, что моя шляпа узнала мои тайные мысли, то брошу ее в огонь и сожгу»[141], Генрих на самом деле «носил сердце на рукаве»[142]. Джон Фокс, несмотря на явную протестантскую предвзятость, несомненно, попал в самую точку, написав следующее:

Пока королева Анна, Томас Кромвель, архиепископ Кранмер, господин Дэнни, доктор Баттс с другими подобными им людьми находились рядом с ним и могли убеждать его, какой инструмент славы Господней сделал больше для церкви, чем он?.. Так, когда возле него был хороший советник и голос советника был слышен, король делал много добра. И также, если дурной и грешный советник под хитрыми и коварными предлогами единожды внедрится, не допуская правду до ушей принца, то, как раньше для веры хорошо делались многие добрые дела, так теперь все снова поворачивалось вспять[143].

Томас Уолси, первый министр Генриха, имел больше свободы по сравнению с его преемником Кромвелем, поскольку молодой Генрих меньше вмешивался в дела до 1527 года (возможно, лишь до 1525), чем впоследствии. Поворотным моментом в этом отношении стала кампания по первому разводу короля, всерьез начавшаяся летом 1527 года, когда в отсутствие Уолси Генрих взял на себя инициативу в ведении дела и организации прений[144]. Если в первой половине правления Генрих больше отвлекался на забавы, то именно потому, что был доволен Уолси. Это, конечно, означает, что Уолси, которого описывают не только как министра, но и как alter rex («второго короля»), был значительно более верным слугой короны, чем рассказывает нам традиционная историография[145]. Уолси впервые вошел в состав королевского Совета в июне 1510 года. Он родился в 1472 году в семье мясника из Ипсвича. Стремясь к выгодной должности в церкви, он окончил колледж Магдалины в Оксфорде, получил степень бакалавра гуманитарных наук и в 1497 году стал членом совета колледжа. После посвящения в сан священника в 1498 году Уолси занял место казначея колледжа Магдалины, но был обвинен в расходовании средств на завершение башни Магдалины, не имея на это надлежащих полномочий. Хотя обычно утверждают, что этот поступок выражал его подход к управлению, более вероятно, что вся история вообще сомнительна: Уолси оклеветали за поддержку, которую он высказал в адрес отсутствовавшего президента колледжа Ричарда Мейхью во время перебранки сотрудников.

После 1501 года Уолси обслуживал одновременно несколько приходов и последовательно был капелланом архиепископа Генри Дина и сэра Ричарда Нанфана, заместителя лейтенанта Кале. В 1507 году Нанфан рекомендовал его Генриху VII, и король сделал Уолси королевским капелланом, отправил с дипломатическими миссиями в Шотландию и Фландрию, а также назначил настоятелем соборов в Линкольне и Херефорде. В ноябре 1509 года Уолси стал раздатчиком милостыни Генриха VIII, а через пять месяцев сменил Томаса Рутала в должности архивариуса ордена Подвязки. Однако главным успехом стало его членство в Тайном совете. Наставником Уолси был Ричард Фокс, вернувшийся в центр внимания с восшествием на престол Генриха VIII. Фокс был лордом — хранителем Малой печати, но ему требовалась помощь, и Уолси проявил свои организаторские способности во время первых войн Генриха VIII с Францией. Англо-испанская кампания 1512 года с целью вернуть Аквитанию не принесла успеха, но в 1513 году Уолси координировал вторжение Генриха VIII в Северную Францию, которое завершилось взятием Теруанна и Турне. Эти завоевания не имели серьезного стратегического значения — Томас Кромвель на заседании парламента 1523 года называл обе крепости «примитивной собачьей конурой», — но они радовали короля. К тому же в сентябре 1513 года граф Суррей в битве при Флоддене разгромил шотландцев, с которыми Людовик XII заключил союз. Вся шотландская знать — король, три епископа, одиннадцать графов, пятнадцать лордов и примерно четырнадцать тысяч солдат — полегла на поле боя.

Генрих VIII продолжил войну дипломатическими средствами. В августе 1514 года Уолси заключил мирный договор, по которому Генрих и Людовик XII гарантировали, что будут соблюдать мир до истечения года со дня смерти того или другого, Генрих вернул себе деньги, полагавшиеся ему по Этапльскому договору, а Людовик заключил брак с сестрой Генриха Марией. «Я был автором этого мира», — хвастался Уолси. Однако его хвастливое заявление было чистой правдой, и он немедленно сменил сан епископа Линкольна, пожалованный ему в феврале 1514 года, на вакантную должность архиепископа Йорка. Папа Лев X уже назначил его епископом Турне, но Уолси признал нереальным собирать доходы, конкурируя с французским избранным епископом.

Успех Уолси в достижении англо-французского брака продемонстрировал его способности к дипломатии. Ключом к искусству тюдоровского министра отчасти было его чарующее обаяние, а Джордж Кавендиш, биограф Уолси того времени, приписывал ему «особый дар врожденного красноречия виртуозно говорить одно и то же». Он, таким образом, «мог теми же словами убедить и увлечь своей целью всех людей»[146]. Когда более старшие советники, пришедшие при Генрихе VII, сетовали, что его сын чрезмерно предается удовольствиям, и предлагали ему регулярнее посещать заседания Совета, Уолси, к радости Генриха VIII, советовал прямо противоположное. Кавендиш утверждал, что Уолси откровенно предложил освободить Генриха от груза государственных дел; представляется маловероятным, но Уолси настаивал на своем любыми средствами. «Таким образом этот раздатчик милостыни управлял всеми теми, кто раньше управлял им»[147].

Подобно Дизраэли, Уолси не имел основополагающих политических принципов. Гибкий приспособленец, он мыслил категориями Европы в грандиозном масштабе и был опытным политиком. Его стратегия вела к централизации английской политики: твердое правление Генриха VII продолжалось другими средствами, и политическое внимание концентрировалось на Вестминстере и королевском дворе, а не на феодальных поместьях магнатов и священнослужителях. Уолси постоянно вмешивался в дела аристократов, крупных джентри и жителей Лондона, он требовал, чтобы многие из них присутствовали при дворе. В собственную свиту он тоже собирал видных людей, соперничая с королем до такой степени, что поэт Джон Скелтон съязвил:

Почему вы не состоите при дворе?

При каком дворе?

У короля?

Или в Хэмптон-Корте?[148][149]

Хэмптон-Корт тогда был роскошным дворцом Уолси на Темзе.

Концепция Уолси относительно централизации властных полномочий была важным шагом к формированию национальной идентичности при Тюдорах, однако сам министр был и хорош, и плох. Хотя недавние исследования поставили под сомнение обоснованность большинства нападок Скелтона[150], едва ли можно отрицать, что принадлежащие Уолси дома, капеллы, коллекции произведений искусства и проект надгробия, а также образ жизни и размер его двора говорили о сознательном стремлении конкурировать с Генрихом. Иностранные посланники практически постоянно описывали Уолси как «второго короля», и не только тогда, когда он вел дипломатическую игру в качестве заместителя Генриха за рубежом. Утверждали, что, если бы он действовал единственно как верный слуга короля, то, подобно Томасу Кромвелю и Уильяму Сесилу, не нуждался бы в таком бросающемся в глаза богатстве и помпезности. Следует сказать, что недовольство Скелтона, Джона Палсгрейва и авторов обвинений, высказанных в палате лордов в декабре 1529 года, по поводу надменности и плохого управления Уолси представляли собой часть жестокой кампании с целью опозорить его после отставки с поста лорд-канцлера. Обычно им придается чрезмерно большое значение и внимание. Уолси имел нескольких влиятельных врагов, замышлявших его убить, когда он лишится расположения короля. Впрочем, в некоторых обвинениях, пусть и абсурдно преувеличенных, присутствовала доля правды. Уолси было присуще присваивать власть в Тайном совете, лишая короля советников-придворных. В 1522–1525 годах его фискализм начал приводить к обратным результатам, выставляя тюдоровское правительство как самое претенциозное и наименее эффективное. В парламенте 1523 года он вел себя высокомерно и не добился результатов. Англо-французский мир 1525 года был политической ошибкой (против него выступали влиятельные аристократы). И наконец, Уолси часто отказывался передавать или поручать доводить до конца дела, которые он уже начал сам, таким образом нарушая работу административного аппарата.

После нескольких веков поношения репутация Уолси переживает процесс реабилитации, однако необходимо сохранять чувство меры. Если в Звездной палате он работал творчески и, при незначительных недостатках, созидательно, то в парламенте проявлял спесивость и безразличие. Его фискальная политика потеряла связь с действительностью, он превратил управление внутри страны по большей части в серии кавалерийских наскоков. Он редко завершал то, что начал; работал бессистемно, побуждаемый интуицией на политическую выгоду, а не постоянной заботой о последовательности политического курса. На посту лорд-канцлера он стремился к совершенствованию законодательства, справедливости для бедных, к материальному обеспечению короны через стандартное налогообложение, но с разной степенью эффективности; в частности, он игнорировал общепринятый конституционный здравый смысл, пытаясь ввести налоги без согласия парламента. Одним словом, он был силен в ораторском искусстве, но слаб в достижении результатов. Вопреки традиционному взгляду он получал поддержку Совета для своих действий. На самом деле крупнейшим провалом Уолси считается налог «Дружественный дар» (The Amicable Grant), однако за него официально выступили герцоги Норфолк и Саффолк, граф Шрусбери, Катберт Тансталл (епископ Лондона), Томас Мор и другие советники, а также судьи[151]. Тем не менее столь же справедливо, что Уолси считал несущественными мнения всех людей, кроме Генриха VIII, или отбрасывал их как исходящие от врагов, ошибочные или невежественные. В дипломатии он старался достичь европейского согласия ради мира, но был вынужден выступать за войну по желанию Генриха VIII, проявляя чистой воды оппортунизм. В любом случае мир для него значил меньше, чем власть и слава — честь для своего короля и себя. При этом уверенность в собственном таланте иной раз заставляла его терять чувство реальности, как в Звездной палате, где, несмотря на все советы, он сделал себя и судьей, и тяжущейся стороной.

Разумеется, если бы Уолси только следовал конкретным распоряжениям Генриха VIII, картина выглядела бы совершенно иначе. Уолси в самом деле последовательно сохранял позицию верного исполнителя королевской воли; и это было не просто проявлением такта или способом собственной презентации: именно так и обстояло дело. Но, хотя Генрих руководил общей политикой и время от времени грозно заявлял, что «заставит подчиниться любого, кто скажет слово против», пока карьера Уолси была в зените, король принимал самостоятельные решения только в самом широком смысле, при этом он значительно плотнее контролировал патронат (включая церковный), чем это иной раз предполагается. Генрих действительно серьезно относился к посланиям Уолси: внимательно их прочитывал и отвечал на все вопросы; король сохранял свои независимые источники информации, а время от времени наслаждался, уличая в несостоятельности иформаторов Уолси. Тем не менее до лета 1527 года именно Уолси практически неизменно вычислял доступные варианты действий и располагал их в нужном порядке для рассмотрения короля; именно Уолси устанавливал рамки каждого последующего обсуждения; именно он контролировал поток официальной информации; выбирал для короля секретарей, чиновников среднего ранга и мировых судей; он оглашал решения, которые сам в значительной степени формулировал, если не принимал. Во внутренней сфере фискальная политика в начале 1520-х годов определялась планами Генриха на вторжения и кампании 1522–1523 годов, однако конкретная ответственность короля за займы Уолси в эти годы и «Дружественный дар» не отражена в документах. И во внешней политике, хотя ответственность Генриха за ее общее определение не подвергается сомнению, Уолси оставались не просто детали. Иностранным послам Генрих казался исключительно последовательным: он был решительно настроен на завоевание новых территорий во Франции. Уолси в принципе разделял цель короля, но на практике затягивал свое решение[152]. Он всегда первым встречался с послами, отвечая им extempore — без подготовки. Затем во время беседы Генрих обычно повторял его слова. Расходились во мнениях Генрих и Уолси очень редко, как, например, летом 1521 года, когда Уолси находился в Кале и поэтому не имел возможности прибыть ко двору, или весной 1522 года, когда Уолси высказывался за одновременную атаку на французский флот, стоящий на якоре в различных портах, а Генрих считал этот план слишком рискованным[153]. Соответственно, повседневно король и министр работали в гармоничном согласии. Однако объяснять алчность Уолси, его монополистические устремления и постоянное использование тактики запугивания на том основании, что это не только полезно Генриху, но и содействует делу королевской политики, — значит говорить больше, чем мы можем знать.

При этом истинная правда, что Генрих видел дипломатическую ценность в претензиях Уолси на власть. 12 августа 1514 года король сообщил папе римскому об англо-французском мире, а в другом письме от того же числа просил Льва X посвятить Уолси в сан кардинала, говоря, что нуждается в его помощи и считает его одним из своих самых дорогих друзей[154]. Правда, Уолси и сам не постеснялся упредить письмо Генриха через собственных агентов, которые еще с мая обрабатывали папу в этом отношении. Однако возражения против кандидатуры Уолси все-таки возникли. Ходили слухи, не без некоторых оснований, что он участвовал в отравлении в Риме своего предшественника в должности архиепископа Йорка; кроме того, итальянские кардиналы недолюбливали английских и французских прелатов. На пререкания в Консистории ушел целый год, прежде чем Лев X сделал одолжение Генриху. В сентябре 1515 года Уолси избрали кардиналом церкви Святой Цецилии на Тибре. Его агент польстил, что это неожиданная удача, потому что «многие папы исходили из этой церкви»[155].

Как только Уолси получил известие об избрании, то тут же запросил выслать ему кардинальское облачение к началу сессии парламента, назначенной на начало ноября. «Будет нужно, — писал он, — чтобы у меня была сутана и кардинальская шапочка, а поскольку здесь нет людей, кто может их изготовить… вышлите мне два-три комплекта нужного фасона и цвета, какие надлежит носить кардиналам»[156]. Одно из обвинений, выдвинутых Уолси в 1529 году, состояло в том, что организованное им публичное торжество вручения кардинальской шапочки в Лондоне, которое Кавендиш приравнял к коронации могущественного принца, было «непомерной бессмысленной расточительностью» и «примером тщеславия»[157].

22 декабря 1515 года архиепископ Уорхэм подал в отставку с поста лорд-канцлера. По преданию, враждебные действия Уолси вытеснили Уорхэма с политической сцены, но факт состоит в том, что этот несколько мрачноватый и непреклонный прелат чувствовал себя неуютно при дворе Генриха VIII. Уорхэм не одобрял брак Генриха с женой покойного брата, хотя позже по иронии судьбы бесил короля, настаивая на его законности. Он также увяз в утомительных спорах с викариями своей епархии по поводу утверждения завещаний. Уорхэм и Уолси были соперниками, но Томас Мор соглашался, что Уорхэм публично заявил о своем желании уйти в отставку[158]. Поскольку Фокс пожелал отказаться от должности, чтобы выполнять пасторские обязанности в своей епархии Винчестер, вступление Уолси на пост лорд-канцлера было обеспечено. В Рождественский сочельник после вечерни он принес должностную присягу перед Генрихом в капелле Элтемского дворца. По завершении формальностей началось его главенство, которое закончилось только тогда, когда столкновение Генриха с папой сделало его положение министра-кардинала несостоятельным.

Уолси сразу же обратил свое внимание на Суд Звездной палаты, который за считаные годы был превращен в главный орган правового принуждения и беспристрастного отправления правосудия в сочетании с гражданской юрисдикцией Канцлерского суда. Если при Генрихе VII в Звездной палате возбудили всего около 300 судебных дел (лишь 12 в год), то при Уолси поступило 1685 исков (120 в год) — такой объем работы был прямым следствием правительственной инициативы. В Суд лорд-канцлера Уолси получал 535 заявлений в год, против примерно 500 с 1487 по 1515 год при архиепископах Мортоне и Уорхэме, что говорит о его меньшей заинтересованности этим судом. По сути, Уолси имел более важные задачи, чем рассмотрение гражданских исков, и неизвестно, как часто начальник судебных архивов замещал его в Канцлерском суде. Однако Звездная палата играла ключевую роль в искусстве государственного управления Уолси, поскольку он основывал свою репутацию на принципах, которые там провозглашал. Он заседал в Суде Звездной палаты в качестве судьи несколько раз в неделю[159].

Его первым шагом стал план по контролю над исполнением закона, представленный Генриху VIII и Тайному совету 2 мая 1516 года и подтвержденный в мае 1517 и октябре 1519-го. По плану в Звездной палате сосредотачивалась традиционная исполнительная юрисдикция и Совета, и бывших статуарных судов правления Генриха VII. Правоприменение при Уолси означало как расследование и судебное преследование преступлений и взяточничества судей (с судебным преследованием желательно по нормам общего права), так и совершенствование всего существующего судебного аппарата. Он поставил цель обеспечить беспристрастное отправление правосудия в обычных судах общего права, независимо от социального статуса сторон, с приданием Звездной палате строгой надзорной и, если понадобится, карательной власти, таким образом повышая эффективность системы. Это равнялось атаке на коррупционные методы, связанные с «незаконным феодализмом». Кроме того, Уолси выявил и безотлагательно оспорил противозаконные акты, злоупотребления и судейские неправомерные действия, совершенные в своих графствах собственными советниками короля, мировыми судьями и шерифами. Он угрожал сэру Эндрю Виндзору, советнику и хранителю гардероба короля, «новым законом Звездной палаты»; отправил другого советника, сэра Роберта Шеффилда, который в качестве спикера парламента 1512 года противоречил Уолси, в Тауэр как соучастника тяжкого преступления, оштрафовал его на £5333 за «бранные слова» и вынудил признать, что этот громадный штраф столь скромен лишь благодаря «снисходительному» заступничеству министра. Уолси посадил графа Нортумберленда во Флитскую тюрьму; преследовал сэра Уильяма Балмера за незаконный арест и судил трех суррейских мировых судей за взятки на показательных судебных процессах; он даже принял к производству в Звездной палате три дела о превышении власти церковным органом — уникальный случай использования этого суда с такой целью. Уолси продолжил серии расследований распространенности преступлений и «гнусностей» против правосудия на местах силами отдельных советников, судей выездных сессий, членов своего двора и надежных мировых судей, при помощи которых можно было получить достоверную информацию. Получив известия относительно предполагаемых преступлений, Уолси либо вызывал правонарушителей в Звездную палату, либо назначал специальные комиссии рассматривать дела в соответствии с обычной судебной процедурой. Он также огласил намерение принимать жалобы на правонарушения от частных лиц; таким образом, его правоприменительной политике способствовала возможность открытого доступа к Звездной палате. При Уолси люди с жалобами, которые не могли добиться справедливости по общему праву, особенно у мировых судей, должны были иметь возможность подать иск в Звездную палату[160]. Подобные иски также принимали в Суде лорд-канцлера, но большинство поступало в Звездную палату.

Вторым шагом Уолси стало акцентирование внимания на достоинствах правосудия в Звездной палате и Суде лорд-канцлера для сторон — частных лиц. Открыть двери судов было смелым и решительным шагом; в ту пору, когда девизом было «Справедливость стоит денег», Уолси провозгласил принцип, что народ должен иметь право на справедливый суд. Не следует забывать, что отчасти он поступал так затем, чтобы истцы могли жаловаться на тех, кого, как, например, Шеффилда, Уолси хотел осудить. Однако сама идея была прекрасной, за исключением того, что обеспечение абстрактной «справедливости» — задача почти сизифова. Уолси собрал в Звездную палату чересчур много дел; его политика популяризации неожиданно привела к обратным результатам, когда аппарат суда оказался завален гражданскими исками. Соответственно, в 1517, 1518 и 1520 годах Уолси проводил временные циклы дополнительных судов, чтобы снизить нагрузку на Звездную палату, а в 1519-м учредил постоянный судебный комитет в Уайтхолле в Вестминстере. Укомплектованный судьями, выбранными из тех, кто раньше занимался исками бедняков в качестве членов двора Генриха VIII, суд Уайтхолла стал непосредственным преемником Суда по ходатайствам. Тем не менее даже этих нововведений было недостаточно, и Уолси накопил гору нерассмотренных дел, чтобы завершить создание Звездной палаты в течение следующего десятилетия, когда его отвлекала война, дипломатические дела и развод короля. Окончательное завершение организации Суда Звездной палаты он оставил своим преемникам[161].

Курс на беспристрастное отправление правосудия Уолси сочетался с его кампанией против огораживания лендлордов. Тюдоровские теоретики полагали, что огораживание несет с собой упадок деревень, запущенность или разрушение домов и представляет собой причину безработицы. Огораживание означало прекращение общинных прав на землю; возводились живые изгороди и заборы, запрещался общий выпас. Подобные изменения могли сопровождать переход от пахотного земледелия к овцеводству, и критики считали, что это и было целью землевладельцев — отсюда связь с безработицей. Разведение овец, доказывали они, требует меньше работников, чем обработка полей. В типичной басне говорилось, что овцы едят людей, было легко изображать лендлордов как эксплуататоров бедных, а огораживание как инструмент притеснения.

Предмет огораживания относится, конечно, к вопросу экономики сельского хозяйства. В этом контексте огораживание, во-первых, не происходило в XVI веке повсеместно — половина пахотных земель Англии будет огорожена только в 1700 году. К тому же в Средние века это случалось без беспорядков. Во-вторых, экономическая выгода для огороженной области была небольшой, рост продуктивности сельского хозяйства составлял, по всей вероятности, не более 13 %, хотя прибыль землевладельцев от повышения арендной платы могла быть больше. И наконец, цены на шерсть падали относительно цен на зерновые в течение XVI века, так что в любом случае долгосрочного стимула к переходу от земледелия к овцеводству не существовало. Однако связанная с огораживанием практика укрупнения ферм могла сказываться на росте безработицы в сельской местности. Огораживание означало объединение двух и более ферм в одну, зачастую это делали сторонние спекулянты, которые сносили лишние жилые дома, оставляли их ветшать или превращали в жилье для батраков. Объединенную собственность затем огораживали и с прибылью продавали или сдавали в аренду настоящим фермерам, поскольку при отсутствии общинных прав на землю цена участка повышалась.

Огораживание, укрупнение и перевод пахотной земли в пастбища осуждались статутами в 1489-м и 1514–1515 годах. В этих актах запрещалось новое огораживание, приказывалось восстановить снесенные дома и вернуть землю в сельскохозяйственный оборот. Уолси, который рассматривал огораживание с точки зрения права справедливости, а не экономики, провел в 1517–1518 годах общенациональное обследование с целью выяснить, сколько фермерских жилых домов подверглось уничтожению, сколько земли огородили, кто, когда и где. Специальные уполномоченные доставили информацию в Суд лорд-канцлера, на основании которой было решено возбудить дела против 264 землевладельцев и корпораций[162]. Одним из землевладельцев, вызванных в суд казначейства, был Томас Мор — весьма иронично, поскольку Мор в Книге I «Утопии» (Utopia, 1516) повторил басню, что овцы едят людей. На зимней судебной сессии 1527 года он оправдывался тем, что его земли во Фрингфорде графства Оксфордшир были возвращены в сельскохозяйственный оборот, а дом восстановлен. 74 других подсудимых признали вину и обязались восстановить фермерские жилые дома или перевести пастбища обратно в пахотные земли. Некоторые из них вины не признали или доказали, что огородили свою землю по местному соглашению. Несколько человек оправдывали свои действия выгодой для государства. Многие дела тянулись годами, но (что удивительно) 222 иска суды рассмотрели и по 188 вынесли однозначные решения, — очень высокий процент для тюдоровских тяжб.

Уолси внимательно следил за этими судебными процессами, но нет никаких свидетельств, что многие осужденные обвиняемые, как Мор, выполнили данные суду обязательства, удалив изгороди, восстановив дома и т. д. К тому же, хотя процент судебных дел, по которым было принято решение, показывает, что Уолси не шутил, серьезность его намерений в этом отношении не перевесила фискализма лорд-канцлера. На сессии парламента в 1523 году Уолси согласился отступить от своей политики против огораживания на 18 месяцев, чтобы получить согласие на субсидию £151 215. Он даже даровал землевладельцам полную амнистию до октября 1524 года, что было бы невообразимым, если бы он искренне считал огораживание таким злом, каким объявлял[163]. Действительно, срочная потребность короля в деньгах в 1523 году не оставила Уолси времени на размышления. Тем не менее если совместить его амнистию с предположением, что Уолси предлагал справедливость для бедных для того, чтобы частично нанести ответный удар тем из богатых, кто был его политическим оппонентом, его благотворительность выглядит-таки сомнительной. По сути, существует большая неопределенность в оценке его внутренней политики, хотя и по поводу политики самих Тюдоров встречается более одного мнения. Когда современники сказали Уолси, что «ничто в Англии не внесло больший вклад в благосостояние общества, чем прекращение ужасного упадка городов и огораживания», они говорили правду или потакали тщеславию первого министра[164]?

Мы не должны слишком сурово судить Уолси, поскольку в условиях дореформационной Англии советники и местные власти действовали более из соображений моральных, чем практических. Сэр Томас Смит, воспитатель Уильяма Сесила и член Тайного совета при Эдуарде VI и Елизавете, лучше понимал проблемы тюдоровской экономики. Работая над «Рассуждением об общем благе нашего королевства Англии» в 1549 году, он методично стремился выяснить причины недовольства людей и предложить практические средства решения болезненных проблем. Томас Смит писал: «Представляется, что опыт ясно докажет полезность, а не пагубность огораживания для общего блага»[165]. Однако методология Смита, спорная даже для его времени, была совершенно непривычна 30 годами ранее. Дореформационный гуманизм был нацелен на идеальные формы и совершенную природу вещей, а не реализм и опыт. Современники Уолси ориентировались на средневековые проповеди и жалобы или на «Республику» Платона, а не на «Политику» Аристотеля. Нравственный идеализм оказался бесполезным, когда социальные беды усугубил рост населения после 1520 года; начало движению в сторону аристотелевского прогноза положил Кромвель социальным законодательством 1530-х годов (сложный вопрос, как конкретно произошел этот сдвиг). Тем не менее идеализм Уолси не оправдывает его склонности не доводить дело до конца.

Например, он осудил из Звездной палаты злоупотребления частных торговцев на городских рынках, делая так в интересах ответственности перед обществом. «Справедливая цена» по-прежнему оставалась главным соображением в торговле сельскохозяйственной продукцией, но торговцы были предпринимателями, которые неизбежно зарабатывали за счет покупателей. Уолси вызвал на Совет сразу 74 провинциальных животновода вместе с дюжинами лондонских мясников, но это закручивание гаек не было доведено до конца — ничего не случилось[166]. Он также выпустил декларации, запрещающие спекуляцию зерном и подтверждающие принятые статуты о бродягах и чернорабочих[167]. Тем не менее, когда в 1520 году ему доложили о шести спекулянтах зерном из Бекингемшира, он отправил жалобу обратно в графство, потому что был слишком занят, чтобы ею заниматься[168]. Другая атака на торговцев привела к одному обвинительному приговору, хотя Уолси было доставлено всего два дела на основании его декларации[169].

В феврале 1518 года Уолси зафиксировал цены на домашнюю птицу и расследовал дефицит говядины, баранины и телятины в Лондоне[170]. 17 месяцев спустя он стоял за ночной облавой на преступников, бродяг и проституток в центре и на окраинах столицы: дюжины подозреваемых были пойманы и предстали перед Советом[171]. Это успешное упражнение повторили лишь единожды, поскольку Уолси неожиданно переключил свое внимание на то, что внешне выглядит как фундаментальная административная реформа. Он подготовил для короля три документа: список мер, которые «королевской милости нужно предпринять и дать приказ своему кардиналу оформить их законодательно»; дела, которые Генрих решил «лично обсудить в Совете и проследить за усовершенствованием работы Совета», и «личные напоминания»[172].

По сути, Уолси вложил слова в уста Генриха, но программа от этого не стала менее впечатляющей: судебная реформа, чтобы искоренить злоупотребления и взяточничество; реформа финансовой системы; планы умиротворения Ирландии; планы усовершенствования использования национальных ресурсов, чтобы сократить безработицу; оборона королевства и восстановление укреплений. Более заманчивый проект сложно себе представить, и даже злейший враг Уолси Джон Палсгрейв похвалил его. «Каждая из этих инициатив была великой, — писал он, — и наименьшая из них для нашей державы была весьма целесообразна, особенно исполнение законов, принятых в наши дни; но все они начались и не закончились ничем хорошим»[173]. Причина в том, что в 1519 году намерения осуществить реформы были у Уолси связаны с его политическими замыслами. Реальная цель раскрылась в мае, когда под предлогом государственной реформы он изгнал потенциальных соперников из святая святых двора Генриха VIII, личных покоев короля, заменив их новыми придворными слугами, более рассудительными и к тому же более уступчивыми. Уолси также пошел в наступление на возрастающий финансовый статус личных королевских покоев с их формальным главой, джентльменом стула[174]. Он начал использовать деньги личных покоев, распоряжаясь ими без ведома Уолси. Соответственно, лорд-канцлер нанес ответный удар: отсюда и речь о финансовой реформе. Он установил верхний предел расходов джентльмена стула в £10 000 в год и потребовал надлежащего ведения бухгалтерских книг в двух экземплярах с ежемесячной проверкой[175]. Однако нападки Уолси могли зайти слишком далеко: когда в 1520 году Генрих VIII, испытывая приступ государственного энтузиазма, отправил графа Суррея в Дублин в качестве вице-короля, Палсгрейв безосновательно утверждал, что Уолси «сослал» графа, тогда как его задачей в действительности было информировать короля, «какими средствами и путями его светлость может привести эту землю к повиновению и порядку»[176]. Однако экспедиция Суррея не имела ясных целей: он не располагал достаточными ресурсами для решения проблем управления, и под его началом находилось всего 500 солдат. Добившись немногого, граф был отозван в 1522 году, а Палсгрейв распространил клеветнические измышления, что Уолси постарался помешать своему «врагу» завершить дело, ради которого его послали!

Само предположение, что Суррей был противником Уолси, несомненно, строилось на слухах, что в мае 1516 года графа «удалили из зала заседания Совета» вместе с маркизом Дорсетом, лордом Бергавенни и некоторыми другими вельможами[177]. Эта конкретная история, возможно, правдива, но она не говорит о том, что Уолси и Суррей, сын победителя в битве при Флоддене, унаследовавший от отца титул герцога Норфолка в 1524 году, были бескомпромиссными противниками. Находясь под стражей в Тауэре в 1546 году, Суррей[178] сделал часто цитируемое заявление, что Уолси вскоре после своего смещения признался, что «около четырнадцати лет старался уничтожить меня, и говорил, что для этого преследовал милорда Саффолка, маркиза Эксетера и милорда Сэндиса»[179]. Старая сказка, но ее постоянно пересказывают в качестве доказательства плохих отношений Уолси с аристократией. Конечно, учитывая низкое происхождение Уолси, маловероятно, что эти отношения были прекрасными, однако когда при дворе началось «большое брюзжание» после того, как Уолси впервые объявил свою программу правового принуждения, он, похоже, искренне удивился, поскольку открыто обвинил сэра Генри Марни в раздувании проблемы[180].

Следует или нет приписывать Уолси крах герцога Бекингема, неясно. С него нужно снять обвинения в ведении систематической вендетты против старинной аристократии, но Бекингем вряд ли принадлежал к тем вельможам, которые с трудом приспосабливались при Тюдорах к новым для себя ролям придворных и слуг короны[181]. В 1510 году Бекингем подал петицию о восстановлении в высокой наследной должности констебля Англии, но получил разрешение только в день коронации Генриха VIII. Четыре года спустя он выиграл судебную тяжбу, когда судьи признали, что он имеет два поместья в Глостершире в силу должности констебля, поэтому король, когда пожелает, может пригласить его к исполнению обязанностей. Однако Генрих VIII предпочел оставить должность незанятой. (Согласно старой баронской теории, высший стюард, констебль, и граф-маршал, или оба вместе, могли «искоренить» дурных советников и даже налагать условия на короля.) Поэтому король отказался призывать герцога на должность, которая, как он выразился, была «очень высокой и опасной»[182]. Таким образом, Бекингем одержал пиррову победу. Возможно, подобно Карлу, герцогу де Бурбону, коннетаблю Франции, он принадлежал к тем, кто ощущал противоречие между своим положением герцога и королевской политикой, которая была рассчитана на обеспечение честного подчинения тех, кого все больше рассматривали как «пережитки феодализма». А может, подобно некоторым французским аристократам, он затруднялся из-за своего положения в обществе отождествлять себя с королевской властью и извлекать выгоду из членства в Тайном совете. В любом случае после нападок в Звездной палате на своего слугу сэра Уильяма Балмера за то, что тот носил герцогскую ливрею в присутствии короля в октябре 1519 года, Бекингем, по слухам, ворчал по поводу королевских советников. А в ноябре он якобы высказывал угрозу, позже ему приписанную, что убил бы Генриха VIII, как его отец был готов убить Ричарда III.

Тем не менее если Уолси добивался гибели герцога Бекингема, хотя для такого заключения нет веских доказательств (на самом деле первый министр предпринял по меньшей мере одну попытку направить герцога на безопасный путь), то Бекингем сыграл ему на руку. Династическое тщеславие герцога и провокационное напоминание ускорили полный разрыв с Генрихом VIII. Когда в феврале 1521 года он попросил разрешения посетить свои поместья в Уэльсе, имея при себе 400 вооруженных солдат, ситуация вызвала слишком сильные воспоминания о выступлении его отца против Ричарда III. Генрих VIII тайно написал Уолси: «Я бы хотел, чтобы вы внимательно следили за герцогом Саффолком, герцогом Бекингемом, милордом Нортумберлендом, милордом Дерби, милордом Уилтширом и прочими, кого вы считаете сомнительными»[183]. Что бы ни замышлялось, все завершилось судом над Бекингемом и его казнью за измену. Ибо, надлежащим образом он был осужден или нет, дело Бекингема входило в ряд немногочисленных государственных судебных процессов периода правления Генриха VIII, где жертва несомненно была виновна в главном преступлении, в котором ее обвиняли. Если дело Бекингема было спорным и огорчило Томаса Мора, то только потому, что свидетельствовали против герцога его недовольные слуги, и доказательства вины не удовлетворили бы современный суд общего права[184].

В марте 1522 года Уолси начал большую государственную инспекцию военных ресурсов и финансовых возможностей Англии. Эта задача была даже более сложной и многогранной, чем его расследование огораживаний[185]. К концу лета он выяснил, что в армию можно набрать 128 250 человек (из 28 графств), готовы 35 328 кольчуг, а поразительную треть милиционной армии составляют лучники. Эти и другие подробности предоставили необходимую информацию для модернизации английских вооруженных сил. Разумеется, полуфеодальную «систему» воинской повинности, по которой корона, аристократия и джентри набирали солдат на местной территориальной основе, требовалось заменить «национальными» или всеобщими стандартами для наборов и вооружения. Однако ничего реального сделано не было: успешное исследование не привело к реформе вооруженных сил, и собранную информацию вскоре забросили. Однако Уолси использовал в 1522 и 1523 годах полученные в результате инспекции финансовые оценки имущества для сбора с налогоплательщиков так называемых займов, составивших фантастическую сумму £260 000. Эти займы считались не налогами, а краткосрочными ссудами короне, подлежащими возврату из доходов следующей парламентской субсидии[186]. Уолси действительно четко проинформировал, инструктируя сборщиков первого займа, что деньги будут возвращены[187]. Однако возврата не произошло, и очень может быть, что Уолси с самого начала намеревался так поступить. Произошел редкий случай разногласий между тюдоровским правительством и юристами по общему праву: Льюис Поллард из Суда общегражданских исков поставил под сомнение законность акции Уолси, но тот победил благодаря своему «мастерству» — это слово, вероятно, эвфемизм для обозначения политической власти и влияния на короля[188]. Сей эпизод иллюстрирует изобретательность Уолси, однако невозвращение займов вызвало негодование общества.

Тем не менее по главному направлению развития финансовой системы Уолси внес долговременный вклад в управление страной. Попытка Генриха VII собирать налоги на основе оценки благосостояния плательщика в дополнение к десятине и пятнадцатой части дохода не удалась, а Уолси использовал свою позицию администратора первых войн Генриха VIII, чтобы создать более эффективную систему — тюдоровскую субсидию[189]. Идея заключалась в отказе от фиксированных ставок и доходности налогов в пользу гибкой системы ставок и точных оценок всего состояния налогоплательщика. В 1513 году Уолси ввел новые правила: местные власти должны были отдельно оценивать состояние каждого налогоплательщика под присягой и надзором государственных уполномоченных, облеченных правом проверять и исправлять оценки. Затем уполномоченные рассчитывали налог на каждого отдельного человека, и в случаях, когда налогоплательщики подлежали оценке более чем по одной категории — например, по доходу от земли, по зарплате или по стоимости имущества, — их облагали налогом только по одной категории, но следовало выбрать ту, которая давала наибольшую сумму налога. Правовые нормы субсидии разработал Джон Хейлз, юрист из Грейс-Инн, ставший судьей Суда казначейства. Уолси применял новую систему четыре раза в 1513–1515 годах и один раз в 1523-м. Наблюдались первоначальные трудности, но Уолси проанализировал опыт и разрешил технические проблемы. Лорд-канцлер собрал £322 099 по парламентским субсидиям, не считая займов 1522–1523 годов; отдельный церковный налог принес £240 000 с 1512 по 1529 год; десятые и пятнадцатые доли, наложенные в 1512–1517 годах, добавили £117 936[190].

Впервые с 1334 года корона собирала более реалистичные налоги. Тем не менее попытка Уолси завершить материальное обеспечение монархии, начатое Эдуардом IV и Генрихом VII, провалилась. Недостаточность доходов короны стала очевидной с того времени, как Генрих VIII решил возобновить Столетнюю войну. Государственные расходы в период 1509–1520 годов составили примерно £1,7 миллиона, из которых £1 миллион потратили на войска, покупку кораблей, провианта и артиллерийских орудий. Крупные суммы ссужались также союзникам Англии: помощь и ассигнования императору потребовали 32 000 золотых флоринов в 1512 году и £14 000 в 1513-м; £80 000 было выдано в 1515–1516 годах и £13 000 дано в долг в 1517-м. Оборона Турне также стоила денег — £40 000 ежегодно с 1514 по 1518 год, когда Уолси продал его обратно Франции. Однако с исчезновением направляющей руки Генриха VII доходы короны от земли упали примерно до £25 000 в год. Даже если бы активное налогообложение Уолси можно было осуществлять бесконечно — невероятное допущение, — правительство не смогло бы свести баланс при условии ведения войн[191].

Между тем Генрих VIII возводил новые дворцы в районе Лондона Брайдуэлл и в Нью-Холле, недалеко от Челмсфорда, обновлял старые резиденции в Элтеме и Гринвиче. Его ранние приобретения и строительные работы не поражали масштабами, но после 1535 года он за 10 лет прибавил к своей коллекции более тридцати резиденций — ко времени кончины король владел 50 домами. Однако до 1525 года Генрих потратил минимум £40 000 только на Брайдуэлл и Нью-Холл, не считая расходов на мебель, гобелены, серебро, драгоценности и т. п.

В 1521 году руководители казначейства были вынуждены занимать деньги, чтобы выплатить жалованье королевским слугам. Когда Генрих VIII возобновил войну с Францией, кампании под командованием графа Суррея в 1522 году и герцога Саффолка годом позже стоили £400 000. В апреле 1523 года Уолси созвал парламент, но полученная субсидия составила менее четверти того, о чем он изначально просил. Канцлер с самого начала сгустил тучи, затребовав £800 000 помимо £260 000, которые он собрал при помощи займов в 1522–1523 годах. Когда палата общин собралась, Уолси хвастал, «что предпочел бы, чтобы ему клещами вырвали язык», чем уговаривать Генриха VIII взять меньше. Он попытался внушить членам парламента благоговейный страх, обращаясь к ним лично, но встретил «поразительно стойкое молчание»; он солгал, что палата лордов предложила нужный налог; он не выполнил своего обещания 1522 года, что займы будут возвращены из следующей парламентской субсидии[192]. Да, его исходное требование облагать налогом по ставке четыре шиллинга на фунт дохода с товаров и земель — переговорный прием; настоящие переговоры нацеливались на половину этой суммы, то есть основную ставку, использованную для займов 1522–1523 годов[193]. Однако если такая тактика работала при обычных условиях (архиепископ Уорхэм в 1512 году просил у парламента £600 000, но согласился на £126 745), то Уолси, собирая первый заем, твердо обещал возвратить деньги из следующей парламентской субсидии. Один свидетель событий писал: «Милорд кардинал клятвенно пообещал, что два шиллинга на фунт данных в заем денег будут выплачены полностью и с благодарностью. Но день выплаты не назначен»[194]. В этом и состояла загвоздка. Займы не только не были оплачены в скором времени (долг короны в итоге аннулировали актом 1529 года на том основании, что займы использовались на оборону королевства и поэтому должны считаться налогом), но и совокупное бремя налогообложения к 1523 году выросло. Едва ли стоит удивляться, что палата общин ссылалась на бедность, когда в 1512–1517 годах с подданных в виде налогов взималось £288 814, и займы подняли до £260 000. На самом деле члены парламента, которые жаловались, что в королевстве нет достаточной наличности для налогообложения в таком масштабе, имели основания для подобных мыслей[195].

В ответ Уолси затянул работу парламента почти до середины лета, чего не случалось с 1433 года и вплоть до времен Долгого парламента. 13 мая парламент предложил основную ставку два шиллинга на фунт прибыли с товаров и земель, но Уолси продолжал торговаться. Эдвард Холл писал: «Кардиналу доложили о такой субсидии. Он высказал горькое разочарование и сказал, что палата лордов согласна на четыре шиллинга с фунта прибыли, однако это оказалось неправдой»[196]. Внесенное 21 мая переработанное предложение не решило дела: или Уолси отклонил его, или сами члены парламента передумали за время каникул на Пятидесятницу. В период, когда в палате общин подсчет голосов проводился очень редко, члены парламента разошлись во мнениях и по поводу третьего предложения 27 июня, его тоже отклонили. Спикеру парламента Томасу Мору даже пришлось вмешиваться, чтобы успокоить страсти, так что примерно 6 июля «после долгих уговоров и личных усилий друзей» ставки субсидии были, наконец, согласованы[197].

Однако слава Уолси как человека, умевшего решать дела с парламентом, резко меркнет, если учесть, что налоговые ставки, которых он добился в июле 1523 года, лишь минимально отличались в лучшую сторону от предложенных 13 мая. Первое предложение палаты общин распространялось на два года: субсидия два шиллинга с фунта на земли или субсидия два шиллинга с фунта на товары стоимостью более £20, которая из двух давала более значительный доход с частных налогоплательщиков; один шиллинг с фунта на товары стоимостью от двух до £20 и еще подушный налог восемь пенсов на все остальное — таков должен был быть общий объем. Окончательные ставки были два шиллинга с фунта на землю или товары дороже £20, как и раньше; один шиллинг с фунта на товары стоимостью от двух до £20 и подушный налог восемь пенсов на зарплаты один-два фунта в год или товары стоимостью £2 — эти ставки распространялись на два года. В третий год взимался дополнительный сбор один шиллинг с фунта на земли стоимостью £50 и больше. В четвертый и последний год добавлялся один шиллинг с фунта на товары ценой £50 и выше. Дополнительные сборы третьего и четвертого годов принесли в казну £5521 и £9116 соответственно[198]. Таким образом, возникает вопрос, компенсировали ли эти суммы разницу между налоговыми ставками, предложенными 13 мая, и теми, что были установлены на первые два года в окончательной редакции. В теории — да, но выигрыш был скудным. Чистая прибыль Уолси от переговоров о дополнительных налогах третьего и четвертого годов оценивается всего в £5139. Он месяцами торговался с парламентом, теряя политические очки, но все, чего он добился с мая по июль 1523 года, — сущие пустяки[199].

Вероятно, последней каплей стала попытка Уолси «ускорить» выплату первой части субсидии 1523 года на основе тщательных оценок. 2 ноября он назначил уполномоченных, чтобы «поупражняться» с людьми, имеющими £40 и больше в земле или товарах, чьи имена он получил по результатам военной инспекции 1522 года[200]. Они должны были оплатить первую часть налогов немедленно, а не в дату, указанную в акте о субсидии, по данным оценки 1522 года, которые могли переоценивать их благосостояние. Лишь 5 % «ускоренной» выплаты поступило в назначенный день, тем не менее 74 % собрали в течение следующего месяца. Хотя субсидию в итоге наложили из расчета новых и, возможно, для состоятельных налогоплательщиков более низких оценок, она вызвала в обществе тревогу. Когда в феврале 1525 года пришло время выплаты второй части налогов, задержки огромного большинства налогоплательщиков проявили нарастающее сопротивление финансовым замыслам Уолси[201].

Однако если Уолси и принял во внимание, что точная оценка благосостояния налогоплательщиков не может сама по себе компенсировать отказ парламента в высоких ставках налога, денег в 1523 году все равно не хватало, и Уолси пришлось просить короля ссудить £10 000 из казны дворца на военные расходы. На помощь союзнику Англии герцогу Бурбону в 1523 и 1524 годах ушло 200 000 золотых крон, и кризис был лишь делом времени. Критический момент наступил, когда Генрих VIII снова возжелал посягнуть на Францию весной 1525 года — денег на ведение войны не было. Соответственно, в марте и апреле 1525 года Уолси снарядил уполномоченных собирать не рассматривавшийся в парламенте налог на основании оценок 1522 года. Канцлер назвал этот сбор «Дружественным даром». Духовенству предложили заплатить либо одну треть их годового дохода или стоимости товаров дороже £10, либо четверть доходов или стоимости товаров дешевле £10. Мирян обложили по подвижной ставке: те, кто имел доход более £50 в год, должны были внести по три шиллинга и четыре пенса с фунта; с доходом от 20 до £50 — по два шиллинга и восемь пенсов с фунта; а имеющие меньше £20 в год — по шиллингу с фунта[202].

Требование Уолси вызвало возмущение. Займы 1522–1523 годов не выплатили, а субсидию 1523-го еще собирают. В Рединге люди предложили одну двенадцатую имущества, но Уолси от их предложения пришел в бешенство. Он пригрозил казнить одного из уполномоченных: «Это будет стоить лорду Лайлу головы, а его владения будут проданы, чтобы выплатить королю деньги, которые… он потерял»[203]. В Лондоне, где Уолси назначил себя единственным уполномоченным по сбору налога, он в том же духе давал советы мэру и членам городского управления: «Берегитесь и не сопротивляйтесь, не нарушайте спокойствия по этому поводу, потому что это может стоить головы»[204]. В конце апреля Уолси скорректировал свои требования и пытался договориться о выплате под видом добровольного приношения; ему сказали, что такие поборы под принуждением незаконны по статуту Ричарда III от 1484 года, и в итоге канцлер был вынужден принять добровольные пожертвования. Недовольство тем временем достигло угрожающего уровня по всей Англии. В Эссексе, Кенте, Норфолке, Уорикшире и Хантингдоншире «Дружественный дар» вызвал протесты от нежелания платить до открытого отказа, а в Саффолке начался настоящий бунт, который распространился до границ Эссекса и Кембриджшира. Герцоги Норфолк и Саффолк созвали джентри Восточной Англии, и им удалось договориться о капитуляции бойцов. Однако 10 000 человек стеклись в Лавенхем — это было самое серьезное восстание с 1497 года[205]. Даже после подавления «волнений» герцоги по-прежнему беспокоились, что саффолкский бунт привлек уцелевших потомков старой йоркской знати. Очевидец сообщил, что протестующие не нанесли более значительного ущерба только потому, что один верноподданный горожанин снял языки с колоколов церкви Лавенхема, которые должны были подать сигнал к началу восстания[206].

Восстание было подавлено, но, по сути, восставшие победили. К 13 мая не только были оставлены все попытки навязать «Дружественный дар» — Уолси прибег к добровольным пожертвованиям в Лондоне, но и стало ясно, что из политических соображений короне нельзя вводить новые налоги в дополнение к займам 1522–1523 годов и субсидии 1523 года. По этой причине Генрих и Уолси аннулировали «Дружественный дар» в показательном приступе «милосердия». Главарей Лавенхемского восстания доставили в Звездную палату, где Уолси театрально добился для них прощения, поручившись за них как земляк по герцогству Саффолк! Он оплатил издержки, которые те понесли во Флитской тюрьме, и подарил каждому серебряную монету — сцена поистине замечательная[207].

Провал «Дружественного дара» соответственно существенным образом сократил финансовые возможности правительства Генриха. Он также определил внешнюю политику государства, поскольку за ним последовало англо-французское entente (соглашение). Это само по себе повысило ставки, так как часть высшей знати выступала против переговоров с французами, и вскоре герцоги Норфолк и Саффолк, маркиз Эксетер и другие заметные аристократы уже находились с Генрихом VIII при дворе и читали письма Уолси. Кроме того, Генрих обедал в личных апартаментах, что предвещало новый раунд дворцовых интриг. Договор с Францией прекратил для англичан период серьезных военных действий вплоть до шотландской кампании 1542 года, но это означало, что магнаты вернулись к домашним делам в то время, когда Уолси был ослаблен беспорядками по поводу «Дружественного дара»[208]. Устоялось представление, что Уолси и аристократия находились в активном политическом противостоянии, но в январе 1526 года кардинал действительно был вынужден обезвредить ближний круг короля и постараться сорвать план магнатов вернуться в политику. Он издал Элтемский ордонанс, указ для королевского двора, который, под предлогом реформы, направленной на сокращение расходов, позволил Уолси зачистить личные покои короля и заявить, что настало время реформировать Королевский совет. Он объявил, что двадцать основных советников должны постоянно находиться с королем при дворе; такой постоянный Совет приобрел бы огромную власть, какой сам кардинал никогда не имел, но Уолси сумел этого не допустить. Отправив из Лондона по государственным делам важных должностных лиц, он сократил этот орган до комитета из десяти человек, потом до подкомитета из четырех, а в итоге только два советника из постоянно живущих при дворе должны были быть всегда готовы консультировать Генриха и быстро справляться с юридическими вопросами[209]. Другими словами, Уолси восстановил, как только смог, статус-кво, существовавший с 1515 года.

Внутреннюю политику Уолси разрушил провал его дипломатической работы. Поначалу он побеждал, сумев возвести великолепный воздушный замок, а то, что его замок воздушный, стало очевидно в 1527–1529 годах. До этого основная задача Уолси заключалась в том, чтобы обеспечить Генриху VIII европейское признание, но после 1527 года его целью стало удовлетворить желание короля получить от папы аннулирование его брака с Екатериной Арагонской.

Говорят, что во внешней политике Уолси доминировала его поддержка папства и желание стать папой, но выглядит это неправдоподобно[210]. Если Рим был ключом к стратегии Уолси, то почему он так мало делал, чтобы внедриться в папскую курию или создать там английское представительство? Уолси использовал Рим, но его политика не была «папской». Он ни разу не посетил Рим и постоянно стремился наложить на папство моральные обязательства в обмен на поддержку со стороны Англии. Он также всерьез не боролся за папский престол. Его имя обсуждали в 1522 году, когда избрали Адриана VI, и в 1523-м, когда Джулио де Медичи стал Климентом VII, но, если верить его собственным словам, Уолси не относился к этому серьезно. Его агент писал: «При моем отъезде Ваша милость показали мне определенно, что Вы никогда не станете в это вмешиваться»[211]. Более вероятно, что это Генрих настаивал на кандидатуре Уолси; если так, то Уолси сделал вялую попытку угодить своему монарху, а потом сказал королю, что в интересах Англии широким жестом поддержал де Медичи.

Значительно более важным было отношение Генриха VIII к тому, что он считал своими законными притязаниями на корону Франции. За его восшествием на английский трон последовала пропагандистская война на континенте: дома Тюдоров и Валуа соперничали друг с другом за первенство в степени независимости от церкви[212]. В 1515 году французы переиздали диалог XV века, известный под названием «Спор герольдов». Французский герольд в этом разговоре превозносит независимость своего короля от всех священников, тогда как английский король, по его мнению, папский вассал — аллюзия к принесению присяги папе Иннокентию III королем Иоанном в мае 1213 года. В своем ответе англичанин обратился к истокам и приукрасил идеологию Столетней войны. Генрих пожелал доказать свою независимость и начал использовать символы «имперского» королевского сана. Он поместил сводчатую, или имперскую, корону в качестве декоративного мотива на свой пурпурно-золотой шатер во время турнира 1511 года. В 1513 году такую корону отчеканили на монетах специального выпуска во время оккупации Турне. Кроме того, когда в 1517 году Генрих обдумывал идею стать преемником императора Максимилиана, который заявил, что желает отречься в пользу Генриха, чтобы получить субсидию, Катберт Тансталл сообщил ему: «Одним из главных условий при выборе императора является то, что кандидат на престол должен быть германским подданным Империи, тогда как у Вашей милости не так… Однако королевство Англии теперь само по себе империя гораздо больше, чем Римская»[213]. Тем не менее не следует забывать, что война с Францией пользовалась поддержкой в обществе: Франция была врагом Англии с 1337 года, Кале обеспечивал удобную европейскую базу, королевские фавориты предпочитали реальную войну рыцарским турнирам, а торговлю Англия вела в основном с Нидерландами.

Обеспеченный Уолси англо-французский договор 1514 года потерял силу со смертью Людовика XII и восшествием на престол 1 января 1515 года Франциска I Валуа. В следующие девять месяцев Франциск перешел Альпы и одержал великую победу при Мариньяно в битве со швейцарцами и миланцами. Следующие три года Уолси провел, пытаясь восстановить положение вещей. Он финансировал швейцарцев и имперские армии, но его разочаровали союзники, которых интересовали английские деньги, а не дипломатия Генриха. На этот раз энтузиазм Уолси стал его главным достоинством: он отказался признавать поражение и в итоге добился победы. В 1518 году он согласовал с Францией новые условия, которые к 2 октября были превращены в блистательный европейский мирный договор. Папа, император Священной Римской империи, Испания, Франция, Англия, Шотландия, Венеция, Флоренция, Швейцария вместе с другими договорились о пакте о ненападении с положением о взаимопомощи в случае военной агрессии. Одним ударом Уолси сделал Лондон центром Европы, а Генриха VIII — европейским арбитром. Это coup de théâtre (сенсационное событие) было еще более примечательным, поскольку было собственным планом папы, который тот предложил в марте, а Уолси увел идею прямо у него из-под носа. Затем английский канцлер добился от папы собственного назначения одним из двух легатов a latere (высшего класса), чтобы иметь право вести переговоры. Уолси годами домогался этого, но никак не получалось. Такие полномочия, в сущности, делали человека заместителем папы. Их даровали редко: кроме времени ведения Крестовых походов и папской дипломатии, бенефициар становился альтер эго папы с полными правами, кроме дел по назначению епископов, созыву вселенских соборов, созданию новых епархий и определенных исключений из отпущения грехов.

Однако Уолси вовсе не был пацифистом, и европейское единодушие, представленное Лондонскими соглашениями, строилось на песке[214]. Когда в январе 1519 года Максимилиан скончался, Карл Испанский и Бургундский получил его титул и владения в Германии и Восточной Европе. В 1520 году Генрих и Уолси устроили встречу с Франциском I во Франции на Поле золотой парчи. Рыцарская (но дорогостоящая) феерия имела целью затмить победу Генриха V при Азенкуре, ее провозгласили восьмым чудом света. Уолси также встретился с новым императором Священной Римской империи, изображая из себя нейтрального посредника. Он по-прежнему нуждался в восстановлении отношений с Францией, но осознавал недостатки Лондонских соглашений. Главным неудобством было условие предоставлять помощь в случае нападения: Англию могли втянуть в войну на проигрывающей стороне. В 1520–1521 годах казалось, что проигрывает Франциск, а не Карл, поэтому Генрих VIII и Уолси обхаживали обе стороны и в 1521 году заключили секретный договор в Брюгге, по которому Генрих и Карл выделили ресурсы для «великого предприятия» против Франции, которое собирались начать до марта 1523 года[215]. Однако и Генрих, и Уолси сохраняли скептицизм: девять месяцев спустя Виндзорским договором «предприятие» отложили до 1524 года. Идея войны с Францией оставалась популярной — когда Уолси отдал приказ подготовить 6000 лучников в сентябре 1521 года, ему сказали: «Каждый солдат думает, что нам нужно воевать с Францией, поэтому они пойдут с охотой»[216]. Однако Генрих не без оснований не доверял своим союзникам, он считал, что они могут заключить сепаратный мир или взвалить на него основную часть военных расходов. Тем не менее Англия втянулась в войну с Францией, и в 1522 году граф Суррей повел в Пикардию небольшие экспедиционные силы, хотя достижения ограничились одним бессмысленным рейдом и двумя неудавшимися осадами.

Соответственно, дипломатия Уолси стала оппортунистической. К 1521 году французы активно поддерживали своего кандидата на шотландский трон герцога Олбани. Это развернуло внимание на Шотландию, поскольку Олбани похвалялся, что может свергнуть Генриха, если Франциск даст ему 10 000 солдат, а Франциск передал идею на рассмотрение своего Совета[217]. На заседании парламента 1523 года Томас Кромвель напомнил старое правило: «Кто намеревается победить Францию, пусть начинает с Шотландии». Его речь отражала споры в Совете Генриха VIII, где рассматривали отказ от «великого предприятия» в пользу объединения корон Англии и Шотландии при помощи завоевания (июнь 1523 года). Однако Генрих встал на точку зрения лорда Дакра, лорда — хранителя Западной Марки, пограничного района между Англией и Шотландией, а Дакр не считал осуществимым план аннексии Шотландии военными средствами[218]. (Его правоту впоследствии подтвердила неспособность лорд-протектора Сомерсета разместить в Шотландии эффективные постоянные гарнизоны.) Затем Уолси планировал похитить юного Якова V при содействии его матери Маргариты, сестры Генриха VIII. Этот заговор был вариантом плана, который в предыдущем году рассматривал Дакр: по его мнению, присутствие Олбани в Шотландии можно допустить только при условии, что юный король находится под арестом в Англии — такое предложение предвосхитило решение Елизаветы I заключить в тюрьму Марию Стюарт, королеву Шотландии[219]. Новости явно просачивались, Скелтон отзывался на них так:

Что о шотландцах скажешь, не шутя?

Вот вроде есть король, но он — дитя,

Однако очень резвое дитя.

И шепотки ползут, а то летят,

Что должно было б к нам привезть его.

Держу пари — не выйдет ничего[220][221].

Все эти замыслы разрушила измена Франциску I Карла, герцога Бурбона, коннетабля Франции. Политика Генриха и Уолси в 1522–1523 годах колебалась между желанием атаковать Францию и переговорами о мире, или папским перемирием. Однако как только они убедились, что Бурбон желает поднять восстание, они отказались от шотландской авантюры и приступили к отправке во Францию 11 000 солдат под командованием герцога Саффолка. Прибытие армии в Кале ожидалось в конце августа 1523 года, а смену политического курса закрепили в сентябре союзом Габсбургов, Генриха VIII и Бурбона. В это время Уолси был особенно заинтересован в агрессивной наступательной политике. Когда наступление на Париж еще шло хорошо, он сказал Генриху: «Больше не будет такой или подобной возможности заполучить Францию»[222].

Однако, несмотря на то что кампания Саффолка обещала ошеломительный успех, закончилась она полным провалом. Имея проблемы на старте вследствие вспышек оспы, недостатка транспорта, неспособности Маргариты Австрийской (регентши Карла V в Нидерландах) собрать достаточные войска и разногласий по поводу стратегии, Саффолку тем не менее удалось форсировать реку Сомма и угрожать Парижу. Однако мятеж Бурбона не оправдал надежд, а испанские войска Карла добились немногого. Франциск поэтому смог бросить все свои ресурсы на защиту Парижа, при этом Саффолк не прошел последние 80 км до столицы, поскольку его войска были ослаблены бунтами и пьянством среди солдат. Прежде всего, появилась необходимость организованного отступления; затем требовалось отказаться от плана зимовать в Северной Франции и следующей весной возобновлять наступление, так как бургундские союзники Генриха отступили, а жестокие морозы погубили бы и солдат, и лошадей[223].

После возвращения Саффолка планы возобновления военных действий последовательно перемежались мирными предложениями. Приверженность Генриха и Уолси «великому предприятию» улетучилась, как только иссякли финансовые резервы. К началу 1525 года Уолси был внутренне готов на соглашение с Францией. Но тут неожиданно пришли известия о триумфе Карла в битве при Павии (24 февраля), Франциск I попал в плен. Генрих и Уолси соответственно немедленно захотели возродить и использовать «предприятие», чтобы поделить Францию. Им казалось, что Генрих никогда прежде не имел столь удачной возможности: шансы на победу больше не зависели от надежности мятежных французских аристократов. «Настало время, — убеждал король приехавших бургундских дипломатов, — императору и мне продумать меры, чтобы получить от Франции полную сатисфакцию»[224]. Однако Карл остался холоден; ему не было нужды делиться своей победой, а его внимание концентрировалось на Италии. На самом деле Генрих и Уолси сурово просчитались. До Павии Уолси говорил королю, что в случае победы Габсбургов Генриху будут благодарны за деньги, которые он выделил, чтобы помочь им, а если успех окажется на стороне французов, то он пожнет плоды тайных переговоров Уолси с Франциском I. Однако празднующий победу Карл вовсе не испытывал благодарности за ограниченную помощь Генриха. Более того, он записал в дневнике: «Король Англии не помогает мне, как следовало бы настоящему другу; он не помогает мне даже в пределах своих обязательств»[225].

Тогда Уолси совершил свой отчаянный volte-face (крутой поворот), заключив с французами договор о Море (30 августа 1525 года), несмотря на англо-габсбургские династические связи, важность безопасности экспорта в Нидерланды и враждебность общественного мнения. В следующем году он присоединился к папе, Франции, Венеции, Милану и Флоренции в антигабсбургской Коньякской лиге. Невзирая на противодействие, лорд-канцлер Англии старался восстановить свою роль примирителя. Несмотря на то что Генрих и Уолси получили в 1525 году существенные французские субсидии (момент привлекательный, раз уж «Дружественный дар» провалился), новая стратегия была ошибочной. Она концентрировалась на Италии; надежды Генриха VIII на легкий развод разрушились, когда войска Габсбурга подняли мятеж и захватили Рим в мае 1527 года; а английская торговля шерстью и тканями сурово пострадала от начавшейся в 1528-м экономической войны. Последней каплей стало поражение Франции в сражении при Ландриано (21 июня 1529 года): папа пришел к соглашению с Карлом, а Франция и Испания подписали мирный договор в Камбре (3 августа 1529 года). В результате Карл V получил контроль над Италией, а Генрих остался бесславно изолированным. Звезда Уолси стремительно закатывалась, хотя Тансталл и Томас Мор собрали питательные крохи с камбрейского стола, когда Франциск I согласился выплатить задолженности по пенсиону Эдуарду IV и некоторые долги Карла Генриху VIII. Конечно, если бы финансы были единственным вопросом, то результат мог бы считаться удовлетворительным: Генрих получал от Франции £20 000–50 000 ежегодно до 1534 года. Однако насущной проблемой короля в то время было аннулирование его брака с Екатериной Арагонской, а в дипломатической ситуации, созданной Уолси, сложно было рассчитывать на то, что папа пойдет ему навстречу.

Наибольшие сомнения вызывает деятельность Уолси в качестве кардинала-легата. Хотя и несправедливо было бы сказать, что он в принципе отверг церковную реформу в духе Колета и Эразма Роттердамского, тем не менее Уолси фактически завершил создание легатской деспотии, которая подготовила почву для установления «верховной» власти Генриха VIII над церковью в 1530-е годы. Однако необходимо сказать в его защиту, что до 1529 года он не позволял короне подчинить себе церковь. В 1512 и 1515 годах споры между духовенством и мирянами по поводу церковного иммунитета от светской юрисдикции побудили судей общего права принять постановление, что духовенство, которое ссылается на римские каноны, не наглядно основанные на божественном праве или заранее не одобренные королем, подлежит суду за посягательство на королевскую власть и что Генрих может сам издавать законы в парламенте со светскими лордами и народом, но без епископов и аббатов, которые заседают (как заявлялось) на основании своих бренных владений. Соответственно, в ноябре 1515 года на собрании судей и королевских советников в замке Бейнардс Генрих провозгласил: «По закону и милости Господа мы, король Англии, и все английские короли испокон веков не имели над собой никого, кроме Господа Бога. Так знайте же, что мы сохраним привилегию нашей короны и нашу светскую власть в этом случае, как и во всех остальных»[226].

Пророческое заявление Генриха означало лишь то, что он хочет денег и власти: денег в форме церковного налога и власти через контроль над назначением на церковные должности. Маловероятно, что к этому времени он имел развитое теоретическое представление о своих взаимоотношениях с церковью. Несомненно, что только после того, как осенью 1530 года Эдвард Фокс и Томас Кранмер представили ему сборник «Достаточно обширная антология» (Collectanea satis copiosa), король ясно осознал «собственный» кесаропапизм. Однако юристы общего права воспользовались возможностью взять верх над духовенством, а Уолси изо всех сил старался защитить церковные привилегии. Преклонив колени перед Генрихом в замке Бейнардс, он доказывал, что королевская прерогатива никогда не ставилась под сомнение, но духовенство тем не менее связано клятвой отстаивать привилегии церкви, поэтому он просит передать дело на рассмотрение папы — Генрих немедленно ответил решительным отказом.

Слова Генриха демонстрировали, что он уже рассматривал свое «верховенство» как отказ папе в праве нарушать территориальный суверенитет королевства, но в этом не было ничего нового. Такие же заявления делали Ричард II и Генрих IV, а идеи юристов общего права отражали более раннее прецедентное право. Таким образом, понятия «верховенство» и «супрематия», о которых говорил Генрих в замке Бейнардс в 1515 году и в Статутах об апелляциях и супрематии 1533–1534 годов, фундаментально разные. Первое было территориальным и относилось к тому, что юристы общего права считали «мирскими» делами — например полномочия короны контролировать принятие решений папы в Англии, осуществлять королевские привилегии и регулировать церковные свободы в королевских судах. Второе относилось к законодательному утверждению короля Англии верховным главой английской церкви — теперь Генрих VIII, подобно императору Константину, держал в своих руках власть и «духовную», и «светскую», управляя всеми аспектами внешней церковной жизни[227].

Однако если Уолси защищал церковь от мирских нападок как папский легат, то его централизирующая государственная политика подготовила почву для разрыва с Римом в другом смысле. В качестве легата он был вездесущ — Уолси вмешивался во все и везде: назначения, выборы, инспекции, юрисдикцию по делам завещаний и опеке, а также в епископальные права[228]. Так, в наследственных делах то, что принадлежало ему как архиепископу Йоркскому, оставалось в его ведении, но и на половину того, что принадлежало Уорхэму как архиепископу Кентерберийскому, заявлял претензии Уолси. Его фискализм просто отступал в тень; епископам и архидиаконам приходилось платить ему дань за разрешение осуществлять свою юрисдикцию, и он буквально «возделывал» епархии Солсбери, Вустера и Лландаффа, священниками в которых были не проживавшие в своем приходе итальянцы, выплачивая этим епископам установленное жалованье. Частично это не имело серьезного значения: как писал Томас Мор в своих сочинениях «Апология» и «Восстание Салема и Бизанса», если предатель был даже среди двенадцати апостолов, не стоит ожидать безупречности от духовенства. Однако Уолси, помимо всего прочего, по совместительству обслуживал богатые епархии: наряду с тем, что был архиепископом Йоркским, он занимал пост епископа Бата и Уэллса (1518–1523), Дарема (1523–1529) и Винчестера (1529–1530). Вопреки каноническому праву в 1521 году он обеспечил себе пост аббата Сент-Олбанса, одного из самых богатых монастырей Англии, и довел аббатство до нищеты. К тому же Уолси не соблюдал целибат.

Почему же папа и Генрих VIII допускали подобное поведение? Ответ: деятельность Уолси была полезна и королю, и папе, к тому же он имел намерения провести реформы. В 1519 году Ричард Фокс, его бывший наставник и просвещенный покровитель гуманистов, получив письмо Уолси о преобразовании духовенства, воскликнул, что он «мечтал увидеть этот день, как Симеон мечтал узреть Мессию»[229]. Тем не менее хорошо сказано, что «Уолси не испытывал иллюзий по поводу осуществления своих полномочий, будучи зависимым по службе от королевской воли, а воля короля состояла в том, чтобы он управлял английской церковью в интересах короны»[230]. Что бы ни входило в изначальные планы Уолси, на практике его «реформы» составили четыре пункта: (1) инспекция черного духовенства и создание уставов для бенедиктинцев и августинцев, которые в значительной степени повторяли Устав ордена св. Бенедикта 1336 года; (2) написание йоркской Provinciale (сборник уложений для духовенства его епархии, полностью составленный из канонов предшественников Уолси в сане архиепископа Йоркского); (3) незавершенный проект образования 30 новых епископских кафедр на основе монастырей, дабы привести английские епархии в соответствие с современной структурой населения, (4) а также план сократить количество ирландских митрополий с четырех до двух, а епархий с 30 до девяти-десяти и назначать туда только английских кандидатов. Однако не совсем приемлемо называть «реформами» безрезультатные попытки навязать предположительно существующие нормы или амбициозные, но (чаще всего) незаконченные планы реорганизовать епархиальную иерархию. В частности, Уолси нацеливал свои «реформы» преимущественно на слабую дисциплину монастырей, а не на те области пастырского небрежения, которые будет осуждать парламент Реформации. Можно возразить, что его «больше беспокоил в высшей степени зримый упадок монашеских [орденов], чем приходские или пасторские дела»[231]. Мнение Скелтона, что Уолси ужасный, лживый плюралист, — гротескное преувеличение. Однако сложно оценить его церковную политику как нечто значительно превышающее уровень благих намерений.

После фиаско в замке Бейнардс Уолси очень хотел прекратить злоупотребления правом убежища и излишние привилегии, которые были присущи представителям четырех малых духовных санов, однако его позиция соответствовала политике папы в этих областях. Он взял более радикальный курс в 1528 году, когда получил от Климента VII разрешение лишать сана преступных священнослужителей с меньшими формальностями, чем раньше, в интересах общественного порядка. Однако его подход ограничивался исключительно малыми чинами и отъявленными преступниками. На самом деле Лев X в 1516 году отказал в духовном сане соискателям, которые не прошли всех малых чинов, в том числе не получали чин субдиакона или не желали церковного прихода[232]. Так что Уолси задумывал снятие сана в защиту, а не для отмены привилегий действительного духовенства, на практике сокращение церковного иммунитета для светских властей никогда не находилось под угрозой.

Кроме того, с 1524 года и до своей отставки Уолси распустил около 30 мужских и женских монастырей, а на вырученные от конфискации деньги построил колледж в Оксфорде и среднюю школу в Ипсвиче. Вдохновляясь учебными заведениями Уильяма Уайнфлета и Ричарда Фокса в Оксфорде, а также Маргарет Бофорт и Джона Фишера в Кембридже, он с 1518 года планировал создать институты, «где учащихся будут воспитывать в добродетели и обучать для духовного звания». Известный покровитель наук и, подобно Фоксу и Томасу Мору, сторонник преподавания в университетах греческого языка, Уолси финансировал чтение лекций в Оксфорде по древнегреческому и латыни, а также богословию таких известных ученых, как Джон Клемент, Томас Лупсет и Хуан Луис Вивес. Кардинальский колледж, который в 1524/25 учебном году он задумывал на 500 студентов, и школа в Ипсвиче, по его плану, предназначенная готовить учащихся к поступлению в Кардинальский колледж, проектировались на самую широкую ногу. Они действительно были гордостью и радостью Уолси: он заказал камень из города Кан в Нормандии; провел переговоры о покупке книг в Риме и Венеции; запланировал общедоступные лекции профессоров по богословию, каноническому праву, философии, гражданскому праву, медицине и классическим языкам. Однако он не всегда действовал канонически, хотя нарушения и были незначительными. Уолси говорил правду, когда уверял Генриха VIII: «Я не принуждал моих служащих делать что-то под давлением, все делалось в той форме и манере, чтобы происходить почти совершенно к полному удовлетворению… каждого человека, который видел… благо в таких действиях»[233]. Тем не менее ему не удалось избежать обвинений в том, что цель его состояла не столько в развитии образования, сколько в желании воздвигнуть памятник себе самому. Более того, отказ Уолси официально передать активы колледжей им самим привел к тому, что те конфисковала корона вместе с остальной его собственностью в 1529 году. Генрих VIII преобразовал Кардинальский колледж в Королевский колледж значительно меньших масштабов (позже его переименовали в Крайст-Чёрч (Christ Church), а школу в Ипсвиче снесли: от нее остались одни ворота.

Насколько набожным человеком был Уолси, остается неясным. Кавендиш говорил, что «он практически каждый день слушал две мессы у себя в личных покоях»[234]. Уолси поднимался на рассвете для ежедневной молитвы; его священник отметил, что он никогда не пропускал больше одной коллекты[235], «я не сомневаюсь, что разные люди заблуждались на его счет». Когда разразился кризис в государственных делах, он обычно работал по двенадцать часов, не вставая с места «ни чтобы сходить в туалет, ни чтобы поесть». Закончив работу, «он шел на мессу и молился второй раз… потом сразу отправлялся в сад; походив час или больше, возвращался в храм к вечерне и только после этого ужинал»[236]. Разумеется, Скелтон и остальные заявляли прямо противоположное, и ответ находится где-то посередине, между двумя этими крайностями. Уолси был кардиналом; такие люди по определению были объектами иронии и насмешек. Бесспорно, однако, что его легатские возможности приносили пользу как папству, так и Генриху VIII. Папство эпохи Возрождения неизменно передавало полномочия, поскольку было слишком слабым, чтобы осуществлять их самостоятельно. Хотя назначение Уолси пожизненным папским легатом в 1524 году оказалось неожиданным, кардиналы Хименес в Испании, Жорж д’Амбуаз во Франции и Маттеус Ланг в Южной Германии имели сходный авторитет, а д’Амбуаз (1460–1515) был в полном смысле слова «Уолси Людовика XII». Кроме того, папство желало английских субсидий, которых Уолси не смог добиться. Однако он убедил Рим, что мог бы преуспеть, если бы его легатские возможности были расширены в достаточной степени. Таким образом, усилив надежды на финансовую помощь Англии, он вырвал у Рима больше дюжины легатских булл[237].

И все же должность папского легата сама по себе обрекала Уолси на нарушение отношений Англии с Римом. Его присутствие свернуло количество обращений в Рим с апелляциями и просьбами о разрешениях, уже и так резко сокращенное Генрихом VII, а английское духовенство из принципа отказывалось предоставлять папскую субсидию, поскольку такой прецедент гарантировал бы назначение легатов в будущем. Положение Уолси, в частности, противоречило уложению. Папские легаты были папскими дипломатами, а Уолси — подданным и лорд-канцлером Генриха VIII. Когда во время малолетства Генриха VI Генри Бофорт получил сан кардинала и полномочия легата, его соперник Хэмфри, герцог Глостер, выдвинул ему обвинение в посягательстве на власть короля, даже несмотря на то, что тот до принятия папских назначений подал в отставку с поста канцлера. Уолси должен был осознавать, что легатские полномочия делают его уязвимым по разнообразным установлениям юристов общего права. По всей вероятности, он принял папское назначение только потому, что не сомневался в полном доверии к нему Генриха VIII. Генрих, со своей стороны, завидовал уровню контроля над прелатами, который французская корона получила в результате заключения Болонского конкордата (1516). Поразительно, но он добивался назначения Уолси легатом, поскольку желал, чтобы английской церковью управлял слуга английского короля. При этом священники терпели подобное положение вещей, потому что лучше уж подчиняться церковной, чем светской власти, а Уолси как папский легат защищал церковь от посягательств короля[238]. Однако ничто из этого не означало, что молодой Генрих VIII уже имел антипапские настроения: Франциск I тоже был владыкой своего королевства, однако не порывал с Римом. То, что ситуация находилась у Генриха под контролем, подтверждается устранением Уолси в октябре 1529 года. При обвинении в Суде королевской скамьи английский «заместитель папы» склонился перед статутами о провизорах и о посягательстве на королевскую власть. Уолси признал, что на основании булл, полученных им от Рима, обнародованных противозаконно, вопреки этим статутам, он создал проблемы для королевства и, таким образом, заслуживает наказания за превышение власти.

Генрих VIII лишил Уолси всего имущества, но позволил ему сначала удалиться в Ишер, небольшой городок недалеко от Лондона, а потом в его епархию в Йорке. Примерно год спустя бывшего министра повезли на юг для тюремного заключения в Тауэре, но по дороге он скончался в Лестерском аббатстве. «Если бы я служил Господу так же неутомимо, как делал это для короля, он бы не бросил меня в старости»[239]. Слова Уолси на смертном одре звучат сквозь века, но он всегда был мастером говорить красиво. Он показал себя самым даровитым руководителем со времен Хьюберта Уолтера; в этом отношении его критики никогда не отдавали ему должного. К тому же распространенная точка зрения на могущество Уолси была сформирована после его опалы в 1529 году, когда предусмотрительно отрицалось, что Уолси в основном правил коллегиально, поскольку если так, то кто были его соратники и почему Генрих VIII позволил им избежать наказания? Однако дальновидность и самобытность Уолси в Звездной палате ограничивались его личными качествами; с парламентом в 1523 году он справлялся неумело; его успех в реализации фискальной политики Генриха был серьезно подорван неудачей с «Дружественным даром»; он взял на себя непосильные дипломатические задачи; а его долговременное достижение, централизацию английской церкви, никак нельзя назвать запланированным. Ни дьявол, ни полный гений, Уолси был великолепен, но не без изъянов. Впрочем, он не проявлял фанатизма и был достаточно мягким, по европейским стандартам. О папе Павле IV говорили, что, шествуя в домашних туфлях, он высекал из камней искры, но даже Палсгрейв не приписывал этого Уолси.

5

Разрыв с Римом

Опала Уолси в 1529 году и разрыв с Римом в 1533–1534 годах стали следствием неспособности кардинала-министра и Генриха VIII убедить папу Климента VII аннулировать первый брак короля с Екатериной Арагонской, чтобы он мог жениться на Анне Болейн. Однако маловероятно, что это могло бы привести к супрематии короны над английской церковью, казням Томаса Мора и Джона Фишера, роспуску монастырей, «Благодатному паломничеству» и всему остальному без вмешательства сил, выходящих за пределы сиюминутных дел. Конфликт Генриха VIII с папой был неизбежен, поскольку с самой весны 1527 года, начав сомневаться в своем браке, король занял совершенно непреклонную позицию. Отлучение Англии было весьма вероятно в 1530-е годы — и Генрих VIII, и король Иоанн оба с этим сталкивались, — но обстоятельства при Генрихе были следующими: развал гуманизма, наступление эпохи Реформации, усиление позиций антиклерикализма в юридических школах, поддержка преобразований Анной Болейн и формирование группировок при дворе, которые опирались на политико-религиозную идеологию после смещения Уолси. Именно эти факторы сплавляли интерес Генриха VIII к «имперскому» владычеству с требованием развода: результатом стала политическая и церковная революция, которую благодаря своему второму главному министру Томасу Кромвелю Генрих обеспечил во всех своих владениях.

Конфликт имел для Генриха серьезные основания, поскольку у него не было наследника мужского пола: династия Тюдоров находилась в рискованном положении. У него с Екатериной имелась дочь, принцесса Мария (р. 1516), и от Элизабет Блаунт он имел внебрачного сына, Генри Фицроя, которому в 1525 году пожаловал титул герцога Ричмонда. Предположительно, у Генриха был еще один ребенок от Мэри Болейн, сестры Анны, но король хотел законнорожденного сына. Тот факт, что Екатерина родила четверых детей, которые умерли вскоре после рождения, только усиливал убеждение короля, что его брак был незаконным. Генрих утверждал, что строки третьей книги Ветхого Завета, Левита, запрещающие брачный союз мужчины с вдовой его брата, — Закон Божий[240]. В пятой книге, Второзаконии, есть текст противоположного смысла, но Генрих считал его иудейским обычаем, а не Законом Божиим — по этому вопросу мнения расходились[241]. С течением времени он пришел к мысли, что половые сношения с вдовой брата — противоестественное деяние. Поэтому он доказывал, что булла, полученная Генрихом VII от папы Юлия II, разрешающая женитьбу на вдове брата, была неправомерна. Его брак всегда противоречил божественному и естественному праву, и если Юлий II пренебрег законами Господа и природы, то превысил свои полномочия и оказался ничем не лучше любого другого смертного законодателя, который злоупотребил своей властью. Генрих хотел, чтобы Климент VII исправил дело, но король просил слишком многого.

Генрих бросил вызов праву папы давать разрешения. К началу осени 1530 года сей недостаток замяли в интересах быстрого компромисса с Римом, но факт остается фактом, позиция английского короля оскорбляла папскую власть. К тому же данное препятствие к разводу совпало по времени с тупиком, обусловленным провалом дипломатии Уолси и мертвой хваткой императора Священной Римской империи в Италии. По сути дела, при надлежащих обстоятельствах получить папское аннулирование брака было несложно. Людовик XII Французский обеспечил себе такое решение, чтобы жениться на Анне Бретонской, и аннулирование первого брака герцога Саффолка с Маргарет Мортимер позже было подтверждено Климентом VII. Значительная часть проблемы Генриха VIII происходила из его себялюбия. То, что в интересах продолжения династии он желал развестись с тетей императора Священной Римской империи и жениться на стороннице реформ, само по себе было не столь ужасным, однако он добивался папского аннулирования брака из принципа и чтобы унизить папство. Более того, Генрих находился с Анной Болейн в такой же степени близости[242] (учитывая прежние интимные отношения с ее сестрой Мэри), как и с Екатериной Арагонской, через ее первое замужество с принцем Артуром — и это шокировало. И наконец, Климент VII стремился поступить справедливо в отношении обеих сторон процесса, когда в итоге отозвал дело Генриха в Рим. Его цель состояла и в том, чтобы удовлетворить Карла V, и в том, чтобы обеспечить Екатерине справедливое решение, которого, как он подозревал, она окажется лишена, если дело будет рассматриваться уполномоченными в Англии.

Тогда Генрих выставил свое дело на публичное обсуждение: он искал поддержки ведущих университетов христианского мира и спровоцировал письменную дискуссию, в которой обсуждалась суть его претензий[243]. К 1531 году он воспользовался преимуществами печати для публикации положений собственной позиции, и его обращение к общественному мнению запустило необратимый процесс, поскольку по разводу короля высказывались мнения, близкие к идеям Реформации.

Гуманисты впервые покусились на английскую официальную церковь в 1512 году, когда Колет, выступая перед собранием духовенства Кентербери, осудил злоупотребления клириков и выступил за реформу церкви изнутри. Он сравнил нерадивых священников с еретиками, процитировав святого Бернарда. Колет обратился к епископам: «В вас самих и в вашей жизни мы желаем читать, как в живых книгах, как и по какому примеру должно жить. Поэтому, если будете наблюдать за нашими недостатками и взвешивать их, сначала снимите пелену со своих глаз. Старая пословица гласит: «Врач, исцелися сам»[244]. Эта проповедь вызвала возмущение клира, но гуманисты продолжали требовать церковного обновления. Классические тезисы из движения выходили из-под пера Эразма Роттердамского и молодого Томаса Мора. Эразм наилучшим образом объединил христианские и классические элементы Ренессанса. Ключом к успеху служил великолепный стиль: форма для него значила не меньше, чем содержание. Он раскрасил свой евангелизм живой критикой священников и монахов, религиозных предрассудков и пустых обрядов, оторванных от жизни богословов и даже моральных устоев папства, однако воздерживался от оскорблений и избегал рискованных формулировок. Он опубликовал свои труды «Наставление христианскому воину» (1503), «Похвала глупости» (1511) и «Воспитание христианского государя» (1516) до того, как Мартин Лютер бросил вызов папству. В 1516 году он также выпустил первое издание греческого перевода Нового Завета вместе с отредактированным латинским переводом. Библия средневековой церкви на латинском языке — Вульгата — символизировала искажение духовной традиции, и Эразм сделал примечания, в которых указал на ошибки в Вульгате. Ученые и просвещенные миряне возрадовались — наконец-то они припали к чистым водам первоисточника. «Утопия» Томаса Мора (Utopia, 1516) была комплексным произведением. Книга I содержала скрытую критику отказа Эразма Роттердамского от политического выступления, а также осуждала несколько наивные политические и социальные предположения, которые делали многие гуманисты, однако Книга II писалась в ключе Эразма. В ней остроумно изображалось идеальное воображаемое общество язычников, живущих на уединенном острове по принципам естественной добродетели. Утопийцы имели здравый смысл, но ничего не знали о христианском Откровении, и, в неявной форме сравнивая их добрые общественные традиции и разумные отношения с фактически более низкими моральными нормами европейских христиан, Мор предъявил христианскому миру обвинение. Ирония и постыдный факт состояли в том, что христианам было чему поучиться у язычников.

Тем не менее гуманизм Эразма Роттердамского и Томаса Мора имел свои уязвимые места. Даже без вызова, брошенного Лютером, он бы не устоял, поскольку вера и разум в гуманистической схеме противостояли друг другу. Мор утверждал, что вера имеет первостепенное значение и католические постулаты следует защищать, потому что так повелел Господь, а Эразм полагался на человеческий разум и не мог согласиться с тем, что Бог испытывает веру людей, заставляя их верить в то, что наука эпохи Возрождения подвергает сомнению. Даже Лютер рассматривал Эразма как своего противника оттого, что тот поставил во главу угла разум. Разногласия ослабляли гуманизм, и общественное внимание обратилось к новым образцам реформ. Ко времени отставки Уолси гуманистов уже обошла группа местных английских реформаторов. Роберт Барнс, Томас Артур, Томас Билни и их друзья были евангелистами, проповедовавшими в Восточной Англии, Кенте и Лондоне[245]. Они ставили под сомнение власть папы и обряды Рима, но оставались верными «католической церкви». Мор считал их еретиками, поскольку они ставили Священное Писание выше церкви. В частности, они расценивали поклонение святым и почитание икон как «идолопоклонство»; отвергали католическую систему покаяния в пользу веры; у них были пастыри, считавшие проповеди более важным делом, чем старые обряды. Хотя, по всей видимости, они имели больше общего с лоллардами, чем с европейскими протестантами, там не было непосредственного движения от существовавших до Реформации церковных разногласий к главной линии самой Реформации. Однако общие взгляды на идолопоклонство, паломничество и церковные пожертвования, должно быть, сближали таких людей[246].

Несмотря на то что его роль зачастую преувеличивают, Мартин Лютер (1483–1546) повлиял на ранних английских реформаторов так же, как его швейцарский и рейнский современники Ульрих Цвингли (1484–1531) и Йоханнес Хусчин (1482–1531). Европейские и лоллардские идеи дополняли друг друга в сочинениях Уильяма Тиндейла, Джона Фрита и Джорджа Джоя. Краеугольным камнем их теории была теология Благодати: они утверждали, что спасение души — свободный дар Господа верующим. Католики, напротив, верили, что Благодать передается церковью. В своей «Исповеди» св. Августин написал: «Я не поверил бы даже в Евангелие, если бы к этому не сподвигла меня католическая церковь». Однако Тиндейл, Фрит и Джой настаивали, что Священное Писание предшествовало учреждению церкви. Тиндейл также разделял лютеранскую доктрину «оправдания единственно верой». Он писал, что «истинная вера исходит не из воображения человека, не во власти человека обрести ее; она дар Господа, свободно влитый в нас… независимо от наших заслуг и добродетелей, без старательных поисков с нашей стороны». «Истинная вера» оправдывалась, поскольку представляла собой форму прощения, исключавшую заслугу человека; акт Божественной власти, избавляющий от человеческой гордыни и стремления[247].

Тиндейл, Фрит и Барнс также приняли «реформатскую» точку зрения на Предопределение, основанную на швейцарской теологии, которая была далека от позиции последователей Лолларда. Тиндейл писал: «В Христе Бог любит нас, его богоизбранном, до начала мира»; верующий в Христа «предопределен и уготовлен для вечной жизни до начала мира». Фрит утверждал, что спасение души в выборе милости Господней (Бог оправдывает свой выбор), а Барнс и Джой отстаивали двойное предопределение (то есть что нечестивцу так же предопределено осуждение на вечные муки, как богоизбранному предопределено спасение)[248]. Такая теория спасения души «выбором милости» стала краеугольным камнем протестантизма, когда Джон Кальвин (1509–1564) представил его в своем труде «Институты христианской религии» (1536 год и бесчисленные последующие издания), главном учебнике «реформистской» теологии. Таким образом, ничего не могло быть более далекого от мысли Эразма Роттердамского, что разум человека почти независим от воли Божьей и человек сам выбирает дорогу спасения или осуждения.

Вскоре ранние английские реформаторы уже поставили под сомнение католическую доктрину пресуществления (то есть объяснения, как каждая частица хлеба и вина во время Евхаристии превращается в тело и кровь Христа). Однако они не смогли создать полное протестантское осмысление Святого причастия, это стало достижением Кранмера и изгнанников в Швейцарию и Рейнские земли при Эдуарде VI. В своей работе «Краткая декларация о таинствах» Тиндейл удовлетворился изложением трех разных мнений 1530-х годов: «пресуществление», доктрина «реального присутствия» (то есть что в Евхаристии присутствует тело и кровь Христа, но не в каждой частице) и швейцарская интерпретация как воспоминание о голгофской жертве (то есть что Святое причастие — это благодарность за искупительную жертву Христа).

Таким образом, Тиндейл был первым английским реформатским публицистом. При финансовой поддержке лондонского купца Хэмфри Монмута он отправился в Германию и встретился с Лютером, а затем предпринял публикацию Нового Завета на английском языке (1525). Мор выступил против реформаторов в своих трудах «Диалог о ересях» (Dialogue Concerning Heresies, 1529) и «Опровержение ответа Тиндейла» (Confutation of Tyndale’s Answer, 1532–1533). В 1523 году он по требованию Генриха VIII критиковал Лютера: он опознавал протестантов, когда думал, что видит именно их. Однако принадлежность Барнса, Артура и Билни к «протестантам» сомнительна, а главной заботой Тиндейла было распространение Библии. Хотя многие европейские страны имели достаточно понятные переводы Священного Писания, в Англии не существовало разрешенного перевода на английский язык. В 1530 году епископы обсуждали эту идею, но в результате отказались от нее. Они решили, что Библию лучше всего разъяснять в проповедях, а доступ к переводам на родной язык вскармливает ереси, побуждая людей формировать собственные религиозные убеждения. Если, однако, такая позиция частично подтверждалась хождением нескольких рукописных Библий Лолларда, то она не учитывала силы печатного станка. Тиндейл завершил свой перевод в немецком городе Вормс, и, несмотря на энергичные усилия Уорхэма, Тансталла и Мора регламентировать торговлю книгами, те печатные экземпляры быстро достигли Англии. Последующие издания в 1526, 1534 и 1535 годах отражали убеждение Тиндейла, что Библия — первооснова, которая должна определять догматы, практики и обряды церкви. Его перевод был в подавляющем бльшинстве точным, но папа, епископы и католическая теология решительно критиковались в массе заметок на полях.

В 1528 году Тиндейл напечатал свой трактат «Послушание христианина» (Obedience of a Christian Man). Как Эразм Роттердамский, он называл церковь «конгрегацией» и защищал равенство всех истинных христиан с духовенством. Кроме этого, он также изложил политическую теорию о том, что католическая церковь настолько могущественна и цепка, что только благочестивый король в состоянии вырвать английский народ из рабской зависимости от нее. Тиндейл встал на позицию германского императора Генриха IV во время борьбы с папством за право назначения епископов: короли помазаны Богом, поэтому они исполняют волю Божью в реформе церкви[249]. Он достаточно близко подошел к «имперской» теории королевской власти, чтобы привлечь внимание Генриха VIII. Он писал о королях: «Бог в каждом королевстве поставил короля судьей над всем, но над ним нет судьи. Короля судит только Бог; тот, кто посягает на короля, посягает на Бога; тот, кто противится королю, противится Богу и судит Божий закон и порядок»[250]. Однако Тиндейл отказался поддержать развод Генриха. Более того, его «Практика папистских прелатов» (Practice of Prelates, 1530) решительно осудила этот шаг короля. Соответственно, прямое влияние Тиндейла на события сократилось, однако он проложил путь Генриху, сформулировав: «Истина открывается в Священном Писании» и «Мы должны скорее повиноваться Богу, чем людям». В 1530-е годы эти идеи стали девизами в умах поборников королевской супрематии, мощь конфликта Генриха с папой состояла в том, что власть короля и церкви здесь определялась в библейских терминах.

К другим реформаторам, опасным с точки зрения Томаса Мора, относились Саймон Фиш и Кристофер Сен-Жермен. Оба были юристами общего права антиклерикальных воззрений: Фиш принадлежал к корпорации Грейс-Инн, а Сен-Жермен — к Миддл-Темпл. В начале 1529 года Фиш написал «Мольбу за нищих» (A Supplication for the Beggars), яростную сатиру на богатство духовенства, осуждающую священников за то, что они наживают огромные состояния на десятине, плате за заверение завещаний и помин души усопшего, а также других поборах, при этом живут в праздности и грехе, распространяя по стране проказу и венерические болезни, подхваченные у проституток. Фиш, чьи полемические произведения, как говорят, высоко ценила Анна Болейн, побуждал Генриха VIII исправить духовенство при помощи парламентского акта.

Сен-Жермен, напротив, был мастером тонкостей. Он провозглашал равенство всех людей перед законом, но под словом «закон» Сен-Жермен понимал английское общее право и статут, а не каноническое или папское право. Его идея, что духовенство должно иметь точно такие же права, как и миряне в соответствии с законом, ставила под сомнение независимость церкви и церковных судов, как гарантировала Великая хартия вольностей[251]. Однако Сен-Жермен имел влияние, поскольку его перу принадлежал трактат «Доктор и студент» (Doctor and Student), самая значительная юридическая работа за период от Литтлтона до сэра Эдварда Кока. Хотя и не был протестантом по обычным теологическим критериям, Сен-Жермен яростно критиковал католическую традицию: именно он заставил Томаса Мора признать, что церковные соборы могут допускать ошибки. По сути, в его антиклерикальных сочинениях убедительно обобщались требования установить светский контроль над церковью, которые юристы общего права выдвигали с тех пор, как Генрих VIII в 1515 году заявил, что «английские короли испокон веков не имели над собой никого, кроме Господа Бога». Так же как Генрих опирался на судебный прецедент, так и Сен-Жермен использовал историческую перспективу, чтобы оспорить неподсудность духовенства светскому суду и законы о ереси: научные изыскания доказали, что этим законам нет тысячи лет, как нравилось думать Мору. Эразм Роттердамский тоже ставил под сомнение правомерность жестокости судов над еретиками, и Сен-Жермен знал, что до 1401 года в Англии сожгли лишь единицы еретиков, если и вообще кто-то взошел на костер.

Фактически Сен-Жермен стремился лишить духовенство власти подавлять доктрины, не оговоренные в Священном Писании, под страхом обвинения в ереси, и его активная деятельность помогла обеспечить пересмотр закона о ереси в 1534 году[252]. Он хотел, чтобы Генрих VIII санкционировал перевод Нового Завета под надзором парламента, и доказывал, что неписаным традициям и древним обрядам католицизма не нужно верить, если о них нет речи в Священном Писании. В отличие от Тиндейла и Барнса Сен-Жермен не считал, что Священное Писание предшествовало церкви. По его мнению, мы не располагаем письменными христианскими текстами, созданными после Распятия Христа до того, как святой Матфей написал свое Евангелие, и поэтому вера тогда передавалась в устной традиции. Однако когда вера получила документ и церковь придала Новому Завету законную силу, стало обязательным определять догматы веры только по письменному слову, «поскольку иначе многие суеверия и недостоверные домыслы» могли бы добавиться[253]. Таким образом, в теологии Сен-Жермена, как в диалоге «Доктор и студент», прослеживается влияние парижского сторонника соборного движения Жана Жерсона (1363–1429), который утверждал, что для спасения души не требуется ничего, кроме канонической Библии.

На основании Ветхого Завета и традиции англосаксонских королей, зафиксированного в хрониках, Сен-Жермен признал право Генриха VIII руководить церковью и отверг неограниченную теократию. Однако базовой у него была активная критика злоупотреблений и предполагаемое вымогательство церковников, хотя его обвинения строились и не на практических наблюдениях, поскольку он брал списки «злоупотреблений» у писателей, сторонников верховенства церковных соборов, преимущественно у Генриха Лангенштейна (1324–1397)[254]. Это объясняет различия между его описаниями церковных установлений и тем, что дают современные историки. Конечно, «антиклерикальная» полемика была умозрительной и имела собственные цели, однако она питала источник, к которому могли припасть Генрих VIII и Томас Кромвель. Основные вопросы Средних веков упирались в проблему отношений светской и духовной властей, но когда Климент VII отозвал в Рим дело о разводе Генриха VIII, политика, гуманизм, евангелизм и законность объединились в постановке вопроса «Что такое государство и на чем оно воздвигается?». Именно Генрих VIII вместе с английским парламентом дал на него ответ.

Генрих созвал парламент в августе 1529 года. Тот собрался в Вестминстере 4 ноября, чтобы приступить к работе по созданию нового революционного законодательства — к работе, которая потребовала восьми сессий. Работа этого парламента длилась до 1536 года. Посол Карла V в Лондоне Эсташ Шапюи полагал, что все это время Генрих VIII намеревался использовать парламент, чтобы получить развод, но его точка зрения отдает паранойей. Несмотря на решение Генриха взять дело в собственные руки, в кризисные 1529–1532 годы не существовало определенной линии поведения; вместо этого соперничающие группировки выступали за разные стратегии, хотя Генрих постарался объединить свой Совет, выбрав на должность лорд-канцлера Томаса Мора.

Однако это назначение привело к обратному результату. Мор был блистательным юристом и закрепил результаты труда Уолси в Звездной палате и Суде лорд-канцлера, однако он выступал против развода короля. Когда Мор изложил Генриху свою позицию, король поначалу встретил поражение с необычным для него достоинством. Он сказал Мору, что никогда не «заставит человека действовать против своей совести»[255]. Тем не менее «большое дело» короля стало и «делом» Мора. В качестве государственного министра ему пришлось предпринимать серьезные усилия для поддержки короны. Так, по настоянию Генриха он участвовал в работе Королевского церковного совета, в который входили Эдвард Фокс, Томас Кранмер, Эдуард Ли и Николас де Бурго, итальянский монах. Эти люди были «мозговым центром», разрабатывавшим детали стратегии по разводу короля и анализировавшим идеи, которые впоследствии легли в основу актов об апелляциях и супрематии. Мор принимал в нем участие, «насколько позволил мой бедный ум и ученость», но безуспешно. Однако он изучил факты по делу Генриха, представленные Фоксом и Кранмером. Лорд-канцлер стал причастным к стратегии Генриха в общих чертах, хотя и не вовлекался полностью.

До отставки Томаса Мора в мае 1532 года за влияние на политический курс Генриха боролись три группировки: первую составляли сторонники Екатерины Арагонской; вторую — радикалы, такие как Фокс и Кранмер (к которым позже присоединился Кромвель), планировавшие обеспечить развод односторонними действиями в Англии, минуя мнение папы; третью — консервативная знать, хотя эта группа не имела существенных предложений в плане конструктивной политики и была не столько группировкой, сколько влиятельной политической силой[256].

В группировку королевы входили Томас Мор, граф Шрусбери, епископ Джон Фишер, Уильям Пето (глава наблюдателей францисканского ордена Гринвича), епископ Катберт Тансталл, Николас Уилсон (архидьякон Оксфорда) и епископы Уэст, Клерк и Стэндиш. Сплоченная группа объединилась против ереси и решила защищать как королеву, так и католическую церковь. Они действовали, пользуясь утечками информации (от Мора?) о предстоящих шагах правительства, и противодействовали им при помощи публичных проповедей и пропагандистских трактатов. Фишер написал семь или восемь книг против развода короля, Пето проповедовал, что, если развод состоится, собаки будут лизать кровь Генриха, как это случилось с библейским Ахавом.

Поначалу партия королевы более активно действовала в Совете, чем в парламенте. В палате общин ей содействовали члены группы Queen’s Head, нового объединения католиков, которые ужинали и обсуждали политические события в таверне под таким же названием. К ним принадлежали сэр Джордж Трокмортон (чей брат позже служил добровольному изгнаннику, аристократу Реджинальду Поулу, который стал настоящим наказанием для Генриха VIII), сэр Уильям Эссекс, сэр Мармадьюк Констебл, сэр Уильям Барантайн и сэр Джон Гиффорд. Впоследствии Трокмортон признался, что принимал участие в парламентской оппозиции по указанию Мора и Фишера. Мор собрал их в маленькой комнате за пределами палаты парламента; прервав разговор с Джоном Клерком, он назвал Трокмортона добрым католиком и призвал его не бояться говорить по совести, сам же Мор был слишком осмотрителен, чтобы высказываться откровенно. В итоге партию королевы в нижней палате того созыва представляли Питер Лигхем (друг Фишера), Томас Пеллес, Роберт Клифф, Джон Бейкер, Адам Трейверс и Роланд Филипс — всех этих людей в июне 1531 года Кромвель предал суду за посягательство на королевскую власть. Поэтому Томас Мор проявлял политическую активность как лорд-канцлер, убеждая, что необходимо бороться за справедливое дело и сопротивление политически допустимо. Его главной целью было не допустить односторонних действий по королевскому разводу, но он также поддерживал контакт с Джоном Стоксли (епископ Лондонский) по поводу преследования еретиков; нет сомнений, что Мор и Пеллес, который был канцлером Нориджской епархии, вместе состряпали обоснование сожжения Билни, которую немногие сочли бы убедительным[257].

Против королевы Екатерины объединились сторонники Анны Болейн: Кранмер, Фокс, Кромвель, Томас Одли (спикер палаты общин) и сэр Джордж Болейн. То был их шанс поддержать радикальные идеи, разрешив притом кризис с расторжением брака короля. Кромвель в особенности наверстал упущенное после опалы Уолси, став в 1531 году советником и управляющим делами Генриха. Радикалы стремились к цели, не боясь распространить королевскую власть на церковь и государство за счет духовенства. Мор сказал Кромвелю: «Если вы последуете моему нижайшему совету, то, рекомендуя что-либо его милости, говорите ему, что он должен делать, но никогда — что он может сделать. <…> Потому что, если уж лев узнал собственную силу, не найдется человека, который сможет им руководить»[258].

Тем не менее Кромвель не контролировал политику Генриха до 1532 года. Самая влиятельная группа после опалы Уолси включала герцогов Норфолка и Саффолка, графов Уилтшира и Сассекса, Стивена Гардинера (назначенного епископом Винчестерским), лордов Дарси и Сэндиса. Они помогли уничтожить Уолси и желали угодить королю, однако отвергали радикальные идеи до тех пор, когда сам Генрих не принял курс Кромвеля на развод. Норфолку, Дарси и Гардинеру претила ересь; Дарси впоследствии выступал против королевской супрематии и стал движущей силой «Благодатного паломничества». Норфолк был религиозным консерватором, не постеснявшимся сказать в королевском кабинете, что «он никогда не читал Священного Писания, да и не будет, а в Англии было весело до того, как сюда пришло это Новое Учение»[259]. Именно он возглавлял в 1540 году группировку, которая сокрушила Кромвеля, критикуя пролютеранский курс министра и помогая убедить Генриха VIII в том, что его министр содействовал радикальной Реформации в Кале.

Оказавшись в тупике, Генрих VIII дал свободу парламенту. Лондонская гильдия торговцев тканями подготовила антиклерикальные статьи, критикующие сборы за подтверждение подлинности завещания и помин души усопшего, поминания и отлучения от церкви; в билле, разработанном юристом общего права Джоном Растеллом, осуждались процессы над еретиками; члены парламента собирались в комитет для оформления ходатайств против злоупотреблений священников и церковных судов. Было принято три статута по сборам за заверение завещаний и поминальные службы, обслуживание нескольких приходов и проживание вне пределов своего прихода. Акт против служения в нескольких приходах был особенно чувствительным, поскольку нарушал иммунитет священников от светской юрисдикции. По этому акту нарушители подлежали преследованию в королевских судах, и полученные из Рима разрешения на совместительство объявлялись недействительными. Сторонники королевы Екатерины были потрясены: епископы Фишер, Уэст и Клерк призвали папу осудить принятые парламентом акты как не имеющие законной силы. Действия епископов показывают, насколько полно они поняли, что стоит на карте. Если парламент вправе указывать священникам, то, вероятно, он сможет приказать епископам объявить развод короля? В октябре 1530 года Генрих VIII созвал в Хэмптон-Корте Большой совет, чтобы задать именно этот вопрос, но получил отпор. Тем не менее эта последняя проверка имела смысл: как долго Генрих сможет править Англией при помощи антиклерикальной верхушки, а не католического консенсуса? Способен ли он подчинить себе церковь, не вызвав возмущения? Сен-Жермен писал в защиту власти парламента: «Король в своем парламенте — высший владыка над людьми, на котором ответственность не только за тела, но и за души своих подданных»[260]. Эта идея практически привела к полноценной теории парламентского суверенитета. Сен-Жермен сказал об авторах статутов 1529 года: «Я думаю, что не стоит рассуждать или доказывать, имели они право делать то, что сделали, или не имели: полагаю, что никто не станет думать, будто они будут делать то, на что не имеют права»[261].

В январе 1531 года Генрих VIII настаивал, чтобы духовенство снова предоставило денежную субсидию, которой Уолси добился от них в 1523 году. Став высшим достижением фискальной изобретательности, этот сбор принес казне £118 840, и Генрих потребовал внести его опять в качестве штрафа за пособничество духовенства в деятельности Уолси как папского легата. Король открыл дело в Суде королевской скамьи, где генеральный прокурор обвинил, как сообщников Уолси, в посягательстве на королевскую власть 15 выбранных священников и одного светского проктора, но в течение шести месяцев масштаб наступления расширился до всего духовенства архиепископской епархии Кентербери, а также всех нижних чинов и служащих. Генрих нуждался в деньгах, поскольку вследствие кампании по разводу посол Карла V в Лондоне пригрозил вторжением имперских войск, и Совет отнесся к его заявлению с полной серьезностью. К этому времени корона сохраняла платежеспособность только благодаря французским выплатам, о которых договорился Уолси в 1525 году; наличных резервов не осталось, и королю требовалось пополнить средства на ведение войны. Однако дело было не только в деньгах. Духовенство в итоге «простили» не за поддержку папского легата Уолси, а за отправление их духовной юрисдикции в церковных судах. Главной целью короля было оказать давление на папу и архиепископа Кентерберийского и сподвигнуть их к действиям по разводу. По сути, эта цель была ключевой с самого начала, поскольку в число выбранных священников, обвиняемых в посягательстве на королевскую власть, входили все епископы, бывшие сторонниками Екатерины Арагонской, за исключением Катберта Тансталла.

Конвокация решила выплатить требуемый налог 24 января, но в воздухе повеяло грозой, когда во вступительной части проекта «предложения» от лица духовенства Генриха VIII назвали «защитником и верховным главой» английской церкви. Само по себе такое обращение было совершенно безобидным, поскольку роль короля как покровителя и защитника подчеркивалась всегда, однако 7 февраля возник критический момент — Генрих поднял ставки и потребовал, чтобы его именовали «единственным защитником и верховным главой английской церкви и духовенства», а также признали его «попечение» о душах подданных. Новые требования поразили конвокацию как гром среди ясного неба. После страстной речи Джона Фишера первое требование сократили ограничением, «насколько дозволяет закон Христов», а второе выхолостили. Как впоследствии признали, «королевская супрематия» 1531 года была настолько окружена оговорками, что никто доподлинно не знал, что она означает. Тем не менее Генрих одержал победу, поскольку добился налога и подходящего нового титула. Ему также удалось связать свою церковную политику с принудительными фискальными шагами[262].

В начале 1531 года Генрих VIII рассматривал «свою» королевскую супрематию как факт, а не новшество. Он не мог видеть каких-либо возражений и считал сопротивление духовенства преступным неповиновением. На первый взгляд его отношение кажется непостижимым, но ему есть объяснение. Несколько месяцев Генрих изучал манускрипт «Достаточно обширная антология». Сборник источников для прокоролевской пропаганды подготовили члены группировки Анны Болейн. Этой работой в 1530 году занимались Эдвард Фокс и Томас Кранмер, «Антологию» преподнесли Генриху в сентябре того же года. И король прочел ее: его пометки встречаются в 46 местах рукописи. «Ubi hic?» (лат., «Откуда это?») — удивляется он на полях. У Генриха разгорелось любопытство. Тем не менее он одобрил документ за то, что, стремясь обосновать развод короля, Фокс и Кранмер исходили из юридических и исторических принципов, а не просто личных или династических потребностей. Впервые справедливость дела короля устанавливалась как аспект монархической власти по Библии, традиционным католическим текстам, английской истории и хроникам: они рассмотрели Ветхий Завет, труды раннехристианских авторов, Константинов дар, Иво Шартрского, Хью де Сен-Виктора, церковные соборы XV века, англосаксонское право, Джеффри Монмутского и другие авторитетные источники. Фокс и Кранмер действительно пересмотрели границы между королевской и церковной властью, доказывая, что еще со времен обращения англосаксов в христианство короли Англии обладали светской imperium (лат., абсолютной властью) и духовным верховенством, как впоследствии римские императоры. К тому же английская церковь всегда была отдельной митрополией христианского мира, находящейся только под королевской юрисдикцией. Даже папство (якобы) подтверждало этот факт. Таким образом, если все так, то королевская власть Генриха VIII такая же, как у императора Константина после обращения в христианство, и папская юрисдикция представляет собой узурпацию. Светская верховная власть Генриха осталась прежней, а его духовная власть безусловна. Одним словом, он теократический король, хотя и не владеет священной способностью «духовного попечительства», которая присуща только возведенному в духовный сан священству. Однако он может созывать церковные соборы в границах своих владений, придавать законную силу их постановлениям и определять догматы церкви. В частности, Генрих был вправе созвать епископов, или собор английской церкви, объявить свой развод, а затем придать ему законную силу актом парламента[263].

В марте 1531 года Томасу Мору поручили пренеприятнейшую задачу. Ему как лорд-канцлеру требовалось поддержать позицию Генриха VIII, представив обеим палатам парламента мнения в пользу развода короля, полученные из разных европейских университетов. Несмотря на то что эта служебная обязанность причиняла ему очевидное расстройство, Мор начал объяснять в палате лордов, что явился в парламент, чтобы решительно опровергнуть мнение, будто Генрих желает развода из любви к другой женщине, а не из угрызений совести. Затем он отправился в палату общин, где его речь записал хронист Эдвард Холл, член парламента от города Уэнлок: «Вы, члены этой уважаемой палаты, я уверен, не пребываете в неведении, а прекрасно знаете, что король, наш владыка, женился на жене своего брата, потому что она и вступила в брак, и делила постель с принцем Артуром»[264].

Его зять справедливо предполагал, что Мор мог сделать это только по личному распоряжению Генриха. Был ли он также прав в предположении, что эта работа была достаточно затруднительна, чтобы заставить Мора просить Норфолка о помощи в уходе с поста лорд-канцлера? Несомненно, репутация Мора оказалась подорванной: ему пришлось связать себя с политикой по разводу и поставить ей на службу собственный авторитет. Заявление Мора, что Екатерина делила постель с Артуром, сильно повредило королеве — она строила защиту на утверждении, что ее первый брак с Артуром не был консумирован и поэтому не имел законной силы.

Почему же Томас Мор подал в отставку в 1531 году? Ответ в том, что он все еще считал возможным победить во фракционной борьбе в Совете. Интрига еще не разрешилась, поскольку в течение 1531 года Кромвель в Совете продвигался медленно, а дерзость Анны Болейн позволила герцогу Норфолку предположить, что Генрих в скором времени избавится от «дьяволицы». (Тут следует вспомнить, что Норфолк приходился Анне дядей.) Между тем Шапюи описывал Томаса Мора как «истинного заступника и защитника» интересов королевы Екатерины, Мор помогал послу императора продвигать дело и в Совете, и при дворе. В знак признания его заслуг Карл V послал Мору благодарственное письмо. Написанное в Брюсселе 11 марта 1531 года, оно пришло в Лондон 22-го. Мор получил известие о приходе письма вскоре после своего выступления в парламенте, однако получать документ не захотел. Мор избегал Шапюи и отказал ему в разрешении посетить дом лорд-канцлера в Челси. Шапюи писал Карлу: «[Мор] умолял меня, ради Бога, воздерживаться. Пусть он уже дал достаточные доказательства своей лояльности королю и не должен вызывать подозрений, кто бы ни явился к нему с визитом, тем не менее, учитывая обстоятельства сегодняшнего момента, ему следует избегать всего, что может привлечь нежелательное внимание». К тому же Мор заявил, что любой визит помешает ему «смело говорить» о делах, касающихся Карла и его тети, хотя заверил императора в «своей самой преданной службе»[265].

Это было одним из самых существенных заявлений Мора. В нем подтверждается, что Томас Мор считал себя главным голосом партии королевы в Совете; что эта группа была достаточно оппозиционна, чтобы Мор боялся, как бы ему не повредило, если станет известно о его контактах с Карлом V, и что Мор стремился не потерять политическое влияние, которое имел, — это допущение само по себе говорит о том, что он действительно еще сохранял влияние. Соответственно, Мор договорился со своей совестью в 1531 году. Он компрометировал себя в парламенте ради короля — и компрометировал себя связью с императором против королевского развода. Примечательно, что он хотел избежать встречи с Шапюи, чтобы «не вызывать подозрений». С точки зрения Генриха VIII, Мор проявил необычную для него гибкость, выступив в парламенте. Его присутствие, возможно, укрепило надежды короля на то, что в один прекрасный день Мор перейдет в стан сторонников развода, что всегда оставалось целью Генриха. Однако сам Мор, должно быть, усматривал ценность уступчивости в сохранении своего политического влияния. Он стремился содействовать благополучию Генриха и Англии в долгосрочной перспективе. Мор использовал этот аргумент, побуждая Трокмортона к сопротивлению в парламенте. Лорд-канцлер сказал ему, что, выступая в поддержку католицизма, он «заслужит большое вознаграждение Господа Бога» и «в итоге благодарности его королевской светлости»[266]. Хотя тогда отношение Генриха было совсем другим и официальная политика отворачивалась от католицизма, Мор трудился на смену этой политики, а его слова показывают, что он безусловно верил, что в конце концов страстное увлечение Генриха Анной Болейн пройдет и король образумится. Тогда английский монарх поймет истинную цену подданных, которые были верными слугами короля, но в первую очередь Господа Иисуса Христа.

Однако уже через год Томас Мор проиграл и сражение, и всю войну. В марте 1532 года парламент принял Акт об аннатах. Выплаты, которые священники отправляли в Рим, получив назначение в приход, следовало прекратить, а если папа наложит отлучение от церкви, его полагалось игнорировать. Акт вызвал шумный протест, и Генриху пришлось согласиться на условие, установившее зависимость действия акта от последующего подтверждения. Затем Кромвель подогрел антиклерикальное недовольство палаты общин 1529 года, особенно касающееся судов над еретиками. Он блистательно воспользовался эмоциями членов парламента, чтобы спровоцировать 15 мая 1532 года официальное подчинение духовенства Генриху VIII. Теперь нельзя было собирать церковные соборы без соизволения короля; нельзя вводить новые церковные каноны без королевского одобрения; существующие каноны требовалось проверить в королевской комиссии и аннулировать все наносящие ущерб королевской прерогативе. На следующий день Мор подал в отставку, Кромвель успешно завершил маневр. Однако Генриху по-прежнему не хватало развода. Даже если он прикажет «своему» духовенству объявить развод, королева сможет обратиться к папе, пока король не порвал отношения с Римом.

На самом деле прошло еще восемь месяцев до того, как Генрих сочетался браком с Анной Болейн. Причины заключались в недовольстве консервативной аристократии королевской политикой и в продолжающейся психологической зависимости короля от папы. К тому же дипломатия оттеснила на второй план политику радикальных преобразований, когда стало известно, что Франциск I женит своего второго сына, Генриха, на Екатерине Медичи, родственнице Климента VII. Летом 1532 года Генрих VIII возродил англо-французский альянс и спланировал встречу с Франциском в Кале и Булони, убежденный в том, что предстоящий французский брак станет козырем в отношениях с папой. Генрих взял с собой в Кале Анну Болейн, и, похоже, встретил поддержку со стороны Франциска — король Франции обеспечил Генриху достаточную безопасность для доведения до конца его отношений с Анной. Ее комнаты примыкали к апартаментам Генриха, и паре понадобилось 10 дней на обратное путешествие из Дувра в Элтем[267]!

К концу декабря 1532 года Анна забеременела, и это позволило ей добиться прогресса. Она знала, что Генрих убедит себя, что ребенок, которого она носит, может быть только сыном. Более того, на пути к ее браку осталось единственное существенное препятствие — собственная нерешительность Генриха, поскольку, хотя архиепископа Уорхэма невозможно было заставить игнорировать папу даже после подчинения духовенства, его кончина в августе 1532 года открыла дорогу для назначения Кранмера. Действительно, Анна Болейн, Кранмер и Томас Кромвель были реформаторами сходных взглядов, и выдвижение кандидатуры Кранмера имело существенное значение для окончательного успеха группировки. Однако, несмотря на связи в Кембридже, он не соответствовал должности. Поддержки развода и фракционных контактов было недостаточно. Реальной помехой были не только его «реформатские» замыслы, учитывая приверженность Генриха католической теологии, но и то, что его требовалось отозвать из посольства к Карлу V в Мантуе. Кроме того, должность епископа обычно оставляли вакантной в течение года после кончины человека, ее занимавшего, чтобы корона имела время собрать доходы. Однако к 24 января 1533 года назначение Кранмера стало общеизвестным фактом, и ранним утром следующего дня Генрих и Анна тайно обвенчались. Когда священник, совершавший службу, задал вопрос: «Я полагаю, у вас есть разрешение папы?», король ответил: «Я действительно имею разрешение… оно снимает вину со всех нас». Имея лишь прежнее папское разрешение на брак, ввиду брака с Екатериной ставшее недействительным, Генрих хитрил. Однако Кромвель уже разрабатывал отправной инструмент схизмы, Акт об апелляциях, который вошел в свод законов в апреле 1533 года. Положив конец обращениям в Рим, акт приказывал подавать апелляции в английские церковные суды, при этом жалобы, касающиеся короля, должны были отправляться в верхнюю палату конвокации. Обращение Екатерины к папе специально не упоминалось, этот акт объявлялся продолжением Статутов о провизорах и превышении власти церковным органом, но это было юридической фикцией. Напротив, в преамбуле акта решительно утверждалась «имперская» королевская власть Генриха: Англия — «империя», управляемая «одним верховным главой и королем». В акте ссылались на авторитет «различных древних подлинных историй и хроник». «Имперская» конституция имела три составляющие: «полная абсолютная власть» короля управлять своими подданными без вмешательства со стороны «каких-либо иностранных монархов или правителей»; независимость английской национальной церкви при короне; утверждение, что именно древние английские короли и аристократия наделили национальную церковь «и почетом, и владениями». Право собственности обеспечивали светские судьи, подразумевалось, что то, что изначально было пожаловано короной (например, самые первые монастыри), может быть изъято по актам о возвращении[268].

Связь между Актом об апелляциях и «Достаточно обширной антологией» совершенно очевидна, особенно если проанализировать черновики акта. Там есть ссылки на предполагаемое письмо папы Елевферия, написанное в 187 году н. э., в котором он обращался к (мифическому) королю Луцию I Британскому как «наместнику Господа» в его королевстве. Это письмо входило в «Антологию», где также заявлялось, что Луций одарил английскую церковь. Генрих VIII сделал простейший вывод: на одном из черновиков он сделал пометку, что папская юрисдикция в Англии появилась «только по нерадивости или узурпации»[269].

Однако Акт об апелляциях представлял собой компромиссный документ. Генрих VIII утверждал свою королевскую супрематию, а Кромвель хотел сделать королевскую супрематию парламентской, Сен-Жермен также разделял эту позицию. Кромвель стремился провести подчинение духовенства 1532 года по парламенту, но Генрих возражал. По сути дела, Кромвель противодействовал «имперской» королевской власти, если «империя» означала абсолютное право короны руководить церковью без согласия парламента. Сен-Жермен придерживался тех же взглядов и выступил за дело парламентской власти в нескольких трактатах. Неоднозначность теории супрематии сохранялась до конца тюдоровского периода. Ее маскировали утверждением, что королевская верховная власть предопределена Законом Божьим, но народ дал Генриху VIII полномочия свободным голосованием в парламенте. Такой линии придерживались апологеты от епископа Гардинера, написавшего «Речь об истинном послушании» (Oration of True Obedience, 1535), до сэра Кристофера Хаттона, выступившего перед палатой общин в 1589 году. Однако эти суждения противоречили друг другу: если королевская супрематия существует по божественному праву, она предшествует санкции парламента и заменяет ее. Само священство не желало быть подчиненным парламенту, Кранмер и Эдвард Фокс, как и Генрих VIII, по всей вероятности, оказывали давление на Кромвеля в этом отношении. Так или иначе, Кромвель принял компромисс в качестве цены за победу в Совете. Последующие события пересмотрели роль парламента в сторону представлений Кромвеля. Королева Мария отменила королевскую супрематию над церковью, но Елизавета I вновь восстановила. Парламент пришлось использовать в обоих случаях: Мария, в частности, была вынуждена через парламент аннулировать Акты об апелляциях и супрематии, чтобы отказаться от них. Весь этот процесс послужил к укреплению власти парламента.

Акт об апелляциях был принят не без боя, правда, возражения звучали в палате общин, а не лордов. В 1530-е годы большинство епископов поддерживало в парламенте корону, возможно, потому, что они хотели сомкнуть ряды против угрозы Кромвеля установить супрематию парламента. Несомненно, для политически бдительных епископов королевская верховная власть была меньшим из двух зол: священство не хотело встретить надвигающийся антиклерикальный шторм без необходимого буфера — королевского посредничества. Поскольку большинство светских пэров тоже поддерживало корону в интересах общественной стабильности, управлять верхней палатой парламента было относительно легко. В палате общин, напротив, закон об апелляциях вызвал бурю. Среди бумаг Кромвеля сохранился неполный список примерно из 35 имен членов парламента, выступавших против принятия этого закона[270]. В списке фигурируют члены группы Queen’s Head сэр Джордж Трокмортон, сэр Уильям Эссекс и сэр Джон Гиффорд. В нем и члены семьи Томаса Мора, Уильям Роупер и Уильям Даунс, а также Роберт Фишер, брат епископа. Нам известно, что Генрих VIII послал за Трокмортоном, который «выразил свое мнение о билле» — вежливый способ сказать, что он высказался против закона. Кромвель присутствовал при разговоре и посоветовал Трокмортону «сидеть дома и поменьше вмешиваться в политические дела»[271].

Пока парламент обсуждал Акт об апелляциях, прелаты вели брак Екатерины Арагонской к признанию недействительным. В мае 1533 года Кранмер аннулировал его и объявил брак Анны Болейн законным. Анну короновали на Троицу, 1 июня, пышное зрелище завершилось шествием; но по углам ворчали, а Томас Мор и граф Шрусбери отказались посетить церемонию. К тому же радость Генриха обратилась в печаль, когда 7 сентября 1533 года Анна родила не сына, а дочь, Елизавету. В июле 1533 года папа Климент VII пригрозил отлучить Генриха от церкви. Король Англии ответил отзывом из Рима своих дипломатических представителей и утверждением Акта об аннатах. Он также обратился в Генеральный совет церкви, но то были пустые угрозы.

Парламент закрепил разрыв с Римом в 1534–1536 годах. На весенней сессии 1534 года Акт о престолонаследии превратил мнение Кранмера в статут, затребовал принесения присяги Анне и ее потомству, к тому же объявил государственной изменой попытки оспаривать королевский титул и порочить брак короля. Акт о подчинении духовенства узаконил подчинение 1532 года и модифицировал Акт об апелляциях, передав право принимать окончательное решение по церковным делам светским уполномоченным в Суде лорд-канцлера. Акт о диспенсациях подтвердил королевскую верховную власть Генриха и определил, что лицензии и разрешения в будущем следует получать у английских властей. Те монастыри, которые по папской привилегии не входили в епископальную юрисдикцию, помещались под королевский контроль, а монахи лишались права отправляться за границу для участия в капитуле своего ордена. И наконец, был смягчен закон о ереси. Теперь разрешалось выступать против папской власти и, как настаивал Сен-Жермен, к участию в процедурах судебных процессов допустили защитников общего права. Епископам надлежало соблюдать правило «двух свидетелей», существующее в общем праве; суды требовалось проводить в открытых заседаниях; для сожжения еретиков необходим был судебный приказ короля. В работах «Оправдание» (Apology) и «Завоевание государства» (Debellation) Томас Мор заявил, что такие условия сделают церковные власти бессильными, а еретики станут «наглее», и «улицы будут кишеть» ими.

На второй сессии парламента 1534 года Акт о супрематии определил кесаропапизм Генриха VIII:

Властью нынешнего парламента постановляется, что король, наш полновластный монарх, его наследники и правопреемники, повелители нашего королевства, должен быть принимаем, признаваем и почитаем единственным на земле верховным главой церкви Англии, именуемой Anglicana Ecclesia, а также должен носить, к своей радости, единую императорскую корону нашего королевства, а следовательно, титул, а также все почести, права, полномочия, привилегии, доходы и имущество, неотъемлемо принадлежащие достоинству Верховного главы англиканской церкви[272].

Эти слова не означали, что парламент сам создал супрематию, — Генрих всегда утверждал, что она установлена Богом. Цель изложения верховенства короля в законе состояла в том, чтобы дать право обеспечивать его соблюдение на основании Акта о государственной измене, который тоже обновил прежний закон об измене. Принятый теперь акт, первая значительная редакция закона с 1352 года, объявил государственной изменой выступления или угрозы королевской семье, даже на словах, отрицание их титулов, объявление короля еретиком, раскольником, деспотом, неверным и узурпатором. И наконец, Акт о выплатах при вступлении в должность установил новые церковные налоги со значительно более высокими ставками, чем раньше. С 1485 по 1534 год духовенство платило Риму £4800 в год, а Генриху VIII они выплатили в 1535 году £46 052, в 1536-м — £51 770[273].

В 1536 году юрисдикционную революцию завершил Акт об аннулировании власти римского епископа[274]. Он потребовался, поскольку в актах 1533–1534 годов упустили прописать отказ папе в праве выступать в качестве духовного наставника, который может толковать Священное Писание и давать нравственные ориентиры. Эти права папы римского подтверждались в «Речи об истинном послушании» Гардинера, однако сохранять такую позицию было невозможно. Акт вступил в законную силу 31 июля 1536 года; в нем запрещалось признавать зависимость от папской власти в любой форме под угрозой наказания за посягательство на королевскую власть.

Однако проверку на прочность «имперская» королевская власть проходила на местах. Не позднее декабря 1534 года Генрих назначил Кромвеля своим заместителем по церковным делам, король также следовал его советам в делах светского управления. Первым же действием Кромвель всю нацию связал обязательствами. Всем совершеннолетним мужчинам надлежало принести клятву о признании Акта о престолонаследии. Низшее духовенство должно было присоединиться к утверждению, что власть папы римского не больше, чем у любого иностранного епископа. Епархиальное и монастырское священство обязали клясться в признании престолонаследия, супрематии короля и ограничении канонического права. И наконец, клятва в отрицании папской юрисдикции и поддержке королевской супрематии требовалась от всех церковных и светских руководителей, а также от всех лиц, подающих иски о правах на землю, принимающих духовный сан и сдающих экзамены на ученую степень в университетах.

Затем Кромвель запустил финансируемую пропаганду и проповедническую кампанию, в которых кафедры проповедников и печатные издания стали средствами массовой информации тюдоровской Англии[275]. Латинские трактаты адресовались образованной и европейской публике, брошюры на родном языке начали сражение за сердца и умы английских прихожан. Зачастую хорошо написанные, остроумные и убедительные, эти сочинения внедряли в общество идеи преобразований, но их главная цель состояла в том, чтобы побудить к сплоченности, следованию догматам англиканской церкви, подчинению королевской и парламентской власти. Обычно темой было то, что власть папы узурпаторская, а королевская дана Богом; что Англии предназначено быть самостоятельной; что в Священном Писании ничего не говорится о полномочиях церкви, за исключением сферы церковных таинств; что каноническое право создано не Богом, а человеком. Государственный контроль над деятельностью проповедников постарались осуществить через систему лицензирования: приказали читать проповеди против папской власти и за брак с Анной Болейн и супрематию короля, однако проповедников предостерегли не отрицать мессу, почитание святых, чистилище, паломничества, чуда и церковный обет безбрачия. И в Лондоне, и в стране в целом окончательный контроль над содержанием проповедей оспаривали Кромвель и Кранмер с одной стороны и консервативные епископы — с другой. Разрешение проповедовать получили реформаторы: Роберт Барнс, Хью Латимер, Томас Гаррет, Эдвард Кром, Николас Шэкстон и Уильям Джером. При участии Анны Болейн Латимер и Шэкстон стали епископами. Однако с точки зрения Генриха VIII к 1538 году дело «реформации» зашло слишком далеко. Кромвелю пришлось утихомирить своих проповедников, а принятый в 1539 году Акт о шести статьях вынудил Латимера и Шэкстона отказаться от епархий. Барнса, Гаррета и Джерома отправили на костер как еретиков через два дня после казни Томаса Кромвеля, что показывает, насколько тонкая грань отделяет успех от гонения.

Другими инструментами стратегии Кромвеля служили циркулярные письма, работа мировых судей и выездных судебных сессий[276]. В апреле 1535 года епископам, аристократам и мировым судьям были направлены послания короля с распоряжением арестовывать священников, продолжающих проповедовать папскую власть. С 1535 по 1539 год последовал вал циркуляров по задержанию инакомыслящих, защите королевской супрематии, об удалении имени папы из служебников, соблюдении указаний Кромвеля как заместителя короля по церковным делам, размещении Библии на английском языке в приходских церквях, обличении святого Томаса Бекета и т. д., и т. п. Однако ключевым элементом этой кампании было тонкое использование Кромвелем человеческой психологии. Он сообщал адресатам, что они «специально отобраны и избраны» для важного дела: письма были написаны от руки, а не напечатаны на станке, чтобы каждый думал, будто письмо к нему единственное в своем роде. Для усиления воздействия своих приказов Кромвель применял двойной метод — вслед за посланием с королевской печатью немедленно следовали письма министра. Поскольку Кромвель также угрожал репрессиями медлительным и непокорным, его призыв к действию был жестким. Епископам и мировым судьям одинаково предписывалось «со всей поспешностью и старательностью» производить аресты или отправлять доклады в Совет; полученные Кромвелем ответы, к его «дальнейшему удовольствию», свидетельствовали об успехе в сборе информации.

Однако требовалась не только информация. Кромвель решил сделать мировых судей и шерифов наблюдателями за епископами — такую политику взял на вооружение Совет Елизаветы как элемент программы по укреплению англиканства. При таком обмене традиционными ролями секуляризация Английского королевства поднялась на следующую ступень. Выездные судебные сессии наряду с рассмотрением дел по Акту об измене Кромвель использовал для сбора мнений, оценки эффективности работы мировых судей и дальнейшего укрепления королевской супрематии при толковании статутов судьям. Общий эффект должен был подчеркнуть тюдоровскую результативность и централизацию власти или, по крайней мере, видимость этого. Глаза и уши правительства, казалось, присутствовали повсюду, как у двуликого Януса[277].

Немногие англичане осознавали значение различия между папской и королевской супрематией до мученичества Мора, Фишера и лондонских картезианцев. Акт об измене вступил в законную силу 1 февраля 1535 года, но если события в Ланкашире и Линкольншире были типичны для страны, то подавляющее большинство духовенства не считало развод короля и супрематию чем-то важным лично для них. Протесты не возникали, пока не стало ясно, на каких целях сосредоточится супрематия[278]. Именно наместничество Кромвеля, его указания, статуты и воззвания, касающиеся налогов, доходов и, наконец, убеждений католического духовенства, вызвали всплеск противодействия. Именно роспуск монастырей разжег открытое восстание в Линкольншире и северных графствах, хотя в Лондоне и на юго-востоке масштаб сопротивления был невелик.

Однако отдельные эпизоды обратили внимание общества на некоторых людей. В ноябре 1533 года в Тауэр отправили Святую Деву Кентскую — Элизабет Бартон, молодую пророчицу из Алдингтона (графство Кент), предсказавшую Генриху VIII раннюю смерть в случае женитьбы на Анне Болейн. Она была в самом деле харизматична, однако Бартон использовали противники королевского развода. К тем, кто ее слушал, принадлежал Фишер, но ни Екатерина Арагонская, ни Томас Мор не хотели заниматься политическими пророчествами. 21 апреля 1534 года Бартон и четверо ее сторонников стали первыми жертвами генриховской Реформации — обвиняемых осудили за измену без судебного разбирательства по общему праву, хотя в акте заявлялось, что обвиняемые признали свои преступления перед Советом[279]. Пришлось обращаться в парламент, поскольку существующий закон об измене не отвечал требованиям. Однако когда Кромвель представил новый вариант закона в палату общин, документ вызвал решительное неприятие: прежде не было «никогда подобных задержек при принятии законов в нижней палате»[280]. Соответственно, пришлось назначать комиссию, чтобы помочь подготовить проект, приемлемый для всего парламента. Уильям Растелл, племянник и издатель Томаса Мора, входил в эту комиссию. Он написал: «Закон категорически отрицался и не смог бы пройти, если бы его суровость не ограничили словом “злонамеренное”. Получилось, что не любое высказывание против королевской супрематии представляет собой государственную измену, а только злонамеренное»[281].

Тем не менее это жизненно важное квалификационное разграничение проигнорировали в нашумевших судебных процессах над настоятелем картезианского монастыря в Лондоне Джоном Хоутоном и другими картезианцами, Фишером и Мором. Суд над Томасом Мором в июле 1535 года оказался самым сомнительным, поскольку Мор прямо не отрицал супрематии короля, хотя и обсуждал ее на примерах, как говорят юристы, «приводил прецеденты». Имеется запись собственных слов Мора, сказанных Ричарду Ричу в Тауэре 12 июня 1535 года:

Парламент может провозгласить короля и может лишить короны, на этот акт любой [из его] подданных, присутствующих в парламенте, может дать свое согласие, но по этому делу… [о супрематии] подданного нельзя сажать в тюрьму за то, что он не мог дать согласия…[в] парламенте. Более того, хотя нашего короля признали в Англии [Верховным главой церкви], тем не менее большинство [иностранных] земель не утверждают того же[282].

Несмотря на то что Томас Мор знал об усилиях, предпринятых составителями Акта о супрематии, чтобы избежать утверждения, будто парламент сделал короля Верховным главой церкви Англии, и ясно указать, что Генрих VIII и его предки всегда были таковыми, а парламент лишь просто признал этот факт, хоть и с опозданием, — с точки зрения Мора, эти усилия были бессмысленны. В Тауэре он сравнил «изменение структуры» английского христианства в сторону подчинения короне со вторым предательством Христа. Однако Мора казнили не за прямое отрицание верховной власти короля над церковью, а за отказ признать, что парламент имел право требовать согласия с этим, когда остальная часть католической Европы говорила обратное.

Однако если Мор и не отрицал королевской супрематии прямо, он и не утверждал верховенства папы римского, поскольку годами ставил под сомнение постулат, что Христос предопределил папству управлять христианским миром. Более того, высказанные Мором мысли приближаются к одобрению соборности. «Что касается… главенства папы, — сказал он Кромвелю, — то я не интересовался этим вопросом. — Однако потом продолжил: — Правда… я сам какое-то время сомневался в том, что первенство папского престола могло быть установлено Богом, пока не прочитал по этому поводу все те вещи, которые его королевское величество написал в своей самой знаменитой книге против ереси Мартина Лютера»[283].

Аргумент Мора, что именно Генрих VIII убедил его в старшинстве папы, был чувствительным ударом. В приватной обстановке Мор признал, что не был «просвещен по этой проблеме в той степени, какой требовали времена», и к 1534 году не видел «ничего полезного» в отрицании папского старшинства. Такие формулировки, как знает каждый юрист, не означают, что он твердо выступал за поддержку папы. Однако неприятие Мором королевской супрематии неизбежно толкало его к Риму. В 1534 году Томас Мор сказал Кромвелю, что старшинство папы «по меньшей мере мудро устроено христианскими странами для великого дела уклонения от расколов»[284], хотя по его словам получилось, что папство — институт человеческого удобства, веками одобряемый церковными соборами. Это, несомненно, довольно слабое подтверждение справедливости дела папы. К тому же Мор всегда говорил о папском старшинстве, никогда о папском верховенстве или верховной власти папы.

Однако в апреле 1534 года Томас Мор отказался принести Генриху VIII клятву о признании престолонаследия. Он не одобрил брак короля с Анной Болейн: идти против совести означает совершать лжесвидетельство, что карается вечным проклятием. К тому же в преамбуле Акта о престолонаследии высказывалось презрение к папской юрисдикции, заходившее чересчур далеко. За отказ приносить клятву Мора Фишера и Николаса Уилсона отправили в Тауэр, затем обвинили в недонесении о государственной измене (то есть в простом знании об измене или «укрывательстве» измены)[285]. В итоге Томасу Мору предъявили обвинение по Актам о супрематии и государственной измене. Он доказывал, что обвинение юридически недействительно, поскольку основано на парламентских статутах, противоречащих общему праву христианского мира: он имел в виду, что парламент не имел права вводить законы, отвергаемые остальной частью католической Европы, если они затрагивают человеческую совесть. Он поставил ключевой вопрос, на который лорд — главный судья Джон Фитцджеймс ответил двойным отрицанием: «Клянусь святым Юлианом, по моему мнению, если акт парламента и незаконный, это не значит, что обвинение бесспорно необоснованно»[286]. Это высказывание осталось в веках. Однако Тюдоры смотрели на парламентскую власть так же, как Сен-Жермен; позиция Мора, таким образом, была одновременно и консервативной, и радикальной. Защита свободы церкви от короля-в-парламенте — акт католического сопротивления, а требование свободы совести — радикальный протест против того, что Мор оценил как тоталитарное государство. Отправившись на казнь, он досадил Генриху VIII тем, что привлек к себе пристальное внимание Европы. Моральный авторитет был на стороне Томаса Мора; у Фишера авторитета было меньше, поскольку он подталкивал Карла V к вторжению в Англию.

Однако если Томас Мор и одержал моральную победу, то она оказалась посмертной. Также остается вопрос, было ли то судебное разбирательство справедливым. Разумеется, оно началось по приказу короля и проводилось Кромвелем, который тщательно инструктировал судей при затруднениях. Раз уж Генрих решил отомстить бывшему канцлеру, судебный процесс был неизбежен, а вот приговор, возможно, и нет. Напротив, для правительства суд над Мором развивался не лучшим образом. Кромвель не только поставил судей в неловкое положение ходатайством об отсрочке вынесения судебного решения, но вдобавок и доказательства обвинения в критический момент развалились. Таким образом, Томаса Мора в итоге приговорили на основании показаний единственного лжесвидетеля. Поскольку дело Мора рассматривали в суде присяжных, обвинительный приговор был неизбежен только в случае определенной работы с коллегией присяжных заседателей, и единственное свидетельское показание указывает на то, что такое воздействие было осуществлено. В состав присяжных входил Джон Парнелл, лондонский торговец тканями и заявитель, безуспешно обвинявший Мора в коррупции, после того как Мор в качестве лорд-канцлера возбудил против него дело в Суде лорд-канцлера[287].

Не прошло и года, как за Мором на плаху последовала Анна Болейн, ее крах стал результатом стремительного развития событий. Когда в январе 1536 года у нее произошел выкидыш, и, по слухам, плод оказался с уродствами, Генрих тут же «понял», что его второй брак проклят: Божий гнев никогда не позволит королю иметь от нее сыновей. Однако Генриху требовалось защитить свою репутацию. Уже в конце месяца королевские советники спасали его честь, заявляя, что Анна приворожила короля. Генриха «соблазнили и принудили ко второму браку посредством колдовства и заклинаний». Подобный план действий вел Анну к суду и разводу, который позволял королю публично отречься от отцовства, не признавая уродца Анны, и вступить в новый брак. Также падение Анны предрекло и крах Кромвеля. Противники Анны Болейн при дворе объединились вокруг Джейн Сеймур, сделав ее приманкой. Генрих VIII попался на крючок, однако у оппозиции был тройной замысел: сделать Джейн королевой, уничтожить влияние Анны в сфере религии и восстановить права на престол католической принцессы Марии[288]. Кромвель был беззащитен перед фракционностью, возрождающейся по двум фронтам: он был второй целью католической партии, а Анна тоже не доверяла ему из-за того, что он возобновил переговоры с Карлом V после смерти Екатерины Арагонской. В самом деле, дипломатические усилия Кромвеля сделались интенсивней в том же месяце, когда у Анны случился выкидыш — роковой признак. Соответственно, Кромвель сделал ход первым и вместе с врагами Анны принялся убеждать Генриха, что королева совершила инцест со своим братом, «отцом» того самого уродца, а также многочисленные прелюбодеяния со своими приближенными из Тайного совета: таким образом были погублены и Анна, и ее двор. 17 мая 1536 года казнили Генри Норриса, джентльмена стула, лорда Рочфорда (брата Анны), сэра Фрэнсиса Уэстона, Уильяма Бреретона и музыканта Марка Смитона. Сама Анна лишилась жизни на рассвете 19 мая: Томас Кранмер рыдал, а Генрих женился на Джейн Сеймур[289].

Кромвель скрепил этот заговор, удалив от королевского двора сторонников принцессы Марии на том основании, что они замышляли восстановить ее права на престол. Он получил должность лорда — хранителя Малой печати, а затем ему пожаловали пэрство — он стал лордом Уимблдоном. Однако самый важный результат этих событий состоял в том, что Тайный совет полностью оказался под его влиянием. На вакантные места он назначал своих людей: Ральф Сэдлер (получивший в том числе лучшие поместья Бреретона) и Питер Мьютас вошли в совет в 1536 году, Филип Хоуби — в 1538 году, Ричард Морисон и остальные позже. К концу 1539 года Кромвель стоял во главе «безоговорочно крупнейшей и сильнейшей дворцовой группировки»[290].

12 октября 1537 года Джейн Сеймур родила единственного законного сына Генриха, принца Эдуарда. Ее победа оказалась пирровой, поскольку роды убили королеву. Династия была в безопасности, но едва ли не слишком поздно. Генри Фицрой умер в июле 1536 года, когда принцессу Марию и ее сестру Елизавету уже объявили незаконнорожденными Вторым актом о престолонаследии. Этот акт гарантировал трон детям Джейн и корректировал Акт об измене по результатам дела Мора, сделав одинаково преступным и отрицание королевской супрематии, и хранение молчания, когда нужно принести клятву в ее признании.

«Эти кровавые дни разбили мне сердце», — записал сэр Томас Уайетт после заговора[291]. Насилие было неизбежным, поскольку разрыв с Римом был политической революцией. Тем не менее правительство Кромвеля не было правительством разнузданного террора — в течение 1530-х годов за измену судили не более 883 человек, из которых совершенно точно были казнены 308, и еще 21 человек — вероятней всего, тоже. Однако из числа казненных 287 человек участвовали в мятежах, поэтому их судьба едва ли неожиданна. Только 63 человека погибли за измену «на словах» по расширению закона Кромвелем, а 23 из этих дел было возбуждено после «Благодатного паломничества». 20 казней стали результатом дворцовых и династических переворотов того десятилетия, а остальные пострадавшие были приговорены за действия, которые, по всей вероятности, квалифицировались как измена по дореформационному законодательству. Около 178 казней последовали конкретно вследствие Линкольнширского восстания и «Благодатного паломничества» (в это число входили 74 казни в Карлайле в 1537 году, когда герцог Норфолк объявил военное положение). Примерно 10 человек умерли в тюрьме до судебного разбирательства и приговора. Однако 37 обвиняемых были оправданы, 108 помиловали после осуждения, 16 получили отсрочку исполнения приговора, а 13 приговоров отменили. Кроме того, по меньшей мере 212 дел по предполагаемой измене закрыли после расследования. Несомненно, в отличие от политических процессов обвинения тщательно взвешивались; не было автоматической презумпции вины, за исключением тех случаев, когда обвиняемый открыто оказывал сопротивление. Немногие из провинциальных критиков Генриха подверглись серьезным испытаниям; людей оставили жить собственной жизнью, но они должны были признать, или во всяком случае не отрицать публично, что король — Верховный глава английской церкви[292].

Однако ничто не могло спасти монастыри. Хотя на практике поначалу никто не думал о роспуске крупных монастырей, предполагалось, что эта мера затронет только небольшие, однако движущие силы процесса требовали по меньшей мере частичных запрещений. Во-первых, сама мысль, что члены монастырей подчиняются своим головным институтам за пределами Англии, стала неприемлемой после принятия Актов об апелляциях и супрематии. Во-вторых, черное духовенство поставляло больше противников Генриха VIII, чем любая другая категория общества. В-третьих, критика отделенной от мирской жизни религии и культа, высказанная Эразмом Роттердамским, Тиндейлом, Фишем и евангелистскими проповедниками, тогда уже становилась частью английской культуры. Широко распространилась точка зрения, что основатели аббатств намеревались поставить монастыри на службу государству. За этим доводом скрывалось желание мирян воспользоваться монастырской землей — оно подпитывалось ростом населения и коммерциализацией сельского хозяйства. Генриху VIII также требовалось завоевать поддержку своим действиям со стороны местных властей. Он прибег к денежным вливаниям — умиротворял магнатов и мировых судей долей прибыли. Однако главным фактором, диктовавшим масштаб и время роспуска монастырей, явились собственные нужды короны. Смелый план одновременного удара по Уолси и богатству церкви обсуждался в июле 1529 года. Пока парламент рассматривал Акт об апелляциях, Генрих объявил, что задался целью «объединить под властью короны земли, находящиеся в пользовании духовенства, потому что его предшественники на троне не могли отчуждать земли и собственность в ущерб ему»[293]. Его высказывание давало рациональное объяснение, однако нет сомнений, что оно было взято из теории Фортескью и «Достаточно обширной антологии». «Имперское» правление короля предполагало дань (налогообложение), но не возвращение имущества, однако «феодальные» идеи сохраняли свою полезность. Анонимное сочинение, появившееся осенью 1534 года, обрисовало программу полного возвращения короной всех церковных дарений выше приходского уровня с предоставлением церковнослужителям фиксированного дохода. План имел заголовок «Меры, которые необходимо предпринять его королевскому величеству, чтобы достичь роста и развития большинства королевских имений, а также защиты нашего королевства»[294]. Задача Кромвеля, иными словами, состояла в том, чтобы завершить труды Эдуарда IV, Генриха VII и Уолси; обеспечить «имперской» короне достаточные доходы, гарантирующие стабильность в стране, достойное содержание королевского двора и институтов управления, раздачу бенефиций и ведение внешней политики без использования «исключительных мер» — крайних средств, вызывающих внутренние политические разногласия.

Эта задача создала фундамент для процесса роспуска монастырей. «Великое разграбление» в изрядной своей доле было лишь важнейшей частью более широкой финансовой стратегии. В 1529 году начался новый раунд фискализма: сначала у Уолси отобрали имущество, затем в 1531 году церковные налоги принесли £69 432 дохода, учитывая введение налога, сокращенного в качестве компенсации за Акт о выплатах при вступлении в должность. После этого выплаты при вступлении в должность и десятины вместе с другими церковными налогами с 1535 по 1540 год поднялись до £406 103. Сам по себе роспуск монастырей с августа 1536 по октябрь 1547 года дал чистый доход 1,3 миллиона фунтов стерлингов. И наконец, парламентские светские налоги в 1535–1537 годах пополнили казну на £80 384[295]. Разработанная Кромвелем система налогообложения, по сути, явилась поворотным пунктом, поскольку и выплаты при вступлении в должность, и десятины, и парламентский Акт о субсидиях 1534 года вводились исходя из соображений не военного, а мирного времени. Генрих VIII 25 лет настолько умело правил королевством, «к радости Всемогущего Господа Бога», что верные подданные считают своим долгом оказать ему поддержку, предлагая налогообложение мирного времени, — так звучала аргументация. Определенный прецедент существовал в акте от 1515 года, по которому Уолси дали десятину и одну пятнадцатую. Необходимо было внести некоторые ограничения на том основании, что субсидия 1534 года анонсировала совершенно новый принцип. Однако точка зрения Кромвеля, что следует узаконить государственное налогообложение для содержания стандартных органов управления на постоянной основе, была радикальной[296]. Эта позиция выдвинула на передний план призыв Фортескью заново обеспечить материальное положение монархии, дополнила замысел Уолси по тюдоровской субсидии и требование современных оценок имущественного состояния, а также прогрессивных ставок налогового обложения. К тому же, вне всякого сомнения, она заложила фундамент под «Великий договор» 1610 года и финансовое соглашение Реставрации.

Хотя с 1536 года вплоть до кончины Генриха VIII от роспуска монастырей было получено в целом 1,3 миллиона фунтов стерлингов, необходимо отделять арендную плату за конфискованные земли, что было постоянным доходом, от наличных денег, полученных за продажу земель, что было отчуждением капитала. Общий объем средств, полученных Генрихом VIII от продажи земель, составил £799 310; захваченные в храмах и других помещениях культа золотая и серебряная утварь, а также драгоценности добавили еще £79 471. С октября 1539 года до кончины Генриха VIII продажа церковных земель ежегодно приносила в среднем £82 000, но наибольшие приходы были в 1544 и 1545 годах — £164 495 и £165 459 соответственно. Продажи вещей и движимого имущества достигли пика в 1541–1543 годах (£13 787). Однако капитальные продажи сократили регулярный доход короны: арендная плата достигла максимума в 1542 и 1543 годах, а затем снизилась. В 1546 году она составила £59 255, в 1547-м — £48 303, менее половины исходного монастырского дохода. Продажи, которые начались до опалы Кромвеля в 1540 году, таким образом, ставили под сомнение его способность, если не стремление использовать земли монастырей в качестве постоянного источника дохода «имперской» короны. К 1547 году почти две трети монастырской собственности были отчуждены; дальнейшие акты дарения Эдуарда VI и королевы Марии довели эту цифру до трех четвертей к 1558 году; остававшиеся земли продала Елизавета I и первые Стюарты. Раздали земли немного: из 1593 пожалований в правление Генриха VIII только 69 дарились полностью или частично, основную часть (95,6 %) составляли земли, проданные по ценам, основанным на свежих оценках. Однако вырученные от продажи деньги никуда не инвестировались; земля в любом случае была лучшим средством вложения денег[297].

Тем не менее резервы наличных денег были главной необходимостью для стратегии, проводимой Генрихом VIII после устранения Уолси. С января 1531 года Кромвель начал действовать как неофициальный государственный казначей: в 1532–1536 годах он управлял финансами королевства через подконтрольные фонды, а впоследствии руководил церковным налогообложением, а также роспуском монастырей. Соответственно, действия Кромвеля полностью перестроили финансовую систему короны и разрушили остатки казны Йорков — Тюдоров. Однако перемена произошла не столько потому, что Кромвель получил под контроль новые доходы, сколько вследствие того, что он как хранитель королевских драгоценностей — его первая значительная должность — имел доступ к казне короля. Эта «казна» стала резервом наличности: ее составляли сундуки с деньгами, которые хранились в глубине спальни Генриха VIII во дворце Уайтхолл, а также в Тауэре и прочих местах[298]. Хотя Кромвель создал новый государственный департамент и новое должностное лицо для сбора доходов от роспуска монастырей, выплат при вступлении в церковную должность и церковных десятин — Палату приобретений и казначея выплат при вступлении в должность и церковных десятин соответственно, — они применялись в основном в целях бухгалтерского учета. Их кассовые излишки переходили в королевские сундуки.

Кромвель ввел эту процедуру в 1536 году. Через год каждый орган или должностное лицо коммерческого направления (казна, Палата приобретений, казначей выплат при вступлении в должность и церковных десятин, герцогство Ланкастер и казначейство) получили распоряжение подавать «декларации» о доходах и расходах своего ведомства, а затем вычислять, «какую сумму будет составлять совокупный остаток [то есть баланс] в год для использования королем». Цель этого упражнения состояла в том, чтобы «его королевское величество имели представление о своем состоянии и таким образом знали, какими средствами могут вести свои дела, и отдать приказ, какую сумму в год можно отвести на все потребности»[299]. После 1536 года в королевские сундуки в должное время укладывалось £178 000 из Палаты приобретений, £96 000 от парламентских налогов, £28 000 из сокровищницы и £60 000 от выплат при вступлении в должность и десятин. Таким образом, туда в целом попало £362 000, и в 1542–1547 годах Генрих VIII поместил £241 570 в ведение сэра Энтони Дэнни, главного джентльмена королевских покоев и хранителя дворца Уайтхолл и находящейся там казны[300].

Предназначались ли средства Дэнни на ведение войны, вопрос спорный. Несомненно, что основную часть денег потратили во время Булонской кампании 1544 года. Кромвель никогда не намеревался разбазаривать доходы от роспуска монастырей: главной задачей его финансовой политики было максимально увеличить долговременный доход короны. Однако в июне 1540 года Кромвеля арестовали и в июле казнили. Конец Кромвеля был предопределен политической ситуацией, пролютеранской дипломатией министра и его поддержкой радикальных реформаторов — однако, возможно, все это время его финансовая политика противоречила намерениям Генриха?

Тем не менее нет никаких сомнений, что Кромвель руководил процессом роспуска монастырей. В 1535 году он организовал церковную перепись и общий объезд, чтобы оценить материальные ценности и положение церкви. Перепись закончили к июлю и представили под названием Valor ecclesiasticus. Документ содержал информацию и о ценности монастырского имущества, и о доходах каждого священнослужителя для целей налогообложения. Посещения отложили до сентября, когда шесть юристов церковного права, которые тоже были людьми Кромвеля, совершили стремительный объезд монастырей, вооруженные опросными листами по 86 вопросов и 25 статей запретов. Цель Кромвеля состояла частично в том, чтобы поощрить добровольную капитуляцию, и частью в том, чтобы собрать компрометирующую информацию, которую можно было бы использовать в парламенте, чтобы узаконить принудительный роспуск. Ему все удалось: в марте 1536 года был принят акт, по которому распускались монастыри, имеющие доход до £200 в год, — в эту категорию попало примерно 372 аббатства в Англии и 27 в Уэльсе[301]. Хотя какое-то количество монастырей не попадало под действие этого акта, скоро взялись и за оставшиеся, а также за более крупные обители. Поначалу не планировалось уничтожить все крупные аббатства; некоторых изолированных «капитулянтов» удалось склонить в конце 1537 года. Однако в конце 1538 года Кромвель и около 30 его сотрудников приступили к методичной кампании по полному роспуску монастырей. 202 оставшиеся обители сдались в течение 16 месяцев: последний акт сдачи, роспуск Уолтемского аббатства, датировался 23 марта 1540 года[302]. Между тем акт 1539 года узаконил действия Кромвеля, передав короне имущество крупных монастырей.

Историки нередко расходятся во мнениях по поводу долгосрочных последствий роспуска монастырей, которые легко разделить на те, что предусматривались заранее, и те, что оказались неожиданными. В рамках первой категории последствий Генрих VIII ликвидировал последние оплоты возможного сопротивления своему верховенству над церковью. На остатках монастырских зданий и владений король основал шесть новых епархий — Питерборо, Глостер, Оксфорд, Честер, Бристоль и Вестминстер. Вестминстерская епархия была расформирована в 1550 году. Генрих заново учредил кафедральные соборы Кентербери, Рочестера, Винчестера, Или, Нориджа, Вустера, Дарема и Карлайла. Король также сделал вклад в материальное обеспечение колледжа Уолси в Оксфорде, преобразовал Кингс-Холл Кембриджа в Тринити-колледж и в обоих университетах создал королевские кафедры. Однако планы поддержать финансами проповедников, школы, колледжи, больницы, изучение древнегреческого и древнееврейского языков, бедняков, строительство больших дорог и т. д. были отброшены. Гуманист Томас Старки, а также проповедники Роберт Кроули и Томас Левер осудили Генриха за то, что король не смог направить большее количество средств из монастырского имущества на школы, университеты и помощь бедным — верх взяли другие финансовые нужды.

Непредвиденными последствиями стали узаконенные акты варварства: массовое разрушение прекрасных готических зданий, переплавка великолепных средневековых изделий из металла и драгоценных украшений, разграбление библиотек. Духовенство мгновенно пало духом, резко уменьшилось количество кандидатов на рукоположение в духовный сан — мало было свидетельств, что Реформация Генриха имела серьезное отношение к духовной жизни или к Богу. Примерно 7000 монахов, монахинь и их обслуживающего персонала оказались на улице. Корона пожаловала большинству монахов пособия, пропорционально их положению и доходам их монастырей, однако церковные налоги лишились источников, поэтому лишь аббаты и приоры прожили остаток своих дней среди местного дворянства. Некоторые аббаты стали епископами и деканами кафедральных капитулов, примерно 2000 монахов получили разрешение служить в качестве белого духовенства — чтобы компенсировать снижение количества рукоположений. Тем не менее, вне всякого сомнения, возникли большие трудности. Исчезновение аббатов из палаты лордов обеспечило господство мирян в обеих палатах. На уровне церковных приходов львиная доля влияния тоже перешла к землевладельческим кругам мирян вследствие активных продаж земель королем. Монастырям принадлежали две пятых прав при поставлении на приход, корона сначала сократила эти права, а затем ликвидировала их вместе с проданными землями — устанавливая модель, просуществовавшую в течение трех столетий. И наконец, роспуск монастырей и последствия этих событий перераспределили национальное богатство в 1535–1558 годах преимущественно в пользу короны и мирян в ущерб церкви, но и существенно в пользу аристократии и мелкопоместного дворянства в ущерб короне. К 1558 году очень немногие новые или в значительной степени увеличившиеся частные имения были построены исключительно из прежде монастырских земель. Возьмем, например, графство Норфолк. К восшествию на престол Елизаветы богатства там перераспределились следующим образом: 4,8 % поместий графства принадлежало короне; 6,5 % — епископам, деканам и капитулам; 11,4 % — аристократам; 75,4 % — мелкопоместному дворянству. В 1535 году корона имела 2,7 % маноров; 20 % принадлежали церкви; 9,4 % находились в руках аристократии, а 64 % владели семейства джентри[303]. Эти цифры показывают, что церковь сохраняла одну треть своих земель, несмотря на роспуск монастырей, и епархиальная собственность стала добычей короны в 1540-е и 1550-е годы.

Поскольку роспуск монастырей включал в себя крупнейшую со времен Нормандского завоевания конфискацию и перераспределение богатств, он неизбежно вызывал противодействие на религиозной и экономической почве. 1 октября 1536 года в городке Лаут началось Линкольнширское восстание. Оно распространилось на север и к концу месяца охватило северные графства от реки Дон до границы с Шотландией: Йоркшир, Дарем, Нортумберленд, Камберленд, Уэстморленд, отдельные районы Ланкашира и Чешира. По сути дела, частично совместились три самостоятельных восстания: Линкольнширское восстание закончилось к 18 октября, «Благодатное паломничество» длилось до декабря 1536 года, а в январе-феврале 1537 года разразились новые мятежи в Ист-Райдинге и на северо-западе[304].

«Благодатное паломничество» представляло собой значительную угрозу, поскольку в нем объединили свои силы аристократия, джентри, духовенство и простой народ, и все разделяли одну идеологию. Несомненно, это выступление не было ни конфликтом разных социальных групп, ни расколом внутри правящего класса, а народным восстанием жителей северных графств в целом. Они надевали на себя символы Пяти ран Христовых; они давали клятву, которая противоречила клятве о признании королевской супрематии, и они распространяли баллады, связывающие тему церкви с социально-экономическим бедствием, которое, по их мнению, наступит в результате потери монастырской благотворительности:

Увы! Увы!

Ради церкви,

Бедные люди, просыпайтесь

И не удивляйтесь!

Всем ясно,

О потере

Бедные пожалеют,

Что не хватит слов описать[305][306].

Их клятва, которую сформулировал Роберт Аск в Йорке 17 октября, обязывала их принять Крест Христа, защищать католическую церковь, бороться с «этими еретиками» и изгнать «дурную» кровь и «порочных советников» из Королевского совета. В своих манифестах они называли имена Кромвеля, Кранмера, Одли и сэра Ричарда Рича, главу Палаты приобретений.

Однако хотя «Благодатное паломничество» следовало средневековым моделям проявления несогласия (то есть протест сочетался с торжественными заявлениями о лояльности королю и установленному порядку), восставшие ошибались, если думали, что смогут повторить успех противников «Дружественного дара» Уолси в Восточной Англии. Генрих VIII понимал, что нужно держать лицо и не делать никаких уступок. Восстание было слишком крупным, чтобы с ним мириться: протестовало более 30 000 человек, Йорк и Гулль находились в руках восставших, лорд Дарси сдал бунтовщикам замок Понтефракт. Генрих немедленно призвал аристократию к оружию: герцогов Норфолка и Саффолка, маркиза Эксетера и графов Шрусбери, Дерби, Арундела и Хантингдона. Когда Норфолк столкнулся с участниками «Паломничества» у Донкастерского моста, его армия сильно уступала восставшим в численности, соответственно, требовалось договориться, лишь немногие паломники желали гражданской войны. На самом деле лидеры мятежников тоже рассматривали переговоры как путь к успеху. Так, под видом перемирия Норфолк предложил условия, на основании которых мятежники разошлись 8 декабря, когда ланкастерский герольд зачел всеобщую амнистию, а герцог пообещал, что закрытые монастыри восстановят и будет созван свободный парламент.

Однако Генрих VIII лицемерил, он не намеревался держать слово. Вспышка новых выступлений в Ист-Райдинге и Озерном крае дала ему предлог потребовать репрессий, и герцог Норфолк объявил в Карлайле военное положение. Около 6000 бунтовщиков быстро сдались, 74 человека тут же повесили. В других местах использовалось общее право: люди, которых Кромвель определил как лидеров мятежников, были доставлены в Лондон для дознания и судебного разбирательства. Порядок восстановили к марту 1537 года. Руководителей казнили, включая лордов Дарси и Хасси, сэра Роберта Констебла, сэра Томаса Перси, сэра Фрэнсиса Бигода, сэра Джона Балмера и Роберта Аска. Среди церковников жертвами стали Джеймс Кокерелл из монастыря Гисборо, приор Бридлингтона Уильям Вуд, монах Джон Пикеринг, аббат Жерво Адам Седбар и Уильям Тирск из аббатства Фонтейнс.

Историки давно спорят по поводу того, какие мотивы руководили мятежниками: религиозные, экономические, или во главе угла стояло желание защитить традиционные общины от Кромвеля и его представителей? В разной степени присутствовали все эти факторы, поскольку за неурожаем в 1535 году последовал плохой урожай в 1536-м; в Линкольншире и Йоркшире собирали налоги мирного времени (кромвелевскую субсидию 1534 года), когда начались выступления; возрождение фискального феодализма короны на заключительной сессии парламента Реформации напугало землевладельцев; распускали небольшие монастыри; епархиальные власти и мировые судьи приводили в исполнение кромвелевские судебные запреты, циркуляры и указания отменить второстепенные праздники. Разумеется, в таких обстоятельствах «задачи упрощаются и разделяются»: защита католической церкви и бедных людей от короны «превратилась в единственную задачу»[307]. Однако хотя повсюду распространялась критика фискальной политики и централизации Кромвеля, а его представителей ненавидели, недовольство мятежников по-прежнему носило преимущественно религиозный характер, и их объединяли религиозные образы: эмблемы и символы Пяти святых ран Христа, баллады и походные песни, квазирелигиозная клятва и использование слова «паломничество». «Государственные» лозунги тоже служили полезным стимулом, но «истинная вера» стала самой главной платформой восставших, не в последнюю очередь потому, что оправдывала движение против правления Генриха VIII[308].

Было ли «Благодатное паломничество» стихийным выступлением народа и духовенства, за которыми пошли аристократы и джентри против собственной воли, или его спланировали заранее аристократы и джентри, использовавшие свою власть на местах, чтобы поднять страну? Хотя этот вопрос до сих пор обсуждается, существуют убедительные признаки, что поддерживавшие принцессу Марию представители аристократии и поместного дворянства объединили силы с католическими юристами из судебных иннов в борьбе против администрации Кромвеля. Именно это объединяет лордов Дарси и Хасси, сэра Роберта Констебла, Роберта Аска, Уильяма Стэплтона, Роберта Пламптона, Уильяма Бабторпа и других[309]. Дарси и Хасси, в частности, заверяли Шапюи в сентябре 1534 года, что, если Карл V объявит войну, политика Англии изменится вследствие «народного восстания, к которому сразу присоединится знать и духовенство»[310]. Они заявляли, что на севере их поддерживают 16 графов и других «знатных вельмож», а Дарси обещал «поднять знамя Распятия Христова» и выставить на поле боя 8000 своих людей. Тем не менее, хотя Дарси, Хасси и Аск побуждали разработать предварительный план и приходские священники в северных графствах побуждали народ к восстанию, фактическая последовательность событий отличалась от планов. На деле «заговорщики» были захвачены врасплох, когда в Линкольншире начались выступления. Кроме того, скорость, с которой распространялось протестное движение, наводит на мысль, что «количество горючего материала было таково, что требовалось совсем немногое, чтобы его поджечь»[311]. Хотя католическая фракция привлекала к себе некоторых членов правящей элиты, мобилизацию и сплоченность столь огромного количества северян невозможно воспринимать как нечто само собой разумеющееся. К тому же беспорядки не особенно распространились в южных графствах: Восточной Англии, Сомерсете и Корнуолле. Соответственно, если дворцовые интриги и определили формат «Паломничества» до какой-то степени, они не объясняют в достаточной мере его мощь и масштаб.

Мятежники могли свергнуть Генриха VIII лишь при поддержке ведущих вельмож, которых король назначил членами «чрезвычайного» Тайного совета осенью 1536 года: герцогов Норфолка и Саффолка, маркиза Эксетера, графов Шрусбери, Сассекса и Оксфорда. Тогда как лорды Невилл, Латимер, Ламли, а также братья и клиенты графа Нортумберленда присоединились к восставшим, пять северных графов (Нортумберленд, Уэстморленд, Камберленд, Дерби и Шрусбери) хранили верность королю, как и герцоги Норфолк и Саффолк. Верно, что Нортумберленд и Уэстморленд колебались, а Норфолк, Эксетер и Дерби были подвержены сильным сомнениям, но ни один из них не видел пользы в измене. Ключевой фигурой явился Шрусбери. Он, несмотря на то что прежде поддерживал Екатерину Арагонскую и принцессу Марию, а также находился в преклонных летах, бросился в бой в качестве помощника Генриха, чтобы подавить восстание, вопреки своей дружбе с Дарси и Хасси[312]. Шрусбери, Норфолк и Саффолк попросту были слишком многим обязаны Генриху VIII, чтобы восставать. Кромвель воспользовался их долгом в ноябре 1538 года, когда нанес удар Эксетеру и таким образом уничтожил остатки дворцовой группировки принцессы Марии. Самого маркиза, лорда Монтегю, графиню Солсбери, сэра Эдварда Невилла и сэра Николаса Кэрью арестовали и казнили за измену, правда, смерть графини Солсбери откладывали до 1541 года[313].

Независимость английской церкви окончилась в 1530-е годы. Генрих VIII аннулировал судебный иммунитет церкви, который признавался с XII века. Священство больше не подчинялось Риму, и Собор духовенства перешел под власть короны. Стратегия принуждения, примененная Кромвелем, также ускорила процесс централизации и восстановления королевской финансовой системы Тюдоров: миряне господствовали в парламенте и правительстве, а парламентские статуты и общее право превалировали над каноническим правом. Когда Англия приняла новый закон, страна, таким образом, нарушила статус-кво, Генрих VIII заблуждался, полагая, что сможет поддерживать католицизм без папы римского. Осенью 1532 года король поддержал Кромвеля и радикальную фракцию; Анна Болейн стала королевой. Протестантство, явившееся при дворе, полностью не исчезло с уходом королевы, политика больше не была прежней. Как и Кромвель, она покровительствовала ученым и защищала реформаторов; она поощряла ввоз и распространение протестантских книг; она играла значительную роль в помощи бедным и пропагандировала социальные реформы. Несмотря на ее казнь, Реформацию не прекратили в 1536 году: старинное почитание святых и изваяний подвергли критике; роспуск монастырей многие восприняли как отмену чистилища; учение Эразма Роттердамского отвергло клерикализм и обрядность; проповедники Кромвеля опровергали консервативных епископов; печатные станки распространяли современные идеи. В частности, девиз Тиндейла «Истина открывается в Священном Писании» был направлен против католицизма, поскольку «Священное Писание» в этом смысле означало «Библия», а не неписаные традиции римской церкви, которые столь энергично защищал Томас Мор. Неслучайно, что в Звездной палате слушали дело о ереси и в его рамках расследовали сомнительное чудо в канонической практике, поскольку католическая устная традиция не могла уцелеть после отказа от папской власти[314]. Впрочем, только после смерти Генриха VIII приверженцы традиций полностью осознали опасность кесаропапизма: власть королевской супрематии позволяла отказаться от католической доктрины так же легко, как она осуществила разрыв с Римом.

6

Система управления страной Генриха VIII

«Я молюсь, чтобы Господь дал мне жизнь сроком не долее, чем я буду рад использовать свою должность для созидания, но не для разрушения»[315]. Так Томас Кромвель говорил своему критику из епископов незадолго до роспуска крупных монастырей. Специалисты справедливо считают Кромвеля выдающимся государственным деятелем. Он родился в местечке Путни около 1485 года, его отец был трактирщиком. На пороге нового столетия Томас покинул Англию при невыясненных обстоятельствах. Либо он повздорил с отцом, отличавшимся буйный нравом, либо сам попал в историю, поскольку впоследствии признавался Кранмеру, что в юности был «негодяем». Странствуя по Италии как искатель приключений, Кромвель поучаствовал наемным солдатом или пажом на побежденной французской стороне в битве при Гарильяно (1503). Потом он учился коммерции и бухгалтерскому делу, послужив у флорентийских банкиров, венецианских и английских купцов. Его отправляли по делам в торговые города Фландрии. В мае 1514 года он был в Риме, давал показания на судебном процессе как клиент кардинала Бейнбриджа, английского резидента при папском дворе. После смерти Бейнбриджа (предположительно того отравили) Кромвель вернулся с людьми кардинала обратно в Англию, чтобы предложить свои услуги Уолси.

К 1516 году Кромвель стал членом двора Уолси, а к 1519-му его «советником». Вскоре он был также его адвокатом. Так или иначе, Томас Кромвель сделался умелым практикующим юристом, не обучаясь официально в судебном инне, и в 1520-е годы, наряду со службой у Уолси, он самостоятельно вел дела как адвокат, эксперт, коммерсант и ростовщик. В 1523 году Кромвель вошел в парламент, а в следующем году был принят в Грейс-Инн. После возвращения из Италии он женился на довольно состоятельной вдове, обрел ценные знакомства в юридических и коммерческих кругах Лондона, а также завел собственный домашний штат. Кромвель играл в шары в доме Джона Растелла и был знаком с Томасом Мором — Антонио Бонвизи, влиятельный коммерсант из Лукки, был их общим другом.

Таким образом, Кромвель был человеком, который добился всего сам, — человеком действия, а не интеллектуалом с университетским образованием, как Мор, Кранмер и Реджинальд Поул. Однако различие между ними не стоит преувеличивать, поскольку в Италии Кромвель выказал широкие интеллектуальные интересы. Кромвель обладал познаниями в истории и праве, бегло говорил на итальянском и удовлетворительно на французском языке, писал на латинском и немного на греческом. Впоследствии он покровительствовал писателям и заказывал картины Гансу Гольбейну Младшему. Он обладал явным даром к ораторскому искусству и (подобно Уолси) был оратором от природы. Он представлял собой грозного оппонента в споре, достаточно колкого, чтобы победить Мора, Джона Фишера и Стивена Гардинера в словесной борьбе. Однако притом его манера поведения обычно была мягкой и привлекала людей. Когда он говорил, его лицо светилось, речь блистала. Отковывая афоризмы, он быстро, лукаво поглядывал на собеседника. Что особенно важно, его умение управлять людьми и организациями было интуитивным. Джон Фокс вспоминал Кромвеля как «находчивого… в суждениях осторожного, в речах яркого, в службе верного, во вкусах смелого, в литературных трудах активного»[316]. Чрезвычайно усердный работник с великолепной памятью, Кромвель был широко эрудирован, тверд внутри, но внешне мягок. «Не было ничего слишком сложного, с чем он не мог бы справиться своим умом и усердием». Фокс утверждал, что по дороге в Рим, куда он отправился в 1516–1518 годах по делам гильдии Святой Марии из Бостона (графство Линкольншир), Кромвель наизусть выучил Новый Завет в переводе Эразма Роттердамского — упражнение, по всей видимости, заложившее основу для размышлений в течение всей его жизни. На самом деле эта история звучит правдоподобно: людей эпохи Ренессанса лучшие идеи посещали во время их поездок верхом.

Разумеется, несмотря на мягкость манер, доступность и способность налаживать отношения, Кромвель имел одно опасное качество. Он был политиком, который всегда доводит дело до конца. Некоторая беспощадность была следствием его целеустремленности, о чем говорит роль Кромвеля в заговоре 1536 года. Однако обвинение Поула, что уже в 1528 году Кромвель был «макиавеллистом», считавшим, что искусство политика состоит в том, чтобы дать возможность королям удовлетворять свои страсти, не оскорбляя общественной морали и религиозных убеждений, — было типичным выплеском яда. Во-первых, трактат Макиавелли «Государь» опубликовали только в 1532 году, через несколько лет после того, как состоялся сомнительный разговор с Поулом. Хотя работа была написана в 1513–1514 годах, нет никаких свидетельств, что Кромвель знал о ней, пока лорд Морли не обратил на нее его внимание в 1539 году. Во-вторых, дурная слава «Государя» в XVI веке объяснялась в значительной степени антиклерикализмом автора. И наконец, «Государь» имел какое-то отношение к Англии только до гражданской войны, поскольку в работе отдавалось предпочтение экспансионистской военной энергии Рима, а не стабильности и устойчивости Венеции. Тюдоры не имели права на «энергию» в ущерб стабильности[317]. Кромвель, безусловно, считал, что правильное государственное планирование может предоставить определенный иммунитет от превратностей судьбы. Однако в той же степени справедливо, что он, вовсе не приуменьшая значения ума, способностей и образования в готовности людей руководить в пользу военной «энергии», фактически ставил на первое место человеческую добродетель, причем так, что участники «Благодатного паломничества» обвиняли его в том, что он отдает предпочтение «вилланам», а не аристократам, а обвинительный акт против него в июне 1540 года включал обвинение в scandalum magnatum (то есть в том, что он сумел испортить репутацию родовой знати)[318].

Последние 30 лет появилось мнение, что в 1530-е годы Кромвель произвел «революцию в государственном управлении», хотя не все разделяют эту точку зрения[319]. Тезис о «революции» подразумевает, что Кромвель сознательно — это принципиальный момент — сократил роль королевского двора в управлении, заменив его «национальной» администрацией госслужащих в виде государственных департаментов под контролем в корне реорганизованного Тайного совета. В результате королевский двор был удален со сцены в стиле Кориолана и превратился лишь в «государственный департамент, занимающийся специальными задачами королевской персоны». Финансы «перешли в ведение государственных институций от личных слуг короля и дворцовых служб, управлявших доходами до 1530-х годов». И наконец, Тайный совет и государственный секретарь «вышли за пределы Двора на государственную сцену». Эти изменения были «произведены настолько быстро и продуманно» в период от смещения Уолси до опалы Кромвеля, что «только термин “революция” может описать произошедшее». Более того, именно Кромвель все это время руководил «сей спланированной и мудрой преобразовательной работой»[320].

Такое изложение, однако, слишком схематично, поскольку реорганизованный Тайный совет хотя и более непосредственно осуществлял контроль над исполнительной властью, чем Совет при Уолси, но зачастую политически входил в королевский двор. Кроме того, члены королевской семьи продолжали играть основные административные роли на всем протяжении начального периода новой истории[321]. Тем не менее Тайный совет при Тюдорах действительно все в большей степени принимал на себя общую ответственность за управление, особенно финансовое и юридическое администрирование, а также местные органы власти. Тогда как Генрих VII лично управлял своим королевством из кабинета и личной казны, просматривал каждую страницу финансовых отчетов, Елизавета в основном занималась серьезными политическими вопросами и важными государственными делами, оставляя основную часть повседневного администрирования и управления финансами членам своего Тайного совета. Они также брали на себя руководство в качестве правителей в графствах, сначала как мировые судьи, а затем как лорды-лейтенанты во время войны с Испанией. Был осуществлен важнейший переход от недифференцированного семейного управления доходами короны при Эдуарде IV и Генрихе VII к диверсифицированному управлению через различные департаменты доходов при Генрихе VIII и Кромвеле, а в итоге к совместному основанному на казначействе финансовому управлению Тайного совета при Елизавете[322].

Таким образом, тезис о тюдоровской «революции в управлении» можно принять, если периодизацию изменений продлить до кончины Елизаветы. Однако уместность слова «революция» — в отличие от «реорганизации» или просто «изменения» — вопрос терминологический. Если «революция» обозначает стабильное изменение, то термин не отражает сути дела: тюдоровская система расшаталась в последние годы правления Якова I и разрушилась при его сыне, когда Тайный совет все чаще игнорировался при принятии ключевых политических решений и перестал быть эффективным исполнительным органом управления.

Критики тезиса о «революции» даже утверждают, что вся концепция «революции» в смысле коренного преобразования государства Тюдоров не имеет под собой оснований. Такой подход — чистое лукавство, поскольку отрицать, что разрыв с Римом явился юрисдикционной революцией, совершенно невозможно. Успех протестантизма в сведении приходского католицизма к статусу меньшинства к 1590-м годам был культурной революцией огромного масштаба. Конечно, форма тюдоровского управления определялась политической системой, которая ее поддерживала. Практическая политика и в очень значительной степени случайные события играли большую роль. Политика Генриха все больше и больше строилась при дворе, поэтому Тайный совет жил и работал там. Кромвель был успешным политиком до 1538–1539 годов, поскольку отвечал потребностям и насущным нуждам короля. К тому же личные и родственные отношения настолько пронизывали тюдоровское общество, что эффективное бюрократическое управление было и невозможно, и нежелательно. Удивительно, но сам Кромвель использовал ручное управление, регулярно обходя государственный аппарат, особенно в области финансов[323]. И наконец, слово «революция» в языке эпохи Тюдоров означало не внезапное свержение существующей формы правления, а просто завершение цикла или «возврат» к предыдущей практике[324]. Как писал Фрэнсис Бэкон: «Бесспорно, что все находится в постоянном движении и никогда не стоит на месте»[325].

Однако акцент Бэкона на «вращающихся колесах превратностей» вырос из его собственных разочарований. Вне всякого сомнения, тезис о тюдоровской «революции» в его изначальной формулировке не оправдал себя. Тем не менее, когда критики отрицают любую возможность эволюции в управлении, потому что все делалось «по рискованному решению короля или по расчету министров»[326], мы вступаем в мир Гулливера. Да, управленцы XVI века не открыли «законы успеха», присущие Викторианской эпохе. Однако изменения, продиктованные здравым государственным планированием, были им по плечу. Образовательные и социальные проекты поддерживались тогда по всей Европе — например, в Ипре, Лионе, Венеции, Виттенберге, Нюрнберге и Женеве. И католики, и протестанты финансировали такие организации, а реформаторские указы Нюрнберга (1522), Ипра (1525) и Лиона (1531) публиковались массовыми тиражами и на разных языках[327]. В бумагах Кромвеля много черновиков планов и предложений по реформам образования, сельского хозяйства, торговли, промышленности, помощи бедным и по общему праву, а такие города, как Лондон, Норидж и Гулль, ввели собственные социальные программы и реализовывали более высокие стандарты санитарии начиная с 1530-х годов.

В отличие от точки зрения Бэкона француз Луи ле Рой, автор работы «О превратностях или разнообразии вещей во Вселенной» (On the Vicissitude or Variety of Things, 1579), положительно оценил достижения своего времени в сравнении с Древней Грецией и Римом, убеждая, что «мы всегда стремимся к совершенству, которого еще не было»[328]. Как многие мыслители Ренессанса, ле Рой полагал, что, должным образом руководствуясь разумом, люди могут сделать мир лучше. Когда Кромвель и Кранмер объясняли королевскую супрематию Генриха VIII «восстановлением» или «возвращением» устройства исходной церкви и отказом от постхильдебрандской папской «тирании», они считали, что такая перемена — к лучшему. Персонаж «Утопии» Томаса Мора Морнс утверждал: «Все, что не можешь изменить к лучшему, нужно сделать как можно менее плохим». Ирония и критика Мора побуждали людей думать о «самом хорошем состоянии государства». Более того, когда в 1531 году Сен-Жермен представил на рассмотрение Кромвеля проект комплексного закона для преобразования приходского духовенства, канонического права, финансовой поддержки бедных, цен на продовольствие, заработной платы, огораживания общинных земель и сокращения сельского населения, он продемонстрировал понимание важнейшего принципа, что пришло время предпринимать фундаментальные социальные и административные реформы. Среди других достижений Сен-Жермена можно отметить, что он был первым теоретиком, который предложил создать орган по изучению оплаты труда, чтобы проводить оценку, достаточны ли существующие жалованья для поддержания жизни во время роста народонаселения и прожиточного минимума, хотя это лишь одна из тысячи идей, циркулировавших в начальном периоде Реформации[329].

Однако краеугольным камнем разногласий по поводу «революции» стал Тайный совет как орган исполнительной власти. Как и когда он занял место большого и аморфного Королевского совета, который консультировал Эдуарда IV и Генриха VII и работал под управлением Уолси в Звездной палате? Не создал ли его Кромвель из ребра Адама в ходе основного акта реформы[330]? Вне всякого сомнения, модернизированный совет должностных лиц, существовавший к концу 1536 года, был высшей точкой государственного планирования. Он давал возможность обеспечивать более высокую эффективность, безопасность и секретность в центральном правительстве; в него входили только работающие советники; он оставил Звездной палате свободу в течение десяти лет организовывать свою работу в качестве суда специалистов. Существовали также прецеденты для создания «тайных» консультативных советов, освобожденных от непосредственных дворцовых задач. В 1520 году Уолси учредил исполнительный Тайный совет для Ирландии, работавший независимо от представителя короля в Дублине. По Элтемскому указу 1526 года он планировал (по крайней мере теоретически) сократить состав английского совета до двадцати должностных лиц. Те из них, кто находился при дворе, должны были собираться ежедневно в 10 утра и в 14 часов в королевской столовой[331]. Он набросал альтернативный план для «разделения дел, которыми будет заниматься Королевский совет». Проект предусматривал реформу на основании применения принципа разделения функций к Звездной палате: администрирование и юстицию предполагалось поручить отдельным группам советников, оставляя главным должностным лицам государства и двора свободу концентрироваться на управлении всем королевством, не отвлекаясь на судебные процессы частных истцов[332]. И наконец, законом Кале 1536 года был создан исполнительный совет для управления городом Кале в составе 11 человек из назначенных должностных лиц в порядке старшинства, от представителя короля до маршала[333].

Точка зрения, что Тайный совет имеет «создателя», внешне привлекательна, однако соотношение подтверждений свидетельствует против такого мнения. Кромвель, несомненно, обдумывал реформу, поскольку в июне 1534 года написал на обратной стороне какого-то письма: «Напомнить королю о создании Совета»[334]. Что на деле означают эти слова, неясно, но он отвечал за выполнение решений Совета с мая 1533 года, когда набросал «напоминания записать в мой блокнот, что сделано в Совете»[335]. Он был обоснованно заинтересован в определении рабочих практик Совета и, конечно, имел на этот счет конкретные планы. Однако если так, то эти планы разрушили последующие события. Политическая обстановка отличалась нестабильностью: сначала крах Уолси и отказ Томаса Мора как лорд-канцлера поддерживать кампанию по разводу Генриха VIII, затем опала Анны Болейн и «Благодатное паломничество». Эти события сами по себе побуждали к изменениям. Отставка Уолси свернула его влияние на Звездную палату, там возник вакуум власти. Амбициозные политики ринулись служить королю при дворе, где «избранные» советники Генриха скоро переместились в уединенное убежище «личных» королевских апартаментов[336]. Со времен Босуорта так остро не вставала необходимость в радикальных решениях и конфиденциальности. После 1530 года герцоги Норфолк и Саффолк, граф Уилтшир (отец Анны Болейн), лорд Сэндис, граф Сассекс, сэр Уильям Фицуильям, Кромвель и остальные были «политическими» или «тайными» советниками, которые обсуждали стратегию королевского развода и вели дела с Шапюи и папским нунцием. Кроме того, в XV веке термин «тайный советник» использовался, чтобы провести различие между «постоянными» советниками при дворе и членами Большого совета или Совета в Звездной палате. Отсюда ясно, почему Кромвеля именовали «тайным советником» уже в 1533 году[337]. Наблюдатели могли видеть, что исполнительная власть в Звездной палате находилась в руках не Мора или Одли. Однако, несмотря на появившееся слово «тайный», «дворцовые» советники Генриха VIII еще не были Тайным советом. Причина в том, что из Совета окончательно не исключили менее приближенных советников, судей, королевских слуг и других членов, так что формальной реорганизации не произошло[338].

Все же к весне 1537 года Совет преобразовали. Составленный в то время список показывает, что Тайный совет был определен и в количественном, и в качественном составе. В него вошли 13 ведущих должностных лиц плюс виконт Бошамп, брат Джейн Сеймур (будущий лорд-протектор Сомерсет). Второстепенные советники, напротив, были понижены и после этого в течение всей жизни имели почетный статус «ординарных советников», или советников «вообще». Они помогали выполнять судебную работу Звездной палаты примерно до 1544 года и помогали тайным советникам, отсеивая прошения и петиции частных сторон при дворе и при необходимости направляя их в Тайный совет, Звездную палату или Суд по ходатайствам. Однако их исключили из Тайного совета. Так же поступили с судьями, королевскими слугами и лорд-мэрами Лондона, хотя старшие судьи по-прежнему заседали в Звездной палате как эксперты-консультанты[339].

С 1485 года несколько лорд-мэров Лондона назначались в состав Совета, и предпринималась попытка повторить тезис о «революции», датировав «кромвелевскую» реконструкцию Совета «серединой 1536 года» на том основании, что «большинство лорд-мэров до этой даты и ни одного после нигде не называются королевскими советниками»[340]. Утверждается, что Совет должен был претерпеть реконструкцию до «Благодатного паломничества», поскольку из него уже «исключили» лондонского лорд-мэра[341]. Однако такой вывод в лучшем случае не убеждает, а в худшем — вводит в заблуждение. Лишь по троим из 21 лорд-мэра Лондона есть свидетельства, что они посещали заседания Совета в период с 1515 по 1536 год: сэр Джон Аллен, сэр Джеймс Спенсер и (возможно) сэр Ральф Уоррен[342]. Упоминаний о мэрах как советниках в любом случае встречается не больше шести за 20 лет[343]. Хотя «середина 1536 года» определяет приблизительную дату, когда, судя по всему, городскую петицию вручили Уоррену как «королевскому советнику», это свидетельство не дает серьезного основания датировать его исключение из Совета. Установить дату его исключения — значит определить, когда ему сказали, что его присутствие на заседаниях Совета больше не требуется, для этого недостаточно привести факт, что он рассмотрел петицию поставщиков продовольствия о цене на рыбу[344].

Несмотря на то что процесс исключения — ключевой для реконструкции Совета, в переписке Кромвеля ничего о нем не говорится. Фактически никто так и не объяснил, каким образом он завершил «фундаментальную реформу» в год, когда весной происходил дворцовый заговор, а осенью — «Благодатное паломничество». «Паломничество» не только поставило под угрозу его карьеру — в конце концов, именно консерваторы оклеветали Кромвеля в 1540 году, — участники «Паломничества» требовали, чтобы Генрих VIII исключил Кромвеля и Кранмера из состава Совета как «выскочек» и «еретиков»! Политическая обстановка 1536 года вовсе не давала Кромвелю возможности проложить дорогу для реформы Совета, напротив, ситуация была прямо противоположной. Группа «избранных» советников, действовавших с 1530 года, провоцировала глубокое возмущение этим процессом: лидеры «Благодатного паломничества» раскопали средневековый спор по поводу членства в Совете, где заявлялось о сомнительном долге монарха делить политическую власть со старой аристократией и другими, по рождению имеющими традиционный статус советников (consiliarii nati). К 1536 году вопрос членства в Совете стал взрывоопасным, и если Кромвель предпринял попытку «фундаментальной реформы» до начала восстания, то дело не могло не выйти на повестку дня участников «Благодатного паломничества»[345].

Однако самой удивительной чертой нового Тайного совета были идеологические позиции его членов. По меньшей мере половину входивших в «реформированный» Тайный совет людей составляли религиозные консерваторы, которые противостояли Кромвелю. К 1539–1540 годам их группировка приобрела большое влияние; опалу Кромвеля в значительной степени ускорил тот факт, что его противники имели численное преимущество в Тайном совете[346]. Маловероятно, чтобы настолько прозорливый политик мог подтасовать карты против себя, «создав» исполнительный орган, в котором главенствуют его оппоненты, — это значило бы собственноручно подписать себе смертный приговор. Его первоначальный замысел, когда он говорил об «образовании Совета» в июне 1534 года, встретил серьезное сопротивление. Кроме того, дата реформирования могла быть привязана к осени 1536 года, когда карьера министра находилась под ударом. Как только поднялось восстание, избранные советники Генриха сомкнули ряды в качестве «чрезвычайного Совета», или правительства военного времени. Кромвель отошел на второй план, хотя его отступление носило в значительной степени тактический характер — притворство и с его стороны, и со стороны короля[347]. Однако начиная с 14 октября и позже Тайный совет как корпоративный орган отдавал инструкции командирам, которые выступили против бунтовщиков[348]. Кромвель уже не писал писем от имени Совета; они готовились для групповой подписи в Совете[349]. К тому же есть доказательство, что Тайный совет создавался на принципах ограниченного членства. В черновике ответа Генриха VIII бунтовщикам впервые перечисляются имена: герцоги Норфолк и Саффолк, маркиз Эксетер, три графа, три епископа Сэндис, Фицуильям и сэр Уильям Поулет[350].

Нам следует добавить в королевский список Кромвеля, Одли и Кранмера — руководителей Реформации, которых мятежники выбрали для своей атаки[351]. Их отсутствие в списке изначально посчитали разумным, но фикцию невозможно поддерживать вечно. Когда ответ Генриха бунтовщикам печатали, их имена были включены. Однако если Кранмера как архиепископа Кентерберийского просто внесли в ряд епископов, присутствие Кромвеля и Одли среди светских должностных лиц пояснили. Было сказано, что Генрих VIII «отличил и выбрал» их в Тайный совет за их дарования и умения, а не должности. Король выбрал их «по рекомендации всего нашего [Тайного] Совета»[352]. (Говорили даже, что их «избрали и выбрали» на их должности!) Унижение было знаменательное. Генрих VIII заявил всему миру, что в его первом Тайном совете Кромвель и его главный помощник не более чем кооптированные члены.

Разумеется, сложно разобраться, кто кого вводил в заблуждение. Начало «Благодатного паломничества» захватило Генриха VIII врасплох; его ответ имел целью успокоить бунтовщиков, уравновешивая жесткую защиту права короля выбирать собственный Совет опровержением обвинений участников «Паломничества» в том, что его двор кишит «злодеями». Соответственно, его список тайных советников объединил аристократию с ведущими должностными лицами двора и государства. Такое сочетание фактически совпадает с тем, что предполагал Уолси в Элтемском указе, и оно отвечало оправданным ожиданиям. Однако этот список был неполным: полный список можно получить, сравнив ответ Генриха с подписями на письмах Тайного совета. Анализ показывает, что во время «Благодатного паломничества» было еще четыре тайных советника (включая Бошампа). Таким образом, в исполнительный Совет входило 19 человек — ровно столько, сколько состояло в нем, когда Тайный совет проявил себя после казни Кромвеля в 1540 году[353].

Стало быть, в 1530-е годы Тайный совет уже существовал. Кромвель следил за рождением политического органа избранных должностных лиц, который в правление Елизаветы принял на себя корпоративную ответственность за тюдоровское правительство и ограничил роль королевской семьи в пользу «государственной» администрации. Однако кромвелевский Тайный совет отличался от такового 1540-х годов. Его количественный состав пересматривали уже в 1537 году, и он менялся до опалы Кромвеля[354]. К тому же после «Благодатного паломничества» Кромвель не сформировал для Тайного совета упорядоченный бюрократический аппарат. Вместо этого он восстановил собственный министерский контроль над служебными делами и таким образом не позволял Совету осуществлять корпоративную власть вплоть до своей отставки[355]. (Это едва ли удивительно, учитывая, что его враги были столь мощно представлены в Совете.) Только после казни Кромвеля было решено предоставить Тайному совету собственные официальные регистрационные книги и профессиональный секретариат[356]. Так же как Кромвель выступал за «наставление» в правительстве, его оппоненты поддерживали «уничтожение» первого министра[357]. Суждение потомков Кромвеля полностью оправдало, но «постоянный» Тайный совет появился не столько потому, что он жил, сколько потому, что он умер[358].

Тюдоровское правительство вышло за пределы королевского двора и Тайного совета. Чтобы дополнить картину, нам потребуется рассмотреть отношения между двором и страной. Говорят, вопрос положения двора «едва ли вставал» в графствах при Тюдорах. Однако это представление уязвимо[359]. Невозможно адекватно оценить политику и институты правительства Генриха безотносительно к графствам. В ранний период нового времени «двор» и «страна» жили независимо, полагаясь на взаимопомощь[360]. Генрих VIII «был вовсе не всемогущ, и реальной мерой его власти была способность добиться выполнения его решений на уровне графства и деревни»[361]. Было бы неверно полагать, что власть, накапливаемая центром по согласию с графствами, становилась важнее личности короля, функций его институтов и централизующей роли королевского покровительства и юридической системы. Однако центральная администрация была эффективна только тогда, когда опиралась на поддержку местных властей. Разумеется, в патриархальном обществе король имел неотъемлемое преимущество. Его авторитет был непререкаем для глав домохозяйств в общем, землевладельцам и в голову не приходило отделять права короны от их собственных. Антипапская пропаганда Генриха тоже действовала успешно. Подданных научили считать его «королем-патриотом»: годовщина кончины Генриха будет отмечаться официальным трауром вплоть до 1560-х годов. Уже стало общим местом говорить, что в XVI веке корона не имела ни регулярной армии, ни оплачиваемого местного бюрократического аппарата. Тем не менее стабильность сохранялась до смерти Генриха VIII, несмотря на «Благодатное паломничество», возобновление войны и налогообложение в 1540-е годы, рост народонаселения и начало скачков цен на продовольствие.

Методы, которыми Генрих пользовался для наведения мостов между двором и графствами, можно описать одним предложением. Он следовал политике королей позднего Средневековья, объединяя страну. Начиная с Ричарда II в его последние годы корона старалась разрушить сложившиеся группы аристократии и поместного дворянства, а на их месте создать системы, связанные с королевской властью. Три-четыре сотни рыцарей и оруженосцев приглашали ко двору по соображениям главным образом не военным, церковным, дипломатическим или внутренним — на первом плане стояли задачи управления на местах. Этим людям не давали оплачиваемых дворцовых должностей, но они часто получали ренту и мантии. (В определенном смысле они походили на личных слуг, которые не были придворными или государственными служащими, однако были привязаны к хозяину подарками и носили его ливрею.) Ричард II первым понял, что подобные люди ему необходимы, чтобы расширять опору власти и завоевывать поддержку собственных подданных и сторонников. Как заметил Фортескью в своем трактате «Управление Англией», «с ним пойдут люди, которые лучше прочих способны быть опорой и воздать ему должное»[362]. Соответственно, ключевую роль в плане Ричарда играла политическая безопасность. План провалился, поскольку король карал людей, попавших под подозрение, к тому же действовал слишком быстро и закончил разделом графств. Однако был сделан важный шаг: ценность правящей элиты для короны осознавалась глубже, чем это было в прошлом[363].

В этом отношении Генрих IV последовал примеру Ричарда. В 1400 году Совет рекомендовал тому, что «в каждом графстве королевства следует собрать определенное количество наиболее подходящих людей с хорошей репутацией… и поручить им тщательно и усердно беречь имущество короля и его подданных в своей местности»[364]. Эдуард IV тоже подбирал придворных таким образом, чтобы связать двор со страной, особенно с отдаленными графствами. В определенном смысле король старался создать систему взаимосвязи территориальной власти, центром которой был королевский двор и династия Йорков. Его система была формой политического контроля, усиливающей более конкретную политику возвращения владений, конфискации имущества за государственную измену и эксперимента по «доходам от землевладения»[365]. Как отметил один наблюдатель, «имена и обстоятельства жизни почти всех людей, разбросанных по графствам королевства, он знал так, будто каждый день виделся с ними»[366]. Безусловно, в своих методах Эдуард ориентировался на конкретных людей, а не на бюрократический аппарат. Идея подконтрольных короне государственных чиновников еще окончательно не сформировалась. Однако события 1483–1485 годов расшатали политические сети Эдуарда, которые Генрих VII в любом случае по большей части восстановил к 1503 году.

Королевское право распределять бенефиции, вне всякого сомнения, играло ключевую роль в установлении политического контроля. После роспуска монастырей Генрих VIII получил от 1000 до 1200 оплачиваемых должностей, достойных людей знатного происхождения — административный ресурс, достаточный и сопоставимый со средствами Франциска I, который имел в своем распоряжении около 4000 должностей в стране, превосходящей Англию по площади в три раза. (Увеличение количества должностей во Франции, пришедшее к 46 000 в 1665 году, еще не началось[367].) Однако поскольку не каждый местный землевладелец или мировой судья мог ожидать приглашения служить при дворе или оплачиваемой должности, требовался дополнительный механизм для обеспечения стабильной связи двора со страной. Во Франции центральным управляющим органом был Королевский совет, который однозначно входил в состав двора. Термином conseiller du roi (член Совета короля) вовсе не обозначали «тайного советника»; так называли всех назначенных в Королевский совет, слово conseiller значило, что человек числится при короле. Обращает на себя внимание тот поразительный факт, что почти половина старшей провинциальной элиты во Франции была советниками. Десять крупнейших провинций также давали примерно 50 действующих членов основного Королевского совета[368].

В исследовательских целях следует рассматривать систему правления и в Англии Генриха, и во Франции династии Валуа как последовательность концентрических кругов с королем в центре. Клод де Сейссель в трактате «Великая монархия Франции», который он преподнес Франциску I в 1515 году, советовал королю, как использовать королевских советников. В центре он расположил conseil secret (тайный совет), самый маленький круг, включающий в себя, возможно, три-четыре близких советника. Следующий круг совета — conseil ordinaire (обычный совет), который должен собираться три раза в неделю или каждый день, если того потребует большое количество срочных дел. В него войдут 10–12 членов, а также не входящие в совет юристы и финансисты в качестве консультантов. Самый большой совет (внешний круг) составлял conseil général (генеральный совет), или I’ assemblee casuelle des notables. Король, утверждал Сейссель, должен всегда обсуждать с провинциями дела, касающиеся всего королевства. Таким образом, когда на повестке дня стоит важный государственный вопрос, следует созывать председателей местных парламентов, провинциальных прелатов и других местных руководителей вместе с аристократами, высшими сановниками государства и другими ведущими советниками[369].

Именно метод Валуа назначать советниками провинциальных лидеров принимал во внимание Кромвель в 1534 году. Он написал в своей докладной записке: «Утвердить в Королевский совет наиболее убежденных и обеспеченных знатных людей из каждого графства нашего королевства и предписать им выяснять и расследовать, кто будет проповедовать, учить и говорить что-либо в пользу папской власти»[370]. От этой идеи отказались, но лежащая в ее основе теория осталась в голове. В ближний круг Генриха VIII вошли высшие государственные сановники, тайные советники, джентльмены личных королевских покоев, духовники короля и церковнослужители Королевской капеллы, а также привилегированные вельможи. Второй круг насчитывал от трех до семи сотен членов королевского двора и правительства, привязанных к королю узами службы и жалованья. Третий круг, который Кромвель рассчитывал расширить вплоть до участия представителей джентри, включал рыцарей и оруженосцев, герольдмейстеров, придворных слуг и пажей, обслуживающих короля при дворе, но оставленных за штатом — то есть то были «местные» люди, которых корона пыталась сделать своими при наименьших затратах[371].

С восшествия на престол до 1539–1540 годов Генрих VIII назначил 493 человека слугами личных покоев при дворе, включая 120 королевских рыцарей и оруженосцев[372]. Эти рыцари и оруженосцы вскоре уступили свои обязанности королевских личных слуг джентльменам личных покоев короля. Однако их должности не упразднили, и впоследствии несколько человек получили повышение в личные покои или Совет[373]. Тем не менее, несмотря на рост количества слуг личных покоев к 1518 году, Генрих и Уолси продолжали набирать людей сверх штата из графств. В 1519 году Уолси сделал «личное напоминание» Генриху «усиливать свое положение наиболее надежными слугами в каждом графстве для безопасности своей королевской персоны и наследников» — политика Эдуарда IV продолжилась под другим названием[374]. Вскоре в специальную книгу стали заносить имена «королевских слуг из графств Англии, которые присягнули королю». Перечислялись рыцари, оруженосцы, резчики по дереву, виночерпии, мажордомы и герольдмейстеры по порядку их графств[375]. К 1525 году более 200 землевладельцев графств или их сыновья были зарегистрированы как состоящие при королевском дворе. Тут есть некоторая неточность: сверхштатным слугам не предоставляли бесплатной еды и жилья, поэтому их присутствие при дворе было, по всей вероятности, нерегулярным. Однако их «служба» не подлежала сомнению, поскольку они принесли клятву, а их имена вошли в регистрационную книгу. К 1535 году количество сверхштатных слуг из влиятельных землевладельческих семейств возросло до 263 человек, список возглавляли 182 королевских рыцаря и оруженосца[376]. И наконец, создание графствами данных списков означало, что корона может с одного взгляда оценить уровень поддержки в конкретных регионах.

Соответственно, когда Генрих VIII стремился оформить свое влияние в графствах, король держал в голове три основные цели. Он добивался установления личных связей в среде «людей, пользующихся влиянием и почетом», от чьего признания в конечном счете зависело его правление. Он хотел увеличить количество своих приверженцев в органах самоуправления графствами, особенно среди мировых судей и местных властей. И последнее, но весьма существенное — ему требовались солдаты: он старался привлечь на свою сторону территориальных лидеров, чьих собственных слуг и иждивенцев можно было превратить в ядро боевой армии[377]. Эти цели, разумеется, частично совпадали с теми, на которые было ориентировано применение короной оплачиваемых должностей, как продемонстрировал Кромвель в 1539 году. На английском языке эпохи Тюдоров вассалов или иждивенцев, которых землевладелец имел право призвать в военное время, называли manred, именно они составляли основу квазифеодальной «системы» вооруженных сил в период правления Генриха VIII[378]. Когда Кромвель задумывал «Статьи для управления рекрутами нашего королевства и достойного развития правосудия, сохранения и поддержания благосостояния оного», он планировал три вещи. Во-первых, поручить всем оплачиваемым королевским служащим в графствах набирать определенное количество солдат для армии короля, помимо исполнения своих обычных обязанностей; во-вторых, привести к присяге всех влиятельных землевладельцев каждого графства, что они станут поддерживать короля, и в-третьих, в каждом графстве выбрать пять-шесть «старших уполномоченных», обязанных контролировать полицейские и военные действия в своей местности в соответствии с указаниями короны[379].

Политика Генриха VIII была двунаправленной. Вдобавок к привлечению под сень короны заметных местных землевладельцев король «экспортировал» в графства своих ведущих тайных советников и приближенных придворных, назначая их на должности и в комиссии[380]. В сущности, политика принуждения Кромвеля строилась на скоординированном использовании на службе короне вельмож, судей выездных сессий суда присяжных, тайных советников, придворных, епископов, мировых судей, мэров и членов городского управления. Когда возникала такая необходимость, рассматривались списки мировых судей, и родовая знать получала приказ жить в своих графствах. Следуя примеру Уолси, Кромвель методично развивал систему подконтрольных короне чиновников: писал письма руководителям графства, передавал приказы короны, обеспечивал, чтобы шерифы, мировые судьи и другие понимали свою задачу быть образцом. Кроме обнаружения и подавления сопротивления Реформации, они должны были «выступать в собраниях и учить слуг объявлять, что тот, кто называет себя папой, не кто иной, как епископ Рима, и находится в подчинении Генерального совета»[381].

На уровне администрации графства издавна существовали должности шерифа, коронера, исчитора и констебля, или бейлифа. До XIV века главенствовал шериф; в стране было 28 должностей шерифа, обслуживающих 38 английских графств, ежегодно король делал назначения из списка имен, представляемого судьями в присутствии Совета. Поскольку предпочитались шерифы, живущие в графствах, Генрих VIII выбирал известных землевладельцев, но иногда назначал на этот пост советника или джентльмена личных покоев. На практике шериф нанимал заместителя, всегда квалифицированного юриста, и одного или нескольких секретарей. Юридическая экспертиза требовалась, потому что в основные обязанности шерифа входило вручать королевские судебные приказы, созывать присяжных заседателей, организовывать заседания королевских судов и контролировать исполнение приговоров, а также взимать штрафы. Однако шериф сохранял и политические функции, поскольку был уполномочен формировать «силы графства» (posse comitatus). Это означало, что в случае гражданских волнений или неповиновения королевской власти ему разрешалось собирать вооруженных людей внутри графства для восстановления общественного порядка[382].

В отличие от шерифов коронеры и исчиторы были профессионалами. Коронеры, выбранные на месте под контролем шерифа, выполняли ряд обязанностей, связанных с уголовным судопроизводством при убийствах, самоубийствах и преступлениях. Кроме того, они вели расследования при побегах убийц, обнаружении кладов и (в прибрежных графствах) кораблекрушениях. В каждом графстве служило от четырех до шести коронеров, а назначали их на несколько лет. Исчиторы, напротив, в каждом графстве ежегодно назначались лордом верховным казначеем для администрирования прав короны по феодальным землевладениям. И наконец, констебли и бейлифы работали на уровне округов и приходов. Им поручалось помогать в расследовании преступлений и поддержании порядка, они содействовали шерифам и мировым судьям, организовывали «выслеживание» преступников и бродяг в деревнях, поднимали шум на дорогах и от деревни к деревне, преследуя правонарушителей, совершивших тяжкие уголовные преступления или разбой в их районах[383].

Эдуард I и его преемники все чаще поручали местным землевладельцам решать административные задачи вместо шерифов и коронеров. В результате появились новые должностные лица — мировые судьи, их роль в поддержании спокойствия на местах подтвердил парламент в 1328 году. Шесть или более рыцарей и джентри в каждом графстве получали право расследовать тяжкие уголовные преступления и злоупотребления, а также брать преступников под стражу. Со временем круг их обязанностей расширился. После 1361 года их уполномочили рассматривать совершенные в графстве уголовные преступления и злоупотребления, а также искать подозреваемых. Во время эпидемии чумы им поручили контролировать местные рынки, регламентировать таблицу мер и весов, фиксировать цены и оплату наемного труда, справляться с катастрофическими последствиями смертности от эпидемии. Изначально мировые судьи должны были постоянно жить в своих графствах, а к 1439 году было принято решение, что им требуется иметь в частном владении землю с доходом £20 в год. Старшего мирового судью назначили хранителем архивов, а имеющих юридическую подготовку определили как членов quorum, группы судей каждого графства, из которых один или больше должны присутствовать при рассмотрении конкретного дела. И наконец, предполагалось, что мировые судьи будут посещать Суд квартальных сессий в своих графствах, чтобы исполнять собственные судейские и административные обязанности. Хотя от времен, предшествовавших правлению Елизаветы, документы сохранились не полностью, судя по всему, не более половины судейского состава в любом графстве проявляли активность в Судах квартальных сессий к восшествию на престол Генриха VIII. Нередко дело решалось на сессии, продолжавшейся всего один день, когда присутствовало, возможно, полдюжины мировых судей, хотя этот факт не следует толковать превратно: управление графством включало в себя «скорее контроль над ближайшими округами, чем прилежное посещение Суда квартальных сессий». По всей вероятности, даже до разрыва с Римом мировые судьи стали работать «вне сессий» не меньше, чем на сессиях[384].

К 1500 году количество мировых судей в каждом графстве выросло до 20–35 человек, из которых шесть-семь обычно бывали королевскими советниками, не проживавшими в пределах своей юрисдикции. Лорд-канцлер создавал новые комиссии всякий раз, когда менялся судейский состав; назначения производились властью Совета по рекомендации судей выездных сессий, отдельных советников или придворных. Однако, раз получив должность, мировой судья обычно сохранял ее до кончины или выхода в отставку. Большинство мировых судей служили по меньшей мере пять-десять лет, а некоторые — и двадцать, и тридцать. Уолси и Кромвель бросали косые взгляды на назначения, но политические чистки судейского состава в графствах случались редко. Хотя основной целью короны был контроль, правительство понимало, что чрезмерное вмешательство приведет к обратным результатам.

Комиссии в графствах также использовались в дополнительных целях — например, чтобы оценивать имущество, собирать налоги и набирать солдат в военное время. Назначенные в качестве членов комиссий по финансам или набору солдат обычно были теми же мировыми судьями в другом обличье. Их назначал Совет, они отчитывались перед Советом и Звездной палатой. В прибрежных графствах членов комиссий назначали контролировать содержание береговых укреплений и сигнальных огней, которые предупреждают об опасности возможного вторжения. В Линкольншире и в Болотном крае они должны были заниматься дренажными системами и ирригацией. Кроме того, специальных уполномоченных назначали, чтобы руководить поставками продовольствия в голодные времена, предотвращать экспорт зерна, регулировать цены на основные предметы потребления, наказывать перекупщиков и вымогателей продуктов питания, задерживать бродяг и в целом поддерживать закон и порядок. Назначая уполномоченных с широкими задачами общественного контроля во время голода 1527–1529 годов, Уолси установил стандарт до конца столетия. Заимствуя французскую практику, он поручил уполномоченным в каждом графстве обыскивать амбары и склады всех заподозренных в том, что они имеют больше зерна, чем необходимо для пропитания семьи, и заставлять продавать излишки продовольствия по приемлемой цене на местных рынках. Требовалось составлять официальные списки перекупщиков и подпольных коммерсантов, а их запасы принудительно продавать по разумным ценам. Также уполномоченным поручалось оценивать вероятное наличие запасов продовольствия относительно расчетного количества жителей приходов. И наконец, воров, фальшивомонетчиков, бродяг и преступников следовало брать под стражу, ставить к позорному столбу и сообщать о них вышестоящим[385].

Динамическое изменение в Англии Генриха шло со скоростью, с которой Уолси и Кромвель централизовали управление. По сути дела, Уолси обратил внимание на местные власти сразу, как только в мае 1516 года представил свой правоохранительный план. В течение месяца он обрушился на сэра Джона Сэвиджа, семья которого занимала должность шерифа графства Вустершир с 1487 года. Сэвиджа отправили в Тауэр за коррупцию, судили в Суде королевской скамьи и сняли с должности в пользу сэра Уильяма Комптона. Затем Уолси издал переработанные инструкции для использования на ежегодном приведении к присяге при вступлении в должность шерифов (ноябрь 1519 года). В них детально излагалось, как шерифы должны выполнять свои обязанности. В частности, им следовало не допускать, чтобы их подчиненные присваивали королевские приказы и искажали предписания короны. В присяжные необходимо было выбирать честных и справедливых жителей графства, проживающих «наиболее близко к месту совершения предполагаемого дела». Шерифы не должны были принимать деньги или услуги за назначение продажного присяжного и другими способами препятствовать отправлению правосудия. Кроме того, им полагалось требовать самых высоких стандартов поведения от своих заместителей и сотрудников, вдобавок приносивших присягу. Ежегодную клятву шерифов в Звездной палате тоже сделали более строгой и напечатали вместе с новыми инструкциями[386].

Уолси также настоял на том, чтобы как можно больше мировых судей каждый год приезжали в Звездную палату и «заново приносили присягу» на церемонии, предшествующей клятве шерифов. Поскольку ожидалось, что не все смогут присутствовать на церемонии, позже у отсутствовавших мировых судей принимали присягу в их графствах специальные уполномоченные под руководством судей выездных сессий. На новых церемониях Звездной палаты Уолси произносил речь об обязанностях мировых судей. Однако зачастую он использовал подобные возможности, чтобы подчеркнуть двусторонность отношений центра и периферии. Например, в июле 1526 года в Звездную палату созвали столько мировых судей, сколько можно было в ней поместить. Они выслушали речь Уолси, а затем им приказали письменно ответить на 21 вопрос анкеты о положении с исполнением законов в их графствах[387].

В 1521–1522 годах Уолси провел чистки коллегий мировых судей в графствах Кент и Глостершир, возможно, по политическим причинам, но скорее всего, потому, что они стали слишком громоздкими. С 1513 по 1525 год он использовал свою власть, чтобы назначать в северные графства мировых судей, готовых проводить политику короны за счет местных преимущественных прав. В административном округе Вест-Райдинг графства Йоркшир количество местных джентри в коллегии мировых судей сократили с преобладающих 29 до 15, а число «приезжих» мировых судей соответственно возросло. Количество мировых судей из духовного сословия тоже увеличилось с одного до шести. Хотя несколько бывших мировых судей умерли, исключение из коллегий Уолси ведущих дворян Йоркшира, таких как сэр Ричард Темпест из Боллинга и сэр Уильям Гэскойн из Гауторпа, могло произойти исключительно в результате продуманного планирования. В частности, несколько новых мировых судей были собственными служащими Уолси, например сэр Уильям Гэскойн из Кардингтона (Бедфордшир) был казначеем его двора[388].

Кроме уголовного преследования сэра Джона Сэвиджа, Уолси преподал «новый закон Звездной палаты» примерно двум дюжинам преступивших закон шерифов и мировых судей. Некоторым правонарушителям предъявили официальные обвинения, а другие стали ответчиками в неофициальных заседаниях, поскольку Уолси заставлял истцов, возмущенных коррупцией в их графствах, ехать в Звездную палату, где они «не должны убояться показать истинность своей скорби»[389]. Уолси проявлял интерес и к делам в северных графствах, хотя и не появлялся в своей Йоркской епархии, пока не попал в опалу. Например, бейлифам Беверли и Хексема пригрозили за то, что они не сообщили о беспорядках ближайшим мировым судьям; мэра Йорка сняли с должности за разные якобы наличествующие нарушения; к тому же Уолси в Звездной палате вел учет совершенных в Йоркшире «упущений, проступков, нарушений и несправедливостей», которые еще оставались «неисправленными». В июле 1524 года он назначил специальных уполномоченных для устранения «значительных нарушений» в графствах Йоркшир и Нортумберленд. Герцог Норфолк, второй раз за два года отправленный в северные пограничные районы в качестве наместника, был главным уполномоченным, проводил заседания в городах Йорк и Ньюкасл-апон-Тайн. По представлению герцога Уолси в 1525 году судил приграничного магната лорда Дакра в Звездной палате за недобросовестное управление и взяточничество при отправлении правосудия[390].

Ключевым десятилетием были 1530-е годы. В Уэльсе, на севере, в частных поместьях, где правовые полномочия по-прежнему скорее принадлежали епископам, аббатам и местным магнатам, а не короне, необходимость осуществить разрыв с Римом вела к реорганизации местных органов управления. По Ридланскому статуту Эдуарда I (1284) Уэльс был «аннексирован и присоединен» к английской короне. Однако до 1536 года уэльская юрисдикция была запутанной. Земли, которые традиционно даровались принцу Уэльскому, располагались в Англси, Карнарвоне, Мерионете, Флинте, Кармартене и Кардигане; они принадлежали английской короне. Некоторые другие уэльские владения были частью герцогства Ланкастер или возвратились к короне в результате конфискации или наследования. Однако остальными приграничными имениями владели феодальные лорды во главе с короной. Соответственно, противоречия юрисдикций позволяли преступникам избежать суда, просто перемещаясь из одной области в другую. И уэльские, и английские стороны судебного процесса жаловались, что в Уэльсе нет законов, поскольку там, где не действует королевское предписание, средства общего права недоступны.

Эдуард IV и Генрих VII связали приграничных лордов «соглашениями Марок». Эти соглашения обязывали лордов контролировать собственных должностных лиц и слуг, которые, в свою очередь, давали обязательство подобающе себя вести. Например, герцог Бекингем был обязан гарантировать, что «если кто-либо под страхом наказания в собственной стране бежит оттуда во владения указанного герцога», то служащие герцога арестуют преступника и отправят его обратно. Кроме того, Эдуард IV и Генрих VII учредили советы в Уэльсе и приграничных районах для управления владениями и двором принца Уэльского. Хотя главной задачей Совета было управление имениями принца, он также старался координировать работу судов и поддерживать закон и порядок[391]. В 1525 году Уолси преобразовал этот орган в Совет принцессы Марии, но ведущие члены Совета не имели достаточного опыта, и инициатива провалилась. Распоряжения Уолси «об улучшении защиты порядка в уэльских Марках» тоже игнорировались.

После принятия Акта об апелляциях Кромвель начал разрабатывать крупную реформу[392]. Его позиция была достаточно сильна, поскольку по недавним приговорам Эдварду Стаффорду, герцогу Бекингему и Рису ап Граффидду в казну конфисковали солидные валлийские поместья. В 1534 году он направил в Ладлоу Роуленда Ли в качестве лорд-президента Совета. Однако реальными делами занимался Томас Энглфилд, одаренный судья со знанием местных проблем. Под его руководством энергично взялись за преступность и через парламент провели законы, скорректировавшие судопроизводство в Уэльсе. Работу увенчал так называемый Акт об унии 1536 года, подкрепленный дальнейшими многочисленными законодательными нормами в 1543 году. По этому законодательству все приграничные территории объединили в 12 графств Уэльса, ввели там английские законы и методы управления, предоставив новым графствам и столицам графств 24 места в палате общин. Валлийские мировые судьи, шерифы, исчиторы, коронеры и констебли получали назначение точно так же, как в Англии, а когда позже стали назначать лордов-наместников и их заместителей, они появились и в Англии, и в Уэльсе.

Чтобы внедрить в Уэльсе общее право, указом 1543 года учредили Суды больших сессий. Сессии, эквивалент английских выездных сессий судов присяжных, проводились дважды в год, поскольку валлийские графства объединялись в четыре округа: Честерский, Северного Уэльса, Бреконский и Кармартенский. По уголовным делам апелляции не принимались, хотя по некоторым категориям гражданских исков можно было подать апелляцию в Совет уэльских Марок или Суд королевской скамьи. В итоге Совет Марок реорганизовали в Совет. О его истории после Кромвеля известно мало, но к 1550 году он превратился из составной части двора и совета члена королевской семьи в институт управления и обеспечения правопорядка, просуществовавший до 1689 года. Объединяя функции Тайного совета Уэльса и Суда Звездной палаты, этот Совет обеспечил применение английского закона на всей территории Уэльса и в пограничных районах: кельтское право и обычаи землевладения и наследования ушли в прошлое[393].

Присоединение Уэльса, начатое в 1536 году, отвечало представлению Кромвеля об унитарном государстве: его политика была глубоко продуманной. Когда в 1537 году он реформировал Совет Севера, то тоже распорядился передать ему широкие полномочия от коллегий мировых судей, которые позволяли членам Совета без задержек осуществлять процессуальные действия по всем делам об измене, убийстве и другим тяжким преступлениям. Совет освободили от прежней обязанности управлять владениями короны, он стал главным органом исполнительной власти севернее реки Трент. Именно через этот Совет делались заявления и передавались приказы шерифам и мировым судьям северных графств. Совет Севера также проводил кампанию по принуждению после «Благодатного паломничества»: Кромвелю доложили о 42 изменниках, 23 из которых был вынесен смертный приговор. Открытая оппозиция была подавлена: Совет Севера в значительной степени успешно обеспечил соблюдение разрыва с Римом и сдерживал отказ подчиняться при Елизавете. Таким образом, на протяжении всего XVI столетия надзорная юрисдикция Совета Севера распространялась на администрацию северных графств, подобно тому, как Южную Англию контролировали Тайный совет и Звездная палата. В обязанности советников входило назначать и контролировать работу мировых судей, следить за запасами продовольствия, регулировать торговлю и организовывать набор на военную службу. И наконец, Совет Севера рассматривал местные частные иски, и эта работа забирала значительную часть его времени[394].

В 1539 году Кромвель создал недолговечный Совет Запада, чтобы заполнить вакуум власти, создавшийся в результате лишения имущественных прав маркиза Эксетера по обвинению в государственной измене. Юрисдикция Совета Запада распространялась на графства Девон, Корнуолл, Сомерсет и Дорсет. По предписаниям Кромвеля 18 членам Совета вменялось в обязанность отправление правосудия по гражданскому и уголовному праву, а также проведение в жизнь разрыва с Римом. На должность лорд-президента Совета Запада назначили сэра Джона Рассела, тайного советника и джентльмена личных покоев короля. Ему пожаловали дворянский титул и даровали существенную часть владений распущенного аббатства Тэвисток на содержание его слуг. Когда в дальнейшем его сделали верховным наместником герцогства Корнуолл и лордом — хранителем Оловянных рудников, Рассел стал политическим арбитром юго-запада. Однако ему не хотелось проводить там много времени, и после смерти Кромвеля Совет Запада распался. Не возродили его и после мятежей 1549 года, хотя Рассела тогда назначили лордом-наместником в западных графствах, и он исполнял функции, напоминающие его бывшее председательство в Совете Запада[395].

Кромвель завершил свою реформу управления графствами атакой на территориальные привилегии, или «свободы», которые пережили посягательства на феодальную юрисдикцию его предшественников и мешали полноценной работе королевского правосудия. Во время запланированной конфискации небольших монастырей он пометил в служебной записке: «Для аннулирования всех привилегий и свобод во всем нашем королевстве и особенно привилегий духовенства»[396]. Результатом стал Акт о прекращении определенных свобод и привилегий (1536), который радикально сократил местные юрисдикциональные отклонения от нормы. Феодальные или церковные власти больше не могли препятствовать судьям выездных сессий, шерифам и мировым судьям в исполнении правовых обязанностей в рамках их юрисдикции[397].

Тем не менее если достижения Кромвеля укрепили королевские институты за счет церкви и старой «феодальной» знати, то они натолкнулись на основные местные интересы. Несмотря на масштаб групп поддержки Генриха VIII и увеличение роли в провинциях тайных советников и джентльменов личных покоев короля, соотношение сил на уровне графств оставалось в пользу землевладельцев, которые служили шерифами и мировыми судьями. Изобилие местных связей сокращало взаимодействие с центром, и ограниченная степень зачистки, которой Уолси и Кромвель смогли достичь в коллегиях мировых судей, иллюстрирует этот факт. Кромвель вычистил только активных противников режима. Скрытые противники остались в коллегиях, среди внештатных придворных тоже сохранились недовольные. Обе стороны понимали необходимость поддерживать отношения между двором и страной, не доводить конфликт до столкновений. В то же время землевладельцы в графствах очень ревниво оберегали свои позиции в местных органах власти, практически считали их своей собственностью. Да, поражение «Благодатного паломничества» означало, что «влиятельные подданные» больше никогда не помешают политике Тюдоров, однако корона по-прежнему рисковала. Джентри считали, «что они имеют право на долю королевской власти»[398]. В этом смысле «революция» в государственном управлении Генриха ничего не изменила.

7

Политика, религия, война

Кромвеля арестовали на заседании Совета 10 июня 1540 года за то, что он продвинул Реформацию дальше тех пределов, какие счел допустимыми Генрих VIII. Справедливость данного обвинения следует проанализировать. Использовал ли Кромвель свое положение в качестве королевского наместника по делам церкви более энергично, чем архиепископ Кранмер? Снабдить Кромвеля ярлыком «протестант» было бы чересчур смелым, особенно до Тридентского собора (1545–1563), когда не существовало четких определений «католичества» и «протестантства». Кромвель не отрицал пресуществления в евхаристии, не проповедовал «оправдания личной верой» — два наиболее убедительных критерия «ереси» при его жизни. Однако его акцент на вере, на первичности Священного Писания и важности проповеди решительно относили его к лагерю «реформаторов»; показательно, что современники-протестанты считали Томаса Кромвеля «молотом монахов» и «доблестным солдатом и полководцем Христа»[399].

После опалы Уолси Кромвель демонстрировал все более «реформатские» взгляды и, возможно, решил, что Англии будет лучше при разновидности протестантизма в качестве основной веры, когда приняли Акт об апелляциях[400]. Как наместник он имел полномочия издавать предписания всем епископам и священнослужителям и настаивать на своем во время инспекций. Так, в его Первых предписаниях (1536) духовенству приказывалось в проповедях отстаивать верховную власть короля над церковью; преподавать детям Молитву Господню, Десять заповедей и другие догматы веры из Священного Писания; прекратить паломничества; содержать алтари в хорошем состоянии и жертвовать деньги на образовательные цели. Во Вторых предписаниях (1538) он пошел дальше, поддержав иконоборчество и осудив обряды и верования, не описанные в Библии. Кромвель распорядился убрать из храмов статуи, которые были объектами паломничества или суеверного поклонения, из соображений борьбы с «идолопоклонством»; запретил возжигать свечи за святых и усопших; признал Библию главным источником веры и потребовал размещать в каждой церкви перевод на английский язык для чтения прихожанами; ввел в каждом приходе регистрационную книгу для записи крещений, венчаний и похорон, чтобы сократить разногласия по поводу происхождения и права наследования[401].

Эффективность удара Кромвеля по культу святых, паломничествам, «возжиганию свеч» и (неявно) католическому догмату чистилища яснее всего прослеживается на местном уровне. В южных графствах внедрение изменений проходило с шероховатостями, но без особой борьбы; даже отдаленный юго-запад не оказал значимого сопротивления. Понятно, что Кромвель не разрушал древних традиций мгновенно; многие изваяния и реликвии никто не тронул, а в Эксетере группы женщин бранили иконоборцев. Однако во многих районах юго-востока компромисс был нормой. Это в Линкольншире, на севере, и в некоторой степени в лондонском Сити возмущение перерастало в насилие. Витраж восточного окна в часовне Грейс-Инн, изображавший мученичество святого Томаса Бекета, разбили, не вызвав беспорядков, но некоторые статуи вывозили из лондонских церквей ночью, чтобы сократить риск волнений. Хотя почитание изображений продолжалось до кончины Генриха VIII, повальное идолопоклонничество прекратилось. Была подготовлена почва для последующих наступлений короны на пожертвования на помин души и заупокойные службы[402].

Два вероучительных документа, изданные во время наместничества Кромвеля, «Десять статей» (1536) и «Наставление доброму христианину» (Institution of a Christian Man, 1537), тоже имели «реформатские» элементы. (Строго говоря, формулировки принадлежали Собору, но за Собором духовенства стоял Кромвель как наместник короля по церковным делам.) Вместе с Первыми предписаниями «Десять статей» стремились объединить «неопределенностью и молчанием». Библия и три символа веры (Апостольский, Никейский и Афанасиевский) признавались источником христианской веры; из таинств подтверждались три — крещение, покаяние и причащение; утверждалось пресуществление во время причастия; и наконец, было сказано, что тайная исповедь полезна и необходима. Соответственно, как в Лютеранском исповедании Аугсбурга, не упоминались четыре из семи церковных таинств: брак, миропомазание, священство и соборование; поскольку Кромвель поручил своему подчиненному Ричарду Тавернеру перевести Аугсбургское исповедание для публикации, вопрос лютеранского влияния вполне уместен[403].

Тем не менее большинство епископов (и, возможно, Кранмер) в 1536 году твердо придерживались семи церковных таинств. «Десять статей» вызвали горячие споры о природе и количестве таинств. На всем протяжении дискуссий Кромвель контролировал ситуацию; в частности, в 1537 году он созвал собрание в палате лордов, чтобы решить, могут ли существовать таинства, если им нет библейского подтверждения, и надежны ли «неписаные истины» (то есть традиционные католические догматы, не основанные на Священном Писании). Он открыл заседание с жесткого предупреждения, что Генрих VIII «не позволит искажать и извращать Священное Писание никакими комментариями, папистскими обычаями и авторитетом ученых или церковных соборов». Король не «примет статьи или догматы, которые не содержатся в Священном Писании, а утверждены лишь течением времени и старой тридицией». Действительно ли в этом случае Кромвель высказывал мнение Генриха VIII или говорил от себя, точно неизвестно. Однако в любом случае неортодоксальность его позиции заключалась в идее, что Священное Писание находится в противоречии с традиционным католическим учением. Суть Реформации в Англии времен Генриха так же, как в Европе, состояла в расхождениях между церковью и Библией, которые реформаторы считали основанием для наступления на католичество[404].

Таким образом, пользуясь доверием Генриха VIII, Кромвель манипулировал епископами. В «Наставлении доброму христианину» (прозванном «Епископской книгой», потому что было издано по распоряжению епископов, а не короля) толковались христианское вероучение, семь церковных таинств, Десять заповедей и Молитва Господня. В нем допускалось, что четыре спорных таинства правомерны, но уступают крещению, покаянию и причастию, поскольку только эти три таинства Христос установил как «необходимые для спасения». Предварительный вариант текста посылали Верховному главе церкви на утверждение, но, поскольку Генрих был поглощен приближающимся рождением принца Эдуарда, король сказал Кранмеру, что у него нет «удобного времени», чтобы его читать. Он согласился, что «Наставление» можно напечатать как труд епископов, но санкционировал только временное использование. Уже вскоре король начал вносить изменения и спорить по поводу своих поправок с Кранмером, который, в свою очередь, доложил об этом Кромвелю[405].

Роль Кранмера в английской Реформации, безусловно, весьма существенна. Как один из составителей «Достаточно обширной антологии», он входил в группу сторонников реформ, ответственных за идеологию королевской супрематии. Как и Кромвель, во время правления Генриха VIII он тоже был «реформатором», но не полноценным «протестантом». (Лишь при Эдуарде Кранмер претерпел «обращение» и разделил более или менее цвинглианское понимание причастия, составляя «Вторую книгу общих молитв» и корректируя церковные догматы.) Однако в узком кругу он признавался, что сомневается в догмате пресуществления, а Генрих VIII давал ему исключительную свободу. Когда впоследствии враги Кранмера свидетельствовали о его якобы ереси, король осудил их со словами: «Я хотел бы, чтобы вы хорошо понимали, что я считаю милорда Кентерберийского человеком, который предан мне, как никакой другой прелат нашего королевства, и которому я многим обязан». Генрих ссужал Кранмеру солидные суммы денег и поразительно терпимо отнесся к его женитьбе на племяннице лютеранского реформатора Андреаса Осиандера. (Брак Мартина Лютера с Катариной фон Бора превратил церковный целибат в пережиток прошлого.) Да, Генрих не знал, что Кранмер состоит в браке, когда назначал его архиепископом Кентерберийским, но к 1543 году тот во всем признался. В 1539 году он в целях безопасности отправил жену к ее семье в Германию, но через четыре года она вернулась с молчаливого согласия короля[406].

Более важно, что приоритеты Кранмера отличались от кромвелевских. По своей природе он был непубличным человеком, а не государственным деятелем. Его взяли на королевскую службу только после случайной встречи с Эдвардом Фоксом и Стивеном Гардинером в 1529 году. До того Кранмер был ученым-богословом в Кембридже — в отличие от Гардинера он не стремился к продвижению по службе ни в университете, ни при дворе. После принятия Акта о супрематии он подчинялся указаниям Кромвеля, а также даровал диспенсации и возводил в сан епископов, как было санкционировано парламентом. Однако он мало участвовал в организации королевской пропаганды и в роспуске монастырей. Вопреки голословным утверждениям католиков, что он возглавлял кампанию иконоборчества, его разрушительный порыв ограничивался в основном уничтожением гробницы Бекета в Кентербери. Когда Мор и Фишер предложили приносить клятву основной части Первого акта о престолонаследии, а не преамбуле этого закона, он безуспешно призывал пойти на компромисс. Другими словами, Кранмер имел характер, свойственный ученым; в круг его интересов входили только пасторское попечение своей епархии и распространение истинного знания Библии; именно его скромное поведение, как и убеждение, что Священное Писание подтверждает королевскую супрематию, обеспечили особые отношения Кранмера с Генрихом VIII[407].

Таким образом, движущей силой Реформации в 1530-е годы был Томас Кромвель. Он использовал свое влияние при назначении епископов, чтобы обеспечить предпочтение реформаторам; он сделал Лондон центром крупной проповеднической кампании во время борьбы с религиозными изображениями; он вмешивался в выборы мэра Лондона в 1535–1537 годах, поддерживая кандидатов с протестантскими взглядами. И самое главное, именно он организовал массовое распространение Библии на английском языке. Генрих VIII в принципе одобрил этот шаг, но консервативные епископы выступали против, поскольку считали, что возможность читать Писание самостоятельно будет способствовать появлению ересей. Когда Кранмер попытался представить официальный перевод через епископов, то фактически натолкнулся на категорический отказ. Новый Завет в переводе Тиндейла по-прежнему был запрещен. Тогда приверженец Кромвеля Майлз Ковердейл сделал перевод по Вульгате и немецкому варианту Лютера (1535), а Джон Роджерс, впоследствии, при Марии Тюдор, принявший мученическую смерть, отредактировал переводы Тиндейла. Издание тиражом 1500 экземпляров, согласно титульному листу, было работой некоего «Томаса Мэтью» (1537). Однако количество книг в продаже не могло удовлетворить спрос, порожденный предписанием Кромвеля 1538 года иметь Библию в каждой приходской церкви[408].

Соответственно, Кромвель превратился в посредника по печати; он предоставил £400 из собственных средств, а также оказал серьезное давление, чтобы напечатать новое издание, которое, по сути, представляло собой переработку Ковердейлом переводов Тиндейла. Работу начали в Париже, где технологии печати опережали лондонские, но завершали в Англии вследствие вмешательства Великого инквизитора Франции. В ноябре 1539 года из печати вышло около 3000 экземпляров Библии. К тому времени Кромвель получил от короля жалованную грамоту, которая дала ему исключительное право лицензировать новые переводы библейских текстов и позволила предоставить печатникам его Большой Библии монополию на рынке в течение пяти лет. Затем он снизил предполагаемую розничную цену с 13 шиллингов 4 пенсов до 10 шиллингов. И наконец, в марте — апреле 1540 года Кромвель напечатал еще 3000 экземпляров Библии в Лондоне и договорился с инквизитором в Париже о возвращении 2500 книг. Таким образом, ко времени его казни он обеспечил соответствие предложения потенциальному спросу, поскольку в Англии было 8445 церковных приходов. Действительно, к 1540 году немногие сельские приходы купили Библию, но большинство получили ее в течение ближайших пяти лет. Несмотря на то что план Томаса Кромвеля создать общество, знающее Священное Писание, был утопией, он сделал больше любого другого англичанина, дабы вложить Библию в руки обыкновенных людей[409].

Однако «Благодатное паломничество» выявило возможные угрозы Реформации Кромвеля. При дворе копилось напряжение, поскольку его враги утверждали, что он провоцирует общественное возмущение. Однако дело было не только в этом. Несмотря на то что Генриха VIII справедливо называют «консервативным», столь же верно и то, что он заигрывал с протестантством. Религиозный плюрализм короля со всей очевидностью проявлялся в его дипломатической практике. В 1529 году он сказал Шапюи, что Мартин Лютер совершенно прав в некоторых вопросах, и продолжил, согласившись с точкой зрения Лолларда, что, если священник может иметь два прихода, тогда и мирянин имеет право на две жены. В 1540 году два английских посланника проинформировали протестантский сейм города Шмалькальден, что на личной встрече Генрих выразил желание иметь религиозное и политическое соглашение со Шмалькальденским союзом. В 1546 году король намекал французскому послу, что Франции и Англии следует отказаться от мессы и заменить ее протестантским богослужением. И наконец, Генрих имел необычных друзей: его доверенные приближенные сэр Фрэнсис Брайан, сэр Энтони Дэнни и Уильям Баттс придерживались реформатских взглядов. Таким образом, существует вероятность (не более того), что Генрих мог обратиться в протестантство, но притом, как Джон Гонт, когда его попросил Уиклиф, не желал подвергать опасности покой своего королевства[410].

Возможно, ключевым событием для размышлений Генриха стало французское дело о листовках. В октябре 1534 года в Париже и нескольких провинциальных городах страны появились листовки, которые свидетельствовали о существовании во Франции организованной сети сакраментарианцев (протестантов, отрицавших пресуществление Бога во время евхаристии). Листовки вызвали ужасные последствия; по всей Франции началась истерия, поскольку понеслись слухи, что протестанты готовятся разграбить Лувр, жечь церкви и убивать католиков. Франциск I немедленно изменил свою религиозную политику и подверг гонениям религиозных диссидентов: в последующем десятилетии любой реформатор рисковал закончить жизнь на костре. Также в 1534 году начался эксперимент мюнстерских анабаптистов: они отменили частную собственность, сожгли все книги, кроме Библии, разрешили полигамию и убивали «неверующих». Казалось, что протестантство и социальная анархия суть одно и то же[411].

Когда сближение между Францией и Испанией привело к заключению перемирия в Ницце (июнь 1538 года), европейская политика развернулась против Реформации Кромвеля[412]. Несколько протестантских активистов в Лондоне зашли слишком далеко, и поворотным моментом для Генриха VIII стало дело Джона Ламберта. Протеже Томаса Билни в Кембридже, Ламберта несколько раз подозревали в ереси. Незадолго до того он опровергал проповедь доктора Тейлора, священника церкви Святого Петра на улице Корнхилл в Лондоне, и его обвинили в отрицании реального присутствия Христа в хлебе и вине во время причастия. На показательном судебном процессе в Уайтхолле председательствовал Верховный глава английской церкви Генрих VIII, окруженный епископами, вельможами и джентльменами личных покоев. Король спросил обвиняемого, присутствует ли тело Христово в евхаристии (16 ноября 1538 года). Когда Ламберт отверг этот догмат, Генрих возразил: «Запомни хорошенько, потому что теперь ты будешь осужден собственными словами Христа: “Сие есть тело мое”»[413]. Король сразу же издал прокламацию против сакраментарианцев, книг, на которые не было получено разрешения, и женатых священников. Кромвеля тогда всерьез вытеснили на оборонительные позиции, поскольку папа Павел III отлучил Генриха от церкви, а Карл V и Франциск I договорились вступать в союз с Англией только по обоюдному согласию (Толедский договор, январь 1539 года). В декабре 1538 года папа отправил находящегося в изгнании Реджинальда Поула убеждать Франциска и Карла начать против Англии крестовый поход. Его миссия провалилась, поскольку оба монарха решили, что устранение Генриха будет выгодно другому, однако паника была неподдельной. Когда Франция и Испания в начале 1539 года отозвали из Лондона своих послов, в Англии испугались совместного католического вторжения на уровне армады Филиппа II 1588 года.

В 1539 году провели военные инспекции, собрали людей и доспехи, оснастили корабли. Была проведена общая проверка береговых укреплений — наиболее тщательная со времен правления Эдуарда I. Построили государственную сеть фортификаций, крупнейшую до начала Наполеоновских войн. Затраты, включая работы в Кале, составили £376 477. Поскольку Генрих VIII также тратил деньги от продажи монастырских земель на свои многочисленные дворцы (около £170 000 потратили преимущественно на Хэмптон-Корт, Уайтхолл и Нонсач), с 1539 года и до кончины короля за строительные работы было заплачено более полумиллиона фунтов стерлингов[414].

Вторжения не произошло, и Кромвель вернулся к дипломатической деятельности. Джейн Сеймур после рождения сына прожила только двенадцать дней, и Генрих начал параллельные переговоры о браке с герцогиней Миланской и французской принцессой[415]. Когда Толедский договор положил конец этим намерениям, Кромвель убедил сопротивлявшегося короля искать невесту среди немецких аристократок, чтобы договориться об альянсе с протестантским Шмалькальденским союзом. В результате в октябре 1539 года в Хэмптон-Корте состоялось подписание договора между Генрихом VIII и герцогом Вильгельмом Клевским[416]. Тем не менее Генрих женился на Анне Клевской против собственной воли (6 января 1540 года), и карьера Кромвеля висела на волоске. В Тайном совете ему противостояли герцог Норфолк, епископ Тансталл, сэр Уильям Фицуильям, лорд Сэндис и сэр Энтони Браун. Гардинер временно оказался в опале, и Кромвелю удалось вывести его из Тайного совета в 1539 году. Однако Гардинер продолжал критиковать религиозную политику Кромвеля, а его отсутствие в Тайном совете компенсировали, осудив Ламберта на костер. Поскольку «консерватизм» короля был предан гласности, лоялисты Совета, такие как граф Сассекс, сэр Джон Рассел, сэр Томас Чейни и сэр Уильям Кингстон, изменили свое мнение. Кромвель и Кранмер оказались в изоляции. С начала 1539 года Генрих планировал провести религиозное урегулирование на собственное усмотрение, и, когда король созвал парламент 28 апреля 1539 года, почва уже была подготовлена[417].

5 мая Генрих обратился к палате лордов с просьбой создать комиссию для подготовки того, что фактически было актом о единообразии. В состав комиссии поровну вошли консерваторы и реформаторы, однако Кромвель, хотя и был назначен председателем, не мог противиться воле короля. Он пытался отвлечь Генриха, борясь за новую субсидию мирного времени, когда же его попытки ни к чему не привели, герцог Норфолк взялся за дело решительно. Парламент обсуждал шесть вопросов: (1) может ли Евхаристия быть телом Христовым только через пресуществление; (2) могут ли миряне принимать причастие и в том и в другом варианте; (3) обязателен ли обет целомудрия; (4) следует ли разрешать частные мессы; (5) можно ли священникам вступать в брак; (6) необходима ли тайная исповедь. Поскольку король уже одобрил ответы традиционной теологии, их поддержали и в парламенте, и на Соборе духовенства. Всю направленность политики Кромвеля как наместника по делам церкви изменили на прямо противоположную. Затем были разработаны суровые санкции для нарушителей исполнения Акта шести статей, который быстро стал законом. Отрицание пресуществления автоматически подлежало наказанию сожжением на костре — даже закон о ереси, принятый до 1534 года, допускал одно публичное заявление на этот счет. Остальные догматы защищались наказаниями за превышение власти церковным органом или тяжкое преступление. Протестанты назвали этот закон «плеткой в шесть хвостов», поскольку его настойчиво проводили в жизнь: в каждое графство направили комиссии к епископам, мировым судьям, мэрам и бейлифам; множество протестантов отправили в тюрьму или на костер[418].

Положение Кромвеля, вероятно, ухудшилось, когда на той же парламентской сессии Закон о приоритете палаты лордов продвинул его лично, но и подтвердил более широкие полномочия его оппонентов[419]. Теперь никому, кроме королевских детей, не полагалось сидеть рядом с троном короля в палате лордов: по правде говоря, то был посмертный выпад против Уолси, который злоупотреблял такой возможностью в 1523 году. Однако основная часть закона даровала высшим сановникам государства старшинство в парламенте, Тайном совете, Звездной палате и в других органах. Как наместник по духовным делам Кромвель имел делегированную королем власть над церковью и получил превосходство перед другими пэрами. Лорд-канцлер Одли, получивший титул барона в 1538 году, тоже был повышен. В законе перечислялись высшие государственные должностные лица в порядке старшинства после наместника: лорд-канцлеру, верховному лорд-казначею, лорду — президенту королевского Совета и лорду — хранителю Малой печати полагалось сидеть выше всех герцогов, за исключением принадлежащих к королевской крови. Лорду — верховному распорядителю двора, констеблю, граф-маршалу, лорду — верховному адмиралу и лорд-стюарду надлежало занимать места в указанном порядке выше других парламентариев их собственного ранга. Тем не менее большинство этих должностей было привязано к конкретным вельможам, а некоторые посты передавались по наследству. Хотя Кромвель и Одли на первый взгляд выиграли от нового порядка старшинства, подвох заключался в том, что поименованные в законе должностные лица тоже получали преимущество в Тайном совете. Закон о приоритете «точно определил» круг должностных лиц, которые должны входить в Тайный совет. Намеренно или нет, этот закон вынудил Кромвеля признать в Совете членство ex officio (по должности) своих противников[420].

Ответный удар Кромвель нанес при дворе. Сначала он принял на себя формальное руководство личными королевскими покоями, затем уговорил короля пожаловать ему титул графа Эссекса и назначить лордом — верховным распорядителем двора, то есть дать высшую должность при дворе (апрель 1540 года). Далее он возобновил дело, начатое с заговором 1536 года: наполнил личные покои своими людьми, чтобы компенсировать невыгодное соотношение сил в Тайном совете[421]. Кромвель планировал контролировать двор Анны Клевской. Затем он закрепил свои позиции на сессии парламента, которая открылась 12 апреля 1540 года, добившись налогообложения мирного времени в объеме £214 065 в течение четырех лет. (Отстаивал эту субсидию подопечный Кромвеля Ричард Морисон, для которого он добыл место в палате общин.) Пользуясь своим положением в палате лордов, Кромвель сам призвал к религиозному согласию. Король потребовал пересмотреть Епископскую книгу, и были назначены комиссии для проверки этого свода правил и изучения обрядов и ритуалов. Пытаясь спасти хоть что-то из своей религиозной политики, Кромвель осудил и «поспешность» радикалов, и «религиозные предрассудки» традиционалистов. Король, по его словам, хотел, чтобы восторжествовал Христос и Его Евангелие — стало быть, истина.

Однако время уже ушло — по трем причинам. Во-первых, в феврале 1540 года герцог Норфолк лично отправился во Францию, где при дворе не только вбил первый клин в отношения Франциска с Карлом V, но и фактически обсудил свержение Томаса Кромвеля. Норфолк убедил французов, что их переговорная позиция станет сильней, если не будет Кромвеля. К апрелю разрыв между Францией и Испанией подтвердил, что договор с Клеве потерял значение для безопасности Генриха[422]. Во-вторых, Кромвель преувеличил красоту Анны Клевской. Генрих жаловался: «Раньше она мне не очень нравилась, но теперь нравится много меньше». Король назвал Анну «фламандской кобылой» и решил избавиться от нее. Поскольку брак не был консумирован, развод теоретически казался делом несложным. Однако своей пятой женой Генрих захотел сделать Екатерину Говард, племянницу герцога Норфолка. Кромвель понимал, что организовать развод с Анной Клевской — значит привести к власти своего врага, поэтому медлил. В-третьих, весной 1539 года Норфолк выяснил, что Кромвель защищал протестантов, которых губернатор Кале лорд Лайл официально осудил как еретиков. Он обнаружил более 60 сакраментарианцев, и король приказал провести полное расследование. В докладе от 5 апреля 1540 года члены комиссии подтвердили, что в Кале есть сакраментарианцы, и намекнули на отказ Кромвеля привести в исполнение Акт шести статей[423].

Таким образом, все было против Кромвеля. Первый министр оказался в столь зловещей ситуации, что пригласил Гардинера отобедать и попытался наладить с ним отношения[424]. (Примерно в это время Гардинера вернули в Тайный совет[425].) Затем пришли известия о заговоре Ботольфа: сэр Грегори Ботольф, один из капелланов лорда Лайла, дезертировал в Рим, где предложил предать Кале. Это событие предоставило Кромвелю средство воздействия, позволив «изобразить» из своих обвинителей в Кале действующих лиц заговора Ботольфа: лорд Лайл вовсе не давал показаний против сакраментарианцев, свидетельствовали против него! Совершив самый дерзкий шаг за свою карьеру, Кромвель сместил удар на Норфолка[426].

Он мог даже добиться успеха, если бы брак с Анной Клевской не склонил чашу весов в другую сторону. Сэр Томас Райотсли, бывший секретарь Кромвеля, которого он ввел в Тайный совет, стараясь укрепить свои позиции, позже объяснял:

Он просил лорда Кромвеля придумать что-то для утешения короля, потому что, если тот останется в грусти и печали, все они однажды поплатятся за это. Лорд Кромвель ответил, что это правда и что это беда. «Женить, — сказал сэр Т[омас], — я полагаю, средство избавления от печали найдется». — «Хорошо», — сказал лорд Кромвель, а потом отдалился от него[427].

«Беда» короля была бедой и Кромвеля также. Ирония очевидна, поскольку Томас Мор саркастически заметил, что первая «беда» Генриха стала и его личной. В июне 1540 года Кромвель оказался в безвыходном положении. В 3 часа дня 10 июня начальник стражи вошел в зал заседаний Тайного совета, чтобы его арестовать. Кромвель бросил на пол свой боннет[428], повернулся к Норфолку и спросил, это ли награда за всю его службу. В ответ герцог сорвал с шеи Кромвеля знак Святого Георгия, а Фицуильям отстегнул орден Подвязки. К ночи конфисковали имущество и бумаги первого министра — роковой знак. Томаса Кромвеля казнили 28 июля, получив из Тауэра его свидетельство, необходимое для развода с Анной Клевской.

Сэр Томас Уайетт, приверженец Кромвеля, видевший, как его обезглавили, написал горький некролог в стихах[429]:

Столп рухнул, как я давеча узнал,

Оплот крепчайший духа и ума —

Подобного не сыщешь на земле[430].

Как Эмпсона, Дадли и Уолси, второго главного министра Генриха VIII отправили на плаху. Он позволил Реформации выйти за те пределы, которые казались приемлемыми королю; выбрал Генриху не ту жену; и, когда франкоимперское единство распалось, его пролютеранская политика стала скорее помехой, чем преимуществом[431]. К тому же в своих последних дипломатических действиях и в деле сакраментарианцев в Кале Кромвель позволил личным религиозным взглядам затмить политическую рассудительность. В этом смысле он был мучеником своей веры, как Мор и Фишер — своей.

Однако никто о нем не скорбел. Генрих VIII тут же женился на Екатерине Говард, а тандем Норфолка — Гардинера принялся пробовать свою силу. Анна Клевская без всяких возражений приняла свой развод; она, как ни странно, поблагодарила Генриха за его «доброту, покровительство и щедрость», а месяцем позже получила ежегодный доход £4000, поместья Ричмонд и Блетчингли, а также первенство над всеми дамами в Англии, кроме новой королевы и королевских детей. Тайный совет Норфолка затем проявил свою власть, назначив постоянного секретаря и приказав вести регистрацию всех будущих дел Совета, в отличие от «личного» стиля управления Кромвеля (10 августа). И наконец, всех наиболее преданных подчиненных Кромвеля убрали: сэра Ральфа Сэдлера и Уайетта арестовали и в кандалах отправили в Тауэр (январь 1541 года); Ричарда Морисона лишили должности при дворе; Уильяма Грея допрашивали в качестве подозреваемого в измене — «доказательством» было то, что он записал имя Меланхтона на полях какой-то книги[432].

Нередко утверждают, что в Тайном совете 1541–1547 годов не было людей, равных Кромвелю по таланту, поэтому Генрих VIII сознательно решил «править лично». Это не так. Смерть Кромвеля ознаменовала успех оппонентов, которые представляли его свержение как победу правительства во главе с «Советом», над правительством во главе с «первым министром»[433]. Из собственных документов Тайного совета ясно, что до самой смерти короля страной (и войнами) руководили девять тайных советников, которых наилучшим образом можно охарактеризовать как верных «слуг Генриха» или politiques[434]. Хотя Генрих и занимался делами, он делал это нерегулярно и всегда выбирал только те, которые его интересовали: дипломатические шаги, военная стратегия, богословие и его жены. Ирония в том, что герцог Норфолк не входил в число девяти ведущих тайных советников, как и его племянница, коронованная королева. В ноябре 1541 года Генрих получил свидетельства, что Екатерина Говард нарушила супружескую верность. Король потребовал казнить ее, а потом жалобно сетовал на «свое невезение иметь таких дурных жен». Что важнее, он обвинил в своей беде Тайный совет и расследование против королевы поручил Кранмеру, Одли и Сэдлеру — сторонникам низвергнутого Кромвеля. Все родственники Екатерины Говард оказались под угрозой, самому герцогу удалось выпутаться, лишь признав «гнусные поступки» и «неоднократные измены» своего семейства. Королеву и ее предполагаемых сообщников быстро казнили, а вдовствующую герцогиню Норфолк, ее сына лорда Уильяма Говарда[435], ее дочь и невестку посадили в тюрьму, их имущество было конфисковано.

Находясь в столь нездоровом душевном состоянии, Генрих решил восстановить собственную «честь» в войне с Францией. Когда летом 1541 года дружественным отношениям между Францией и Испанией пришел конец, обе стороны стали добиваться поддержки Англии, и к 1542 году было достигнуто взаимопонимание с Карлом V, которое в следующем году вылилось в официальный договор. Карл и Генрих договорились атаковать Францию летом 1544 года и лично повести по 35 000 пеших и 7000 конных воинов. Целью вторжения якобы был Париж (император по плану шел через Шампань, а Генрих — через Пикардию), хотя Генрих имел сомнения по поводу данной стратегии после опыта герцога Саффолка в 1523 году. Однако его приоритетом была Шотландия, где главенствовала профранцузская группировка, возглавляемая кардиналом Битоном. В октябре 1542 года армия под командованием герцога Норфолка перешла англо-шотландскую границу. Поначалу мало что получалось, но контрудар самих шотландцев оказался для них катастрофой серьезнее поражения при Флоддене. У Солуэй-Мосс примерно 3000 англичан разбили шотландскую армию из 10 000 человек (24 ноября 1542 года) — известие об унижении убило Якова V в течение месяца[436]. Шотландия оказалась зависима от судьбы Марии Стюарт, ребенка, родившегося за шесть дней до смерти короля Якова.

Генрих использовал взятых при Солуэй-Мосс пленных для создания ядра проанглийской партии при шотландском дворе. Он навязал шотландцам Гринвичский договор (июль 1543 года), который предусматривал союз королевств в форме будущего брака принца Эдуарда и Марии Стюарт. Однако из этого вмешательства в дела суверенного государства ничего не вышло; Гринвичские соглашения были возведены на песке. Как докладывал агент Генриха, шотландцы предпочитали «терпеть крайнюю нужду, но не подчиняться Англии». Когда Битон бежал из заключения[437], проанглийская партия развалилась и сдала свои крепости[438]. Вскоре Битон вернулся к власти, Марию Стюарт короновали, а парламент Шотландии вновь подтвердил альянс с Францией. Генрих ответил сначала субсидиями, а потом отправкой на север графа Хартфорда[439]. Хартфорд был дядей принца Эдуарда и восходящей звездой при дворе после казни Екатерины Говард. Он получил приказ снести с лица земли дворец и аббатство Холируд, а также каждый дом и каждую деревню в пределах 15 км от Эдинбурга. Однако «грубое сватовство» Генриха привело к обратным результатам: французская группировка сохранила свое влияние.

14 июля 1544 года Генрих взялся за Францию. Несмотря на плохое самочувствие и распухшие ноги, он последовал со своей армией в Кале и лично занялся стратегией. Король отменил запланированный марш на Париж; вместо этого его силы были разделены на два отдельных военных формирования под командованием герцогов Норфолка и Саффолка. Один осадил Булонь, которая сдалась, другой пошел на Монтрёй, там французы держались. Если Генрих подозревал двуличность со стороны своего союзника, то его интуиция оказалась безупречна: Карл V бросил Генриха в тот самый день, когда Тюдор вступил в Булонь, заключив сепаратный мир. Генрих окопался, окружил город оборонительными сооружениями, на которые французы ответили своими укреплениями, спроектированными таким образом, чтобы сделать английские позиции непригодными для обороны.

Само собой разумеется, Генрих сражался на два фронта. Пытаясь укрепить проанглийскую партию в Шотландии, он перед отплытием во Францию выдал свою племянницу, леди Маргарет Дуглас[440], за графа Леннокса[441]. Генрих обещал назначить Леннокса губернатором Шотландии, когда королевство будет в его руках (июнь 1544 года). Однако Леннокс оказался бесполезен. Когда приграничного командира Генриха сэра Ральфа Эйра разгромили в сражении при Анкрум-Муре (27 февраля 1545 года), шотландский Тайный совет решил напасть на Англию при помощи французских войск. К августу Хартфорд узнал, что эта армия приближается к границе, но у него не хватало провианта. Он подождал до сентября, когда в Англии и Шотландии собрали урожай. Тогда он нанес контрудар и опустошил шотландскую сторону границы: сжег 16 замков, 7 монастырей, 5 городов и 243 деревни. Через восемь месяцев Битона убили с молчаливого согласия Генриха VIII[442], однако у власти в Эдинбурге осталась французская группировка, которую возглавляла королева-мать Мария де Гиз.

Более серьезную опасность для Генриха составило нападение Франции с моря на Портсмут и остров Уайт в июле 1545 года. Более двух сотен французских кораблей вошло в пролив Солент: когда ветер стих, четыре весельные галеры захватили английский флот врасплох. На глазах короля флагман его флота Mary Rose в суматохе накренился и затонул вместе с вице-адмиралом сэром Джорджем Кэрью и пятью сотнями членов экипажа на борту. Позже французский десант на остров Уайт удалось выбить. Однако Тайный совет, оценив затраты и риски войны, убеждал Генриха пойти на мировую. Король, как и прежде, лично определял стратегию: он одновременно начал переговоры и с Францией, и с Испанией через разных тайных советников, которые ничего не знали о миссии друг друга[443]! По мирному договору в Кемпе (вблизи Ардреса; июнь 1546 года) Англия заключила мир с Францией на условиях, что Генрих сохраняет Булонь до 1554 года, когда Франция выкупит город за £600 000 вместе с новыми укреплениями. Франция обязалась возобновить Генриху выплату ежегодной субсидии объемом £35 000 — Франциск I прекратил выплаты в 1534 году. И наконец, если шотландцы откажутся одобрить этот мирный договор, французы их заставят[444].

Условия мира были менее выгодными, чем казались. Содержание гарнизона в Булони обходилось недешево, и предложенная компенсация за возвращение города составляла несущественную часть затрат на эту войну. Осада Булони встала в £586 718, охрана города — в £426 306, шотландские кампании — в £350 243, морская — в £265 024. В целом было потрачено (включая оборонительные сооружения) £2 134 784. На другой стороне бухгалтерского баланса числились £656 245 прихода от налогов (включая последний кромвелевский налог мирного времени); £270 000 от принудительных займов; £799 310 от продажи церковных земель и £100 000, взятые в долг на валютном рынке Антверпена[445]. Чтобы покрыть дефицит, Генрих реорганизовал работу монетного двора и обесценил чеканные деньги: доход от порчи монет в 1544–1546 годах составил £363 000. В декабре 1545 года также добились закона, ликвидировавшего пожертвования на помин души и учебные заведения для священников, которых не затронули предыдущие конфискации церковной собственности, хотя этот закон не применялся в течение жизни Генриха VIII.

Несмотря на продажу основной части бывших церковных земель в 1540-е годы, корона не могла свести баланс. Если войны Генриха VIII отвечали «чести» и демонстрировали мужество короля, они тем не менее оставались разорительными и бесплодными[446]. Позитивным моментом стало то, что ужасы ожидаемого вторжения и военные расходы последних лет короля привели к появлению новых идей. Утвердился принцип, что ответственность за береговую оборону лежит на правительстве короля, а не распределяется между короной, территориальными магнатами и местной самообороной[447]. Авторы актов о государственных субсидиях 1540, 1543 и (впоследствии) 1553 годов утверждали, что защита страны — неотъемлемая часть королевского правления. Король защищает королевство, поэтому налогообложение — соответствующее средство для сохранения королевского состояния; корона — «спаситель и единственный защитник государства», соответственно, то, что полезно для короны, также защищает королевство[448]. Разумеется, объединение правления мирного времени с нуждами обороны приравнивало защиту страны к поддержанию материального благосостояния короны. В результате сложился тезис, что самой по себе потребности короля достаточно для обоснования парламентского налогообложения.

Обсуждая этот вопрос в 1549 году, тайный советник Эдуарда VI сэр Томас Смит писал: «Если у подданных есть деньги, то достойно, чтобы и король имел все те средства, пока его люди при деньгах. — И добавил: — Как король может поддерживать свое состояние, имея ежегодный доход только от обработки своих земель?»[449] Таким образом, в финансовой обстановке 1540-х годов теория налогообложения начала отказываться от введенного Фортескью разграничения между «обычными» и «чрезвычайными» расходами. Тогда как в трактате «Управление Англией» доказывалось, что только оборонные расходы выше средних можно компенсировать налогами, то Смит рассматривал налоговые субсидии как долг граждан. «Потребность», с его точки зрения, уменьшала значение категоризации расходов на «обычные» и «чрезвычайные» и делала ее устаревшей. Отсутствие этого разделения проявлялось и на практике: королевская казна, куда в 1542–1547 годах поступило четверть миллиона фунтов стерлингов, содержала деньги, собранные департаментами приращений, выплаты при вступлении в должность и церковные десятины, а также доходы от налогообложения и коронных земель. Расходы включали в себя суммы на строительные работы короны, содержание двора и ведение войн[450].

Религиозная политика в 1541–1547 годах, хотя и в высокой степени консервативная, тоже была гораздо более позитивной, чем часто представляется — не столько «консервативной реакцией», сколько «консервативной реформой»[451]. Целью была образовательная программа, разработанная таким образом, чтобы препятствовать продвижению протестантства и защищать королевскую супрематию. Доктрина соответствовала Акту шести статей, но для ее передачи использовались «реформатские» средства, такие как написанные на родном языке положения веры, английская литания и английский букварь. В высшей точке так называемой консервативной реакции Генрих VIII продолжал настаивать, чтобы дети учили Символ веры, Молитву Господню и Десять заповедей на английском языке, причем так же решительно, как это делал Томас Кромвель[452]. Однако он требовал, чтобы «реформа» соответствовала Акту шести статей и верховенству монарха в делах церкви, и особенно не позволял затрагивать институциональную структуру «его» церкви[453].

В мае 1543 года «в зале заседаний Совета перед родовой знатью королевства зачитали» новый катехизис на замену «Епископской книге» под названием «Необходимое вероучение и наставление для христианина», или «Королевская книга»[454]. Официально одобренная Верховным главой церкви «Королевская книга» представляла собой переработку предшественницы, излагая Символ веры, семь таинств, Десять заповедей, и Молитву Господню согласно Акту шести статей. Протестанты клеймили епископов за «ужасную доктрину» этой работы, но политика переработки ясно указана в рукописной инструкции на внутренней стороне обложки экземпляра «Епископской книги» Генриха с большим количеством пометок: на книге есть указание «из кабинета не выносить». «Королевская книга» создана лично Генрихом VIII[455].

Однако Тайный совет стремился успокоить социальный протест не меньше, чем привести в исполнение Акт шести статей. Когда парламент обсуждал Закон о продвижении истинной религии, основной акцент был сделан на ограничении доступа к Библии и теологическим сочинениям на основе социального статуса. И Генрих VIII, и Конвокация возражали против перевода 99 фрагментов в Великой Библии Кромвеля, и король направил дело на рассмотрение в университеты[456]. По-прежнему предполагалось, что Библию будут читать во время служб в приходских церквях по воскресеньям и толковать в проповедях. Однако парламент запретил читать Библию на английском языке «женщинам, ремесленникам, ученикам и подмастерьям, слугам сословия йоменов и ниже» под страхом тюремного заключения на месяц. Причиной указали то, что подданные «низшего сословия» часто разделяют «различные греховные ложные мнения и потому впадают в великие разногласия и распри между собой». Исключение было сделано для женщин аристократического, или «благородного», происхождения, которым разрешалось читать Английскую Библию в уединении, а в других обстоятельствах это право давалось исключительно представителям высшего общества мужского пола[457].

Впрочем, этот закон смягчил Акт шести статей, позволив преступникам дважды отречься от своих еретических высказываний. Теперь подлежали сожжению лишь «упорные» еретики, или трижды преступники. Кроме того, юристы общего права в палате общин ex officio [по должности] возглавили атаку на процессы о ереси в церковных судах, сходную с той, что была предпринята в 1534 году. Они добились правовых гарантий, которые на практике значительно затруднили процедуру судебного разбирательства по ереси (январь 1544 года), поскольку в будущем обвиняемого не следовало судить по Акту шести статей, за исключением тех случаев, когда обвинительное заключение уже вынесено Большим жюри; обвинение полагалось предъявлять в течение года после предполагаемых преступлений; никто не подлежал аресту или тюремному заключению до вынесения приговора и так далее[458].

Кранмер тем временем продолжал продвигать Реформацию в своей епархии. Несколько его служащих и капелланов были реформаторами, и он защитил партию радикалов в Кенте после смерти Кромвеля[459]. К тому же ему нравилось экспериментировать, назначая в Кентерберийский собор проповедников и «нового», и «старого» знания, чтобы «испытать истинность доктрины»[460]. Возникшие искры разлетелись далеко за пределы кафедрального собора, но заговор, организованный против Кранмера весной 1543 года, раскрывает фундаментальные противоречия в религиозной политике последних лет правления Генриха. Придержав свидетельства, собранные у некоторых пребендариев Кентерберийского собора, до окончательного завершения англо-имперского альянса и «Королевской книги», Гардинер пошел в атаку на Кранмера в Тайном совете. Однако когда обвинения представили Генриху VIII, король передал их Кранмеру и поручил ему самому провести расследование[461]! Возможно, тогда же Генрих дал Кранмеру кольцо, которое он показал, представ перед Тайным советом. Советники отправились к королю, но Генрих сделал им выговор и оправдал Кранмера. (Шекспир знал эту историю и вставил ее в свою пьесу о Генрихе VIII.)

Так почему же Генрих защищал Кранмера? Просто из личного расположения или он имел в виду сделать предупреждение и «реформаторам», и «консерваторам», чтобы те избегали ненужной групповщины и разлада? Последнее более вероятно. Однако также возможно, что Генрих проявлял прагматизм, когда началась война с Шотландией и надвигалась война против Франции. К 1543 году реформатские взгляды в народе значительно распространились на юго-востоке, особенно в Кенте, где до смерти Кромвеля они слишком укоренились в среде местных джентри, чтобы их уничтожить[462]. В конечном счете реакция короля на так называемый заговор пребендариев наводит на мысль, что Генрих был вынужден осознать, что руководит, как Верховный глава, противоречащими религиозными движениями, которые притом не контролирует полностью: «консервативная» реформа сверху и народный протестантский евангелизм снизу[463].

Дело Реформации возродилось при дворе, когда Генрих женился в шестой раз, на Екатерине Парр (12 июля 1543 года). Екатерина редактировала книгу «Молитвы, приводящие душу к божественному размышлению» (Prayers Stirring the Mind unto Heavenly Meditation, 1545) и покровительствовала переводу на английский язык книги Эразма Роттердамского «Пересказы Нового Завета», а также неоднократно использовала свое влияние, чтобы смягчить действие Акта шести статей. Ее ближний круг собирался вокруг королевской детской, куда Джон Чик, Ричард Кокс, Энтони Кук и другие «реформатские» гуманисты были назначены воспитателями принца Эдуарда и принцессы Елизаветы. Она поддерживала постоянный контакт с Кранмером; она назначила сторонника реформы Уолтера Баклера своим личным секретарем и опекала радикальных проповедников, таких как Ковердейл и Латимер[464]. (Если требуется поискать объяснение протестантскому мировоззрению Эдуарда VI, то, возможно, оно кроется где-то в кругу общения Екатерины.)

Тем не менее обнаружение протестантской ячейки в Виндзорском замке, куда входил и королевский органист Джон Марбек, подчеркнуло сложность сдерживания протестантства в графствах, когда оно явным образом присутствовало при дворе[465]. Вскоре доносы «консерваторов» стали угрожать и самой Екатерине Парр. Однако последствия судебного процесса по делу дворянки из графства Линкольншир Энн Эскью были неоднозначны. Несчастья Эскью начались, когда она второй раз огласила свои убеждения после публичного отречения от протестантского взгляда на евхаристию. Ее допросили в Тайном совете, подвергли пыткам в Тауэре и сожгли за ересь в июле 1546 года. Под пыткой выяснилось, что у нее есть связи при дворе, как и у ее учителя доктора Эдварда Крома, известного лондонского реформатора, которого тоже допросили. Сначала расследование привело к женам шести придворных Генриха, а затем к самой Екатерине Парр. Король заподозрил сакраментализм и подписал приказ провести тщательное следствие. Затем в преданном широкой огласке (а возможно, и инсценированном) разговоре с королем Екатерина «покорилась» религиозной направленности своего мужа, после чего Генрих отменил следствие. Однако, как говорил Фокс в труде «Деяния и памятники», это история ben trovato (вымышленная, но внешне правдоподобная). Поскольку в комиссию по расследованию этого дела Генрих назначил Чика и Кокса вместе с епископами Гардинером и Боннером, король, по всей видимости, опять подавал придворным сигнал воздерживаться от фракционности[466].

Фракционность все же подогрел самый острый политический вопрос последних лет правления Генриха — порядок наследования престола. Поход короля с армией во Францию в 1544 году вызвал разговоры на тему, что же будет, если Генриха не станет до 1555 года, когда принц Эдуард достигнет совершеннолетия[467]. В парламенте провели Третий акт о престолонаследии, в котором восстановили в правах на трон Марию и Елизавету по очередности за Эдуардом (таким образом автоматически признали их законнорожденность), а власть до совершеннолетия Эдуарда передали Регентскому совету, который Генрих назовет в своем завещании. Вопрос, кого король назначит в этот совет, естественно разжег страсти при дворе. Гардинер, Норфолк (ему уже было за семьдесят) и его безответственный и заносчивый сын, поэт Генри Говард, граф Суррей, возглавляли одну группировку. Отодвинутые от власти супружеской неверностью Екатерины Говард в 1541 году, они хотели обеспечить себе должности протектора королевства и опекуна Эдуарда во время его вероятного несовершеннолетия. Однако им в противовес сложилась гораздо более влиятельная коалиция, представляющая интересы Хартфорда и Лайла, Парра и Герберта.

Эдвард Сеймур, граф Хартфорд (впоследствии лорд-протектор Сомерсет), и Джон Дадли, виконт Лайл (позже граф Уорик и герцог Нортумберленд), поднялись при дворе на волне военных успехов, которые приблизили их к королю и сделали Говардов ненужными. Хартфорд был дядей принца Эдуарда и братом Томаса Сеймура (соперника Генриха VIII в борьбе за руку Екатерины Парр, которая вышла за него замуж после кончины короля). Он обладал огромной территориальной и политической властью, не в последнюю очередь потому, что управлял королевским двором в качестве верховного распорядителя. Человек всепоглощающего честолюбия, Эдвард Сеймур возглавил альянс с Лайлом, сыном советника Генриха VII Эдмунда Дадли, тайным советником и членом личного кабинета короля. В 1543 году Генрих назначил его лорд-адмиралом, и он командовал английским флотом в сражении с Францией. В ноябре 1546 года его быстро направили в его имения за нападки на Гардинера в Тайном совете.

Хартфорд и Лайл имели контакты с семействами Парр и Герберт, связанными с двором через кровное родство с королевой. Хотя Уильям Парр, граф Эссекс (впоследствии маркиз Нортгемптон), не имел значимого поста кроме членства в Тайном совете, он был братом королевы. Сэр Уильям Герберт (позже граф Пембрук) приходился королеве зятем, управлял ее землями и был главным управляющим личных покоев. Оба имели сторонников в парламенте и в стране, и оба поддержали Хартфорда. Кроме того, Хартфорд завоевал доверие двух ключевых руководителей при дворе: сэра Уильяма Пэджета, королевского секретаря и самого надежного советника, и сэра Энтони Дэнни, второго главного управляющего личных покоев.

Таким образом, поражение Норфолка и Гардинера стало неизбежным. Их обошли в Тайном совете политики и сторонники Хартфорда, а в личных покоях короля окружали Лайл, Герберт, Дэнни, Пэджет и Томас Сеймур[468]. С помощью Пэджета и Дэнни Хартфорд получил контроль и над королевской печатью, и над самой подписью короля: в последние годы жизни Генрих VIII отказывался сам подписывать государственные документы, поручив эту задачу своим приближенным, которые имели право использовать тайную «сухую печать»[469]. Приложением печати руководил Дэнни, чей шурин Джон Гейтс хранил саму печать. Делопроизводство вел Уильям Клерк, он прикладывал печать и регистрировал в книге «подписанные» документы. Оттиск подписи Генриха сначала делали печатью «без чернения» (то есть без чернил), а затем Клерк, Дэнни или Гейтс «чернили оттиск» — обводили его чернилами. В результате получалось точное факсимиле — политическая бомба[470].

В июле 1546 года к коалиции Хартфорда и Лайла присоединился граф Арундел, один из богатейших и наиболее уважаемых аристократов в Англии. Через пять месяцев Хартфорд осуществил переворот. Сначала Гардинера исключили из Тайного совета; затем Норфолка и Суррея арестовали и отправили в Тауэр (12 декабря). Суррея казнили 21 января 1547 года, и, если бы король не умер той же ночью, Норфолк последовал бы за ним 28 января.

Главным документом становится завещание Генриха VIII. При сравнении двух дошедших до наших дней его вариантов становится ясно, что переворот Хартфорда одобрил король, который «хорошо знал, кому он желает завещать руководство своим сыном и королевством»[471]. На следующий день после арестов Говардов Генрих изменил завещание, устранив из Регентского совета Гардинера и Норфолка[472]. Затем, 26 декабря, находясь «в плохом здравии и определенной опасности», он призвал к своей кровати Хартфорда, Лайла, Пэджета и Дэнни, чтобы сделать дальнейшие поправки. Король оставил корону Эдуарду, Марии и Елизавете, именно в таком порядке, и назначил Регентский совет из 16 членов, чтобы осуществлять правление, пока Эдуарду не исполнится 18 лет[473]. Члены Регентского совета должны были исполнять волю короля, принимая решения большинством голосов, и на этом этапе речи не шло о назначении регента. Однако когда король потерял сознание в первые часы 28 января, завещание еще не было подписано. Его подписали при помощи «сухого оттиска» под надзором Хартфорда, Пэджета, Герберта и Дэнни[474]. Завещание, удостоверенное печатью, предоставило основание для новой власти. Сначала Пэджет набросал пункт, дающий регентскому совету «полную власть и полномочия» предпринимать любое действие, необходимое для управления королевством в период малолетства Эдуарда, как будто Генрих VIII сам дал им указание, скрепленное Большой печатью Англии. Затем был добавлен, или переписан, «пункт о невыполненных пожалованиях», уполномочивший Регентский совет после смерти короля даровать то, что Генрих «даровал, собирался даровать или обещал», но не успел законно передать во время своей жизни.

Впоследствии Пэджет отрицал, что в правление Эдуарда делалось что-либо не санкционированное Генрихом VIII, но весьма вероятно, что в его предсмертные часы королевское завещание «подправили», чтобы дать возможность Хартфорду принять титул лорда-протектора; позволить ему наградить своих приверженцев конфискованными землями Говардов и откупиться от противников[475]. Сын Хартфорда потом допускал, что его отец «сам себя создал», посмертное покровительство Генриха VIII было весьма впечатляющим: четыре повышения внутри действительных пэров, четыре новых пэрства и поток коронных земель стоимостью £27 053 в год, распределенных людьми Хартфорда для вознаграждения себя и своих друзей.

Известие о кончине Генриха VIII три дня держалось в секрете: пока Хартфорд не добился своей цели, не объявляли о наследовании трона Эдуардом VI и не распускали парламент. Он захватил Эдуарда (девяти лет от роду) и доставил его в Тауэр; он забрал оставшиеся средства Генриха VIII, хранившиеся в секретных сокровищницах, и обсуждал с Советом, казнить ли Норфолка — в конце концов того оставили в тюрьме. Эти шаги были явно противозаконны. Законность правительства базируется на королевской власти, которая заканчивается со смертью короля, как и с окончанием заседания парламента.

31 января Регентский совет заслушал завещание Генриха VIII и назначил Хартфорда протектором королевства и опекуном Эдуарда. В ответ Хартфорд и Пэджет применили «пункт о невыполненных пожалованиях» королевского завещания. Хартфорд стал герцогом Сомерсетом, Эссекс (Уильям Парр) — маркизом Нортгемптоном, Лайл — графом Уориком, Райотсли — графом Саутгемптоном, а Томас Сеймур — бароном Садли. Однако 6 марта Сомерсет вытеснил Райотсли, которого обвинили в противозаконных действиях на посту лорд-канцлера, лишили должности и оштрафовали на £4000. Райотсли сопротивлялся созданию протектората — и его суждение было здравым[476]. Шесть дней спустя Сомерсет нарушил завещание: он получил жалованные грамоты, дарующие ему почти суверенную власть как протектору королевства и позволяющие назначать в Совет любого человека по своему желанию. Однако стиль руководства Сомерсета был настолько единоличным, что роль Совета неуклонно подрывалась. Он частью решал государственные дела при собственном дворе, где полагался, как говорили современники, на «новый Совет»: людей вроде сэра Томаса Смита, сэра Майкла Стэнхоупа, Уильяма Сесила, Эдварда Вулфа, сэра Джона Тинна и Уильяма Грея. Никто из них, кроме Смита, которого он назначил личным секретарем короля, не был тайным советником. Стэнхоуп был его родственником, Сесил — личным секретарем, Тинн — управляющим, а Вулф — бывшим флотским капитаном. Хотя в поведении Сомерсета не было ничего противозаконного, его высокомерие и неучтивость вызывали негодование. Адресованные ему докладные записки ставили дела короля в один ряд с его собственными. Пэджет, например, писал ему о «вашей работе в парламенте», «ваших международных отношениях», «вашем долге», «ваших военно-морских силах», «вашем предписании по религии» и т. д. Советники сетовали, что со времен Уолси документы не «составляли так величаво».

Однако Сомерсет добился того, чего не удалось достичь Уолси: он правил и при дворе, и в Вестминстере. Он сделал Стэнхоупа своим человеком при дворе, повысив того до главного джентльмена личных покоев и джентльмена стула. Соответственно, Стэнхоуп заменил Дэнни на посту управляющего королевской казной. Он также хранил «сухую печать» подписи Эдуарда — новая печать позволяла Сомерсету подтверждать финансовые операции и набирать войска. Более того, имея в своем распоряжении королевскую подпись, протектор имел и возможность королевского волеизъявления, стал квазикоролем[477]. Тем не менее Совет встревожился, когда Сомерсет отдал приказ не пропускать ничего за настоящей подписью Эдуарда без его визы и поставил печать на частично заполненные указы. Когда же Сомерсет при помощи печати сформировал армию против мятежников Кетта, его противники сочли эти действия первым шагом к «защите» короля от них самих. Единовластие Сомерсета (так же, как и его политика) спровоцировало контрпереворот Уорика.

Обстановку портила и фракционность. За несколько дней до смерти Генриха VIII Уорик склонил Томаса Сеймура, брата протектора, очень огорченного тем, что его не назначили в Регентский совет, заявить свои права на опекунство над Эдуардом, поскольку он тоже был дядей принца. Сначала Уорик вовлек Сеймура в борьбу за опекунство, а потом сказал Сомерсету: «Разве я не говорил вам не раз, что он будет… завидовать вашему положению… он не остановится до тех пор, пока не опрокинет вас снова»[478]. Сомерсет дал своему брату место в Совете и назначил того лорд-адмиралом, однако между ними был вбит клин. Это требовалось для новой политической игры Уорика: он знал, что ему нужно внести раскол между братьями, чтобы продвинуть собственную карьеру. Его цели получили перспективу после смерти Екатерины Парр[479], когда Томас Сеймур замыслил жениться на принцессе Елизавете. К Рождеству 1548 года поползли слухи, что она беременна от лорд-адмирала, который ничего не сделал, чтобы прекратить эти разговоры; он даже поощрял такие сплетни. Он также добивался поддержки Райотсли в заговоре против брата, намекая, что это позволит смещенному лорд-канцлеру вернуть себе должность[480]. Однако Райотсли был куда более проницательным и опытным политиком. Он не только не присоединился к Томасу Сеймуру, но и донес на него, а за эту услугу лорд-протектор Сомерсет вернул его обратно в Совет! Сеймура арестовали 17 января 1549 года и обвинили в государственной измене по тридцати трем статьям. Это отдавало преувеличением, однако протектор опасался, что противники нанесут ему удар через брата. По этой причине Сеймура объявили вне закона в парламенте без всякого судебного разбирательства; его казнь состоялась 20 марта того же года.

Ключ к стратегии Сомерсета — его личные качества. Он был нерешительным, но упрямым, надменным, склонным к навязчивым идеям. Стремясь казаться добродетельным и заслужить широкое уважение, он добивался народного уважения, подслащивая свою врожденную жестокость разговорами о милосердии и справедливости. Частично это отдавало ренессансным самопиаром, частично он так желал задать тон правлению. Все же альтруизма там не было: более любого другого политика эпохи Тюдоров, за исключением последнего фаворита Елизаветы второго графа Эссекса, Сомерсет ставил знак равенства между своим честолюбивым замыслом и общественным благом. Он содействовал работе комиссий по огораживанию и налогу на овец, якобы стараясь защитить бедных от богатых, однако его истинные взгляды совершенно соответствовали времени — характерные для аристократии, стяжательские, авторитарные[481]. Тех, кто ошибочно полагал, что общественное устройство Англии находится на повестке дня, объявляли бунтарями. Если Сомерсет не сразу реагировал на бунт, то не из милосердия, а от нерешительности и сильного желания не отвлекаться от своей всепоглощающей навязчивой идеи — завоевания Шотландии.

Шотландия имела ключевое значение. Тогда как для Генриха VIII шотландские дела уступали первое место его французским кампаниям, для Сомерсета дело обстояло ровно наоборот. Он намеревался выиграть войну, начатую Генрихом VIII, и заставить Шотландию выполнить условия Гринвичского мира; отстоять давние притязания Эдуарда I на сюзеренитет; объединить две короны и навязать Эдуарду VI брак с малолетней Марией Стюарт. Разумеется, он понимал, что Англия не может себе позволить постоянно вторгаться в Шотландию, чтобы принуждать к исполнению соглашений. По этой причине его военная стратегия состояла в том, чтобы создать и содержать в Шотландии постоянные гарнизоны, укомплектованные англичанами или иностранными наемниками.

Напав на Шотландию в сентябре 1547 года, он сначала выиграл битву при Пинки-Клё, затем построил крепости и разместил там войска. Форты в основном располагались на границе с Англией и на восточном побережье. Однако замки Данбара и Эдинбурга не пали, и можно высказать сомнения по поводу местоположения гарнизонов Сомерсета: в частности, хотя главная крепость в Хаддингтоне находилась всего в 18 милях от Эдинбурга, снабжать ее продовольствием было затруднительно. Вся польза постоянных гарнизонов сводилась к нулю, раз армии требовалось каждый год наступать на Шотландию для их освобождения. В этом случае дело было в плохом знании топографии Сомерсета и спешке при строительстве новых фортов. К тому же он не позаботился осуществить морскую блокаду залива Ферт-оф-Форт и неверно оценил силу франко-шотландской дружбы.

До июня 1548 года французы оказывали Шотландии незначительную помощь, но 19 июня около 6000 первоклассных солдат с осадными орудиями высадились в порту Лейт залива Ферт-оф-Форт. Французы поставили свои гарнизоны в местах, куда стремились англичане, и захватили несколько английских позиций. Военно-морская некомпетентность Сомерсета теперь дорого ему обошлась, а его ответные военные действия неожиданно привели к обратным результатам. Сомерсет отправлял армии в Шотландию в августе 1548 года, январе и июле 1549-го, и французы для безопасности морем увезли Марию Стюарт во Францию, таким образом лишив протектора основного raison d’être (смысла) ведения этой войны. В результате он перешел к оборонительной стратегии: многие гарнизоны вывели обратно в Англию, а те, что сохранили, приходилось защищать, даже если они уже не приносили существенной пользы[482].

Военные расходы за время правления Эдуарда VI составили £1 386 687 (включая военный флот и фортификации). Сомерсет потратил £580 393 на войну с Шотландией, только на войска — ошеломляющие 351 521 фунт стерлингов. Английская система набора личного состава, которую Уолси инспектировал, но затем пренебрег ею, не могла обеспечить достаточного количества солдат для регулярной армии, поэтому протектор нанял 7434 наемника — итальянцев, испанцев, немцев, венгров, албанцев и ирландцев. (Когда условия службы ухудшились, даже наемники отказывались служить в Шотландии; проблемы с личным составом внесли свой вклад в развал гарнизонов.) В сравнении с Генрихом VIII Сомерсет растратил на Шотландию в полтора раза больше денег за вдвое меньшее время. Он уклонялся от военных столкновений с Францией; тем не менее 8 августа 1549 года Генрих II объявил Англии войну. Не дожидаясь 1554 года, Сомерсет предложил немедленно вернуть Булонь, но переговоры провалились, потому что Генрих запросил еще и Кале. В Булони и Кале возвели дополнительные оборонительные сооружения; атака на Булонь была отбита. Однако когда Марию Стюарт обручили с французским дофином, безрезультатность политики Сомерсета стала очевидной.

За войну платили в основном порчей монеты; государственные доходы в 1547–1551 годах составляли £537 000. Дополнительные средства изыскали, когда в декабре 1547 года парламент подтвердил законность упразднения часовен, построенных за счет пожертвований на помин души, а также церковных общин, живущих на пожертвования. Поступления в итоге достигли £110 486 к Михайлову дню 1548 года, а продажи конфискованных земель в 1549–1550 годах принесли £139 981. Парламентские налоги в правление Эдуарда дали £335 988, но лишь £189 802 из этих денег пошли на войну и оборону. Баланс свели при помощи продажи коронных земель и займов[483].

Религиозная политика протектора склонялась к протестантству. Хотя при Генрихе VIII Сомерсет следовал Акту шести статей, теперь он принял в ближний круг протестантов, таких как Джон Хупер, Томас Бекон и Уильям Тернер: они бежали в Страсбург и Цюрих, чтобы спастись от преследований по Акту шести статей. Все они были плодовитыми авторами, чьи книги Сомерсет официально разрешил к публикации вместе с сочинениями Лютера, Тиндейла, Уиклифа, Барнса, Буллингера и Фрита — реформистов, запрещенных Генрихом VIII. Как минимум 159 из 394 новых книг, напечатанных за время протектората Сомерсета, принадлежали перу протестантских реформистов[484].

Перемены в образе мыслей Сомерсета частично объясняются требованиями времени: юный Эдуард VI был протестантом, поэтому cuius regio eius religio — ортодоксальность представляла собой подчинение воле Верховного главы церкви. Однако дело не ограничивалось убеждениями короля: Эдуард был несовершеннолетним, и верховное правление осуществлял по завещанию Генриха VIII Регентский совет, принимавший решения большинством голосов. Впрочем, корона не была единственной движущей силой процесса. Умеренные уступки протестантам требовались для сохранения единства нации — отмена Акта шести статей была минимальным необходимым условием. Смерть Генриха VIII вызвала стихийные реакции. Радикальные лондонские священнослужители отказались от мессы и вели службы на родном языке до Акта о единообразии; уцелевшие религиозные изображения убрали из городских храмов до окончательного их запрещения Советом; в течение только 1548 года напечатали 31 брошюру, критикующую мессу. Ради общественного порядка пришлось запретить публичные дискуссии, баллады, проповеди и пьесы, в которых разоблачалась и высмеивалась месса. В августе 1549 года Совет был вынужден восстановить официальную цензуру[485].

Хотя точные цифры отсутствуют, к 1547 году примерно одна пятая жителей Лондона исповедовала протестантство. В Кенте, Сассексе, Эссексе, Лондоне и Бристоле протестанты составляли укоренившееся меньшинство, а в других местах протестантизм только развивался. Тем не менее лондонские активисты оказывали непропорционально большое влияние на официальную политику; они представляли собой шумное лобби — «ядро шторма» верований нации. Тайные ячейки «христианской братии» существовали, чтобы распространяться по миру; устанавливались связи с паствой лоллардов; упрочилась протестантская книжная торговля; пример «мучеников» Акта шести статей воодушевлял людей; предоставлялось убежище для европейских изгнанников после того, как Карл V разгромил Шмалькальденский союз в битве при Мюльберге (24 апреля 1547 года)[486]. Поскольку так много сторонников Сомерсета отличалось радикальными взглядами, у него был стимул приспособить супрематию к их интересам. Возможная опасность состояла в том, что разногласия в религиозных убеждениях приведут к гражданскому расколу; единообразие было опорой порядка.

Политика в отношении Шотландии влияла противоположным образом; Сомерсету требовалось умиротворить Карла V ради военных интересов. Пэджет советовал проводить такие реформы, чтобы «угодить Богу и поменьше раздражать мир». По этой причине к католицизму принцессы Марии относились с терпимостью — единственное неподчинение, которое разрешил Сомерсет, за исключением того же для иностранных переселенцев. И такая политика работала, поскольку Карл закрыл свои порты для французских судов, участвовавших в шотландской войне, не позволил французам набирать войска в его владениях и разрешил сделать это англичанам. Однако ценой стали «приостановки» в религиозной политике. Только при Нортумберленде, когда императора отвлекали войны с германскими князьями, французами и османскими турками, Английское государство смогло объявить себя однозначно протестантским[487].

Парадокс в том, что Сомерсет отказался от католических обрядов без изменения доктрины. В июле 1547 года он переиздал Предписания Кромвеля, затем поделил королевство на шесть округов для проведения их в жизнь. В комиссии Сомерсет назначил протестантских активистов и надежных служащих; в каждый округ было выбрано четыре-шесть инспекторов — лондонских возглавил Энтони Кук. Соблюдение контролировалось строго; в Гулле инспекторы лично уничтожали религиозные изображения. Собравшийся 4 ноября парламент одним актом аннулировал Акт шести статей, Закон о продвижении истинной религии, законы о ереси, кромвелевские законы о государственной измене и несколько других статутов. И палата лордов, и палата общин внесли свои поправки в правительственный закон; к установленному Генрихом престолонаследию отнеслись более строго, чем ожидал Совет. Впрочем, открытое отрицание королевской супрематии и посягательство на Третий акт о престолонаследии остались государственной изменой. Кроме того, духовенство лишили традиционной привилегии за крупные правонарушения, однако пэрству привилегию добавили, даже если аристократ не умел читать!

Другой акт осудил оскорбляющих мессу, но одобрил евхаристию того и другого направления, «за исключением случаев, когда необходимость требует обратного». Законодательные акты, упраздняющие часовни, были утверждены: церковные братства, гильдии, утварь, «огни» и заупокойные службы перешли в ведение государства вместе с часовнями и колледжами для духовенства на том основании, что чистилище и поминовение усопших — суеверия. Хотя обещания, что полученные ресурсы перераспределят, были нарушены, больницы не попали под действие акта, часовни и школы тоже щадили, если они обслуживали паству. Несколько школ ликвидировали, но большинству удалось уцелеть. Учителям и обитателям домов призрения выделили содержание; существующую поддержку бедным сохранили. Тем не менее корона не открывала школ без дополнительных обращений. Восстановление обычно происходило посредством усилий местных жителей, которые выкупали собственность в Суде приумножения. Корона практически не предоставляла прямых пожалований[488].

Удаление часовен на пожертвования на помин души из боковых приделов и с территорий вокруг церквей явилось одним из крупнейших архитектурных изменений XVI века. Иконоборчество продолжилось. Хотя предписывалось уничтожать те изображения, которым поклоняются, Совет распорядился, что можно ликвидировать и те, которые не представляют собой предметы культа, если такое решение примут священники, церковные старейшины или прихожане. В феврале 1548 года радикальное требование смягчили: констатируя как причину, что «почти в каждом месте возникают споры по поводу изображений», Совет приказал уничтожить все статуи и изображения святых в витражах, а также побелить церкви, чтобы ликвидировать фрески. Поскольку в предыдущем месяце запретили четыре важнейших обряда — благословение горящих свечей на Сретение, посыпание золой голов кающихся в первый день Великого поста — Пепельную среду, раздачу веток дерева на праздник Входа Господня в Иерусалим и движение на коленях к кресту в Страстную пятницу, — зримый символизм английской религии был разрушен[489].

Приказу удалить изображения подчинились: все было ликвидировано к концу 1549 года; алтари также очистили по меньшей мере в 14 церковных приходах[490]. Частные мессы тоже упразднили и напечатали указания для проведения причастия в двух вариантах (март 1548 года). Их разработал собравшийся в Виндзоре Собор духовенства: указания обеспечивали общую исповедь тем, кто готовился к причастию, и оставляли возможность для личной, или «тайной», исповеди священнику. «Слова», которые произносились при раздаче Святых Даров, поддерживали реальное присутствие Господа, хотя также позволяли верить в пресуществление. Это означало, что действия, предпринятые Сомерсетом в отношении церковных обрядов и теологии, противоречили друг другу. Как заметил Фокс: «Воздвиглась великая схизма и разные ереси»[491]. Гардинер протестовал, его взяли под стражу (с сентября 1547 по январь 1548 года), затем перевезли в Лондон и в итоге отправили в Тауэр (июль 1548 года). Эдмунд Боннер, епископ Лондонский, испытывал отвращение к нововведениям, но подчинялся до введения Акта о единообразии. В течение всего 1548 года Совет старался предотвратить разлад. Запретили нелицензированные проповеди (24 апреля), а потом и все проповеди (23 сентября); вместо проповедей священники должны были читать с кафедры 12 официальных назиданий, гомилий. Однако в гомилиях Сомерсета критиковались иконы, чистилище и благочестивые дела, а отстаивалось спасение души одной верой — соответственно, они огорчали приверженцев традиций.

Такая ситуация была взрывоопасной, поэтому на следующем созыве парламента (24 ноября 1548 — 14 марта 1549) была предпринята попытка найти решение проблемы. Совет предложил поручить Кранмеру и священникам подготовить проект «одного подобающего и подходящего регламента, обряда и формы церковного богослужения» для использования в Англии, Уэльсе и Кале. Группа теологов создала первую «Книгу общих молитв» на английском языке и представила парламенту для обсуждения. Последовали полномасштабные дебаты: Сомерсет начал в палате лордов с вопроса: «Хлеб ли в таинстве после освящения или уже нет?» В защиту Боннером пресуществления он сказал, что «хлеб все равно есть», таким образом отрицая пресуществление, но допустил сомнение в реальном присутствии[492]. Кранмер и Николас Ридли, епископ Рочестер, уже приняли протестантский взгляд на евхаристию, однако парламент воздержался от радикальной теологии — последняя редакция первой «Книги общих молитв» повторила существующий порядок причастия. В результате не произошло ничего нового, кроме того, что этот молитвенник навязали Первым актом о единообразии — книгу издали в качестве приложения к закону, и, соответственно, она утверждалась властью парламента. Впрочем, дело провалилось, поскольку книга была неоднозначна: издание не приняли ни католики, ни протестанты, а двусмысленность его коренилась в страхе Сомерсета вызвать раздражение Карла V. Конечно, задача протектора была сложной: горячие дебаты в парламенте проявили непреодолимую пропасть между традиционалистами и реформаторами. Восемь епископов проголосовали против «Книги общих молитв» (шесть из них отвергали закон о пожертвованиях на помин души, пять — причастие в двух вариантах); а поскольку среди светских членов палаты лордов также встречались консерваторы, поражение Совета не исключалось. Когда за Актом о единообразии последовал законопроект, смягчающий запрет на браки священников, восемь епископов высказали возражения[493]. Боннера пришлось лишить епископского сана и в октябре 1549 года отправить в тюрьму за противоречие Совету. Тем не менее Сомерсет сам создал себе затруднения: его религиозная политика к 1549 году была непоследовательной из-за противоречивой позиции в отношении обрядов и доктрины.

Самым слабым местом Сомерсета была экономическая политика. Несмотря на то что основной причиной роста цен было увеличение численности населения, порча монеты ускоряла инфляцию, и сэр Томас Смит советовал восстановление веса монет — совершенно необходимый шаг. Однако перечеканка была неосуществима, если по-прежнему вкладываться в содержание шотландских гарнизонов, поэтому Сомерсет отказался последовать совету. Он поручил разработку политики Джону Хейлзу, который способствовал продвижению биллей на сессии парламента 1548–1549 годов, направленных на то, чтобы поддержать обработку пахотных земель, наказать спекулянтов продуктами питания и увеличить поставки мяса, молока, сливочного масла и сыра, заставив овцеводов держать две коровы и растить одного теленка на каждые 100 овец, если в их владении больше 120 голов. Хейлз также оспаривал стратегический запас (то есть обязательную закупку короной продовольствия по фиксированным ценам). Его билли провалились, но налог на овец и сукно прошел — цель состояла в том, чтобы собрать средства для войны с Шотландией и одновременно воспрепятствовать развитию овцеводства, а таким образом и огораживанию[494].

Хейлз также продолжил дело Уолси. 1 июня 1548 года были назначены члены комиссий по огораживанию. Их задача состояла в сборе информации, как при Уолси. Однако к работе приступила только одна комиссия в Мидлендсе — в комиссию входил и сам Хейлз. Попытка не увенчалась успехом; Хейлз утверждал, что членам комиссии помешали проводившие огораживание землевладельцы, которые укомплектовали коллегии присяжных своими слугами. Тогда вмешался Сомерсет. 11 апреля 1549 года он объявил, что обуздает землевладельцев. Он переместил акцент на прямые действия: части конфискованных владений герцога Норфолка и Томаса Сеймура распахали, как и охотничьи угодья графа Уорика. Назначили комиссии для Мидлендса, Кембриджшира, Кента, Сассекса и юго-западной части Англии с предписаниями «исправлять» запрещенное огораживание. Эти действия были незаконными; в полномочия комиссии предыдущего года входил исключительно сбор информации. Таким образом, Сомерсет превысил свои полномочия.

В мае начались бунты в графствах Сомерсет, Уилтшир, Хемпшир, Кент, Сассекс и Эссекс, разжечь их помогли приехавшие комиссии. Хейлз указал членам комиссий, что существует заговор землевладельцев, чья жадность препятствует соблюдению закона об огораживании. Люди взяли исполнение закона в свои руки: сносили изгороди и засыпали канавы. Сомерсет пригрозил бунтовщикам силой, но было уже поздно. Девон и Корнуолл взорвались в июне; Норфолк, Саффолк, Кембриджшир, Хартфордшир, Норгемптоншир, Бедфордшир, Бекингемшир, Оксфордшир и Йоркшир поднялись в июле, а в августе возникли волнения в Лестершире и Рэтленде. Родовая знать и джентри восстановили порядок на юге, в Мидлендсе, Кембриджшире, Эссексе и Йоркшире. Войска, предназначенные для Шотландии, рассеяли бунтовщиков в Оксфордшире, Бекингемшире и Саффолке. Однако для подавления Западного восстания, или Восстания молитвенников, и мятежников Кетта потребовались войска, итальянские и германские наемники и детально спланированные военные операции. Экспедиционные силы под командованием лорда Рассела, сэра Уильяма Герберта и Уорика восстановили порядок. Произошло серьезное кровопролитие: убили 2500 «молитвенников», Кетт потерял 3000 человек[495].

Восстания 1549 года ближе других подошли к классовой борьбе в Англии Тюдоров. Для них не существовало одной причины — тут сошлись разом земельные, денежные, религиозные и социальные недовольства. Лето было жарким, и зерновые не уродились; поднялись цены, а протектор усугубил проблему, зафиксировав максимальные цены на ужасающе высоком столичном уровне. Восставшие в графстве Девон проклинали налог на овец, который, если правильно посчитают, сильно по ним ударит; они неверно поняли «Книгу общих молитв» — думали, что детей можно будет крестить только по воскресеньям, а причастие «не должно отличаться от обычного хлеба»; им не нравилось, что конфирмацию следует откладывать до достижения детьми возраста правоспособности. И девонширцы, и корнуолльцы не приняли богослужения на английском языке; они заявляли, что предпочитают латинский или корнуэльский. При этом Сомерсет знал, что мятежники «страшно ненавидят дворян и считают всех их своими врагами»[496]. Лозунг корнуолльцев звучал так: «Убей дворян, и мы снова получим Акт шести статей и службы, как при короле Генрихе VIII»[497]. Когда восставшие девонширцы и корнуолльцы объединились, они отказывались иметь дело с дворянами в сопровождении слуг на том основании, что «слуга доверяет господину». Хотя это показывает, что люди были разобщены, совершенно очевидно, что восставшие не доверяли джентри. Когда мятежники осадили Эксетер, им не хватало признанного руководства дворян. К тому же их требование вернуть половину бывших монастырских земель предполагает, что получившие эту землю люди не привлекались к движению. Однако появились лидеры не из правящего класса: Арунделл был «простым» дворянином, Андерхилл и Сигар происходили из йоменов, а Маундер занимался торговлей[498].

Восстание в Восточной Англии было «бивачного» типа: восставшие никуда не шли, а «стояли лагерем» по всему Норфолку и Саффолку — в Норидже, Ипсвиче, Бери-Сент-Эдмундсе и Кингс-Линне. Их руководители тоже не принадлежали к влиятельному кругу: Кетт был фригольдером из йоменов, Левет — мясником, Брэнд — казначеем из Ипсвича, а Харботтл (лидер выступления 1525 года против «Дружественного дара» Уолси) — средней руки торговцем и казначеем. Хотя в своих выступлениях они подчеркивали неприязнь к правящему классу, их целью было «другое» правительство, но не власть толпы. Они стремились исключить джентри и духовенство из своего мира; возвратить некое легендарное прошлое, в котором землевладельцы платили какую-то ренту и налоги, не выпускали своих животных на общинные земли, не ограничивали права на рыбную ловлю и т. д. Они хотели, чтобы феодальные сборы ограничивались мелким поместным дворянством; священникам запрещалось владеть землей и служить джентри; помещики не могли управлять имениями других феодалов, а королевские чиновники воздерживались от услуг другим людям. Насилия следовало избегать. Захватив Норидж, восставшие не нарушали частной собственности: «справедливость» и «надлежащее управление» были девизами Кетта. Его программа, кроме прочего, отражала вакуум власти, сложившийся в Восточной Англии в результате объявления вне закона герцога Норфолка: члены семейства Говард были суровыми лендлордами, сохранявшими в своих имениях закрепление вилланов на земле. Отвергая притеснения, восставшие Кетта демонстрировали общественное недовольство. Однако поскольку они вели дела ответственно, справедливо будет признать: «пугающий урок 1549 года» для джентри состоял в том, что «люди, не принадлежащие к влиятельному классу, смогут прекрасно обойтись без представителей такового, пока не столкнутся с грубой силой»[499].

Сомерсет плохо справлялся с восстаниями. Весной 1549 года он колебался, не желая прерывать кампанию в Шотландии. Протектор рассчитывал на прокламации и помилования, а Пэджет, Рассел и Смит критиковали его за игнорирование рекомендаций Совета. В июле он отдал приказ начать решительные военные действия против восставших и отказался от шотландского проекта, но нападки на него за промедление вылились в обвинение в неоправданной мягкости, даже в солидарности с восставшими. Вскоре поползли ложные слухи, что Сомерсет «замыслил какое-то крупное предприятие, которое в значительной степени опирается на толпу». Джентри, «конечно, ревниво относятся к дружелюбию милорда и, по правде говоря, думают, что милорд склонен желать скорее упадка дворянства, чем его процветания»[500]. Джентри крайне остро относились к восстаниям и немедленно заклеймили протектора как революционера. Его свержение стало неизбежным.

Последний гвоздь в гроб Сомерсета вбил Пэджет. Он напомнил протектору:

Общественный порядок любого королевства составляется и поддерживается религией и законом. А если одного из этих компонентов или обоих нет, прощай все общество, прощай король, государственное управление, правосудие и все остальные преимущества. …Посмотрите внимательно, есть ли в нашей стране закон и религия, но, боюсь, вы не увидите ни того ни другого. Исповедовать старую веру запрещено законом, а новую еще не переварили в одиннадцати двенадцатых нашего королевства, какое бы спокойствие они ни пытались изобразить, чтобы угодить тем, в ком усматривают представителей власти.

Причина восстаний — «ваша терпимость, ваше убеждение быть добрым к бедным. Вашей милости говорили: “O, сэр, на свете не было человека, которого бы так любили бедные, как любят вас!”» Подобное тщеславие перевернуло мир вверх дном. Народ «стал королем, определяющим условия и законы начальникам, говоря им “дайте то и это, и мы пойдем домой”». Нерешительность Сомерсета добавила мятежникам и возможностей, и дерзости нанести удар. Он, таким образом, предал правящий класс. «Пожалейте, — убеждал Пэджет, — короля, вашу жену и ваших детей, подумайте о защите и положении королевства».

Затем Пэджет нанес coup de grâce (последний удар, которым добивают умирающего человека из жалости): «И не распыляйтесь одновременно на разные вещи, как вы делали в этом году, — война с Шотландией, война с Францией… отправка комиссий для этого, новые законы для того, прокламация для другого». Он бы ушел в отставку, если бы Сомерсет не занимался реформой. И Пэджет осторожно пригрозил протектору:

Помните, что Вы обещали мне на галерее Вестминстера, когда в короле еще теплились последние искры жизни. Помните, какое обещание Вы дали сразу после его кончины, обсуждая со мной пост, который сейчас занимаете… и то, что именно мой совет сыграл в Ваших делах главную роль. Надеюсь, Ваша милость верны собственному слову[501].

Что бы ни случилось у смертного одра Генриха VIII, последствия затронули все коридоры власти.

8

Реформация и Контрреформация

Заговор графа Уорика был изощренным, но при всем том не имевшим четкого плана. Начатый в октябре 1549 года, когда Уорик устроил заговор против протектората, захватил Эдуарда, арестовал Сомерсета и при содействии Кранмера получил доступ в личные покои, государственный переворот завершился только в феврале 1550 года тем, что Джон Дадли обошел своих соратников по заговору в пользу протестантской Реформации. То, что Уорик отказал притязаниям Марии на регентство после свержения Сомерсета, тоже обращает на себя внимание. Сам заговор в декабре 1549 года оказался под угрозой изнутри, со стороны заговорщиков, которые пытались устранить и Сомерсета, и Уорика, чтобы вернуться к католичеству. Возможно, угроза собственной жизни и побудила Уорика впоследствии лишить Марию права наследования престола.

Основными союзниками Уорика были Райотсли (граф Саутгемптон), граф Арундел, сэр Эдвард Пекхэм (родственник Райотсли) и сэр Ричард Саутвелл. Арундел, Пекхэм и Саутвелл были католиками, поддерживавшими регентство Марии; Уорик и Райотсли — политиками, боровшимися с автократией Сомерсета. В религиозном вопросе Уорик не стоял «ни на одной, ни на другой стороне»; его кредо состояло в покорности воле Верховного главы[502]. Он, по всей видимости, согласился бы на регентство Марии, если она поддержит свержение Сомерсета (таким образом, был готов закрыть глаза на религиозную проблему, пока Эдуард не достигнет совершеннолетия). Однако когда она отказала в поддержке, Уорик развернулся к Кранмеру, чье влияние на Эдуарда обеспечило ему власть при дворе.

Действуя в соответствии с приказами из Совета, Кранмер и Пэджет удалили людей Сомерсета: Стэнхоуп, Смит, Тинн, Вулф и Грей оказались в Тауэре. Когда Эдуард выразил удивление, Кранмер все с ним обговорил. В личных покоях короля появились новые слуги, а начальник стражи «не допустил лорд-протектора до королевской персоны и приказал страже караулить его до прихода лордов». Уорик и пять других пэров сразу заняли комнаты рядом с апартаментами Эдуарда, чтобы «установить порядок в правлении Его королевского величества»[503]. Протекторат, таким образом, был ликвидирован (13 октября), Сомерсета отправили в Тауэр.

Однако никто из заговорщиков не мог претендовать на пост наставника Эдуарда: смещение Сомерсета дало старт дворцовой битве, в которой в итоге при помощи Кранмера победил Уорик — но до этого Райотсли и Арундел восстановили против него Марию. Соответственно, Уорик поддержал протестантизм. Он ввел в Тайный совет маркиза Дорсета (отца леди Джейн Грей) и Томаса Гудрича (епископа Или), затем вступил в союз с Пэджетом, который получил звание пэра, и Кранмером, поддержавшим правое дело. Однако Райотсли предлагал казнить Сомерсета, привязав к этому деянию судьбу Уорика. Уорику пришлось помиловать Сомерсета: тот подписал 31 статью документа о повиновении, но вне закона объявлен не был. Тогда Сент-Джон и Рассел присоединились к Уорику в обмен на графские титулы; парламент утвердил соглашение Сомерсета (14 января 1550 года), и Уорик преобразовал Совет. Райотсли и Арундела изгнали из состава Совета, а Уорика назначили лордом — председателем Совета и руководителем королевского двора. Когда Сомерсета выпустили из Тауэра, Уорик расширил Совет, чтобы укрепить собственную группировку. Позволив Сомерсету вернуться ко двору, он окружил личные покои короля стражей[504].

Поскольку в тот период происходила самая ожесточенная борьба за власть с XV века, следует задаться вопросом, почему же она не привела к гражданской войне. Дело в том, что только Сомерсет стремился к противостоянию за пределами королевского двора. От имени Эдуарда он отдал распоряжение мэру Лондона прислать ему 1000 вооруженных людей, однако этот приказ (утечка информации от Пэджета?) был отменен Советом. Угроза войны исчезла, но только после того, как один внимательный лондонец провел параллель с баронским переворотом 1258 года[505]. Уорик, Райотсли и Арундел, напротив, никогда не пытались собирать войска. Уорик не повернул против Сомерсета армию, разгромившую мятежников Кетта; Райотсли и его приверженцы восстановили спокойствие в Винчестере и Хемпшире, когда католики-диссиденты связали свое дело с восстанием в западных графствах; граф Арундел (вовсе не намереваясь поднимать своих арендаторов для политических целей) заседал в большом зале замка Арундел, отправляя правосудие для народа[506]. Хотя родовая знать по-прежнему играла роль посредника короны для комплектования и формирования армий, централизация с 1485 года сократила значение регионов как центров политической власти. Объявления вне закона, функции принуждения Звездной палаты и реорганизация провинциальных советов в течение 1530-х годов ослабляли местных магнатов: корона приобретала монополию на насилие. «Новой» знатью тюдоровской Англии были придворные и тайные советники. К тому же ренессансная теория «аристократичности» подорвала средневековые представления о лорде и родовитости. При Генрихе VIII королевский двор превратился в центр государственной политики, источник патроната и зону притяжения элиты: политическая привлекательность и демонстративное потребление сосредотачивали власть вокруг короля. Тем не менее опасность религиозной розни в период малолетства Эдуарда оставалась серьезной. Действительно, в феврале 1550 года ожидались новые «гражданские волнения», которые, пусть и в меньших масштабах, чем в 1549 году, требовали совместного присутствия вельмож и мировых судей в их графствах. Райотсли это знал. Он не смог заставить себя оказать сопротивление и умер в июле 1550 года в атмосфере слухов о самоубийстве.

Захватив власть, Уорик поначалу правил через Тайный совет. Он принял составленную Пэджетом программу, которая вернула Совету управленческие, административные и квазисудебные функции: письма и государственные документы должны были подписывать шесть и более членов органа; бумаги за подписью Эдуарда визировались шестью советниками. Однако Уорик председательствовал на заседаниях Совета и контролировал личные покои короля. Сэр Эндрю Дадли (его брат), сэр Джон Гейтс (снова хранивший королевскую печать, как при Генрихе VIII) и сэр Томас Дарси были его агентами при дворе. Дарси и Гейтса назначили тайными советниками, когда они, сменяя друг друга, сделались начальниками стражи с инструкциями патрулировать пределы королевского двора и докладывать, кто входит и выходит. Джон Чик, гувернер Эдуарда, агитировал короля за Уорика, как и Генри Сидни (королевский виночерпий и зять Уорика). Уильям Сесил стал человеком Уорика и в сентябре 1550 года получил должность государственного секретаря и тайного советника: готовил для Совета планы и письма, однако их содержание диктовал Уорик. Сесил вместе с сэром Уильямом Петре учили Эдуарда искусству управления, в этом им помогал Чик. Тем не менее их методы имели одну особенность: они «убеждали мальчика в мудрости уже принятых решений, будто это были рекомендации, которые королю самому следовало предложить». Эдуард превратился в «говорящую куклу»; Уорик начал узурпировать династический элемент политики[507].

Однако возвращение Сомерсета в Совет вызывало конфликты и неминуемо привело к заговору. Со времени освобождения Сомерсет поставил под сомнение авторитет Уорика, подрывая его власть. Сомерсет дважды встречался с графом Арунделом, чтобы обсудить шансы на «арест» Уорика. Тот допускал, что Сомерсет может стремиться отомстить; пусть намерение еще не измена, но Уорик осознавал опасность — что его, как Кромвеля, могут арестовать, а потом объявить вне закона в парламенте[508]. По этой причине он подкрепил связи со сторонниками и уничтожил Сомерсета. 11 октября 1551 года маркизу Дорсету даровали титул герцога Саффолка, графа Уилтшира (Сент-Джона) сделали маркизом Винчестером, а сэра Уильяма Герберта — графом Пембруком. Себе Уорик тоже присвоил титул — герцога Нортумберленда. Удар, как часто случалось, был нанесен в пышной постановке: Сомерсета пригласили на тщательно продуманный ужин и посадили ниже[509] Нортумберленда и Саффолка на противоположной стороне стола. Пять дней спустя его арестовали. На суде пэров (1 декабря) его обвиняли в государственной измене, но признали виновным в фелонии по условиям акта, проведенного в парламенте Нортумберлендом в ответ на попытку Райотсли устроить контрпереворот. 22 января 1552 года Сомерсету отрубили голову.

Затем Нортумберленд провел чистку Совета. Тансталла, консервативного епископа Дарема, отправили в Тауэр; Паджета заключили во Флитскую тюрьму, а Рич посчитал себя обязанным отказаться от поста канцлера в пользу епископа Гудрича. Нортумберленд устранил Пэджета в качестве первого шага к собственному личному правлению: имея Сомерсета на том свете, «сухой оттиск» подписи короля в руках своего агента Гейтса и располагая доверием Эдуарда, герцог объявил, что Совет наносит «некоторое оскорбление королевской власти и чести Его Величества», визируя письма короля[510]. От этой процедуры, соответственно, отказались; вместо того хранили краткие выдержки скрепленных печатью документов в качестве свидетельства приложения королевской печати. Только Гейтс имел полномочия удостоверять предписания Малой государственной печатью. С этого времени Нортумберленд получил полную власть управлять от имени Эдуарда: подобно Сомерсету, он сделался практически королем; различие между ними состояло в следующем: он руководил чиновниками под предлогом, что Эдуард принял всю верховную власть, тогда как Сомерсет утверждал свое право почти на полную власть как протектор. Была у него и военная поддержка. В феврале 1551 года Нортумберленд сформировал новую конную стражу из 850 всадников, собранную в 12 обученных отрядов и оплачиваемую королем. Поскольку десятью отрядами командовали верные ему советники, герцог сделал первый шаг к созданию регулярной английской армии, которую можно было применять для борьбы с проблемами, кроме вторжений и восстаний. По сути дела, в дворцовой страже Нортумберленда легко усмотреть войска специального назначения[511].

Первой административной задачей герцога было восстановить финансовое положение короны. Экспертные оценки говорили за сокращение расходов и реорганизацию системы, поэтому сэру Уолтеру Милдмею (с 1547 года один из генеральных инспекторов Суда приумножения) и Сесилу, государственному и личному секретарю Нортумберленда, поручили найти необходимые пути и средства. Их цель в области финансов состояла в повышении налогов, взыскании долгов, введении более строгой финансовой отчетности и восстановлении резервов денежной наличности. В структурном плане планировалось заместить, по возможности, самостоятельные доходные институции последних лет правления Генриха VIII (департамент приумножения, казначейство, герцогство Ланкастер, выплаты при вступлении в должность и десятины, опеку и вступление во владение) одним финансовым ведомством, коллективно управляемым Тайным советом. Этот единый финансовый институт должен был стать усовершенствованным казначейством, поскольку было вполне очевидно, что «казначейская система» Эдуарда IV и Генриха VII развалилась, а отдельные доходные департаменты Генриха VIII изжили себя. На самом деле реорганизация началась в 1545 году, когда впервые назначили уполномоченных для оценки дохода короны и управления налогами, а затем объединили генеральных инспекторов с представителями департамента приумножений, чтобы создать второй Суд приумножений (январь 1547 года). В этой работе самую заметную роль сыграл Милдмей. Он понимал, что единое управление требуется, чтобы извлечь максимальную пользу из сокращения расходов; отразить переход финансовой системы от прямого личного контроля монарха к управлению главным образом Тайным советом; поощрить ответственность и подотчетность за общее управление королевскими финансами, а не только за денежные поступления и расходы внутри отдельных департаментов; нейтрализовать роль личной королевской казны, поместив денежные депозиты под контроль Совета[512].

В июне 1551 года Нортумберленд обобщил свою финансовую политику: регулярный доход должен соответствовать регулярным расходам, а королевские долги необходимо ликвидировать. Неплатежеспособность погубила лорда-протектора Сомерсета, поэтому Нортумберленд повысил доходы за счет продажи коронных земель и конфискованного свинца, выплавки золотых и серебряных слитков из церковной утвари, захвата различных епископских земель и обеспечения налогообложения. Долги короне собрали и государственные расходы сократили: ирония в том, что в октябре 1552 года герцогу ради экономии денег пришлось пожертвовать своими жандармами — а ведь, возможно, они не допустили бы восшествия Марии на престол. Изначально выплата заимствований была отсрочена, но (частично благодаря манипуляции с курсами иностранных валют сэра Томаса Грэшема) £132 372 во Фландрии и £108 800 в Англии выплатили к 1553 году. Главным источником беспокойства оставалась «порченая монета». Нортумберленд санкционировал чеканку новых монет в апреле 1551 года по настоянию Сесила, но сначала не смог устоять, чтобы не воспользоваться еще одним понижением курса. Было извлечено £114 500, прежде чем в следующем октябре приступили к устранению проблем в этой сфере. В итоге ввели систематические проверки, чтобы ограничить хищения. Связующим звеном между казначейством и двором стал Питер Осборн: его назначили секретарем главных джентльменов личных покоев короля и чиновником лорда — верховного казначея. С января 1552 по май 1553 года через его руки прошло £39 948, которые под контролем Совета были потрачены на «особые нужды» (строительство укреплений, оплату займов, содержание королевского двора и т. п.). Единовременные выплаты также направили через него казначею личных покоев, который выплачивал их мелкими суммами по приказу Совета[513].

Дефляционная политика Нортумберленда принесла успех: цены на продукты питания пошли вниз. Однако восстановление чеканки золотых и серебряных монет истощило запасы драгоценных металлов в слитках. Летом 1552 года корона оказалась банкротом: некоторые платежи отложили под сомнительным предлогом, что, поскольку Эдуард находится в поездке по стране, его не будут «беспокоить по поводу денег до возвращения» в столицу[514]. В 1552–1553 годах назначили не меньше двадцати финансовых комиссий, важнейшей из которых была комиссия для «проверки и изучения всех департаментов по доходам Его Величества» (23 марта 1552 года). Состав комиссии определили в девять человек, но из тех шести, которые собрались, только один, Милдмей, был специалистом в области финансов. Они работали с мая по сентябрь 1552 года, и 10 декабря доложили о результатах Эдуарду и Совету. Их рабочие выводы излагались в трех частях: в первой и наиболее пространной части содержался отчет о стандартном доходе и расходе за финансовый год, закончившийся в Михайлов день 1551 года; вторая часть описывала отдельные случаи злоупотреблений и коррупции в каждом департаменте; а в третьей предлагались три способа избегать правонарушений или посредством сокращения чрезмерных окладов и ненужных должностей в существующей системе, или при помощи объединения основных финансовых управлений в одно или два хорошо организованных органа.

В докладе говорилось, что доход короны составляет £271 912, а расходы — £235 398 в год, но эти данные были неточными, обманчивыми и ошибочными. Члены комиссии изучили лишь основные департаменты доходов, казначейство и ведение дел в Кале, к тому же действовали в основном в интересах кампании Нортумберленда по должникам короны. Они не занимались департаментами, которые имели дело с «единовременными» доходами, — например, монетным двором, второстепенными службами двора и самостоятельными кассами для повседневных нужд. Они не рассматривали доходы от налогообложения, продажу земли, морское ведомство, снабжение армии и Ирландию. Они высказали оптимистичный взгляд на государственные доходы. Кроме того, посвященную реформам третью часть доклада не представляли в Совет. Написанную, вероятно, Милдмеем, эту часть посчитали слишком радикальной для занимающего должность верховного казначея маркиза Винчестера. Главной целью была консервативная экономия, а не прогрессивные реформы; Милдмей и Сесил находились в меньшинстве в 1552 году. Более того, за два месяца до представления доклада обсуждался другой план: объединить департаменты приумножений и выплат при вступлении в должность с казначейством, а герцогство Ланкастер и орган по опеке и вступлению во владение оставить самостоятельными институциями. Работа началась в последнем парламенте правления Эдуарда (1–31 марта 1553 года): Акт о роспуске, объединении или присоединении некоторых ведомств санкционировал необходимые слияния. Однако Совету не удалось осуществить какие-либо перемены до кончины Эдуарда. Поскольку установленная законом власть почила вместе с королем, реализация этого плана досталась правительству Марии Тюдор[515].

В действительности успех экономии Нортумберленда зависел от завершения войн Сомерсета. Переговоры между Англией и Францией сулили выгоды обеим сторонам: англичанам — некоторое сохранение лица плюс компенсацию (недостаточную) за вложения Генриха VIII в Булонь; французам — свободу развязать новую войну против императора. Заключение окончательного соглашения затянули споры вокруг условий отхода англичан из Шотландии и точного количества артиллерийских орудий, которые следует оставить в Булони. Однако Булонский договор (24 марта 1550 года) не был полностью продиктован французами: они получили город за 400 000 крон (£133 333) — больше, чем хотел заплатить Генрих II. После этого военные обязательства Нортумберленда ограничились обороной Кале, гарнизон которого сам по себе требовал £25 000 в год сверх арендной платы города и таможенных пошлин на шерсть. Годом позже возобновление дружественных отношений между государствами увенчалось династическим браком с Францией и договором с Шотландией. Хотя планировавшийся брак Эдуарда с дочерью Генриха II так и не состоялся, соглашение компенсировала помолвка Марии Стюарт с дофином Франциском, когда ее перевезли во Францию в 1548 году[516].

Почему Нортумберленд пропагандировал чистый протестантизм, остается загадкой: наверное, им руководило что-то, кроме политической выгоды и покорности воле Эдуарда. Булонский договор снял дипломатическое давление, да и оно было лишь обстоятельством, а не причиной. На деле герцог не обладал познаниями в теологии, и его замечания по поводу реального присутствия Христа в Святых Дарах во время дебатов 1548 года проявили его индифферентность к тонкостям богословия. Однако после смерти Генриха VIII мессу в его доме не служили; епископом Глостером он назначил радикала Джона Хупера, а Джону Ноксу[517] позволил читать проповеди при дворе и предложил ему сан епископа Рочестера (октябрь 1552 года). Когда Нокс (который, кстати сказать, отказался от предложения) поставил под сомнение его веру, герцог пожаловался Сесилу: «Я двадцать лет придерживаюсь одной веры»[518]. Хотя, что он имел в виду, малопонятно, нет свидетельств, что герцог был нерелигиозен. Получивший образование, пригодное для воина, а не ученого, он, возможно, попал под обаяние рьяных протестантских активистов.

Однако вероятно, что существенными были и соображения общественного порядка. Рост населения, скудные урожаи, высокие цены, да и «потница»[519] в 1551 году погубили тысячи людей. Горя было много. Протестанты считали происходящее карой Божьей за промедление с Реформацией (католики придерживались противоположной точки зрения, но им затыкали рот). Так же как в сложных экономических условиях конца XIII — начала XIV века (да и в 1590-х годах), ответ землевладельцев был один — контролировать бедных, установив строгие моральные нормы[520]. Борьба с сексуальной распущенностью и с пивоварением шли рука об руку: варить и продавать эль было самым распространенным способом заработка для бедных в тяжелые времена — все, в чем нуждался народ, это скамья и немного эля. По этой причине парламент в 1552 году постановил, что пивные должны получать патент у мировых судей. Более того, инспекторы Сомерсета без официальных инструкций вместе с католическими ритуалами запрещали и народные обряды: церковное пиво, «пахотный понедельник» (Plough Monday — первый понедельник после Крещения), собрания, майские деревья (maypoles — украшенные столбы, вокруг которых танцуют 1 мая), «хокинг» и «хогнелс» (hocking, hognels — различные способы собирать деньги в приходские фонды) записали в «суеверия». Иными словами, образовался альянс сил протестантской Реформации с желанием укротить народные развлечения во имя общественного порядка. В посвященном Генриху VIII трактате «Рассуждение о суеверии» (A Discourse of Superstition) Чик поставил суеверия в один ряд с пьянством, похотью, венерическими болезнями и ведовством[521]. Взаимосвязь между «благочестивой дисциплиной» и общественным контролем нередко преувеличивали: было бы неразумно полагать, что Нортумберленд рассматривал протестантство в качестве орудия управления. Тем не менее взаимозависимость распространения эля, секса и суеверий имеет определенный смысл. Какие бы религиозные чувства ни испытывали местные магистраты, они начали осознавать, что протестантство, поставленное на службу общественному порядку, законным образом укрепляет последний.

Религиозные реформаторы тоже действовали конструктивно. Программы социального обеспечения в противовес благотворительным функциям церкви рассматривал Сен-Жермен в 1531 году, Кромвель со своим кругом советников в 1535–1536 годах, затем Нортумберленд и Сесил. Кромвель пытался ввести узаконенные меры контроля над ценами (этот замысел провалился), а парламентские проекты Сен-Жермена и Уильяма Маршалла предлагали специальный налог для финансирования поддержки неимущих и общественные работы на том основании, что государство должно обеспечивать занятость безработных, которые не могут найти работу самостоятельно. Парламент принял идею обязательных местных налогов в пользу бедных только в 1572 году, но в 1536-м гражданским властям и церковным старостам предоставили полномочия создавать добровольные фонды. Открытое нищенство запретили, а бродяги, не первый раз пойманные праздношатающимися, подлежали бичеванию кнутом и обрезанию ушей[522].

Закон о бродяжничестве (1547) потерпел полное фиаско: суровая статья закона, предусматривающая отдавать бродяг в рабство на два года, была явно непрактична. Однако в 1552 году парламент предпринял еще один шаг для облегчения положения бедных: в палату лордов внесли законопроект под названием «О налогах и налоговых ставках в пользу бедных и беспомощных людей». Поскольку это предложение получило неоднозначный прием, его заменили законопроектом, санкционировавшим еженедельный сбор пожертвований в церковных приходах с условием, что нежелающих жертвовать будет «убеждать» священник, а если и он не преуспеет, то епископ. К продвижению этого акта привлекли епископов Хупера и Ковердейла, и к концу парламентской сессии он прошел все необходимые этапы рассмотрения. Также законопроект поддержал Нортумберленд. В то же время Эдуард и Тайный совет вместе с группой лондонских олдерменов занимались созданием богаделен для сокращения нищенства и болезней в столице[523].

Теология тем не менее задавала тон, изгнанники из Швейцарии и Рейнских земель обладали особым влиянием. Ранее английская Реформация отражалась во множестве граней: лоллардизм; критика культа святых и почитания изображений; линия Эразма Роттердамского; оправдание одной верой и сакраментализм. Были возможны различные комбинации, но синтез, осуществленный при Сомерсете, был доктринально непоследовательным: изгнанники исправили положение вещей, склонив англичан эпохи правления Эдуарда к своему пониманию евхаристии и доктрины благодати, и установили основные принципы Реформации, которые были официально введены в обращение Елизаветой и Сесилом в 1559 году.

В группу реформаторов из Швейцарии и Рейнских земель входили Цвингли, Хаусшейн, Буцер, Буллингер и несколько человек из других стран: Петр Мартир (Пьетро Мариано, Италия), Джон Кальвин (Франция) и позже Теодор Беза (Франция). Теология приехавших в Англию Буцера и Петра Мартира содержала два постулата: верующие постигают присутствие Христа в Святых Дарах через веру, а спасение — это дар Господа верующим. Однако в швейцарско-рейнландском понимании спасение было предопределено. Господь знает своих «избранных», которые поднимаются в «условиях спасения» от предопределения к призванию свыше, оправданию, освящению и в итоге к прославлению. Многие люди, впоследствии ставшие теологами во времена Елизаветы, при Эдуарде учились, а при Марии находились в изгнании. Догмат о предопределении был главной идеей английского протестантства тех времен[524]. Буцера назначили профессором теологии королевской кафедры в Кембридже, где он приобрел исключительное влияние. Лекции Буцера собирали много студентов, а два его протеже стали впоследствии архиепископами Кентерберийскими — Мэтью Паркер и Эдмунд Гриндал. Перед смертью Буцер написал критический отзыв о первой «Книге общих молитв» (март 1551 года), повлиявший на содержание второй книги. Петр Мартир заведовал королевской кафедрой в Оксфорде и возвратился в Страсбург, когда на трон вступила Мария.

Пока властвовал Нортумберленд, печатные станки продолжали работать с большой нагрузкой: многие из 113 книг, в среднем выходивших ежегодно, были протестантскими полемическими произведениями[525]. Вновь собравшийся 4 ноября 1549 года парламент принял три религиозных закона. В них предписывалось уничтожить служебники, сборники антифон и другие печатные издания, замещенные «Книгой общих молитв», а также иконы и статуи, удаленные из приходских храмов; специальным уполномоченным разрешалось редактировать каноническое право, возобновляя работу там, где не удались попытки 1534, 1536 и 1544 годов; к тому же одобрялось создание комиссии для пересмотра рукоположений в духовный сан. Шесть епископов и пять светских лордов выступили против закона о книгах и изображениях; пять епископов не поддержали создание комиссии по рукоположениям; а десять епископов (включая Кранмера) — комиссию по каноническому праву, поскольку в нее включили светских лиц[526]. Хотя тайные советники искусно управляли палатами парламента, успокаиваться было рано. Из числа консервативных епископов Боннера отрешил от должности Сомерсет, Рагге сложил с себя обязанности на сессии 1549–1550 годов, Гардинера отрешили в феврале 1551 года, Визи подал в отставку в следующем августе, Хита и Дея лишили мест в октябре 1551 года, Тансталла — в октябре 1552 года. Всех заменили протестанты.

В 1550-е годы события развивались стремительно. В марте новый «Ординал» Кранмера занял место старого католического «Понтификала» и упразднил малые чины субдьякона, пономаря и т. п. Кранмер ориентировался на труд Буцера «О законном рукоположении служителей Церкви»: священнослужители посвящались в сан, чтобы «проповедовать Слово Божье и освящать Святые Дары» — протестантский ракурс[527]. Затем Николас Ридли, преемник Боннера в качестве епископа Лондонского, приказал убрать из церквей своей епархии алтари и поставить на их место престолы. Причиной он обозначил, что «стол будет сдвигать представления простых людей от суеверий папистской мессы на верный ритуал Тайной вечери» (то есть евхаристия не есть жертвоприношение римлян, но память о Страстях Христовых)[528]. К концу года эту перемену осуществили по всей епархии Ридли и в других местах. Когда 23 ноября Совет объявил епископам, что большинство алтарей уже убрано, а оставшиеся следует удалить во избежание «неудобств», члены Совета явно преувеличивали[529]. Католики начали отправляться в ссылку за границу; те же, кто остался на родине, занимались составлением списков радикальных реформаторов, разрушавших алтари и хоры, уцелевшие при удалении икон и статуй, — расправы над ними последовали через церковные суды во время правления Марии[530]. В Восточной Англии и Ланкашире часть духовенства и мировых судей испугались сделанного: католицизм подвергался гонениям, тогда как почти ничего не предпринималось, чтобы заменить старую веру новой. Буцер проницательно заметил, что английская Реформация была слишком отрицающей; ее насаждали «посредством предписаний, которым большинство населения подчинялось весьма неохотно, и разрушением инструментов древних суеверий»[531]. Католическое сопротивление преувеличивается: историки чрезмерно полагаются на документы церковных судов и мало внимания придают записям церковных старейшин и завещаниям[532]. Тем не менее точка зрения Буцера остается в силе. Декатолизация и разграбление не были действенной заменой миссионерской работе. Антипапизм стал нормой, и католическое отношение к святым было отброшено; секуляризация торжествовала в ликвидации монастырей и поминальных часовен; древние обряды очернялись. Однако в сельской местности и в небольших городках люди мало сталкивались с проповедями реформистов: за пределами Лондона, юго-востока и университетов было совсем немного «обращенных». Несмотря на предписания Кромвеля и Сомерсета учить детей основам Священного Писания, протестантизм не мог распространяться только средствами образования, так как доступ к литературе и школьному обучению в провинциях был ограничен. И наконец, уважение к духовенству убавилось, поскольку «чудо» евхаристии отменили, а священников лишили многих земель.

Общественное мнение, судя по всему, проявляло наиболее решительный настрой там, где дело касалось приходских церквей. Поскольку английское благочестие было материалистичным, церковное имущество составляло последний источник дохода, как отметил Тайный совет в 1547 году, потребовав произвести инвентаризацию в епархиях. В 1549 году шерифам и мировым судьям приказали получить свежие описи и подвергнуть уголовному преследованию лиц, присвоивших имущество. В конце концов Совет постановил (3 марта 1551 года) конфисковать церковную утварь, «поскольку Его Королевское Величество на данный момент нуждается в деньгах»[533]. Ничего не предпринималось до апреля 1552 года, когда снова назначили уполномоченных проверить инвентарные списки, а в январе 1553-го новым уполномоченным приказали изъять все, кроме белья, сосудов для причащения и колоколов. Серебряную и золотую посуду, наличные деньги и украшения отправили в Лондон, а облачение священников и вещи из неблагородных металлов продавали на месте и присылали вырученные деньги. Несмотря на жесткость уполномоченных, Эдуард умер до завершения процесса выжимки средств.

Дополнительные искусные грабежи происходили посредством слияний приходов и «обмена» епископальных земель. Сомерсет разрешил объединение приходов в графствах Йорк (1547), Линкольншир и Эссекс (1548–1549). Нортумберленд ликвидировал недавно созданную епархию Вестминстера, поделив ее земли между короной и епархией Лондона (март 1550 года). Он также добился законодательного акта на разделение вакантной епархии Дарема (март 1553 года)[534].

Однако главным достижением Нортумберленда явился Второй акт о единообразии. Новые дебаты о евхаристии предшествовали отрешению от должностей Боннера и Гардинера, а диспут Буцера в Кембридже был связан с королевским двором через группу «афинян» — партию Чика и сэра Томаса Смита, члены которой отвергали искаженное произношение древнегреческого языка, существовавшее в XVI веке, в пользу произношения классической Античности[535]. Сесил принадлежал к «афинянам» и возглавил организацию лондонских дебатов по евхаристии в октябре и ноябре 1551 года у себя и в доме Ричарда Морисона. Ведущие придворные слушали, как Чик, Сесил, Эдмунд Гриндал, Роберт Хорн и Дэвид Уайтхед опровергали пресуществление, а другие участники дебатов отстаивали превращение в таинстве евхаристии существа хлеба и вина в тело и кровь Христа[536]. Значение лондонских дебатов удваивалось тем, что они подготовили почву для появления второй «Книги общих молитв» (1552), хотя ее представили в 1559 году Елизавета и Сесил. Также в 1559 году Гриндала назначили епископом Лондона, Хорн стал епископом Винчестера, а про Уайтхеда говорили, что он первый раз отказался от Кентербери. Все были обязаны своим положением покровительству Сесила. Таким образом, основания для решения Елизаветы были заложены в доме Сесила еще в правление Нортумберленда: то, что было представлено в 1559 году, — и это можно утверждать совершенно точно, — также было именно тем, что ругали в 1551–1552 годах.

Парламент заседал с 23 января по 15 апреля 1552 года. Принятые законы урегулировали религиозные праздники и постные дни, узаконили детей женатого духовенства и установили их право наследовать собственность. Новый Акт об измене вернул то, что было отменено Сомерсетом. Однако ключевым статутом явился Второй акт о единообразии[537]. Он требовал, чтобы «каждый человек», живущий в Англии, Уэльсе и Кале, по воскресеньям посещал церковь; заменил первую «Книгу общих молитв» второй и указал судьям выездных судебных сессий и мировым судьям обеспечивать ее использование под угрозой пожизненного тюремного заключения для нарушивших закон третий раз. В палате лордов против нового молитвенника выступили только два епископа и три светских пэра, так как традиционалисты, вроде лорда Морли, вежливо отказались идти в лобовую атаку на Совет[538]. Однако закон был радикален. Обряды и доктрину привели в терминологическое соответствие друг другу: заутреню и вечерню переименовали в «утреннюю молитву» и «вечернюю молитву»; евхаристию назвали «вечерей Господней или святым причастием»; а фразу из книги 1549 года «обычно именуемая мессой» удалили. Термина «приношение даров» избегали, а «стол» и «престол» использовались теперь вместо «алтарь». Тогда как литургия 1549 года имела большое сходство с Сарумским обрядом[539] католической мессы на английском языке, богослужение 1552 года уже не имело к нему никакого отношения. В частности, произносимые «слова» служили напоминанием: присутствие Христа осознавалось верующими, но пресуществление отвергалось. Различные облачения священства упразднили, оставили только стихарь; церковное пение не одобрялось, за исключением фрагментов в «Апостоле», чтении из Евангелия и Глории. И наконец, правило о преклонении колен (названное «черной рубрикой», потому что по распоряжению Нокса его напечатали поверх текста, когда страницы уже были отпечатаны) отрицало, что коленопреклонение в конце общей службы несет в себе благоговение[540].

Последние шаги к Реформации Эдуард предпринял, когда Кранмер составил статьи нового Символа веры, когда поступил доклад комиссии по каноническому праву, которую возглавляли Кранмер, епископ Гудрич, Петр Мартир и доктор Ричард Кокс. Проект Символа веры из 45 статей Кранмер передал Чику и Сесилу, а они представили его на рассмотрение в Тайный совет. 20 ноября 1552 года Совет изложил свои поправки, которые были учтены[541]. Кранмер сократил число статей до 42 и попросил одобрить их для ознакомления духовенства. Поскольку разрешение не было получено до смертельной болезни Эдуарда, время для их введения ушло, однако они легли в основу «39 статей» Елизаветы. Разработанная реформа канонического права, напротив, не прошла в палате лордов в 1553 году. Она провалилась, поскольку пэры, с трудом мирившиеся с реформой обрядов и доктрины, не могли также принять реформирования церковной дисциплины. Предложение комиссии оставалось в рукописи до 1571 года, когда уже его напечатали под названием Reformatio legum ecclesiasticarum, но снова отложили в долгий ящик[542].

Здоровье Эдуарда резко ухудшилось весной 1553 года: туберкулез легких был неизлечим — ему дали самое большое девять месяцев жизни. Однако если Нортумберленду ничего не оставалось, как узурпировать власть, то сам Эдуард желал исключить восшествие на престол своей сестры принцессы Марии. Настроенные против нее советники принялись выполнять волю короля. Было разработано несколько вариантов «Порядка престолонаследия», чтобы обойти условия Третьего акта о престолонаследии Генриха VIII. Сэр Джон Гейтс передал их Эдуарду при дворе, и юноша записал все проекты собственноручно. Сначала король замыслил передать трон протестанту мужского пола по линии Саффолков (то есть потомков младшей сестры Генриха VIII Марии), но Фрэнсис, герцогиня Саффолк, не имела сыновей. В итоге он назначил своей преемницей старшую дочь герцогини Саффолк Джейн Грей, которая в мае 1553 года вышла замуж за младшего сына Нортумберленда. 21 июня письма Эдуарда к парламенту объявили незаконнорожденными его сестер Марию и Елизавету. Затем поступили приказы созвать парламент, чтобы придать юридическую силу «Порядку престолонаследия». Однако когда 6 июля Эдуард умер, Нортумберленд оказался к этому событию не готов. Он выжидал три дня, прежде чем объявить королевой Джейн, а Мария за это время успела скрыться в местечке Кеннингхолл графства Норфолк. В Фрамлингеме она собрала войска и выступила в южном направлении на волне народной поддержки. Люди стремились под ее знамена по нескольким причинам: признавали законность ее притязаний; ненавидели Нортумберленда[543] за карательную роль в восстании Кетта; мстили джентри за их роль в событиях 1549 года. На этом этапе религиозной мотивации не было: католическая реакция не стояла на повестке дня, пока Мария не добралась до Лондона. Напротив, ее восточноанглийские последователи полагали, что она станет поддерживать религиозную политику Эдуарда VI. Разумеется, Мария более всего нуждалась в поддержке лидеров джентри, и она приобрела его. Консервативные джентри присоединились к ней в Кеннингхолле, а затем они убедили джентри неприсоединившихся и протестантских, что старшая дочь Генриха — серьезный претендент на трон. Нортумберленд выступил на север вместе с Гейтсом и гвардией, но, достигнув Кембриджа 20 июля, сдался леди Марии. Ко времени вступления Марии в Лондон 3 августа герцог и его сторонники уже находились в Тауэре[544].

Несмотря на все усилия современной историографии поддержать ее реноме, Марию I никогда не удастся представить созидательницей. Это не имеет особого отношения к ее кампании гонений: в европейском контексте масштаб ее «инквизиции» незначителен; следует опасаться предвзятости протестантов, писавших во времена правления Елизаветы, включая Джона Фокса и прочих, — они предпочитали, чтобы мы считали, будто Мария занималась только гонениями. Скорее такая характеристика обусловлена ее финансовыми и управленческими «реформами», которые, — хотя в последнее время и считается, что они «оживили» казначейство и общее право в прогрессивном стиле, — по сути, вдохновлялись почти идейным консерватизмом. Даже ее воссоединению с Римом не хватало огня истинной Контрреформации. Несмотря на то что Тридентский собор (1545–1563) выпустил лишь не обязывающие проекты декретов, дух папского контрнаступления был чужд церковным лидерам периода правления Марии, они воздерживались от эмоционального воодушевления, которым горели протестанты эпохи Эдуарда. В сравнении с суровостью Трента столь безмятежный подход больше привлекателен для историков, однако в нем не хватает необходимого для того времени рвения. В отличие от иезуитских коллегий на континенте церковь при Марии забыла, что ведет сражение за личные убеждения.

В сущности, атмосфера в период правления Марии некоторым образом стала отражением ее личности. К лету 1553 года ей исполнилось тридцать семь лет; прошедшая испытания и закаленная жизненным опытом, тем не менее дружелюбная и великодушная, в политическом плане она склонна была обманываться. Ее набожность и безбрачие придавали ей силу монахини. Ранние помолвки были дипломатическими обещаниями, а не серьезными перспективами вступить в брак; затем ее объявили незаконнорожденной, что уменьшило перспективы замужества. В 1530-е годы она намеревалась постричься в монахини; далекая не от политики, а от искусства возможного, она имела сильно развитое сознание собственного королевского положения, но ей не хватало умения вести твердую линию. Соответственно, Мария казалась ограниченной, консервативной и упрямой. Решив найти мужа для управления государственными делами, она приняла совет своего двоюродного брата Карла V заключить брачный союз с его единственным наследником Филиппом, не взвесив со всей серьезностью политических последствий этого шага в Англии. Подобно кардиналу Поулу, Мария рассматривала будущее с точки зрения прошлого. Эта позиция поддерживала и ее испанский брак, и гонения на ересь, и попытку возродить католичество. Более опытный политик обратил бы внимание на антипапские и антииспанские настроения, которые пропаганда Генриха VIII сделала частью английской культуры, а также на устремления молодежи. Хотя примирение с Римом было завершено, условия диктовали светские интересы правящей элиты. Затем ссора Филиппа II с папой подорвала положение Поула. Когда его легатские полномочия отменили и власть Поула повисла в воздухе, полная «реставрация» католицизма стала невозможной. Затем вовлечение Марии в войну с Францией, потеря Кале и демографическая катастрофа составили представления о ее правлении как «горе-злосчастье» английского народа, что скорее помогало протестантской, а не католической стороне. И наконец, королева не отличалась крепким здоровьем. Она страдала от тревожности, депрессии и невралгии; ее ложные беременности, над которыми глумились в Европе, можно объяснить симптомами тяжелого физического и эмоционального стресса от сложных политических решений[545].

При дворе Мария явилась первым представителем династии Тюдоров, которая окружила себя ярыми приверженцами в ущерб опытным советникам. Правителю-женщине требовались сопровождающие лица женского пола, но Мария и в личные покои назначила уже служивших ей людей. Все шесть камеристок и тринадцать фрейлин входили в ее прежний круг, то был верный путь к изолированности, если не противоречиям. Лишь в одном отношении фракционность уменьшилась — несмотря на изготовление «сухой печати», Мария, похоже, не пользовалась ею и подписывала все государственные документы собственноручно до последнего дня своей жизни.

Тем не менее все наперсники Марии подталкивали ее к испанскому браку, за исключением маркизы Эксетер, матери Эдварда Кортни, конкурента Филиппа в борьбе за руку королевы — эту даму лишили апартаментов при дворе. Придворные-мужчины тоже были приверженцами Марии, всех основных служащих Эдуарда VI, кроме сэра Томаса Чейни, сняли с должностей. Граф Арундел стал лордом — управляющим королевским двором, граф Оксфорд занял пост верховного распорядителя, Роберта Рочестера назначили инспектором двора, а Эдварда Уолдгрейва — хранителем гардероба, сэр Генри Джернингем заменил Гейтса на посту помощника управляющего королевского двора и капитана королевской гвардии. В сущности, все придворные посты монополизировали члены Кеннингхоллской группировки Марии и те, кто присоединился к ней en route (по пути) во Фрамлингем и Лондон. Кеннингхоллские приверженцы составили ее первый Тайный совет, который был фактически «военным советом». Кеннингхоллско-фрамлингемскую группу быстро удалили из администрации те тайные советники времен Эдуарда («деловые люди»), которые отказались от Нортумберленда и провозгласили королевой Марию при ее приближении к Лондону, однако эти люди сохранили свое влияние при дворе, где Мария сталкивалась с общественным мнением разве что при посещении заседаний Тайного совета, а делала она это достаточно редко. Хотя королева старалась построить правительство «общего согласия», из которого исключили только радикальных протестантов и близких адептов Нортумберленда, при ее дворе доминировал радикальный узкий круг, усиленный вездесущими имперскими посланниками.

По сути, не затрагивая стратегической роли Габсбургов в предоставлении Поулу диспенсации для владельцев бывшей религиозной собственности, Марии пришлось навязывать Тайному совету три основные линии своего правления: свой брак, воссоединение с Римом и объявление войны с Францией. Ее слабость проявлялась в принятии решений, но не в их реализации. Однако позиции, которые относят к «упрямству» Марии, на самом деле, судя по всему, формировались при дворе. Поскольку на сегодняшний день не существует серьезного исследования двора Марии, обстоятельства остаются неясными[546].

За время своего правления Мария назначила 50 тайных советников, 30 из них — в течение июля 1553 года до вступления в Лондон. Ее Кеннингхоллский «совет» состоял из 18 членов; 12 человек привели к присяге по пути в Лондон, еще 12 присягнули в августе 1553-го, трое — в январе 1554-го и еще пять позже. 17 членов Совета назначили из числа тайных советников Генриха VIII и Эдуарда VI. Самыми видными среди них были Пэджет (лорд — хранитель Малой печати), Гардинер (освобожденный из Тауэра и произведенный в лорд-канцлеры), маркиз Винчестер (верховный лорд-казначей), графы Шрусбери и Пембрук, сэр Джон Гейдж, сэр Томас Чейни и сэр Джон Бейкер. Опытных герцога Норфолка и Тансталла восстановили в правах — ни один из них не представлял собой политического капитала, но чувство справедливости Марии требовало подобного шага. Нортумберленда и его сообщников, напротив, отдали под суд. Герцог и Гейтс отправились на плаху; Гилдфорда Дадли, Джейн Грей и ее отца казнили после восстания Уайетта. Кранмер был объявлен вне закона, но Мария посчитала, что главной статьей обвинений против него была ересь — в 1556 году его сожгли. И наконец, Сесил, пользовавшийся покровительством Пэджета, на короткое время оказался в тюрьме, тогда как Дарси поместили под домашний арест.

Пэджет быстро наладил работу Тайного совета в стиле последних лет правления Генриха. Большой орган сократили до основной рабочей группы советников. В любом случае приверженцы Марии не выдерживали сравнения с Гардинером, Винчестером, Пэджетом и сэром Уильямом Петре. Лишь 19 тайных советников посетили более 20 % заседаний за срок своего пребывания в должности. 13 человек посетили более 40 %, восемь — более 50 %, и только четверо участвовали в более 60 % заседаний. Средняя посещаемость заседаний в 1555 году составляла 12 %. Посещаемость в Суде Звездной палаты была немногим выше: в 1557–1558 годах состав суда насчитывал примерно 22 человека — 16–18 тайных советников плюс около четырех экспертов[547].

Из 19 работающих советников Марии 12 вошли в правительство 20 июля 1553 года или позже, когда заговор Нортумберленда рассыпался. При этом восемь человек из этих 12 уже были раньше тайными советниками. Таким образом, наблюдалась поразительная преемственность; опыт этих восьми «обязывал влиять на ведение дел королевы»[548]. В действительности Норфолк, Гардинер и Гейдж имели больше общего с Винчестером, Арунделом, Пембруком, Пэджетом и Петре, чем обычно представлялось. Худшие традиционалисты (вроде Норфолка, Гардинера, Арундела, Гейджа) были уложены на лопатки политикой, иными же словами — идеи 1540-х годов возродились снова. Однако различия между Пэджетом и Гардинером имелись: клерикализм Гардинера вызывал отвращение у его коллег, тогда как Пэджет озвучивал позицию пэров, купивших бывшую церковную собственность. В этом отношении взгляды Гардинера были ближе к точке зрения Марии, но превращение взглядов непосредственно в государственную политику требовало тяжелой борьбы.

Активным конфликтом правления Марии оставалось противоречие между ее советниками и придворными как отдельными группами. «Деловые люди» в Тайном совете полагали, что они, коллективно, представляют собой именно тех приближенных, которым следует определять политику; такая позиция предвещала перемену. Со времен падения Уолси политика строилась совместно Тайным советом и королевским двором. Фракционность, когда она существовала, раскалывала оба института, поскольку конкурирующие политики имели посты и там и тут. Потенциал для противостояния внутри режима Марии не стоит преувеличивать. Хотя недавняя тенденция состояла в том, чтобы институты двора и государства вместе управляли страной, правление Марии носило династический характер. Если бы она обладала изобретательностью, чтобы создать контрреформационную аристократию, поддерживающую ее власть на местах, то династических целей, вероятно, было бы достаточно. В сложившихся обстоятельствах оставался нерешенным сам вопрос, можно ли совместить ее строгий католицизм со светскими приоритетами приобретателей бывшей церковной собственности.

Споры в Тайном совете по поводу брака Марии не говорят о фундаментальном расколе в рядах его членов. За кандидатуру Кортни выступали все тайные советники, кроме Пэджета, который понял потенциал ситуации и занял сторону Филиппа. Он хотел обойти Гардинера, став главным министром Филиппа в Англии. Гардинер ошибся с оценкой ситуации. Он оказался в оппозиции к Марии, которая никогда не намеревалась выходить замуж за Кортни, даже и до того, как его амбиции и безнравственное поведение стали предосудительными. Когда этот факт получил огласку, советники изменили мнение. Первыми отреагировали Арундел и Пембрук, однако их исходный протест был верным. Филипп стремился заключить брак, чтобы завершить плавный переход испано-бургундской власти от его отца к нему самому. Вдовец с единственным сыном, он с 1551 года правил Испанией в качестве регента и надеялся вскоре завладеть Нидерландами и Северной Италией. Для этого он хотел возродить англо-бургундско-испанский альянс, возможный благодаря дочери Екатерине Арагонской. Однако Филипп не намеревался ни править Англией, ни заниматься ее внутренними делами, разве что подготовкой военно-морского флота и обороной границ. К тому же по брачному договору Елизавета сохраняла право наследования трона. Права Филиппа на участие в государственных делах прекращались, если Мария умрет бездетной, поэтому у Филиппа не было стимула заботиться о будущем[549].

Общественное неприятие Филиппа вытекало из антипапской ксенофобии, через торговые связи Англии имевшей отношение к германской и фламандской боязни «испанской тирании». К этому браку плохо относились и в самой Испании, но Мария осталась непреклонной; проект брачного договора был одобрен 7 декабря 1553 года. Условия договора учитывали английские интересы, поскольку, хотя Филипп получил титул короля при жизни Марии, он не имел права втягивать Англию во франко-габсбургскую войну, назначать иностранцев на государственные посты Английского королевства, самостоятельно распределять бенефиции и увезти Марию или ее детей за границу без разрешения. Надо сказать, Филипп считал эти условия настолько оскорбительными, что в секретной декларации отказался их признавать; к тому же его так и не короновали, поскольку его противники связывали вопрос коронации с опасениями вовлечения в войну. Парламент ратифицировал подписанный брачный договор в апреле 1554 года, свадебная церемония состоялась 25 июля — однако только после того, как ее поторопило восстание.

Бывшие сторонники Сомерсета и Нортумберленда планировали выступление в ноябре 1553 года. Четыре согласованных восстания назначили на следующий март: мятеж в Девоншире должен был возглавить Кортни или сэр Питер Кэрью, в Лестершире — герцог Саффолк, в Кенте — сэр Томас Уайетт, а на границе с Уэльсом — сэр Джеймс Крофт. Однако когда в январе просочились слухи о задуманном, мятежники были вынуждены выступить раньше. Собрать силы удалось лишь в Кенте: Уайетт, военный специалист, высказывавший Сомерсету идею создания постоянной армии, готовой ко «всем неожиданностям и внутри страны, и за ее пределами», выставил 3000 человек. Лондон заколебался, но частично вследствие решительности Марии, частично из-за собственных промедлений, а частью потому, что лондонцы боялись разграбления города, Уайетт потерпел поражение. Восстание провалилось, когда Уайетт обнаружил перед собой лондонские Ладгейтские ворота (7 февраля) закрытыми. Около 40 его людей погибло в бою, 90 человек казнили, включая почти 20 командиров из благородного сословия. Однако 480 человек были осуждены — 350 из Кента, 76 из Лондона, 37 из предместья Лондона Саутуарк и 17 из других мест. 285 мятежников помиловали до приговора. Поначалу Мария настраивалась на репрессии, но потом склонилась к политике терпимости. Впоследствии она уже не позволяла избегать наказания столь большому количеству противников, снова введя в действие законы о ереси. Однако она полагала, что недовольство испанским браком преувеличено — серьезное заблуждение. Когда 11 апреля Уайетта казнили, люди обмакивали носовые платки в его кровь, как если бы он был мучеником[550].

Восстание Уайетта подвергло опасности Елизавету, к которой Мария относилась с недоверием. Хотя Уайетт заявлял, что не собирался причинять «никакого вреда королеве, а только ее Совету и советникам» (намек на ее наперсников при дворе?), если бы мятеж удался, бенефициаром сделалась бы Елизавета[551]. На предложение Пэджета выдать ее за Кортни и признать наследницей трона, если у Марии не будет детей, немедленно наложили вето. Затем Гардинер, который восстановил утерянные позиции, приписав мятежникам религиозные мотивы, организовал арест Елизаветы (9 февраля). Однако свидетельства ее соучастия в мятеже имелись лишь косвенные, и она уцелела. На самом деле руки Гардинера связывало желание спасти Кортни, который явно участвовал в заговоре. Пэджет продолжил защищать Елизавету. В апреле 1554 года он также несколько раз помешал Гардинеру в парламенте, за что Мария сослала его в загородное имение, но он был слишком полезен, чтобы долго держать его вдали от Совета.

Тем временем примирение Марии с Римом не развивалось никак. Только когда состоялась свадьба его сына, Карл V соизволил разрешить легату папы Юлия III Реджиналду Поулу отправиться в Англию, несмотря на то что Мария считала повиновение Святейшему престолу своим первостепенным и неизменным долгом. Даже тогда Испания хотела, чтобы папа внес изменения в инструкцию Поула. Хотя после своего прибытия 20 июля 1554 года Филипп сделал примирение главным приоритетом, чтобы повысить собственный авторитет, он сомневался в благоразумии Поула. Основным вопросом был статус бывшей церковной собственности: пока проблему не разрешили, Поул томился в Нидерландах, и религиозная политика Марии топталась на месте.

Тем не менее законодательство эпохи Эдуарда можно было ликвидировать, католических епископов возвратить на свои места, осевших в Лондоне и Гластонбери протестантских эмигрантов выслать из страны, а протестантских проповедников арестовать. Наверное, слишком смело было бы сказать, что Мария хитрила, скрывая степень своей приверженности католичеству, пока не воцарилась в Вестминстере; ее первоначальная терпимость зиждилась на искреннем предположении, что принуждение не понадобится — что, когда «еретики» предстанут перед освобожденными силами истины, они вернутся к Риму. Однако когда Кранмер бросил перчатку, предложив защитить в открытой дискуссии традиционность доктрины Эдуарда, Мария пошла в наступление. За исключением Гардинера, все члены Тайного совета обеспокоились, обнаружив ее позицию; союзниками королевы были Рочестер, Уолдгрев и другие придворные. К своему недовольству, ей пришлось использовать в качестве оружия парламент и королевскую супрематию. Хотя судьи постановили, что ее супрематия — это лишь «дополнение» к королевскому титулу, но она тем не менее не может снять с себя «еретические» полномочия, которые считает недействительными, без участия парламента. Этот факт сам по себе укрепил парламент в долгосрочной перспективе. Приняв законные аннулирования в своих парламентах, Мария признала обоснованность бывших актов об апелляциях, супрематии и единообразии, хотя аннулирования заставили Елизавету обращаться в парламент в 1559 году, чтобы повторить разрыв с Римом. Этот процесс стал посмертной победой Кромвеля над «имперским» взглядом Генриха VIII на верховную власть короля: религиозное урегулирование было поставлено на законные основания — предположение Генриха, что парламент не «дал» ему верховенство над церковью, а просто «провозгласил» Божественную истину, стало невозможным.

Первый парламент Марии (5 октября — 6 декабря 1553 года) отменил Закон об измене Нортумберленда и вернул определения измены к тем, что существовали в течение XV века, а новые фелонии и посягательства на королевскую власть, введенные после кончины Генриха VII, аннулировал. На самом деле в январе 1955 года Марии пришлось вернуть «измену на словах», когда закон был расширен, чтобы защитить Филиппа, но вначале стрелки перевели назад. Затем отменили реформатские статуты Эдуарда: акты о единообразии; законы, разрешающие браки священников и запрещающие иконы и богослужебные книги; дающие монарху право назначать епископов и одобряющие причастие обоих видов, а также изменяющие обряды освящения Святых Даров и рукоположения в духовный сан. Вместо них вводились обряды и ритуалы последних лет правления Генриха VIII. Однако в палате общин возникло противодействие новому биллю о государственной измене, некоторые члены парламента посчитали, что он нацелен на восстановление папской власти; встал вопрос о будущем бывшей церковной собственности. Результаты голосования в палате общин за отмену реформатского законодательства (примерно 270 на 80) и продолжительность обсуждения (пять дней) свидетельствуют об упорном сопротивлении. Акт об отмене имел немедленные последствия: в епархиях Лондона и Нориджа более четверти приходских священнослужителей потеряли место за то, что состоят в браке; в северных графствах, где проживало меньше женатого духовенства, эта цифра составила около 10 %. Не имеющее церковного прихода священство тоже подверглось чистке. Контрреформационные полемисты, Томас Мор и другие, уподобили «ересь» сексуальному извращению, а протестанты недоумевали, почему каноническое право наказывает брак священника более сурово, чем внебрачную связь. Поскольку в приходах по-прежнему не хватало священников, епископам пришлось вернуть на службу многих из них после исполнения епитимьи. Однако значительное количество таких людей снова попадало в епископские суды за «частые посещения» женщин, на которых они были женаты[552].

Хотя Мария отказалась от титула Верховного главы английской церкви в конце 1553 года, лишь в ноябре 1554 года Поул сошел на берег Англии и отпустил королевству этот грех. Под давлением Габсбургов папа Юлий приказал сопротивлявшемуся Поулу дать общую диспенсацию владельцам бывшей церковной собственности, после чего Карл V позволил легату покинуть Брюссель. Обращаясь к парламенту, Поул сказал: «Мне поручено не разрушать, а строить; примирять, а не осуждать; привлекать, но без принуждения». Однако его подход был утопическим. Поул хотел восстановить дисциплину и богослужение, возродив гармоничное единство. Церковь воинствующая была незнакома этому миролюбивому богослову, который побуждал к доктринальному сближению, был связан с реформаторским движением «Оратория Божественной любви» и испытывал серьезные затруднения по поводу доктрины оправдания верой. Немногие понимали его, поскольку он не стремился к известности. Реджинальд Поул принадлежал к роду Плантагенетов, родился в графстве Вустершир, учился в Оксфорде и Падуе, а в Италии пересмотрел свои взгляды, что привело его к важной роли в католическом реформаторском движении. Поул вызвал гнев Генриха VIII, в печатных работах осудив его первый развод[553]. Он стал целью нескольких покушений, организованных Кромвелем по приказу короля, и бежал из Англии в 1532 году. Папа римский сделал его кардиналом, а впоследствии назначил одним из трех легатов, которым было поручено открыть Тридентский собор. На конклаве после кончины Павла III Поулу не хватило единственного голоса, чтобы стать следующим папой (декабрь 1549 года). Обычно он вежливо отказывался выступать, поскольку стеснялся своего высокого происхождения, покровительствовал людям более низкого социального статуса и не имел качеств, необходимых для дипломата. К 1554 году он потерял влияние, не в последнюю очередь потому, что его позицию по оправданию верой в Тренте отвергли и даже заподозрили Поула в ереси. Его подход к примирению тоже был весьма индивидуальным: он стремился стать «снисходительным любящим отцом», который освобождает людей от выбора, когда считает, что они не в состоянии сделать его сами. Поскольку его целью был «мир», он оказался не готов к ереси в том масштабе, какого она достигла к правлению Марии. Сам себя называя «Полярной звездой», он искренне не сомневался, что одно его присутствие может направлять заблудшие души. Однако он заблуждался сам и вводил в заблуждение Марию[554].

Третий парламент Марии (12 ноября 1554 — 16 января 1555) отменил разрыв с Римом, снова ввел в действие законы о ереси Ричарда II, Генриха IV и Генриха V, а также аннулировал объявления вне закона Поула, Уильяма Пето и других католических изгнанников. Согласие было достигнуто включением диспенсации Поула землевладельцам в закон, аннулирующий урегулирование Генриха, в котором также указывалось, что права собственности на конфискованные церковные земли остаются действительными, и все касающиеся их споры подлежат рассмотрению в судах общего права. Однако епископы Марии предпринимали попытки вернуть утраченную собственность. Поул тоже отказался признавать права новых собственников: его диспенсация представляла собой «великодушное разрешение» папы, которое не позволяло парламенту в принципе передавать церковную собственность короне и светским лицам. В 1557 году Поул произнес проповедь, в которой утверждал, что, хотя церковь повела себя как снисходительная мать, позволяющая своему ребенку оставить яблоко, несмотря на то что ему вредно его есть, но Бог-отец займет куда более строгую позицию. Таким образом, угроза возможной отмены конфискации повисла в парламенте. Юристы общего права решительно утверждали, что бывшие церковные земли находятся в юрисдикции только английского права, и Филипп склонил Марию пойти в этом вопросе навстречу, что вызвало уважение к такту Габсбургов. Тем не менее дело не было урегулировано окончательно. Ни один английский статут не мог считаться обязательным для папы или его правопреемников — это было делом совести папы. Соответственно, когда Юлий III скончался в марте 1555 года, судьба церковных земель снова вышла на повестку дня. Разумеется, католические епископы основывали свои претензии о возвращении на совести, а не на общем праве. Поскольку королевскую супрематию отменили, нечему было их остановить — спорный вопрос подняли во весь рост в 1559 году.

В качестве папского легата Поул фокусировался скорее на образе действий, чем на вере. Он рассматривал людей не как отдельных личностей, а как массу: порядок был важнее религиозной проповеди — повиновение Риму, духовенству и каноническому праву, традиции католической мессы. Его легатский синод зимой 1555/56 года должен был стать образцом для католического возрождения: поскольку ко времени сбора синода Мария назначила его архиепископом Кентерберийским, он имел больше возможностей, чем Уолси в 1519 году. Однако этот синод занимался повиновением Риму, восстановлением уважения к церковному и папскому праву, возрождением католических обрядов, проживанием епископов вне пределов их епархий и проповедованием — именно в таком порядке. Поул отверг предложения помощи со стороны Лойолы и иезуитов. Он также настаивал на сборе полной информации (о конфискации приходской собственности, проживании вне пределов юрисдикции, обслуживании нескольких церковных приходов и т. д.) перед тем, как предпринимать какие-либо шаги. Такое отношение проявляло его серьезность, но требовало много времени. Он взял на себя заботу о церковном бюджете, но его ресурсы были недостаточны, несмотря на то что королева отказалась от своего права на выплаты при вступлении в должность и десятину, а также простила огромные долги по налогам. Мария вернула важные епископские имения, возвратила епископам право короны распределять бенефиции в интересах приходов и восстановила монастыри в Вестминстере, Гринвиче, Шине и других местах, снова открыла орден Святого Иоанна Иерусалимского вместе с несколькими колледжами, часовнями, больницами и гильдиями. Однако миряне, за единичными исключениями, остались равнодушны к ее примеру. Это было пагубно, поскольку повышение церковных стандартов зависело от количества вкладываемых средств[555].

Несмотря на то что Поул восстановил все детали католического священного обряда, он поддерживал то же отношение, за которое выступал в Италии — с его точки зрения, обряды были главным образом средством для почитания, а не целью сами по себе. Тем не менее акцент делался на порядок: визитации митрополита, епископа и архидьякона, а также королевские комиссии контролировали следование прежним обрядам. Алтари и хоры в церкви построили заново, иконы и статуи вернули, облачение надевали, утварь и украшения мессы восстановили, а необходимые служебники, сборники антифонов, требники и т. п. приобрели. Церковные принадлежности и доставали из укрытий, и отбирали у экспроприаторов, и реставрировали или выкупали. Однако расходы старались сводить к минимуму. Если старые хоры использовать было невозможно, заказывали дешевую замену. Сначала во многих приходах ставили деревянное распятие, чтобы заменить его серебряным или золотым позже. Реставрация икон и статуй тоже продвигалась медленно, и нередко к ней относились с презрением, хотя обычной причиной тому был недостаток благочестия, а не протестантство.

Однако католицизм времен Марии был неполным. Хотя литургические обряды возвратились, а религиозное искусство и драма переживали частичное возрождение, почитание святых, паломничество и вера в чистилище стали жертвами пропаганды Генриха VIII и Эдуарда. Немногие раки и реликвии были обретены вновь, а чудеса вызывали скептицизм. Устная традиция, которую католики считали равной Священному Писанию, почти совершенно исчезла, ликвидация поминальных часовен затруднила католическое перевоспитание простого народа. Небольшое количество союзов и братств восстановили, но без очевидных заступнических функций. И наконец, вопрос был в количестве посещающих церкви. Паства сократилась, когда ввели книги общих молитв Эдуарда, но неясно, выросло ли количество прихожан при Марии. Таким образом, даже если бы она прожила дольше, вероисповедание ее королевства было бы и не таким, как в церкви при Уолси, и не таким, как во время Контрреформации[556].

Поул к тому же начал строить «мир» на неподходящей основе. Протестантские активисты жаждали войны; Латимер саркастически заметил: «Где есть спокойствие, там нет правды». Хотя протестантизм во времена Марии был в значительной степени неорганизованным, нелегальные группы встречались в Лондоне, в графствах Эссекс, Кент, Сассекс, Хартфордшир и Саффолк. Бристольские радикалы отстаивали свои позиции в церковных судах, пока мэру и членам городского управления, сопротивлявшимся католицизму, Тайный совет не приказал следовать правилам. В таких обстоятельствах Поулу пришлось применить силу. За время правления Эдуарда VI сожгли всего двух экстремистов: Джорджа ван Пэрриса, фламандского хирурга, который отрицал божественность Христа, и Жанну Бочер, бывшую лоллардистку, обратившуюся в анабаптизм. Однако с февраля 1555 по ноябрь 1558 года на костер отправили как минимум 287 человек, а другие умерли в тюрьме. Примерно 85 % сожжений произошло в Лондоне, Юго-Восточной и Восточной Англии; только одна казнь состоялась на севере, пять на юго-западе королевства и три в Уэльсе. Протестантских проповедников сначала заставили замолчать, а потом отдали под суд за ересь: стойкость, с которой Хупер, Латимер, Ридли, Кранмер, Джон Роджерс, Джон Брэдфорд и другие встретили свою смерть, стала пропагандистской победой, которая помогла протестантизму доказать собственную ценность. Многие мученики были молодыми людьми. Три четверти тех, чей возраст удалось выяснить, достигли возможности духовного определения (14 лет) после разрыва с Римом, поэтому они в строгом смысле слова не были отступниками, поскольку не знали католичества и не могли отказаться от него. Их сопротивление защищало протестантское дело в глазах верующих. Джон Фокс процитировал Библию: «Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу ради врагов Твоих!» К тому же мученики имели местных сторонников; временами в Смитфилде собиралось по 300 человек. В январе 1556 года Тайный совет сначала запретил домовладельцам позволять слугам и ученикам выходить из дома, когда планируются сожжения, а потом всем «молодым людям» приходить к кострам[557].

По социальному положению большинство мучеников принадлежало к наемным неквалифицированным работникам, хотя значительное меньшинство составляло священство. Протестанты из джентри и купцов, напротив, искали спасения за границей, вместе с духовенством и учеными теологами, тогда как часть йоменов и землепашцев странствовала внутри королевства. Начиная с января 1554 года примерно 800 человек бежали в Швейцарию, Германию, Италию и Францию. Они представляли собой помеху, а также угрозу режиму Марии, поскольку, кроме заговоров, тайно готовившихся во Франции и Венеции, сообщество изгнанников выпускало эффективные пропагандистские сочинения — установлено 98 названий печатных изданий. Хотя наказанием за владение любой еретической или изменнической книгой по закону военного времени служила смерть, короне не удавалось уничтожить эти трактаты. Более того, горстка изгнанников приняла теорию сопротивления: в «Кратком трактате о политической власти» Джона Понета (Short Treatise of Politic Power, 1556), в памфлете Кристофера Гудмана «Как следует повиноваться верховной власти» (How Superior Powers ought to be Obeyed, 1558) и работе Джона Нокса «Первый трубный глас» (First Blast of the Trumpet, 1558) высказывались доводы, о которых в Англии снова услышат только в 1640-х годах. В ответ появилась католическая пропаганда — 60 изданий с января 1554 по ноябрь 1558 года. Как в правление Эдуарда VI, немногие работы на родном языке были официально поддержаны, однако, поскольку Филипп заботился о своей репутации в Европе, некоторые печатники на континенте получали финансовую помощь Габсбургов и Тюдоров. Другими словами, правительство считало, что печатное дело не может внести существенного вклада в продвижение их задач в Англии — исключением был епископ Боннер, взявший пример с Кромвеля в покровительстве печатным пособиям для составления проповедей и наставлений в вере. Историки говорят, что режим Марии оказался не в состоянии осознать значение печатного дела, и в ее правление распространение печати неизбежно сокращалось, поскольку многие иностранные протестантские печатники, жившие в Англии при Эдуарде VI, возвращались домой — количество лондонских книгоиздателей снизилось с 80 до 41 человека[558].

К концу 1555 года стало ясно, что беременность Марии, о которой ходили слухи больше года, была ложной. Однако самым парадоксальным в ее правлении был тот факт, что она пожертвовала собственными интересами как королевы Англии в угоду интересам мужа и папства, когда того потребовали события в Европе. Переговоры между Францией и империей быстро развалились, неспособность Марии произвести наследника стоила Филиппу влияния, затем в Риме произошел дипломатический разворот. Хотя преемником Юлия III избрали Марцелла II, тот вскоре заболел и умер (1 мая 1555 года), после чего противник Филиппа Джанпьетро Карафа стал папой Павлом IV. Снова ставший кандидатом на папский престол Поул не имел поддержки Филиппа и уступил на два голоса. Когда европейская дипломатия после этих событий повернулась в направлении Франции, Филипп уехал из Англии в Брюссель (29 августа). Там он решил отказаться от притязаний на трон Священной Римской империи, а Карл V признал свой провал в Германии, заключив Аугсбургский религиозный мир. Затем в течение шести месяцев, начиная с октября, Карл отрекся от верховной власти над Испанией, Нидерландами и своими землями в Новом Свете и Италии в пользу своего сына. Хотя Мария изо дня в день ждала возвращения мужа, Англия была дальней клеткой на шахматной доске Филиппа. Более того, после захвата герцогом Альбой папских государств в сентябре 1556 года у Павла IV возникли собственные проблемы, поэтому он отозвал легатские полномочия Поула (9 апреля 1557 года). Да, Поул оставался архиепископом Кентерберийским, но потеря легатской власти стала катастрофой: его власть в стране ослабела, и его Лондонский синод не смог провести необходимой второй сессии, на которой предполагалось представить собранную за два предыдущих года информацию и согласованные планы на семинарии в кафедральных соборах для обучения будущих священников, на католический перевод Библии и на молитвенник на английском языке, чтобы противостоять обвинениям в том, что католицизм времен Марии «иностранный»[559].

И наконец, в папскую инквизицию сообщили, что Поула подозревают в лютеранстве, и его официально отозвали в Рим. Однако когда папский нунций в июле 1557 года прибыл в Кале с документами о назначении на место Поула восьмидесятилетнего Пето, Мария отказала ему во въезде в английское королевство. Даже допуская, что в случае виновности Поула она его приговорит, королева потребовала, чтобы его как англичанина судили в Англии. Это требование внесло разлад в англо-папские отношения, которые продолжались дольше разногласий Филиппа с Павлом IV. Таким образом, Мария и папство оказались в ссоре! Папа отказывался подписывать документы, касающиеся Англии. К январю 1559 года у Елизаветы образовалось девять епархий, в которых либо вовсе не было епископов, либо их место занимали неосвященные номинанты. В это число входила и Кентерберийская епархия, поскольку Поул умер в течение нескольких часов после Марии (17 ноября 1558 года)[560].

В управлении страной достижения Марии тоже были сомнительны. Продолжилась начатая Нортумберлендом политика сокращения расходов: унаследованный долг £185 000 разросся до £300 000 вследствие вовлечения в войну с Францией, но этот прирост был умеренным. Коронные земли (включая ирландские владения) с доходом £5000 в год продали в 1554 году; £8000 выручили от продаж в 1557–1558 годах; а неслыханная щедрость Марии к церкви извлекала £29 000 из ее ежегодного дохода. Кроме того, ее решение отказаться от невыплаченной доли субсидии, выделенной последним парламентом Эдуарда VI, стоило £50 000. Хотя объявления вне закона принесли казне земель на £20 000 в год и по меньшей мере £18 000 наличными деньгами и столовым серебром, Мария вернула семьям Говард, Кортни, Невилл и Перси земли на £9835 дохода в год; дополнительные пожертвования и ренты стоили £14 750 ежегодно. Например, Поул получил личное имение в пожизненное пользование с годовым доходом £1252. Расходы двора сначала резко возросли, но потом их урезали; стандартные поступления в казну перерасходовались в 1553–1554 годах, но в 1554–1555 и 1556–1557 годах оставались с небольшим плюсом; расходы на оборону сократили и провели оценку стоимости фортификаций. Тем не менее правительство не могло далее работать эффективно без новых источников дохода или периодического обращения к налогообложению, чтобы оплачивать расходы на обычное управление[561].

Налоги в 1555 и 1558 годах дали £349 000. Кроме того, две пятнадцатых доли и две десятины, предоставленные в марте 1553-го, от которых не отказалась Мария, добавили £59 000. Попытки правительства варьировать налоговые ставки и обеспечить реалистичную оценку благосостояния налогоплательщиков не встретили понимания. Вынужденные займы в 1556 и 1557 годах тоже оказались непопулярны, однако они составили £42 100 и £109 269 соответственно. Акт по дотации 1555 года стал еще одним шагом к регулярному налогообложению мирного времени. Тогда как в актах 1540, 1543 и 1553 годов утверждалось, что оборона — неотъемлемая часть королевского управления, акт 1555 года впервые восславил «большие и разные выгоды» тюдоровского правления, затем признал «великие обязанности, которые взяла на себя Имперская корона Англии» и «значительные недопустимые расходы, которыми во многих отношениях обременена Ее Величество». Это означало признание благотворного правления и потребности в целом, поскольку оборона не упоминалась. По сути, палата общин изменила позицию в важный момент, неуместный для удовлетворения королевских потребностей при помощи налогов, поскольку «обычный» доход можно было увеличить обычными средствами. С тяжелым сердцем налогоплательщики увидели, что налоги становятся первым, а не последним средством. Следуя принципам, установленным с 1485 года, Мария использовала налоговые поступления для оплаты текущих затрат обычного правления и выплаты долгов короны, кроме расходов на военно-морской флот, артиллерию и укрепления. Даже часть военного налога 1558 года пошла на поддержание постоянных служб королевского двора[562].

Чтобы увеличить «обычный» доход, взялись за королевских должников, пересчитали стоимость коронных земель, расследовали сокрытие земель и установили более строгий контроль над политикой сдачи земель в аренду. Для стабилизации цен поддержали начатое Нортумберлендом улучшение монетной системы непрерывной чеканкой хорошей монеты. Тем не менее Мария не удержалась от порчи монеты, превратив £54 900 английской денежной массы в металлические деньги для использования в Ирландии — прибыль правительства составила £58 000. Поскольку порча денег была серьезной проблемой (притом что монетный двор выпускал монету высокого качества, искушение переплавить ее под выпуски времен Генриха и Эдуарда, которые еще находились в обращении, было непреодолимым), общую перечеканку сначала планировали произвести в 1556 году, но отложили до 1560–1561 годов. Однако таможенные пошлины пересмотрели. Так как реестр ставок не менялся с 1507 года, денежные поступления снизились в реальном выражении. Соответственно, 28 мая 1558 года ввели новый реестр, в котором подняли ставки в среднем на 100 % и внесли новую пошлину на экспорт сукна. Несколькими неделями ранее Тайный совет установил пошлины на импорт французских вин и «бакалею», а также на экспорт пива. Таможенные денежные поступления выросли с £25 900 в 1550–1551 и £29 315 в 1556–1557 до £82 797 в 1558–1559 годах. Выгода, таким образом, досталась Елизавете[563].

Финансовая администрация продолжила корпоративный подход, принятый после ухода Кромвеля. В этом отношении полезно сравнение с Францией. На собрании знати в Руане (1596–1597) Помпонн де Бельевр предложил создать conseil de bon ordre, чтобы управлять 16 миллионами ливров независимо от короны. Он планировал разрушить систему патроната, стараясь сбалансировать бюджет. Затем парижский парламент высказал мысль, что «Совету двенадцати» следует управлять финансовыми подразделениями по отдельности. Как и в проектах середины правления Тюдоров, эти планы разрабатывались с целью добиться более эффективного администрирования. Тем не менее маркиз Винчестер как верховный лорд-казначей (1550–1572) был настроен консервативно. Когда он руководил заключительной реорганизацией финансовой системы, в ходе которой палаты приобретений и выплат при вступлении в должность объединялись с казначейством, в документах призывали не только к сокращению расходов, но и к возвращению к «старому курсу» — процедурам, введенным в XII веке и изложенным в Черной книге казначейства! Согласно этим процедурам, всю собственность короны следовало учитывать шерифам, а в Уэльсе — казначею; от передовых методов учета приобретений предполагалось отказаться, а роли чиновников казначейства ограничить обязанностями, указанными в «Диалоге казначея»[564].

Хотя подобная реакционная трактовка не была устойчивой, Винчестер поддерживал ее по трем причинам. Во-первых, эта политика ошибочно предполагала, что если вернуть управление финансами к «старому курсу», то королева будет «жить на собственные средства». Во-вторых, более строгий учет, по его мнению, затруднит присвоение и таким образом сократит потребность в дальнейших продажах коронных земель, что в принципе не нравилось Винчестеру. В-третьих, власть Винчестера находилась под угрозой; Нортумберленд сформулировал собственную финансовую политику, обратившись за советом к Сесилу, Милдмею и Грэшему, а также используя Питера Осборна в качестве связующего звена в казначействе. К тому же Мария была холодна к Винчестеру и заставила его уступить руководство департаментом опеки придворному, сэру Фрэнсису Энглфилду. Говорили даже, что Уолдгрейв заменит Винчестера на посту верховного лорд-казначея, поэтому он отбивался, но недостаточно успешно. Когда его дело произвело впечатление на судей казначейства, Мария вмешалась и отправила Винчестера проверять лорд-лейтенантов, чтобы держать его в провинциях, подальше от заседаний Тайного совета.

При этом нельзя утверждать, что не было достигнуто никаких положительных результатов. Ранее королевские финансы управлялись, так сказать, по отдельности, частями, а реорганизация 1553–1554 годов обеспечила массовый приток денежных средств в казначейство, где ими занимались специалисты. При Эдуарде VI там учитывалось менее трети централизованно управляемого дохода, а к 1555–1556 годам через руки кассиров казначейства проходило три четверти дохода короны — £265 000 в год. Более того, эти деньги в основном поступали наличными, в отличие от децентрализованного дебетового бюджета казначейства XV века. Поскольку Мария нуждалась в кассовых излишках, ее казначейство не было государственным депозитарием. Сама она так не думала, ее подход к финансам был династическим. С первых месяцев 1555 года она взяла в личные «казначеи» Николаса Бригэма, кассира, который раньше не был связан с королевским двором. Он заведовал крупными суммами денег для ее личного пользования, например, £290 000 в 1557–1558 годах, когда действовал в качестве чрезвычайного казначея для войны с Францией, получая и выдавая 70 % наличных денег, выплаченных казначейству к 1558 году. Уже скоро тайным советникам приходилось писать лично ему, чтобы получить информацию о потоке наличности. Тем не менее категоризация затруднительна. Как Энтони Дэнни, когда тот служил первым джентльменом личных королевских покоев, а также хранителем дворца Уайтхолл и его сокровищницы, Бригэм был чиновником, самостоятельным и официальным, при этом универсальным и доверенным. Он сочетал в себе и поворот к «государственной» финансовой системе, и гибкие методы личного правления[565].

Пять созывов парламента в период правления Марии провели в жизнь 104 закона за шесть сессий. Поскольку два парламента Эдуарда приняли 164 закона за пять сессий, а четыре сессии первых трех парламентов Елизаветы добавили 122, — это не особенно продуктивный результат. Судить сложно, но палата лордов при Марии, похоже, была менее эффективна в отношении законодательных инициатив, чем при Эдуарде VI: если в правление Эдуарда две трети принятых законов вносились в палате лордов, то при Марии только одна треть. Во времена Эдуарда тайные советники и не входившие в Тайный совет придворные могли взять инициативу в свои руки, поскольку сотрудничали ради доминирования в верхней палате. Когда меньшинство консервативных епископов и пэров согласованно противодействовало Реформации Нортумберленда, единство советников и придворных гарантировало прохождение важных законов. При Марии, напротив, для парламента были характерны более краткие сессии, более низкие стандарты ведения протоколов и возросшее уклонение от посещения заседаний, в некоторых случаях по политическим мотивам. В частности, палату лордов раздирали разногласия, свидетельствовавшие о внутреннем раздоре режима. Так как Мария стремилась к «сговорчивости» парламента, корректируя количество представленных там епископов, вмешиваясь в выборы, создав четыре новых пэрских и 19 новых мест в палате общин, а также распространяя финансовую поддержку Габсбургов на своих сторонников, ее провал в деле создания конструктивного объединенного лидерства удивляет еще больше[566].

Противодействие политике короны тем не менее было незаурядным. Страсти особенно накалялись по поводу вопросов собственности: восстановление Даремской епархии в апреле 1554 года в палате общин прошло 201 голосом против 120; возвращение церкви выплат при вступлении в должность и десятины в декабре 1555 года проголосовали со счетом 193:126; а закон короны по захвату земель протестантских изгнанников в том же месяце отклонили. Если требуется свести баланс, то главными успехами английского парламента во время правления Марии были ограничение власти Филиппа и защита права Елизаветы на трон Англии, а главным провалом — неспособность помешать вовлечению страны в войну с Францией. Выиграв бой за бывшую церковную собственность, парламент стал довольно уступчивым в религиозной политике, хотя во время примирения с Римом в обеих палатах наблюдалось демонстративное уклонение от своих обязанностей. Тем не менее сессии парламента середины тюдоровского периода напоминали не столько поля сражений, сколько собрания акционеров: интересы короны и депутатов обычно совпадали, а отношения строились на общих потребностях и страхе перед социальной революцией после мятежей 1549 года[567].

Из актов периода правления Марии 27 касались объявлений вне закона, возвращений титулов и безопасности режима; 19 подтверждали или отменяли существующие законы; 30 имели отношение к частным интересам; семь меняли юридическую процедуру по уголовным делам; восемь затрагивали общественный порядок и помощь бедным; 13 — разных других аспектов. В целом акты Марии были рядовыми: они редко касались насущных социальных проблем, с готовностью защищали законные экономические интересы и выражали постоянную озабоченность относительно мятежей и общественного порядка. Впрочем, меньшая их часть явилась новым словом. Два закона совершенствовали ведение уголовных процессов на местах, где частные лица по-прежнему подавали «апелляции» по уголовным преступлениям. Хотя большие коллегии присяжных и мировые судьи имели обязанности по обвинению, закрепленные в законодательстве Генриха VII, правоприменение было фрагментарным, потому что некоторые мировые судьи не реагировали. Соответственно, акты 1554 и 1555 годов подтвердили принцип уголовного преследования мировыми судьями[568].

Столь же важными были законы по реорганизации милиционной армии, принятые на первой сессии 1558 года. Ни Уолси, ни Кромвель не реформировали армию; проблема состояла в том, что квазифеодальная система территориального набора солдат разваливалась с упадком старой родовой знати, роспуском монастырей и сокращением численности семей джентри в результате инфляции. Сомерсет и Нортумберленд набирали наемников, чтобы закрыть потребность, тогда как требовалась государственная система набора на военную службу. По этой причине акты 1558 года основывались на дофеодальных обязательствах, которые возродил закон Генриха II о воинской повинности и определил Винчестерский статут в 1285 году. Акт о наборе в армию обязывал каждый слой общества предоставлять в рекрутский набор графства людей, лошадей и снаряжение. Систему набора сделали более строгой, ввели наказания за отсутствие и взятки. Действие закона Эдуарда VI, объявившего дезертирство солдат тяжким преступлением, тоже восстановили. Затем Акт о конских доспехах и вооружении установил, что снаряжение следует поставлять в зависимости от величины дохода человека, обеспечивая современное вооружение так же, как и контроль приходских арсеналов. Несмотря на то что эти акты — веха в военной организации Англии, они, однако, были результатом не перспективного планирования Тайного совета, а опыта аристократии и джентри во время рекрутских наборов 1557–1558 годов. К тому же обе меры столкнулись с некоторым сопротивлением: первому акту потребовалось пять слушаний в палате лордов, а второй вызвал опасения в палате общин по поводу затрат для отдельных людей и местных сообществ[569].

В один ряд с переходом от квазифеодальных к государственным методам комплектования армии стало решение Марии разделить страну на десять лейтенантств. Изначально временные посты предназначались для подчинения приходских рекрутов единому начальству, после восстаний 1549 года лейтенантствам расширили задачи. Лейтенанты Нортумберленда выполняли и полицейские, и военные функции, он также намеревался сделать их должности постоянными. Мария, однако, производила назначения нерегулярно, а в 1558 году, когда угроза французского вторжения уменьшилась, упразднила большинство лейтенантств. Это было первым этапом в долгом процессе развития этого института. В военные годы при Елизавете эти должности использовались, чтобы согласовать потребности войны с аристократическими традициями. В 1585 году страну поделили на постоянные округа под руководством лорд-лейтенантов, которые имели заместителей, помогающих им в наборе государственной милиционной армии. Потом им добавили гражданские обязанности — например, заведование запасами продовольствия во время войны или голода и сбор вынужденных займов. Таким образом, создавалась иерархия управления: лорд-лейтенант обычно был старшим аристократом данной местности или тайным советником графства, а его заместители — второстепенными пэрами или ведущими джентри[570].

При поддержке Филиппа Мария также обновила состав военно-морских сил. Из 50 кораблей Генриха VIII все, кроме одного, уцелели в кампаниях Сомерсета, но 21 из них имел повреждения. Соответственно, 14 судов списали, остальные отремонтировали и построили шесть новых кораблей. В начале войны с Францией полностью был готов 21 военный парусный корабль, остальные находились в завершающей стадии строительства или ремонта. К тому же предоставлялись ежегодные ассигнования мирного времени на £14 000: военно-морские финансы контролировал верховный лорд-казначей Винчестер, полагавшийся на Бенджамина Гонсона в роли флотского казначея. В результате к 1557 году военно-морской флот был организован и управляем лучше, чем раньше[571].

Требует рассмотрения еще один внутренний вопрос. При Нортумберленде, как и при Марии, юристы общего права добивались ограничения слушаний дел о правах на владение землей исключительно судами общего права. Их позиция заслуживает большего внимания, поскольку она характеризует консерватизм, господствовавший в 1550-х годах. Выступая на заседании Тайного совета в октябре 1551 года, Винчестер согласился, что иски «в ущерб общему праву» не следует больше принимать в Суд Звездной палаты, Суд лорд-канцлера и Суд по ходатайствам[572]. На самом деле потребовалось десятилетие, чтобы осуществить эту перемену на практике. Поначалу юристы руководствовались профессиональным эгоизмом: при Уолси клиенты в таких количествах перетекали из старых судов в суды лорд-канцлера и Суд Звездной палаты, что Суд королевской скамьи отбивался, разрабатывая процедуры по образцу Суда лорд-канцлера, которые позволяли истцам начинать свои тяжбы без судебных приказов и с самого начала налагать арест на ответчиков. Однако при Марии кампания приняла почти идеологический оттенок, когда лорд-канцлеры с духовным саном (Гардинер, 1553–1555; архиепископ Хит, 1556–1558) имели возможность рассматривать дела о правах на владение землями (бывшими церковными землями?) по правилам, а не по статьям общего права. Хотя причинная связь предположительна, такой подход вполне соответствует требованию Винчестера управлять казначейством согласно «старому курсу». Он бы обязал казначейство везде применять бухгалтерские методы общего права, а не методы, бывшие результатом йоркистско-тюдоровского эксперимента по «доходам от землевладения», которые оспаривали юристы в 1509 году.

Последние месяцы правления Марии были напряженными. Острый дефицит продуктов в 1555–1557 годах стал причиной недоедания и даже голода. Сопротивляемость к болезням понизилась, и уровень смертности взлетел во время эпидемий гриппа 1556–1560 годов. Численность населения упала примерно на 200 000 человек. Протестанты посчитали эти события карой Божьей существующему режиму, а католики — наказанием за «мятежный ропот против наших королевских властителей, поставленных Богом». Повсюду ходили слухи о подстрекательстве и назревающем бунте: говорили о предполагаемых покушениях, заявляли, что Эдуард VI выжил, рассказывали о каком-то восстании в Кембридже и еще об одном в местечке Яксли графства Саффолк, шептались даже о заговоре по подмене наследника. Элис Первик из Лондона осудили за слова: «Ее королевское величество не беременна, другая леди носит ребенка, и, когда ее ребенок родится, его назовут ребенком королевы». Имперский посол сравнил «оппозицию» с Гидрой, у которой постоянно отрастают новые головы. Филипп советовался с астрологами, ему сказали, что в Англии ожидается крупный мятеж. К тому же пугал заговор, планировавшийся сэром Генри Дадли (март 1556 года) в пользу Елизаветы: в заговоре участвовали ключевые чиновники, например капитан Ярмутского замка, а также несколько протестантских джентри, кроме того, попытка заговорщиков найти средства, ограбив казначейство, почти удалась[573].

Решающее значение, однако, имела внешняя политика. Хотя дипломаты Габсбургов и Валуа, заключившие Восельское перемирие (6 февраля 1556 года), отвергнув посредничество англичан, получили передышку, военный конфликт возобновился, когда Альба захватил папские области. Филипп по этой причине в марте 1557 года вернулся в Англию, чтобы добиться от Марии объявления войны. В действительности значимость помощи Англии перевешивала ценность ее боеспособности, частично потому, что честь Филиппа оказалась под угрозой, а частью поскольку Испания была банкротом: доходы были растрачены на три года вперед, а займы стоили 54 %. Однако самый последовательный сторонник Филиппа, Гардинер, умер в ноябре 1555 года. За исключением Пэджета и, по всей видимости, Арундела и Пембрука, члены Тайного совета воздержались от вступления в войну, которое стало оправданным только в конце апреля 1557 года, когда протестантский изгнанник Томас Стаффорд «вторгся» в Англию с двумя кораблями и от силы сотней людей. Он высадился в Скарборо, взял замок и объявил себя «протектором королевства». Хотя 28 апреля его разбил граф Уэстморленд, Стаффорда предположительно поддерживал Генрих II Французский. Соответственно, когда Мария переговорила со своими тайными советниками по отдельности, 7 июня война была объявлена. Но главный аргумент в пользу этого решения — что угроза внешнего врага может объединить расколотую правящую элиту — оказался блефом. Действительно, некоторые видные изгнанники и противники режима командовали английскими войсками, среди них три выживших сына Нортумберленда — Гарри (убит при Сен-Квентине), Эмброуз и Роберт (впоследствии граф Лестер). Однако в итоге война принесла Марии лишь унижение[574].

А начиналось все неплохо. Филипп погрузился на корабли 5 июля, взяв с собой 7221 солдата под командованием графа Пембрука. Англичане воевали на четырех направлениях: военно-морской флот вытеснял французские суда из Ла-Манша, защищая линии снабжения Филиппа из Нидерландов; войска Пембрука играли второстепенную роль в осаде Сен-Квентина; шотландское вторжение в Англию предполагалось, но провалилось благодаря находящимся в Шотландии войскам; 1600 солдат поставили в трех английских опорных пунктах в районе Кале зимой 1557/58 года. В первый день нового, 1558 года 27 000 французов пошли в атаку на Кале. Болота замерзли, что позволило им захватить Рисбан, форт между гаванью и побережьем. Получив контроль над портом, французы обстреляли замок Кале, оставленный защитниками. (Их план состоял в том, чтобы сдать замок французам, а затем взорвать его, но заряд не сработал.) К концу месяца все три гарнизона Кале сдались: без скорого подкрепления у них не оставалось другого выбора[575].

Мария начала 1558 год с объявления о своей беременности. Однако никто не принял его всерьез. Шарль де Гиз зло заметил, что ей не придется долго ждать, ведь «кончается восьмой месяц, как муж покинул ее». При этом события в Кале сильно омрачали ситуацию: этот город символизировал победы Эдуарда III при Креси и Генриха V при Азенкуре, его потеря была больше чем неудачей. Тем не менее Тайный совет отказался добиваться возвращения Кале из соображений высокой цены реванша и низкой возможности реализовать этот план. Ситуация с Шотландией неуклонно осложнялась: задуманную свадьбу дофина с Марией Стюарт отпраздновали в апреле 1558 года, а семь месяцев спустя шотландский парламент предложил ему «супружескую корону». Все лето Шотландия представляла собой угрозу, требующую поддерживать в боевой готовности 9000 английских солдат, а также реконструировать Берик — город укрепили новыми стенами, способными выдержать артиллерийский обстрел. Военный флот тоже оставался на боевом дежурстве. В июне он помог отразить наступление на Гравелин, потом присоединился к фламандскому флоту в плохо спланированной атаке на Брест. Однако поскольку у Генриха II, как и у Филиппа, истощилась казна, начались переговоры о мире, в которых Филипп все больше считал возможным пренебречь Кале. По этой причине Тайный совет уговаривал уступить порт — тогда Мария скончалась. В 1559 году Елизавета с неохотой пожертвовала городом в обмен на спасительную формулировку и мир с Шотландией[576].

9

Елизавета I: английская Дебора?

Режим Марии, как и правление Оливера Кромвеля столетием позже, не имел единодушной поддержки джентри, необходимой для обеспечения стабильности. Ее смерть (17 ноября 1558 года) не сопровождалась искренней скорбью народа, которой удостоился уход Генриха VIII. Напротив, настроения общества сразу развернулись к оптимизму, хотя в определенной мере это было результатом пропагандистских мер. Лондонский Сити принял Елизавету как протестантскую спасительницу, как Дебору, «судью и устроительницу Израиля»[577]. В ее коронационных торжествах обыгрывались главные темы тюдоровской стабильности: объединение нации, выраженное в женитьбе Генриха VII на Елизавете Йоркской, и религиозное согласие взамен религиозной розни. «Согласие» было девизом: двадцатипятилетнюю королеву чествовали как примирителя. В одном из представлений под украшенным красными и белыми розами троном находилась надпись: «Объединение домов Йорков и Ланкастеров». И дитя декламировало стихи:

Война угасла, кровь не льется боле:

Два благородных дома стали суть одно,

И Англия объята тишиной.

Мы верим, госпожа, лишь ты тому причина![578]

В другом представлении облаченную в парламентскую мантию королеву со скипетром в руках поместили над английской аристократией, духовенством и народом. Надпись гласила: «Дебора обсуждает со своими сословиями должное управление Израилем». Сцену украшало пальмовое дерево, символ победы. И снова ребенок словословил достойную Дебору:

Иавин Асорский гнал израильтян,

Разил мечами, не жалея сил.

Господь предел мученьям положил,

Дебору дав судьей народам тем[579].

Все было очень прямолинейно: как отмечалось в одной официальной инструкции, это делалось, чтобы «напомнить» королеве, что следует привлекать на службу мудрый Совет и таким образом следовать примеру Деборы, правившей 40 лет, не сталкиваясь с сопротивлением[580]. В данном отношении лондонский магистрат выступил пророком: Елизавета дожила до сорок пятого года своего правления. Однако, вне всякого сомнения, коронационные торжества «паковали» имиджмейкеры. Например, королеве преподнес Английскую Библию ребенок в костюме Истины из пантомимы, в которой Чистая Вера попирала ногами Невежество и Идолопоклонство[581]. Внешне ей понравилось, она внимательно следила за каждой сценой, а не убегала прочь; но общее напряжение сохранялось, потому что радикалы из Сити не выражали мнения всех англичан, к тому же и Елизавета не была убежденной протестанткой. Но тем не менее была надеждой протестантов. Приняв ее как гаранта протестантской Англии, они стремились связать Елизавету со своим делом; вручая ей Священное Писание, побуждали ее распространять Библию и в своем королевстве, и за границей. Вопрос состоял в том, как она ответит на их призыв.

Как правитель Елизавета контролировала свою политику лучше, чем любой другой Тюдор. Она была одаренной, обаятельной и настойчивой, но также осторожной, консервативной и раздражалась, когда требовались перемены. Весьма высокая, привлекательная женщина с ясным взором и рыжими волосами: Генрих III Французский назвал ее «самой худой женщиной мира» (la plus fine femme du monde). Как ее мать, Анна Болейн, память о которой она берегла, Елизавета славилась умом и хорошим образованием, говорила на французском, итальянском и испанском языках, а также читала на латыни, умела играть на клавесине, танцевать и ловко охотилась. В 1593 году в Виндзоре она для развлечения меньше чем за месяц перевела «Утешение философией» Боэция. Однако ее печально известное тщеславие и едкий язык, а также нетерпимость к соперницам (несмотря на провозглашаемое намерение «жить и умереть девственницей») портили многие ее личные взаимоотношения. Те, кто ее знал, говорили: «Когда она улыбалась, казалось, что сияет яркое солнце, в котором каждый хотел бы понежиться, если б мог; но вдруг набегали тучи, начиналась буря, и раскаты грома странным образом обрушивались на всех одинаково»[582]. Как ее отец и сестра, Елизавета намеренно подчеркивала королевскую прерогативу, создавая строгие рамки, порождавшие проблемы для ее советников и парламентов. Сэр Роберт Нонтон (1563–1635) писал: «Всегда открытая совету, она решала все сама до самых последних дней»[583]. Она знала, чего хочет; интуиция во власти не подводила ее. Советники делали попытки повлиять на нее в особо важных делах по одному или совместно, но редко добивались желаемого; обычно Елизавета выходила из себя, а дело откладывалось в долгий ящик.

Хотя ее религиозные убеждения невозможно определить точно, Елизавета была умеренным, пусть и склонным к светской жизни реформатором, который отвергал «папизм», но держал распятие и свечи на алтаре королевской часовни. Она также продолжала брать на службу в качестве органистов капеллы католиков, таких как Томас Таллис, Уильям Берд и Джон Булл, на том основании, что ей нравится их музыка. Она не отличалась догматизмом и не возражала против того, что Буцер и Ян Ласки клеймили как «парламентскую теологию». Однако Елизавета не одобряла браки священников, отчасти в принципе, отчасти потому, что существовало мнение, будто епископы и духовенство будут жениться на дочерях аристократов и джентри, соответственно претендовать на более высокий социальный статус.

Слабость Елизаветы заключалась в колебаниях при принятии важных решений: если она не теряла голову, то могла тянуть годами. Это свойство в сочетании с надменностью сводило ее советников с ума. Однако такая позиция была политическим достоинством, как признал Уильям Сесил в конце своей карьеры. В 1558 году большинство англичан не исповедовало протестантство, поэтому требовалась осмотрительность. Поскольку Англия в союзе с Филиппом II Испанским вела переговоры о мире с Францией и Шотландией, консерватизм и неспешность тоже были разумны. Кроме того, политику Елизаветы следует рассматривать с учетом ее финансового положения и консерватизма подданных перед началом войны с Испанией. Наверное, главным достоинством королевы было отсутствие у нее предубеждений; она не имела политических идей, как Уолсингем или Лестер, однако в понимании реальной политики она превосходила Сесила. Кроме ее интереса к возвращению Кале или завоеванию другого французского порта вместо него, как показала Гаврская кампания, Елизавета не придавала значения обычным королевским целям. Она не мечтала о расширении владений, как ее отец; не была подвержена религиозной страсти, как ее сестра; и, несмотря на то что дипломатические контакты по этому вопросу продолжались до 1582 года, избежала династического брака. Да, во второй половине XVI века происходила поляризация международной политики на религиозной почве. Однако королева лучше, чем ее советники, осознавала, что Англия не обладала достаточными ресурсами для ведения открытой войны вплоть до 1580-х годов. Отстраненная позиция по поводу происходящих событий и уклонение от активных действий были более дальновидной стратегией, чем протестантский крестовый поход[584].

Политический климат в 1558–1559 годах в значительной степени определяло возвращение в правительство «афинян» и их друзей. Сэр Джон Чик, вокруг которого объединилась эта группа, был мертв. Агенты Филиппа похитили его в мае 1556 года на пути из Антверпена в Брюссель. Он оказался в Тауэре, где Мария и Поул заставили его отречься. Джон Чик умер от стыда в сентябре 1557 года. Сэра Томаса Смита, другого лидера «афинян», держали на расстоянии до Гаврской экспедиции, слишком многих он оттолкнул своим высокомерием. Однако сэр Уильям Сесил, сэр Николас Бэкон, Фрэнсис Рассел (второй граф Бедфорд), сэр Фрэнсис Ноллис и сэр Эмброуз Кейв получили назначения в Тайный совет Елизаветы. Вошли в Совет и Уильям Парр (ему вернули титул маркиза Нортгемптона), сэр Томас Перри (родственник Сесила и с 1548 года казначей Елизаветы) и сэр Эдвард Роджерс (бывший главный управляющий личных покоев Эдуарда VI и родственник Кранмера). Таким образом, смена власти очевидна, несмотря на то что 12 (к 1559 году — 10) тайных советников Марии остались на службе в силу званий и заслуг, включая верховного лорда-казначея Винчестера и графов Арундела, Дерби, Пембрука и Шрусбери. Более того, Сесилу, которому Елизавета доверяла уже много лет и в 1550 году поручила свои владения, не требовалось ждать официального назначения государственным секретарем, чтобы начать действовать в этом качестве. Его отношения с Елизаветой были устойчивыми, возможно, основанными на чувствах. Он находился в центре событий уже за неделю до кончины Марии, в декабре 1558 года испанский посланник описывал его как «человека на все руки»[585].

По сути, Сесил с самого начала обеспечил себе в Тайном совете явное рабочее большинство. Пэджета, замешанного в похищении Чика и слишком тесно связанного с Филиппом II, исключили из Совета. В отличие от Уолси, Томаса Кромвеля и лорд-протектора Сомерсета, которые не заботились о привлечении в Совет своих личных приверженцев и поплатились за это, Сесил сразу мог положиться на Бэкона, Ноллиса, Перри, Кейва, Парра, Пембрука, Бедфорда, Джона Роджерса и советника Марии сэра Ричарда Саквилла, приходившегося Елизавете родственником по матери. Они сами по себе составляли достаточное рабочее большинство, но кроме того, Дерби, Шрусбери и Арундел сохраняли нейтральность, лорд Говард Эффингем был протестантом, преданным интересам Елизаветы, а сэр Уильям Петре и сэр Джон Мэйсон — лояльными чиновниками и друзьями Сесила. Поскольку сэр Уолтер Милдмей (канцлер казначейства), сэр Николас Трокмортон (посланник в Париже) и другие видные «афиняне» имели административные посты и должности при дворе или, по крайней мере, поблизости от двора, опора власти Сесила была ограниченной, но надежной. Из главных претендентов на власть 1558–1589 годов исключили лишь Дадли и их родственников: лорда Роберта Дадли (получил титул графа Лестера в 1564 году) назначили королевским шталмейстером, но допуска в Тайный совет ему пришлось ждать до октября 1562 года; его старший брат сэр Эмброуз (граф Уорик с 1561 года) руководил артиллерией, но в Совет вошел только в 1573 году; а сэр Генри Сидни[586], лорд-президент Совета пограничных районов Уэльса, стал тайным советником лишь в 1575 году.

Роберт Нонтон сказал о Елизавете: «Она правила главным образом при помощи группировок и партий, которые сама же создавала, поддерживала и ослабляла, как ей подсказывала собственная глубокая проницательность»[587]. Поколениями принимаемое за правду, это претендующее на мудрость высказывание искажает методы управления Елизаветы. До войны с Испанией фракционность была незначительной, если вообще существовала в том виде, который бытовал при Генрихе VIII, хотя личное соперничество пронизывало придворные круги[588]. Возникла вражда между Сесилом и Лестером из-за его попыток добиться расположения королевы, заблаговременной (но непродолжительной) происпанской дипломатии, настойчивых усилий протащить Трокмортона в Тайный совет в 1564–1565 годах и тайной поддержки коалиции против Сесила в 1569 году. В течение 1560-х годов Тайный совет несколько раз спорил, за кого Елизавете следует выйти замуж, этот вопрос заставил Лестера вступить в конфликт с Сесилом и третьим графом Сассексом. Сесил выступал за династический брак, возможно, с эрцгерцогом Австрии Карлом, который бы оказывал умеренное влияние на двор и поддержал Англию против Франции. А Лестер сначала сам замышлял жениться на Елизавете, а позже поддержал право наследовать престол католички Марии Стюарт, королевы шотландцев. Десять лет спустя Лестер и Сассекс решительно разошлись во мнениях относительно интервенции в Нидерланды и связанного с этим вопроса о предполагаемом браке Елизаветы с братом и наследником Генриха III Французского Франсуа, герцогом Алансоном. После ряда бурных ссор королева наказала обоих[589]. Однако люди действительно начали разбиваться на группы только после того, как Лестер и Уолсингем продолжили лоббировать английское военное вмешательство против Испании в Нидерландах. Сесил же (вслед за Елизаветой) не разделял энтузиазма Лестера и Уолсингема по поводу европейской протестантской коалиции и отказался бросать Англию в необязательную войну с Испанией при подавляющем превосходстве противника[590].

Тем не менее допущение традиционной историографии, что елизаветинские правящие круги были постоянно разделены на противостоящие фракции — «умеренных» под руководством Сесила и «протестантских идеологов» во главе с Лестером, — неверно. Правда в том, что в 1560-е годы Тайный совет был единодушен относительно необходимости наследника трона, а в 1570-е и 1580-е — по поводу широких целей протестантской внешней политики. Организация елизаветинских институтов тоже не способствовала фракционности, что становится ясным, если рассматривать методы Сесила в контексте политической практики начиная с 1518 года. При Уолси и Кромвеле несколько раз возникали трения между Советом и двором. По этой причине герцоги Сомерсет и Нортумберленд совмещали членство в этих институтах и принуждали к религиозному единообразию в обоих. Однако их способы управления были нерепрезентативны, своего рода «однопартийное» правление. Мария пробовала политику консенсуса, но не достигла успеха; конфликты между советниками и придворными возобновились с неблагоприятными последствиями для управляемости парламента. Поэтому Сесил в 1558–1559 годах нашел менее жесткие и более эффективные методы. Правительство Елизаветы полагалось на людей, бывших одновременно и крупными политическими фигурами, и ведущими служащими королевского двора, а ее личные покои — на аристократок, которые были либо ее бывшими слугами, либо женами и дочерьми тех же политиков. Например, Перри, Ноллис, Джон Роджерс, сэр Томас Хенидж, сэр Кристофер Хаттон, сэр Джеймс Крофт и сэр Джон Стэнхоуп занимали ключевые должности при дворе и при этом были деятельными тайными советниками и руководителями исполнительных органов. Жены Перри, Сесила, Ноллиса, Хениджа, Роджерса, Саквилла, Мэйсона, Кейва, маркиза Нортгемптона, графа Уорика, лорда Клинтона и сэра Генри Сидни состояли в свите королевы с 1559 по 1585 год. Из аристократов в Тайном совете Арундел, Лестер, Сассекс, Говард Эффингем, лорд Хансдон и четвертый граф Дерби имели значительные посты при дворе. До 1572 года, когда он стал преемником Винчестера в качестве верховного лорд-казначея, Сесил работал при дворе как секретарь, представляясь «смиренным слугой» и рупором королевы, а не ее первым министром. Он старался ослабить аристократов, которые, как Винчестер и Пембрук, превосходили его по возрасту и опыту, а также по рангу. Сын пажа Генриха VIII, поднявшегося при дворе и разбогатевшего на роспуске монастырей, Сесил (в 1558 году ему исполнилось 38 лет) был самым молодым тюдоровским министром, а среди елизаветинских советников моложе его был только граф Бедфорд[591].

Разрабатывались дальнейшие проекты уменьшения политического напряжения, один из них, датированный 16 мая 1559 года, «для исправления строения королевства»[592]. Автор этого плана надеялся, что Елизавета «будет брать в служащие не придворных, а только тех, кто способен работать в Тайном совете». В списке придворных должностей назывались лорд — верховный распорядитель двора, казначей и управляющий двором, королевский конюший, помощник распорядителя двора, капитан охраны, секретарь, декан королевской капеллы и королевский раздатчик милостыни. Они должны были сочетать членство в Тайном совете с исполнением придворных обязанностей и, за исключением управляющего и распорядителя двора, проживать при дворе. Кроме того, предполагалось, что лорд-канцлер, верховный лорд-казначей, лорд — хранитель Малой печати, помощник распорядителя и лорд-адмирал обычно не находятся при дворе. Таким образом, были учтены запросы высших придворных и государственных сановников, но совмещение дворцовых и министерских функций сохранилось. Однако процесс воплощения плана в жизнь требовал времени, поскольку еще предстояло назначить шесть джентльменов личных покоев королевы и двух церемониймейстеров, которые не были тайными советниками. Их следовало «выбрать из самых мудрых и честных джентльменов нашего королевства», чтобы они могли занять вакантные посты при дворе и в Тайном совете при появлении таковых; подобным образом описывалось продвижение по карьерной лестнице.

Возможно, в 1559 году вернулись к программе Эдуарда, однако стимулировала к такому возвращению политика Сесила, поскольку елизаветинская система строилась на однородности[593]. Тайными советниками и ведущими придворными были одни и те же люди, к тому же служащим личных покоев королевы не позволялись самостоятельные политические действия. Несмотря на то что они контролировали доступ к Елизавете, им редко удавалось повлиять на покровительство, а на политику и вовсе никогда. Да, Роберт Бил в своем «Трактате о должности тайного советника» (Treatise of the Office of a Councillor, 1592) советовал благоразумному секретарю оказывать влияние на королеву, выясняя ее намерения через лиц среди служащих личных покоев, «с которыми следует поддерживать доверительные отношения, потому что это принесет большую пользу». Однако он предупреждал о назойливости просьб фрейлин, что само по себе подразумевает их неспособность оказать услугу без посторонней помощи. Сэр Уолтер Рэли говорил, что они «ведьмы, способные принести вред, но не способные творить добро». У них не было печати с подписью королевы, хотя Елизавета имела одну, но хранила ее в надежном месте. (Сесилу пришлось получать специальное предписание, чтобы воспользоваться «сухим оттиском» для набора войск против Северного восстания[594].) Хотя Кэтрин Эшли, бывшая воспитательница королевы и ее ближайшая наперсница, была наказана за содействие сватовству шведского короля Эрика XIV в 1561–1562 годах, это единственный в своем роде случай. Кэтрин была женой Джона Эшли, кузена Елизаветы, которого королева назначила хранителем королевских драгоценностей. На самом деле однородность в значительной мере строилась на родственных связях, поскольку к кровным родственникам королевы по линии Болейнов[595] относились лорд Хансдон, Ноллис, Саквилл и Джон Фортескью (хранитель гардероба), а по линии Парров — маркиз Нортгемптон и граф Пембрук. И наконец, Мэтью Паркер, рукоположенный в сан архиепископа Кентербери в декабре 1559 года, некогда был капелланом Анны Болейн, которому она поручила духовное здоровье дочери.

Политическую стабильность укрепляли и другие обстоятельства. Кроме того что Сесил и Николас Бэкон были членами кружка «афинян», они оба приходились зятьями сэру Энтони Куку, протестантскому активисту и джентльмену личных покоев короля при Эдуарде. Даже когда оставшиеся приверженцы Сомерсета и Нортумберленда подобрались ко двору, противостояние Дадли — Сеймур не возобновилось, поскольку сын Сомерсета, которому Елизавета вернула графство Хартфорд, разрушил свою карьеру, тайно женившись на леди Кэтрин Грей, потенциальной наследнице трона по линии Саффолков в соответствии с завещанием Генриха VIII. Когда крах Хартфорда оставил его клиентов без покровителя в 1561 году, они потянулись к Лестеру[596]. Его семейные связи обеспечили ему политический вес и роль вероятного супруга Елизаветы, несмотря на все противодействие Сесила. Действительно, в процессиях Лестер как королевский конюший скакал рядом с королевой, а также был третьим по важности сановником после главного распорядителя и управляющего королевским двором. Когда Лестера ввели в Тайный совет, баланс сил оставался неизменным до его смерти в 1588 году. Несмотря на соперничество и ссоры, Сесил и Лестер не имели политических разногласий: за исключением отдельных конфликтов, они активно сотрудничали, пока не разошлись во мнениях по поводу интервенции в Нидерланды. Каждый имел нечто, чего не хватало другому: у Сесила до 1571 года не было титула и связей в графствах, которыми располагало семейство Дадли; в свою очередь, власть Сесила строилась на доверии королевы и его центральном положении в правительстве, к чему стремился Лестер. В области религии они оба выступали как покровители убежденных протестантов, а во внешней политике добились англо-французских договоренностей 1570-х годов. Лестера, конечно, возмущали монополистические устремления Сесила, но его попытки определить собственную роль как «честного посредника» неубедительны. Однако тот факт, что оба, Лестер и Сесил, находились в центре процесса принятия решений, весьма существенен[597].

В 1558–1559 годах главным вопросом было религиозное урегулирование. Даже до того, как лондонские власти сигнализировали о своем неприятии католицизма, покой города нарушали иконоборческие бунты и антиримские демонстрации, а протестантская паства перестала скрываться и устраивала собрания в частных домах. Однако решающий жест был сделан при дворе: танцоры на представлении маски «Двенадцатая ночь» изобразили ворон в одеждах кардиналов, ослов епископами, а волков аббатами. В декабре 1558 года прекратили суды над еретиками, обвинения, тянущиеся с 1555 года, расследовали, выживших узников освободили. Под предлогом общих инспекций Тайный совет назначил уполномоченных для сбора информации о запасах доспехов и оружия, хранящихся у епископов[598]. И наконец, запретили проповеди при помощи прокламаций, направленных на предотвращение беспорядков, при этом всем приказали соблюдать установленные при Марии обряды и ритуалы, «пока парламент не проведет консультации» (27 декабря). Исключения составили разрешения на использование литании, напечатанной для Генриха VIII в 1545 году, а также чтение Молитвы Господней и Сивола веры на английском языке. Однако парламент созвали 25 января 1559 года.

Хотя о собственных убеждениях Елизаветы невозможно говорить определенно, она слушала литанию в своей капелле, на службе отказывалась принимать Святые Дары и запрещала священнику возносить Дары. К тому же текст освящения произносился на английском языке. Таким образом, она отказывалась признавать пресуществление, но скрывала свои дальнейшие цели[599]. Сесил, напротив, на ближайшее будущее запланировал восстановить и королевскую супрематию, и «Книгу общих молитв» 1552 года, возможно, следуя полученным советам. Самой всеобъемлющей докладной запиской был «Проект изменения религии», написанной неизвестным, но влиятельным сановником перед Рождеством 1558 года. В ней рекомендовалось как можно скорее вернуться к формам богослужения времен Эдуарда, излагалось, как это можно сделать, рассматривались требования соблюдения внутреннего порядка и оценивалось вероятное воздействие на европейскую дипломатию. Основным принципом устанавливалось религиозное единообразие, основанное на «Книге общих молитв» 1552 года. «Книгу общих молитв» сначала должна была рассмотреть комиссия ученых людей, затем одобрить королева и ввести в закон парламент. В состав комиссии предлагались отобранная группа «афинян», приверженцы Сесила и бывшие участники дебатов Эдуарда по евхаристии, чья поддержка «Книги» 1552 года не вызывала сомнений. Хотя нет доказательств, что комиссия собиралась, чтобы обсуждать религиозное урегулирование, деньги на размещение, еду и топливо для членов комиссии были выделены[600].

«Проект» советовал соблюдать осторожность, пока «Книга общих молитв» не будет утверждена парламентом: было бы рискованно разрешать несанкционированные формы богослужений. Кроме того, следовало следить за епископами и бывшими государственными служащими Марии, оказывать давление на бывших тайных советников и мировых судей, если они будут выступать против религиозного урегулирования; в графствах назначать мировыми судьями вместо католиков более молодых и менее состоятельных джентри, а епископов и духовенство сдерживать по уголовному законодательству или по закону о превышении власти церковным органом. Затем автор «Проекта» предостерег Сесила от сближения с протестантскими фанатиками, помня о диспутах при Эдуарде VI, а также с изгнанниками времен Марии во Франкфурте, которые разделились на последователей Кокса, поддерживающих «Книгу общих молитв» 1552 года, и приверженцев Нокса, желавших «чистого» кальвинистского богослужения. Поскольку все они вернулись в Англию поздно, то не сыграли непосредственной роли в урегулировании. Однако «Проект» признавал, что многие будут огорчены, узнав, что «некоторые старые обряды все равно будут оставлены, или что догмат, который они разделяют, не разрешен и… все другие упразднены». Они будут называть урегулирование «замаскированным папизмом или мешаниной». Тем не менее «лучше пусть пострадают они, чем Ее Величество и народ будут испытывать потрясения или окажутся в опасности, для этого необходимо осторожно вводить “Книгу общих молитв”». Хотя автор обосновал независимость английской церкви от Рима, вопрос об отношениях с кальвинистской реформатской церковью остался нерешенным[601].

Так происходило частью из-за того, что королевская супрематия была главной отличительной чертой англиканства, а частью потому, что Елизавете требовалось убедить католические державы в том, что с ней можно иметь дело. В «Проекте» перечислялись возможные опасности: папа может отлучить ее от церкви, французы могут возобновить войну, а шотландцы в результате пойдут на вторжение. Однако осуждение Рима считалось пустым звуком, а шотландцы, вне всякого сомнения, последуют за Францией и заключат мирное соглашение, если удастся завершить переговоры. Так как Генрих II был неплатежеспособен, существовали основания для оптимизма. Ничего не говорилось об Испании, но этот факт отражал реальность. Хотя Филипп II не доверял Елизавете, он был вынужден защищать ее, поскольку, если Англия уступит франко-шотландскому натиску, Нидерланды могут оказаться отрезанными от Испании морем. На деле Филипп желал жениться на Елизавете и таким образом сохранить Англию в качестве союзника, но обнаружил массу соперников. Естественно, она ему не отказывала, пока не восстановила отношений с Францией. Однако даже когда Елизавета отклонила его предложение и были опубликованы условия религиозного урегулирования, опасения Филиппа по поводу морского пути на десять лет гарантировали теплые отношения с английской королевой и препятствовали папскому отлучению от церкви[602].

Когда собрался парламент, Сесил сразу внес билли о восстановлении королевской супрематии и протестантского богослужения на основе «Книги общих молитв» 1552 года. Их объединили в единый закон к 21 февраля, однако он провалился. Хотя палата общин после бурных прений одобрила статут, палата лордов продавила его передачу на рассмотрение оппонентам супрематии. Закон оказался выхолощен: вариант, подготовленный назначенной комиссией, сохранял мессу, хотя и признавал, что Елизавета может принять на себя верховную власть над церковью, если захочет того. Да, власть папы была аннулирована, причастие разрешалось в обоих вариантах, но принятые при Марии законы о ереси остались неизменными. Так как все ждали, что парламент будет распущен на пасхальные каникулы (26 марта), палата общин в срочном порядке провела закон, что «никто не будет наказан за отправление обрядов, применяемых в последний год правления короля Эдуарда» (18 марта). Отменяя законы о ереси, этот закон был попыткой обеспечить религиозную терпимость; однако палата лордов его провалила. Таким образом, Пасха 1559 года для протестантов выдалась крайне тяжелой: епископы Марии и консервативные пэры большинством голосов разрушили план Сесила[603].

Но в последнюю минуту парламенту приказали снова собраться 3 апреля. Кроме того, 31 марта в Вестминстерском аббатстве начался диспут, его цель состояла в том, чтобы ослабить епископов, назначенных Марией. Организованный Сесилом и Бэконом, этот диспут служил ловушкой для католиков, поскольку поставленные вопросы отрицали «устную традицию» и ограничили дискуссию только тем, что подтверждается исключительно Священным Писанием. Соответственно, католики покинули собрание, что принесло Тайному совету пропагандистскую победу. Ведущих католических участников диспута Уайта, епископа Винчестера, и Уотсона, епископа Линкольна, не только отправили в Тауэр за неуважение, но и в их домах Кейв и Саквилл искали доказательства заговора по отлучению Елизаветы от церкви. Тем временем пасхальная служба в королевской капелле прошла по обряду времен Эдуарда[604].

Когда вторая сессия парламента открылась, было внесено два отдельных закона — о супрематии и о единообразии. В билле о королевской супрематии титул «Верховный глава» заменили на «Верховный правитель церкви» (Supreme Governor of the Church), разрешили причастие в обоих видах, отменили законы о ереси и восстановили действие Акта о рукоположении епископов периода правления Генриха VIII. Эти вопросы объединили в один закон, поскольку королевская супрематия вызывала меньше споров, чем протестантское единообразие: если бы Акт о единообразии не приняли, то билль о королевской супрематии сам по себе обеспечил бы определенную религиозную терпимость. К тому же наименование «верховный правитель» отвечало возражениям, что один Христос — «глава» церкви, и, по мнению Елизаветы, никак не умаляло ее полномочий. Более спорным стал закон о единообразии, который в своем окончательном варианте узаконил «Книгу общих молитв» 1552 года с незначительными правками. В частности, украшения церкви и облачение священников по решению Елизаветы были сохранены, а слова причастия 1549 и 1552 годов объединили в общий текст. При подаче освященного хлеба следовало говорить так: «Тело нашего Господа Иисуса Христа, что дается тебе, сохраняет твое тело и душу для вечной жизни: прими и съешь его в память о том, что Христос умер за тебя, и напитай свое сердце верой с благодарением». Отрицая пресуществление, эти библейские слова утверждали реальное присутствие Христа в евхаристии для тех, кто в него верил. Это успокаивало традиционалистов, не раздражая более радикальных протестантов. Однако, хотя раздел об украшениях, по всей видимости, подразумевал установить законную норму, предотвращающую споры по поводу «незначительных вещей» (то есть «внешнее не обязательно для спасения души»), он неожиданно привел к обратному результату, когда позже королева потребовала от духовенства следования установленной норме. Когда вышла «Книга общих молитв» 1559 года, в ней оговаривалось, что священнослужители на литургию должны надевать облачение, использовавшееся в течение 1548 года; на практике это означало, что иногда поверх саккоса надевались ризы. Источником такого противоречия послужил консерватизм Елизаветы: как Генрих VIII, она считала украшения, обряды и церемонии своим личным делом. Надо сказать, Елизавета так и не изменила правило облачения, к тому же отказалась узаконить браки священников. Этой реформы пришлось ждать до 1604 года, несмотря на вынужденную терпимость, распространенную на жен священников королевскими предписаниями 1559 года. Кроме того, отказались от «Ординала» Кранмера, а также от «черного правила» 1552 года, которое отрицало, что коленопреклонение подразумевает благоговение[605].

Новый закон о супрематии слушался в палате общин четыре дня (10–13 апреля), но все-таки был передан в палату лордов. Несмотря на то что на этот раз Сесил обеспечил нахождение католиков в меньшинстве в рассматривающей комиссии, им все равно удалось внести поправки в законопроект: основное изменение состояло в том, что католичество не может считаться ересью. Когда этот пункт урегулировали, закон был принят в третьем чтении (26 апреля). Ни один епископ не проголосовал за, как и виконт Монтегю. Затем палата общин без задержек рассмотрела Закон о единообразии и быстро согласовала поправки палаты общин в Закон о супрематии.

Когда Закон о единообразии попал в палату лордов (26–28 апреля), несколько светских пэров выступили в защиту мессы, но епископы Уайт и Уотсон находились в тюрьме, настоятель Вестминстерского аббатства Фекенхэм уклонился от голосования, а епископ Святого Асафа Голдвелл отсутствовал. Соответственно, закон был принят: девять клириков и девять светских пэров, включая лорда верховного казначея Винчестера, графа Шрусбери и лордов Морли и Рича, проголосовали против, а 21 светский пэр — за. Акты о супрематии и единообразии, таким образом, установили религиозное изменение без согласия кого-либо из представителей духовенства, что явилось новым словом в конституционной истории. Несмотря на то что епископы поддерживали корону в 1530-е годы, елизаветинское урегулирование в вопросах веры определили исключительно миряне. Поборники католичества кричали о «нечестности», обвиняли Сесила и Бэкона в принуждении членов парламента «отчасти силой, отчасти страхом». Если «секуляризация» в 1559 году была менее очевидна, чем при Генрихе VIII и Эдуарде VI, то только потому, что оставалось меньше церковной собственности для изъятия[606].

Результат был практически предопределен. Даже если Елизавета приняла супрематию на условиях ослабленного закона от 21 февраля, она имела возможность сменить епископов. Практическая политика подтолкнула ее и Сесила к протестантству: потребности бюджета, частная собственность, скупость и бескомпромиссная приверженность букве закона со стороны отдельных личностей отправили религиозные вопросы на второй план. К примеру, корона остро нуждалась в возвращении выплат при вступлении в должность, десятин и других пожалований церкви со стороны Марии, а также в роспуске вновь появившихся монастырей и поминальных часовен. Это было сделано в марте и апреле 1559 года. К тому же Сесил протащил через парламент еще один закон. Подобно Нортумберленду, он не доверял сильным епископам, поэтому решил употребить в дело их богатства. Корона получила право, пока не назначен епископ, обменивать земли, замки, усадьбы и другую светскую собственность епархий на дома приходских священников и церковные десятины эквивалентной стоимости, находящиеся во владении короны. Кроме того, продолжительность аренды, которую могли установить пребывающие в должности епископы, ограничили 21 годом, или тремя сроками службы, за исключением случаев, когда арендатором была корона. Несмотря на внешнюю справедливость, епископы по этим условиям теряли в деньгах. Закон вызвал опасения в палате общин, где прошел 134 голосами против 90. (Палата лордов одобрила закон при несогласии епископов[607].)

Однако самые ожесточенные имущественные дебаты касались частных претендентов на епископальную собственность, возвращенную церкви в правление Марии за счет светских лиц, получивших права на нее при Эдуарде. На кону оказался важный правовой спор: истцы хотели получить обратно земли, переданные короне епископами времен Эдуарда, а затем проданные или пожалованные новым лицам по королевским грамотам, тогда как при Марии эти земли вернулись к католическим епископам без компенсации. Хотя Мария специально не аннулировала обмен земель между епископами и короной, она выдала епископу Уайту ордер, позволяющий тому отказаться от договоров его предшественника, оформленных в пользу Эдуарда VI. В 1559 году епископы не согласились с исками владельцев грамот времен Эдуарда. Однако если бы епископы выиграли спор, то пожалования Эдуарда VI бывших церковных земель по грамотам оказались бы недействительными. Епископы посеяли панику по поводу имущества.

В придачу угроза будущего возвращения конфискованной церковной собственности по-прежнему преследовала парламент. Мария воссоединила Англию с Римом на основании гарантий в диспенсации Поула, неохотно одобренной папой Юлием III, гласившей, что права на владение бывшими церковными землями останутся в неприкосновенности. Однако диспенсация Поула не была абсолютной или прецедентной: она не могла ограничить в действиях Павла IV, которого Поул убедил в 1555 году принять во внимание положение Англии, но и тогда папа в принципе осудил отчуждение церковной собственности. Хотя диспенсацию Поула бережно сохраняли в общем праве, которое настаивало, что права собственности на секуляризированные земли имеют законную силу, епископ Боннер в 1559 году опирался на совесть, а не на общее право[608].

Следовательно, судебный процесс Томаса Мора отнюдь не положил конец правоведческому спору в Англии, утвердив всеобъемлющие полномочия парламентского статута и примат общего права над другими видами юриспруденции. Статут был высшим человеческим законом только в контексте королевской супрематии. Папское право имело в Англии такую же силу, какую при Марии имело общее право: вопрос был в том, что случится дальше? Таким образом, протестанты получили свое урегулирование в 1559 году частично благодаря возникшей имущественной панике. Несомненно, ровно так же, как Пэджет противостоял Марии, пока не были обеспечены права на бывшую церковную собственность, так и лорд Рич в 1559 году поддержал Закон о супрематии, поскольку он сохранил его владения, но проголосовал против Закона о единообразии, потому что месса сохраняла его душу. Не все разделяли подобную точку зрения; например, Винчестер и лорд Норт выступали против и правообладателей времен Эдуарда, и Закона о единообразии[609]. Но если уж землевладельцы хотели гарантий, протестантство могло предложить им больше, чем папа римский.

Ко времени роспуска парламента (8 мая) мирный договор в Като-Камбрези поставил точку в войне с Францией. Первый договор (2 апреля) обеспечил Елизавете сохранение престижа: Франция получала Кале на восемь лет, после чего город возвращался при условии, что Англия соблюдает мир, в противном случае Франция выплачивает контрибуцию 500 000 крон; к тому же Франция брала на себя обязательство обеспечивать мир на границе с Шотландией. Второй договор (3 апреля) между Францией и Испанией давал Филиппу II контроль над Италией, а Генрих II оставлял за собой Мец, Туль и Верден. Однако мирный договор подвергся проверке на прочность, когда Генрих II получил смертельное ранение во время поединка на рыцарском турнире (30 июня), ведь его сын, Франциск II, был женат на Марии Стюарт, царствующей королеве Шотландии и католической претендентке[610] на престол Англии. Партия Гизов, получившая власть в Париже, а также в Эдинбурге, стремилась превратить Шотландию в инструмент французской внешней политики, несмотря на непопулярность Марии де Гиз[611], матери Марии Стюарт, которая лишила графа Аррана регентства в Шотландии в 1554 году. Когда французские войска разместили в шотландских крепостях, начались вспышки политического сопротивления, в 1559–1560 годах вылившиеся в мощную протестантскую революцию. Джон Нокс вернулся из изгнания в Женеве, чтобы прочесть проповедь в Перте (11 мая 1559 года), которая вызвала иконоборчество и разграбление церквей; орды конгрегации начали военные действия, и к 21 октября восставшие почувствовали достаточную силу, чтобы «отстранить» регентшу[612]. Однако против регулярных французских войск протестантские добровольцы не выдерживали: требовалась поддержка Англии. Сесил немедленно осознал и угрозу, и благоприятную возможность. Он писал: «Вот двойная опасность… битву у границ Англии превратить в сражение у стен Кале и Булони»[613]. Тем не менее одним ударом можно было сделать шотландскую Реформацию средством изгнания французов с Британских островов, укрепить положение Шотландии в качестве сателлита Англии и ослабить притязания Марии Стюарт на английский престол.

Хотя шотландская кампания 1559–1560 годов принесла Сесилу дипломатический выигрыш, она также высветила для него масштаб консерватизма Елизаветы. Английская королева отказалась позволять протестантской идеологии навязывать линию поведения лично ей. Она терпеть не могла Нокса, который в своем «Первом трубном гласе» утверждал: «ничто не может быть более очевидным», чем запрет Господа «возводить женщину на трон, дабы править мужчинами». Нокс целил в Марию I и Марию де Гиз, но книга-то его вышла в 1558 году!

Несмотря на то что в августе 1559 года Елизавета согласилась на тайную помощь шотландцам деньгами и снаряжением, к Рождеству вопрос о военном вмешательстве все еще оставался нерешенным. На заседании Тайного совета в середине декабря Бэкон повторил основания для возражений: отправить армию — значит «присоединиться к подданному против монарха» и «стать первым разрушителем Лиги». Он признал, что вторжение можно представить как самозащиту и что мир первой нарушила французская королевская чета. Однако он рекомендовал «тайно помогать шотландцам всеми силами и средствами» до разгрома французов[614]. Винчестер, Петре и Мэйсон поддержали эту точку зрения, Арундел тоже выступил против открытой помощи Шотландии, но они остались в меньшинстве. Елизавета тем не менее затягивала решение, Сесил вышел из себя и написал письмо, намекая на свой отказ от должности.

И Елизавета сдалась. Она отправила военный флот в залив Ферт-оф-Форт, чтобы предотвратить доставку французских подкреплений, и в марте 1560 года набрала армию для блокады Лейта, где были сосредоточены основные силы французов. Хотя этими тактическими приемами стремились избежать ошибок лорда-протектора Сомерсета, осада провалилась. Гибель французского флота во время шторма, Амбуазский заговор гугенотов (15 марта) и смерть Марии де Гиз (11 июня) подорвали позиции французов в Шотландии, позволив Сесилу заключить Эдинбургский договор (6 июля). Документ обеспечил вывод иностранных войск из Шотландии: лорды конгрегации составили временное правительство. Что же касается Марии Стюарт, королевы шотландцев, то, когда в следующем декабре ее муж умер, она была оттеснена новым регентом Франции, Екатериной Медичи. К августу 1561 года ей ничего не оставалось, как вернуться в Шотландию, где пришлось признать Реформацию.

Отношение Елизаветы к шотландской кампании показало, что она намерена сама определять собственную политику. В течение оставшейся части правления дипломатические и важные вопросы, такие как переговоры о династическом браке и наследование трона, были arcana imperii (государственными тайнами): эти дела Елизавета оставляла на собственное разумение (зачастую на затягивание решения), а затем подробно обговаривала со своим ближайшим кругом при дворе, прежде чем вынести на более широкое обсуждение в Тайном совете. Разумеется, Тайный совет и ведущие сановники продолжали участвовать в процессе принятия решений, и было бы ошибкой сделать вывод, что консультации внезапно сократились. Однако явно прослеживается аналогия с кампанией по первому разводу Генриха VIII, когда король и его избранные «политические» советники задавали тон при дворе. В 1560-е годы ближний круг Елизаветы составляли Сесил, Перри (умер в декабре 1560 года), Лестер, Винчестер, Пембрук и Бэкон[615]. Другие политики не были совершенно исключены, однако Сесил следовал собственным предпочтениям королевы, когда решил, что елизаветинскому истеблишменту следует сомкнуть ряды. Да, политические действия еще не стали илеологическими, но несколько радикальных протестантов уже побуждали корону отдать приоритет религиозным целям. Некоторых приверженцев Эдуарда, таких как сэр Питер Кэрью и сэр Уильям Пикеринг, пришлось отстранить от политических постов. Более того, у Сесила вызвала тревогу карьера идеалиста Трокмортона, который в должности посла во Франции открыто сотрудничал с политическими революционерами среди гугенотов и стал таким источником неприятностей, что его заменили сэром Томасом Смитом[616].

Тем не менее при поддержке лорда Роберта Дадли в 1562 году Трокмортону удалось убедить Елизавету вмешаться в первую французскую Религиозную войну. Королева на этом деле обожглась, а Дадли оно позволило дебютировать на политической сцене. Когда его бурная связь с королевой в 1559–1560 годах немного устоялась и скандал затих[617], он взял Трокмортона под покровительство и попытался побить шотландского туза Сесила своим козырем. Кровавая бойня конгрегации гугенотов, устроенная герцогом де Гизом в Васси, заставила французских протестантов обратиться за помощью к Англии, что предоставило Дадли шанс (март 1562 года). «Слава Елизаветы здесь огромна, — писал из Гавра, оплота гугенотов, Генри Киллигру, клиент Дадли и будущий свояк Сесила. — В ее силах изгнать идолопоклонство из Франции»[618]. Однако собственная цель Елизаветы была значительно более приземленной — она хотела вернуть Кале или захватить вместо него другой какой-нибудь французский порт, поэтому, овладев Гавром, она оказала гугенотам минимальную помощь.

По Хэмптон-Кортскому договору Елизавета обещала лидеру гугенотов принцу де Конде 6000 солдат и ссуду £30 000, в обмен на что она оставит Гавр и Дьеп в качестве залога, пока к ней не вернется Кале (20 сентября). Роберта Дадли ввели в Тайный совет, а его брата Эмброуза, графа Уорика, назначили командующим армией. Сесил тем временем придумал piece justificative (документальное доказательство), в котором постарался как можно лучше оправдать вмешательство Елизаветы. Он доказывал, что она стремилась: защитить покой христианского мира; уберечь Англию от последствий Религиозной войны, которая охватит всю Европу, если не положить ей конец; оградить французский народ от «тирании» католической группировки Гизов; не допустить реализации плана де Гиза не возвращать Кале по условиям Като-Камбрезийского договора[619].

Однако армия гугенотов потерпела сокрушительное поражение при Дрё, и Конде оказался в плену. Затем убили герцога де Гиза, поэтому обе стороны пошли на заключение Амбуазского мира, который завершил гражданскую войну и позволил всем французам, объединившись, отнять Гавр у англичан (19 марта 1563 года). Уорик, сам тяжелораненый и с армией, окруженной и охваченной болезнями, капитулировал 28 июля. Попытка Дадли соединить устаревшую политику удержания Кале с новомодной помощью делу протестантства провалилась[620]. Хотя мирное соглашение, заключенное в Труа 11 апреля 1564 года, якобы только остановило боевые действия, Елизавета потеряла Кале и лишилась компенсации, обещанной по Като-Камбрезийскому договору. Кроме того, ее требования по выкупу четырех французских залогов сократили вполовину. Соответственно, ее антипатия к военным авантюрам сильно увеличилась. Между тем Испания подала сигнал, что поддержка международного протестантизма неприемлема: кардинал Гранвель, первый министр Филиппа II, посланный им в Нидерланды в качестве советника Маргариты Пармской, закрыл голландские порты для английских торговых судов под предлогом вспышки чумы в Англии; торговля возобновилась только в 1565 году. Однако, несмотря на угрозу английскому экспорту, эмбарго повредило Антверпену больше, чем Лондону. Оно даже принесло англичанам пользу, поскольку экспортеры тканей стали развивать другие рынки сбыта в Германии и Балтийском регионе, что обеспечило экономическую базу, когда в декабре 1568 года началась «холодная война» Елизаветы с Испанией.

Внутренняя политика в 1560-е годы концентрировалась на вопросах наследования престола, матримониальных намерениях Елизаветы и шотландской проблеме. Поднятый уже на первой неделе сессии парламента 1559 года вопрос о наследнике престола Англии несколько раз приобретал особую остроту: в октябре 1562 года, когда королева подхватила оспу; в декабре 1564 года, когда она «серьезно заболела дизентерией»; в октябре 1572 года, когда Елизавета стала жертвой лихорадки, и осенью 1584 года после убийства Вильгельма Оранского. Мария Стюарт была самой серьезной претенденткой по династическим основаниям: она приходилась внучкой Маргарите Тюдор и Якову IV Стюарту. Однако по условиям Третьего акта о престолонаследии (1544), а также согласно последней воле и завещанию Генриха VIII леди Кэтрин Грей (младшая сестра Джейн Грей) имела преимущество. Кроме того, поскольку Мария оставалась католичкой, Екатерину поддерживали протестанты. Соответственно, Елизавета, которая, исходя из опыта среднего периода правления Тюдоров, стремилась не делать ничего, что могло бы создать очаг политического недовольства, отказалась признавать их притязания. Она даже отправила Кэтрин Грей в Тауэр после ее тайного бракосочетания с Хартфордом, приказав законным образом аннулировать брак и признать детей от этого брака незаконнорожденными. (В январе 1568 года Кэтрин Грей умерла, находясь под домашним арестом.)

Однако если в желании видеть вопрос о престолонаследии решенным Тайный совет был един, то в выборе кандидата в наследники члены Совета расходились. Широко признавалось, что примирение с Марией желательно, но королева Шотландии проявила самонадеянность и отказалась договариваться с Елизаветой или ратифицировать Эдинбургский договор, пока «парламент не признает ее бесспорной наследницей или приемной дочерью Ее Величества королевы». В 1563–1564 годах обсуждался план выдать Марию замуж за Роберта Дадли; Елизавета сама выступила в поддержку этого плана, когда клиенты Дадли затеяли в парламенте дебаты о ее собственном браке (12 января — 10 апреля 1563 года)[621]. Поскольку целью Дадли было жениться на самой Елизавете, этот маневр останавливал его до сентября 1564 года, когда Елизавета дала ему титул графа Лестера. Англо-шотландская дипломатия пребывала в замешательстве, и в июле 1565 года Мария предприняла односторонние действия, заключив брак со своим кузеном Генри Дарнли, сыном графини Леннокс[622]. Одним шагом она объединила два шотландских права на английский престол и укрепила собственные притязания, поскольку Дарнли родился в Англии, владел землей в Йоркшире и поэтому имел неоспоримое законное право наследовать собственность в Англии. Елизавета излила свою ярость на Лестера и постаралась ограничить ущерб, но ее обыграли.

Однако звезда Марии быстро закатилась: рождение сына, будущего Якова VI и I, 19 июня 1566 года не спасло ее. До 1565 года правление Марии в Шотландии поддерживало реальное, хоть и неустойчивое согласие; ее беспринципность и корыстная терпимость обеспечивали и радикалам, и консерваторам достаточное чувство безопасности. Тем не менее непоследовательная и нерешительная Мария посеяла сомнения. Ее брак пробудил в Шотландии династическое соперничество Ленноксов с Гамильтонами[623]. Более того, когда Дарнли убили, она вышла замуж за его предполагаемого убийцу, Джеймса Хепберна, графа Босуэлла, который развелся с женой. Тогда шотландская знать сформировала конфедерацию, поклявшись отпустить Марию «на свободу»; это спровоцировало гражданскую войну, поскольку «свобода» означала отречение от престола в пользу Якова, которым можно было бы манипулировать вплоть до достижения им совершеннолетия. К 1567 году Мария до некоторой степени имела свою партию, ее составляла коалиция Гамильтонов, их окружение и противники «конфедерации». Все же Мария наделала ошибок. Вырвавшись из рук лордов конфедерации, она бросила свои силы в сражение при Лангсайде (13 мая 1568 года) — и проиграла. Королева Шотландии бежала через залив Солуэй, рассчитывая на помощь Елизаветы против своих восставших подданных[624].

В этих обстоятельствах Тайный совет и парламент (1563 и 1566 годов) настаивали, чтобы Елизавета назначила престолонаследника или вступила в брак. Поставив, наверное, свой самый практичный политический диагноз со времени религиозного урегулирования, Сесил записал перед парламентской сессией 1566 года: «Получить и брак, и назначение престолонаследника — предел мечтаний… Брак — самое естественное, самое простое и самое хорошее для Ее Величества королевы. Получить определенность в престолонаследии — лучшее для всего народа», но «сложнее всего обеспечить и то и другое из-за трудностей обсуждать права и сильного нежелания Ее Величества согласиться на замужество… Вывод: золотая середина между этими двумя возможностями — активно побуждать к браку, а если не получится, то перейти к обсуждению прав на престолонаследие»[625]. Именно такой была основная тактика Тайного совета в 1560-е годы: упрашивать Елизавету вступить в брак и, если она откажется, использовать парламент как средство для выяснения опасений общества относительно престолонаследия вопреки настойчивому утверждению королевы, что это «государственная тайна».

В 1563 году люди Дадли убедили обе палаты парламента обратиться к королеве с прошением о браке, но Елизавета отклонила эти маневры, сказав, что она не давала обета не выходить замуж, и пообещала назвать престолонаследника в должное время. Среди тайных советников в парламенте Бэкон продвигал идею дебатов по престолонаследию, Сесил, в свою очередь, — неудачный закон по утверждению Тайного совета в качестве регентского совета на случай, если Елизавета скончается, не назвав преемника. Согласно незаконченному наброску, написанному его собственной рукой, существующий Тайный совет предполагалось расширить за счет каких-либо дополнительных советников, названных королевой в завещании, и он законным образом оставался бы руководить страной как «Государственный совет», пока властью парламента не будет объявлен новый монарх[626].

Однако прошение 1563 года результата не принесло, и на следующей парламентской сессии (30 сентября 1566 — 2 января 1567) страсти настолько разгорелись, что возникла угроза политического кризиса. Неправда, как иной раз утверждают, что члены парламента с самого начала выступали за обмен субсидии короне на соглашение по престолонаследию. Лишь несколько парламентариев попытались связать эти два вопроса; усилия Тайного совета до последней минуты были направлены на то, чтобы избежать споров по поводу налогообложения, которые могли затормозить «подготовленные» маневры с петицией. Однако в том смысле, что Совет вскоре был вынужден допустить, что для принятия закона о деньгах придется выделить время в парламенте на вопрос о замужестве Елизаветы, он признал силу общественного мнения. Затем советники не смогли полностью контролировать дебаты, частично потому, что сами расходились во взглядах на кандидата в наследники престола. Елизавета была в бешенстве. Она устроила парламентской делегации разнос за дерзость; намекнула, что последует примеру Генриха VIII в отношении оппозиции, и вышла из себя — устроила впечатляющую сцену при дворе, изгнав Лестера и Пембрука из Зала приемов (27 октября). Елизавета назвала четвертого герцога Норфолка изменником и поставила в неудобное положение Нортгемптона, поинтересовавшись, как ему удалось жениться снова, когда его первая жена еще жива. И наконец, она выступила в Тайном совете, обвинив всех, за исключением верховного лорд-казначея Винчестера, в том, что они ей мешают. Сесил избежал отставки только потому, что позаботился действовать через клиента, сэра Эмброуза Кейва, когда делал последнюю отчаянную попытку действительно привязать принятие вопроса о деньгах к урегулированию престолонаследия[627].

Елизавета никак не желала, чтобы ею управляли подданные. К тому же она выделила тот факт (и воспользовалась им), что требование определиться с наследованием престола сделали те податели петиции, которые сами не могли прийти к согласию по кандидатуре: «Им надобно двенадцать-тринадцать наследничков, чем больше, тем лучше!» Да, в 1566 году она фактически пообещала вступить в брак, восстановив, таким образом, внешнее согласие. Однако в своей речи на закрытии парламентской сессии королева строго заметила парламенту, что следует «поостеречься испытывать терпение своего монарха так, как сейчас вы попробовали сделать со мной». Таким образом, как отметил Сесил в своем «воспоминании» по окончании парламентской сессии, достижений было не больше, чем в 1563 году: «Наследование престола не установлено, замужества не последовало». Несмотря на то что вопрос с эрцгерцогом еще тянулся и Карл IX Валуа какое-то время рассматривался, ни тот ни другой проект не перешел в серьезную стадию развития. Открыто Елизавета высказала свое мнение в 1559 году, когда заявила парламенту, что «мне было бы достаточно, чтобы мраморное надгробие гласило: “Королева, правившая такое-то время, жила и умерла девственницей”»[628].

Если проблема престолонаследия осталась нерешенной, то безопасность режима в 1560-е годы была укреплена успехом двора в распространении своего влияния на графства. К тайным советникам, нарастившим свои имения и занявшим посты мировых судей, относились Сесил в Линкольншире и Норгемптоншире; Бедфорд в Девоне и Корнуолле; Ноллис в Оксфордшире; Кейв в Лестершире; Пембрук в Уилтшире и Южном Уэльсе, а Джон Роджерс в Сомерсете. Когда Гаврская экспедиция дошла до кульминации, лорду Роберту Дадли пожаловали замок Кенилворт вместе с обширными поместьями в Уэльсе и в приграничных марках, включая лордства Мортимер и Денби. Затем, получив титул графа Лестера, он заменил графа Дерби на посту управляющего графством Честер. Его влияние в провинциях было поистине поразительным. Он был мировым судьей в нескольких графствах и стал главным протоколистом Молдона (1565), верховным стюардом Кембриджского университета (1563), канцлером Оксфордского университета (1564) и верховным наместником семи значительных городов к 1572 году. При этом его роль не выходила за рамки обычного, но поражал масштаб роли. Если при Генрихе VIII патронат на местах осуществляли разные группы, то при Елизавете придворные добились монополии.

Гегемония двора тем не менее ограничивалась южными и центральными графствами. На севере верность религиозному урегулированию 1559 года, да и самой королевской власти была неполной. Мария Шотландская, не таясь, делилась мнением, что сможет привлечь на свою сторону всех магнатов севернее Трента, поскольку они сохраняли «старую веру». В 1564 году наиболее враждебно настроенными к Елизавете епархиями были Карлайл, Дарем и Йорк. В Камберленде и Уэстморленде открыто служили мессу; о Йоркской епархии говорили, что она более «сговорчива», за исключением того, что «знать остается в привычной для нее слепоте». Таким образом, Елизавете и Сесилу ничего не оставалось, как завершить шаги Генриха VIII по вытеснению Перси, Невиллов и Дакров с важных военных и политических должностей на далеком севере. Томаса Перси, графа Нортумберленда, лишили начальственной должности в Средней Марке; южанина лорда Хансдона поставили во главе Берика; лорд Грей Уилтон и граф Бедфорд друг за другом становились лордами — хранителями Восточной Марки. Затем враг Нортумберленда сэр Джон Форстер получил ту же должность в Средней Марке, а после смерти четвертого лорда Дакра хранителем Западной Марки назначили лорда Скроупа. Однако встряска превратила графов Нортумберленда и Уэстморленда в дестабилизирующую силу: в 1569 году они связали свои надежды с заговором по возведению на английский престол Марии Стюарт[629].

Северное восстание последовало за распадом влиятельного аристократического и полукатолического лобби при дворе, которое желало отставки Сесила ввиду захвата кораблей с сокровищами Филиппа II в декабре 1568 года и имело целью спасти жизнь Марии Шотландской при минимуме ущерба для Елизаветы. Идеей было выдать Марию за герцога Норфолка, важнейшего пэра Англии, который использовал бы свое влияние, чтобы определить порядок престолонаследия, обеспечить интересы аристократии, восстановить дружественные отношения с Филиппом II, сменив Сесила на посту ведущего министра. Норфолк играл в этом заговоре заметную роль, а его наиболее последовательными сторонниками при дворе были Арундел, Пембрук и лорд Ламли. Они считали Марию «второй персоной» королевства и хотели защитить ее притязания на престол и как цель, и как средство свержения власти Сесила. Партия во главе с Лестером и Трокмортоном, чьей поддержкой они заручились, тоже была важна, — в ней полагали, что Мария, если восстановить ее на шотландском троне, быстро склонится к протестантству и англофильской политике. В этом движущие силы заговора не совпадали, поскольку Норфолк лишь формально принадлежал к протестантам, а на деле был полукатоликом, и вовсе нельзя было быть уверенным, что Мария, став женой герцога, действовала бы так, как рассчитывал Лестер. Лестер, возможно, хотел причинить беспокойство Сесилу, но маловероятно, чтобы принадлежал к тем, кто стремился того свергнуть.

Однако ключевой группой заговорщиков, как показали события, стала северная часть фракции. Дворцовую партию Норфолка поддержали графы Нортумберленд и Уэстморленд. Они не были самыми влиятельными сторонниками герцога, зато были надежными. Чарльза Невилла, графа Уэстморленда, привлекли как родственника Норфолка, а Нортумберлендом руководили религиозные соображения, а также уязвленное честолюбие: он стоял за ультракатолицизм, вернувшись к Риму в 1567 году. Честь требовала, чтобы эти пэры помогли своим южным коллегам. При этом цели Норфолка предполагали обращение к северной аристократии в самом широком смысле: продвижение по службе «новых людей» Генрихом VIII и Елизаветой размыло традиционное определение аристократии, основанное на землевладении и происхождении. В этом отношении, однако, показательно, что лорд Скроуп с готовностью примирился с внутренним дворцовым маневром, но отказался присоединиться к Северному восстанию и активно участвовал в его подавлении; несмотря на то что он тоже был родственником Норфолка, родственные связи оказались для него менее значимыми, чем назначение лордом — хранителем Западной Марки[630].

Когда Елизавета узнала о предполагаемой женитьбе Норфолка, она с гневом запретила брак, и дворцовая кампания провалилась. Северное восстание уже разгоралось, когда графов Нортумберленда и Уэстморленда покинули их южные союзники, те остались одни. Норфолк, Арундел, Пембрук, Ламли и Трокмортон покорились королеве; Лестер умудрился выкрутиться без потерь, «учитывая, что он раскрыл все, что было ему известно». Однако когда лидеры ретировались, их связь с северянами прекратилась. Северная знать и сама раскололась после того, как Норфолк отправил им письмо с запрещением беспорядков; тот, кто сорвется, лишится головы — это оставило Нортумберленда и Уэстморленда в изоляции.

Тем не менее выступление не было неизбежным, пока Норфолка не отправили в Тауэр, а оба воинственных графа сами не получили вызов от Елизаветы. Они боялись подчиниться, поскольку обсуждали престолонаследие и обращались за помощью к испанцам и папе римскому. Уэстморленд проклинал Норфолка, говоря, «что он уничтожил их, потому что из-за этого письма [не подниматься]… друзья бросили и выдали их»[631]. Однако они взялись за дело, выйдя за пределы приемлемой политической акции, а чувство страха и изоляции толкнуло их на восстание. Именно по этой причине они прибегли к старому баронскому аргументу, что королеву обманули порочные советники, и после некоторой отсрочки собрали войска. Они выступили в Дарем, где им отслужили католическую мессу в кафедральном соборе (14 ноября). Затем взяли Рипон и Хартпул; на процессии в Рипоне подняли знамя Пяти ран Христа (символ «Благодатного паломничества») вместе со штандартами Перси и Невилла. При этом немногие прибегли к оружию, и поэтому, прежде чем графы смогли бросить вызов Йорку, их поддержка сильно ослабела. Наверное, единственный шанс на успех всего восстания зависел от освобождения из-под стражи Марии Стюарт при помощи рейда в Татбери, где ее содержали, но граф Шрусбери, страж Марии Стюарт, спешно вывез королеву за пределы досягаемости. Графы бежали в Шотландию. Уэстморленд укрылся в Нидерландах, корона конфисковала его владения; Нортумберленда казнили после того, как шотландцы в 1572 году продали его Елизавете за £2000[632].

Неверно рассматривать Северное восстание как «неофеодальный» мятеж. Он был вдохновлен событиями при дворе, ряды мятежников насчитывали самое большое 5700 человек, из которых лишь 140–180 принадлежали к кланам Перси и Невилла. К тому же в итоге графов переиграли на месте, как Норфолка — при дворе. Потому-то Елизавета и Сесил воспользовались возможностью подчинить север страны и добиться соблюдения законов, действуя с той степенью суровости, которая отражала их чувство непрочности власти в этом регионе. Елизавета приказала безотлагательно повесить 700 мятежников. Требовалось преподнести урок в каждом селении, принимавшем участие в восстании, правда, командиры на месте событий смягчали распоряжения королевы; в Дарлингтоне, где известны точные цифры, пострадало только 24 человека из 41 приговоренного к повешению. За этими расправами последовали рейды в Шотландию под командованием графа Сассекса и лорда Хансдона, в ходе которых сожгли 300 поселений, разрушили 50 крепостей и ослабили партию Марии Стюарт в гражданской войне[633].

Затем Сесил запланировал полное перераспределение северного патроната: земли и должности, конфискованные у осужденной знати и мятежников, следовало передавать только членам елизаветинского истеблишмента; лояльных местных джентри «одобрять и отмечать»; а конфискованные замки вручать исключительно лордам — хранителям Марок и должностным лицам короны. И наконец, в 1572 году Совет Севера переформатировали под началом нового председателя, третьего графа Хантингдона, человека пуританских убеждений, кузена Елизаветы. Тогда как прежде Советом Севера управляли местные магнаты или люди из северных семейств, Хантингдон был чужаком без местных связей, полностью зависящим от государственного назначения и поддержки Тайного совета. Однако, несмотря на подобный недостаток, он пошел в атаку на неподчинение католиков и оставшихся аристократов с беспрецедентной энергией; он выпустил инструкции северным мировым судьям, настаивая на применении карательных законов, удалении незаконных огораживаний и помощи бедным. В частности, он проконтролировал, чтобы способных протестантов назначили проповедниками в северных городах с еженедельными рынками, продвигая таким образом идеи Реформации. Он даже хотел взять под защиту радикальных пуритан в Йоркской и Даремской епархиях на том основании, что они — бич неподчинения[634].

Поражение Северного восстания прекратило критику внешней политики Сесила. Но почему он положил конец дружественным отношениям с Испанией, посоветовав Елизавете «одолжить» генуэзские сокровища, которые корабли Филиппа II везли в Нидерланды, чтобы заплатить войскам герцога Альбы? Когда небольшие испанские суда зашли в Плимут и Саутгемптон, спасаясь от шторма и каперов, сундуки с £85 000 наличными захватили и доставили в Лондон (декабрь 1568 года). Альба отомстил арестом английских купцов и конфискацией английской собственности в Нидерландах, что, в свою очередь, повлекло такие же меры против испанцев в Англии и, соответственно, нарушение торговли. Внешне Сесил подстегнул такую конфронтацию после того, как английского посла в Испании объявили персоной нон грата за то, что он назвал папу «лицемерным маленьким монахом», и после стычек в Атлантике, в которых Джон Хокинс якобы награбил товаров на четверть миллиона дукатов. Однако Сесил руководствовался более серьезными опасениями: уже два года он подозревал, что Екатерина Медичи и Филипп II планируют создать католическую коалицию, и его опасения усилились с возобновлением во Франции Религиозных войн. Однако бомба взорвалась в Северной Европе в августе 1567 года, когда Альба вошел в Нидерланды во главе основных боевых сил Испании: 8000 бывалых солдат, усиленные немецкими, итальянскими и валлонскими новобранцами численностью 40 000 человек. Угрожая не только голландским кальвинистам, Филипп II расквартировал войска потенциального католического вторжения примерно в 300 км от Лондона[635].

Важность прибытия на место герцога Альбы невозможно переоценить. С медленным разворачиванием «нидерландского восстания» усугублялся также крупнейший европейский кризис второй половины XVI века. Да, кальвинисты в основном находились в северных прибрежных провинциях Голландии и Зиленда, но во всех других районах Нидерландов католиков возмущал их статус испанской «колонии», они отвергали инквизицию и рассматривали Филиппа II как иностранного чиновника. В условиях высоких цен на продовольствие, голода и безработицы в 1566 году началось стихийное иконоборчество, именно поэтому войска Альбы были отправлены на восстановление порядка. Однако испанские полки одерживали победы, потом покидали свои позиции и бунтовали, потому что им не платили жалованье, — и все это поочередно. Альба и его преемник, дон Луис де Реквесенс, не могли ни подавить, ни успокоить голландцев, и Англия оказалась перед дилеммой, когда захват портов Брилле и Флиссинген Вильгельмом Оранским и «морскими попрошайками» сигнализировал об открытом, но беспорядочном восстании (апрель 1572 года). Без помощи со стороны Англии голландские восставшие могли бы обратиться к Франции за поддержкой против Испании, что создало бы угрозу господства Валуа на всем Ла-Манше и в Северном море. Таким образом, судьба голландцев стала для Англии пунктом политической и религиозной обзабоченности. С одной стороны, Тайный совет беспокоился о безопасности голландских кальвинистов и Антверпена как центра торговли. С другой стороны, тот факт, что отборные войска Филиппа находились в непосредственной близости, казался пугающим, поскольку не вызывало сомнений, что любое согласованное усилие католиков искоренить европейский протестантизм в первую очередь ударит по Англии.

Сползание к идеологической конфронтации усилилось в 1570-е годы, когда папа Пий V в булле Regnans in excelsis (февраль 1570 года) отлучил Елизавету от церкви и призвал свергнуть ее с престола. Хотя эта булла вышла слишком поздно, чтобы помочь лидерам Северного восстания, она породила в Елизавете твердое убеждение, что протестанты — верноподданные, а католики — изменники. В парламенте следующего созыва (2 апреля — 29 мая 1571 года) каждому парламентарию пришлось давать клятву о признании королевской супрематии. Впоследствии Тайный совет ввел суровое законодательство, которое включало новый Акт об измене, чтобы защитить право Елизаветы на трон; Акт против булл от папского престола, по которому для английских подданных стало изменой применять, предавать огласке и получать папские документы; Акт против беглецов, чтобы конфисковывать товары, движимое имущество и доход от земли эмигрантов-католиков; и акт, подтверждающий объявление вне закона северных мятежников[636].

Антикатолические настроения умножились, когда Сесил раскрыл заговор Ридольфи, целью которого было высадить 6000 испанцев в Гарвиче, чтобы низложить Елизавету и возвести на трон Марию Шотландскую. Несмотря на то что после побега в Англию находилась под стражей, Мария стала центром притяжения тайных заговоров. Будучи побочным продуктом Северного восстания, заговор Ридольфи связал Марию, герцога Норфолка, лорда Ламли, Геро де Спеса (испанский посол в Лондоне), флорентийского банкира Роберто ди Ридольфи, Филиппа II и папу римского. Норфолка, которого освободили из Тауэра в августе 1570 года, снова арестовали, судили и приговорили за измену (16 января 1572 года). Однако Елизавета колебалась относительно его казни и мер, до которых она дойдет против Марии. Тайный совет затребовал чрезвычайной сессии парламента, которая открылась 8 мая, где советники и их «люди дела» развернули согласованную атаку, чтобы убедить Елизавету казнить Норфолка и объявить вне закона Марию Стюарт. Однако им удалось добиться только казни Норфолка (2 июня). Когда Елизавете показали закон о том, чтобы Марию «судить за государственную измену и лишить прав на высокое положение в королевстве», Елизавета потребовала его снять. Вместо этого она выбрала более мягкий вариант, чтобы шотландская королева «не имела права на корону нашего королевства», — но затем и на него наложила вето! Несмотря на то что Тайный совет поддержал первый закон, Елизавета не желала, чтобы ее «толкнули» на путь, которого она предпочитала избежать. Сесил писал находящемуся тогда во Франции Уолсингему: «Все, ради чего мы трудились и при полном согласии довели до завершения — я имею в виду закон, чтобы шотландская королева была не способна и недостойна наследовать английский престол, — Ее Величество рассмотрела, но не одобрила и не отвергла, а отложила»[637].

Уолсингема отправили послом во Францию в 1570 году, в период сильного напряжения в отношениях Англии с Испанией. Вскоре его комиссия уже вела переговоры об англо-французском entente (соглашении): наживкой было предложение о браке Елизаветы с герцогом Анжуйским, третьим сыном Екатерины Медичи и братом Карла IX. Оборонительный союз с Францией в качестве противовеса Испании наметился, хотя, когда он вылился в Блуаский договор (19 апреля 1572 года), о браке забыли. Если бы не последовала Варфоломеевская ночь, этот договор стал бы поворотным моментом, поскольку по его условиям Франция фактически оставляла Марию Шотландскую без своей поддержки. Как говорил Елизавете сэр Томас Смит: «Если сейчас напугать Испанию… она будет бояться и дальше, видя такую стену на границе»[638].

Однако трагедия затмила договор. Около 3000 гугенотов, начиная с их предводителя адмирала Гаспара де Колиньи, погибли в Париже (24–30 августа) и еще 10 000 было убито во Франции в целом в течение трех недель. Для протестантов эта резня была очевидным доказательством католического сговора французской королевской семьи с Филиппом II и папством; они допускали преднамеренное преступление. Поскольку официальные французские отчеты об этих событиях противоречили друг другу, протестантская истерия казалась обоснованной. Известия взбудоражили всю Англию. Епископ Лондона Сэндис посоветовал Сесилу «немедленно отрубить голову шотландской королеве»[639]. В полной панике Елизавета, Сесил и Лестер отправили Киллигру в Шотландию с бессмысленной миссией убедить протестанта графа Мара (регента Шотландии в 1571–1572 годах) принять Марию для суда в Шотландии, «чтобы она больше не подвергала опасности ни Шотландское, ни Английское королевство». Сесил сказал Уолсингему:

За грехи наши Всемогущий Господь дает Дьяволу силу в гонениях на христиан. По этой причине мы должны не только быть бдительны, защищаясь от таких вероломных попыток, какие недавно были допущены во Франции, но и призывать себя к покаянию[640].

То есть Сесил посчитал кровопролитие Божьей карой. Господь через события предупреждал людей о последствиях их грехов. С того времени елизаветинская политика колебалась между собственно политикой и религией, — и это вполне вписывалось в общеевропейские тенденции. Хотя в эпоху Возрождения в основном доминировали династические, рыцарские, коммерческие и личные интересы, полярность конкурирующих вероисповеданий после заключительной сессии Тридентского собора означала, что все политики в большей мере видели себя в качестве воинов, участвующих в мировом сражении Добра со Злом. Концепция «истинной церкви», в которой католики и протестанты расходились диаметрально противоположно, была всеобъемлющей; она обеспечила, что прагматизм был побежден догматизмом, шедшим в обнимку с борьбой и принимавшим гонения как неизбежный компромисс[641].

Внутри самого елизаветинского истеблишмента в 1570-е годы убежденные протестанты последовательно замещали старое поколение тайных советников. Новыми назначенцами стали сэр Уолтер Милдмей, сэр Ральф Сэдлер (отсутствующий советник с самого начала правления), граф Уорик, сэр Томас Смит, сэр Фрэнсис Уолсингем и сэр Генри Сидни (лорд-губернатор Уэльса и лорд-наместник Ирландии). Да, наблюдались и исключения из этого правила: граф Сассекс был прагматиком, а сэр Джеймс Крофт — полукатоликом, он был обязан своим назначением привычке Елизаветы уравновешивать точки зрения. Кроме того, второй фаворит королевы, Кристофер Хаттон, заменивший Ноллиса при дворе на посту капитана стражи, возведенный в рыцарское достоинство и включенный в Тайный совет в 1577 году, имел антипуританские убеждения, причем до такой степени, что в 1573 году сделался объектом покушения с целью убийства. Однако преобладающей силой в Тайном совете после 1572 года были протестанты; даже позиция Хаттона отличалась неоднозначностью. Его антипуританская шкурка была куда жестче внутреннего содержания и частично отражала зависимый статус. Изначально джентльмен-пенсионер[642], который «дотанцевался» до должности и постоянно был должен денег Елизавете, он получил специальное задание атаковать религиозных нонконформистов[643].

«Ближний круг» двора в 1570-е и начале 1580-х годов составляли Сесил, Лестер, Сассекс (ум. 1583), Бедфорд и Милдмей, к которым присоединились Уолсингем, Хаттон и сэр Томас Бромли (лорд-канцлер в 1579–1587 годах)[644]. Уолсингем был из них самым целеустремленным идеологом, «пуританин в политике», он при каждой возможности отстаивал протестантское дело. Лестер, Бедфорд и Милдмей отличались меньшей категоричностью, но были столь же воинственны. Лестер желал возглавить английские экспедиционные силы и направить их на помощь голландскому восстанию, и в 1576–1577 годах это почти сбылось, — однако Елизавета передумала. Сесил, напротив, в 1570-е годы стал осторожным. Елизавета возвела его в пэры, дав титул барона Берли (февраль 1571 года), и наградила орденом Подвязки (июнь 1572 года). Затем, когда умер маркиз Винчестер, королева назначила его верховным лорд-казначеем (июль 1572 года). С тех пор он избегал рисков, хотя его соображения неизвестны. Говорили, что его личные амбиции оттесняли на второй план государственные соображения[645]. Однако обвинять Сесила в самодовольстве несправедливо. Он понимал почти так же хорошо, как и Елизавета, что realpolitik требует от Англии отвечать на внешние события после Варфоломеевской ночи. Он также осознавал, что причиной стремления Уолсингема к протестантской коалиции становятся не столько объективные военные расчеты, сколько его страстное желание, чтобы англиканская церковь стала кальвинистской реформатской церковью[646].

Тем не менее Берли после 1572 года позволил Уолсингему взять на себя ту активную роль, которую прежде играл сам. (Он знал молодого человека с Кембриджа, привлекал его к второстепенным делам при дворе и обеспечил избрание того в палату общин в 1559 и 1563 годах.) Освобождая место государственного секретаря, Берли сначала рекомендовал на этот пост своего наставника из «афинян» сэра Томаса Смита, а затем поставил рядом с ним Уолсингема (декабрь 1573 года). После смерти Смита вторым секретарем до 1581 года был Томас Уилсон; после этого Уолсингем служил один до самой своей кончины (апрель 1590 года), за исключением периода в 1586–1587 годах, когда вторым секретарем был Уильям Дэвисон. (Хотя Дэвисон получал жалованье до 1608 года, он был скомпрометирован своей ролью в подготовке подписанного Елизаветой предписания о казни Марии Стюарт[647].)

В определенной степени Берли сошел со сцены, потому что переутомился. Сферу его компетенции в основном составляли области финансовой, религиозной и социально-экономической политики, тогда как Уолсингем специализировался в дипломатии и разведке. Как верховный лорд-казначей Берли координировал Тайный совет, работал с парламентом, председательствовал в казначействе и Суде по делам опеки, заседал как мировой судья в пяти графствах и бдительно следил за рекузантами и английскими изгнанниками-католиками за границей. Наверное, после 1572 года он осознал, что превратился в пожилого государственного деятеля. Но если и так, то он также считал Уолсингема наиболее квалифицированным человеком на должность государственного секретаря в 1570-е годы. По меньшей мере его идеологическая позиция соответствовала изменившемуся европейскому устройству. Разумеется, не было никаких признаков, что вызванный восстанием в Нидерландах кризис разрешится легко. Напротив, Голландия и Зеландия[648] с трудом продержались, пока Филипп II снова не обанкротился (сентябрь 1575 года). После этого валлонские и испанские войска Филиппа взбунтовались (июль и ноябрь 1576 года), а жестокое разграбление городов Алст и Антверпен спровоцировало в Нидерландах новую волну испанофобии.

Излюбленной дипломатической тактикой Елизаветы в 1570-е годы был оборонительный нейтралитет: она придерживалась его при всякой возможности. Королева отрицала существование связи между англиканской церковью и кальвинистской реформатской. К тому же она больше, чем Сесил и Тайный совет, ценила жесткое соперничество Габсбургов с Валуа: entente с Францией можно было использовать для противодействия угрозе испанской гегемонии. Однако ее увиливание вызывало сильную обеспокоенность у многих преданных протестантов. Когда запланированная кампания гугенотов в помощь голландским восставшим была сорвана Варфоломеевской ночью, возникли частные инициативы, чтобы компенсировать инертность королевы. Несколько тысяч добровольцев во главе с уроженцем Уэльса Томасом Морганом двинулись в Голландию и Зеландию; еще больше людей последовали за ними под командованием сэра Хэмфри Гилберта. Тем не менее Гилберт получил официальные инструкции не пускать французов во Флиссинген. Как впоследствии отметил Сесил: «Англии нужно, чтобы государство Нидерландов продолжало существовать в прежней форме правления, не подчиняясь испанской короне и не присоединяясь к французской»[649].

Соответственно, шесть принципов английской дипломатии с Варфоломеевской ночи до 1585 года постепенно были разработаны: (1) Англия не будет прямо вмешиваться в дела Нидерландов; (2) добровольцы могут помогать голландцам на определенных условиях; (3) оборонительный англо-французский союз будет действовать против Испании; (4) Францию можно поощрять в поддержке голландского восстания, но французское завоевание Нидерландов следует предотвратить любой ценой; (5) Испанию нужно убедить вернуть Нидерландам полуавтономное положение, которое страна имела при Карле V, и (6) соглашение с Францией необходимо поддерживать, чтобы навсегда исключить французское влияние в Шотландии.

Истребление гугенотов охладило англо-французские отношения. Уолсингем, служивший послом в Париже, превратил свой дом в убежище для протестантов. Он сказал о погромщиках: «Думаю, безопаснее жить с ними как с врагами, чем как с друзьями»[650]. Однако негодование умеряла realpolitik. Елизавета санкционировала отправку военного снаряжения на помощь гугенотам и разрешила графу Монтгомери собирать корабли в Англии для освобождения порта Ла-Рошель. Одновременно она согласилась стать крестной матерью дочери Карла IX и устроила очередной раунд переговоров о династическом браке — на этот раз кандидатом был Франциск, герцог Алансонский, брат Карла IX и герцога Анжуйского, младший сын Екатерины Медичи[651]. Екатерина продвигала эту партию так настойчиво, что даже предложила Лестеру невесту королевской крови — действовала вполне целеустремленно. Более того, эти переговоры оказались для Елизаветы козырным тузом на целое десятилетие: Алансона вспоминали всякий раз, когда требовалась реакция Англии за рубежом. Его использовали, чтобы связать Англию с Францией против Испании, чтобы защитить гугенотов и политических деятелей от Французской католической лиги, чтобы вести сражения Елизаветы в Нидерландах и даже в скоротечной последней попытке вернуть Кале. Им манипулировали, чтобы ограничить интриги де Гиза во Франции, Шотландии и Англии, а также чтобы убедить Филиппа II пойти на компромисс с голландцами. Кроме того, Францию вовлекли в план, в результате которого герцога Алансонского представили в выгодном свете, но убрали с внутренней арены, где он представлял собой центр притяжения для недовольных. Алансон посетил Англию в августе 1579 года и в октябре 1581 года, чтобы ускорить бракосочетание, в последний раз герцог провел в Англии три месяца. Во время первого визита француза Елизавета серьезно обдумывала брак с ним, но отбросила чувства ради дипломатических дивидендов — при его втором отъезде она тайно радовалась, что он уезжает.

По перечисленным вопросам Тайный совет разошелся во мнениях. Однако раскол пролегал не между про- и антииспанской политикой, а между realpolitik и религией. За немногим исключением, все советники были против Испании и верны делу европейского протестантства. Различия состояли в том, что Сассекс и Берли возражали против излишних расходов и рисков; а Уолсингем и Лестер, напротив, выступали за военное вмешательство в Нидерландах. Весь королевский двор втянулся в обсуждения, потому что Лестер мобилизовал клиентов семейства Дадли, которые объединились с кругом государственных служащих Уолсингема. Тем не менее Елизавета осталась равнодушной. Ее политика (если вообще оборонительную рациональность 1572–1585 годов можно обозначить этим термином) представляла собой попытку согласовать противоречивые стратегические, коммерческие и религиозные интересы с наименьшими затратами. Когда Карл IX умер в мае 1574 года, Елизавета возобновила Блуаский договор с Генрихом III, но отправила деньги на поддержку гугенотов. Только после банкротства Филиппа II королева быстро подготовилась рассмотреть заступничество или интервенцию в Нидерланды. В 1576–1577 годах Тайный совет обсуждал условия соглашения Англии с Нидерландами и призывал Вильгельма Оранского обуздать голландских каперов, которых королева привычно использовала в качестве предлога для бездействия. Тайный совет, по всей вероятности, был даже единодушен в своей поддержке соглашения с голландцами. Однако когда дипломатическая работа завершилась, Елизавета отказалась переходить к действиям. Принимая окончательное решение, королева пришла в раздражение и вернулась к политике псевдопосредничества между Филиппом II и его подданными[652].

Осенью 1577 года состояние испанских финансов снова позволило возобновить ограниченные наступательные действия в Нидерландах под командованием нового генерал-губернатора дона Хуана Австрийского. По этой причине еще пять-шесть тысяч английских и шотландских добровольцев присоединились к голландцам; Елизавета отправила £40 000 для набора наемников и дала в долг Генеральным штатам £20 000, гарантировав дальнейшие займы общей суммой £28 757. Тем не менее, поскольку Елизавета отказалась от прямого вмешательства, Вильгельм Оранский повернулся к Франции, и незадолго до смерти дона Хуана (октябрь 1578 года) Алансон принял титул «Защитника свободы Нидерландов». Однако голландское восстание показалось крайностью католическим южным (валлонским) провинциям Нидерландов; они порвали связи с кальвинизмом, заключили Аррасскую унию и установили мир с Испанией (январь 1579 года). Кальвинистские Соединенные провинции были оставлены воевать самостоятельно, тем не менее в 1580–1581 годах испанские операции практически прекратились, пока Филипп II аннексировал Португалию и Азорские острова, что добавило к его империи Бразилию, части Африки и Индии, а также Молуккские острова. Елизавета отреагировала на это расширяющееся господство Испании финансированием Алансона как лидера голландского восстания и безуспешной попыткой договориться о полном наступательном и оборонительном альянсе с Францией. Алансон даже принял наследственную верховную власть в Соединенных провинциях и отплыл во Флиссинген, чтобы возглавить армию вторжения гугенотов (февраль 1582 года). Однако, несмотря на английскую субсидию £70 000 при его расходах примерно 2,7 миллиона ливров, предприятие Алансона провалилось вследствие самонадеянности и некомпетентности герцога. Он с позором отрекся от престола и вернулся во Францию, где и умер 10 июня 1584 года.

Новый генерал-губернатор Нидерландов приходился Филиппу племянником. Знаменитый принц Пармы призвал испанские tercios (полки) сразиться с голландцами в 1582 году. Однако дипломатия Елизаветы потерпела неудачу не столько из-за поражения Алансона, сколько потому, что ее покинула удача. Да, усилия Тайного совета добиться англо-французского альянса провалились в основном вследствие ее тщеславия. Она не могла заставить себя выйти замуж за Алансона, но настаивала на договоре по минимальной цене и на условиях, которые предоставляли ей изрядную свободу[653]. Однако совершенный союз растаял со смертью Алансона; точнее будет сказать, что дипломатию Елизаветы победили события. В 1578 году Яков VI (в возрасте 12 лет) находился под влиянием врагов протестантского регента Шотландии графа Мортона, после чего Эсме Стюарт, сеньор д’Обиньи, наследник графа Леннокса в правах на шотландский престол, приплыл из Франции и пленил Якова, который дал ему титул герцога Леннокса (август 1581 года). Тогда заговор с целью восстановить католичество в Шотландии и завоевать Англию с помощью испанцев и папы римского приобрел определенные очертания: в нем участвовали Леннокс, де Гизы, Мария Стюарт, Бернардино де Мендоза (испанский посол в Лондоне), иезуиты, папа и скептичный Филипп II. После дворцового переворота шотландские вельможи изгнали Леннокса (август 1582 года); он бежал во Францию, где и умер. Тем не менее заговоры множились и множились. В ноябре 1583 года Тайный совет пытал Фрэнсиса Трокмортона, который вовлек Марию Стюарт, Мендозу и нескольких недовольных католических вельмож в план де Гиза по вторжению в Англию.

Затем воинственный папа Григорий XIII (1572–1585) профинансировал вторжение в Ирландию Томаса Стакли (1578). Игрок до мозга костей, Стакли в последний момент переключил внимание на Марокко, где погиб в сражении при Алькасаре. Однако в 1579 году Джеймс Фицморис Фицджеральд, кузен графа Десмонда, и Николас Сандер, полемист периода Контрреформации и папский легат, отплыли в Ирландию при тайной поддержке Филиппа. Хотя захватчиков было всего 60 человек, и пополнение из шести сотен им прислали в следующем году, их прибытие разожгло волнения в ирландской провинции Мюнстер, подавление которых встало Елизавете в £254 960.

И наконец, кончина Алансона положила начало французским гражданским войнам. Генрих III не имел потомства, поэтому престол после его смерти должен был перейти к ближайшему родственнику мужского пола протестанту Генриху Наваррскому (впоследствии Генрих IV), которого де Гизы рассчитывали не допустить до престола с помощью испанцев (тайный Жуанвильский договор, декабрь 1584 года). Когда Наваррского лишили права наследовать королевскую корону и отлучили от церкви, война возобновилась. Таким образом, борьба за престол нейтрализовала Францию, а Филиппу II требовалось защищать свою трансатлантическую экономику от английских разграблений. Экспедиция сэра Фрэнсиса Дрейка 1577–1580 годов, превратившаяся в кругосветное плавание, пробавлялась грабежом испанской собственности по прямому разрешению Елизаветы, так как «интервенционистская» группировка при дворе убедила королеву в пользе «скрытной» войны у побережья Испанского Мэйна. В 1578 году Хоукинса назначили казначеем военного флота: он организовал каперские вылазки против Испании на собственных судах и кораблях Елизаветы, направляя на прямое пиратство уже меньшее число людей. Тем не менее на море Филипп II был силен; водоизмещение его флота (300 000 тонн) превышало водоизмещение голландских (232 000 тонн) и английских (42 000 тонн) кораблей, вместе взятых. Именно военно-морская мощь Филиппа вдохновила маркиза де Санта-Крус, главного испанского адмирала, на предложение «английского предприятия» — собрать армаду, чтобы свергнуть Елизавету. Испанское торговое сообщество отнеслось к этому предложению с энтузиазмом; Парма тоже одобрил план при условии, что сначала надо подчинить Нидерланды, а потом бросить 34 000 солдат во внезапную атаку через Па-де-Кале. (В основном споры шли вокруг вопроса, Нидерланды или Англию следует делать первой целью[654].)

Решающим событием, однако, стало убийство Вильгельма Оранского (10 июля 1584 года). Оно посеяло панику среди английских политиков, испугавшихся, что Елизавета тоже может пасть жертвой пули или ножа. Когда весной 1585 года до Уолсингема дошли известия о Жуанвильском договоре, господство католиков и Габсбургов в Европе показалось несомненным. Затем Филипп II захватил все английские корабли в испанских портах под предлогом, что ему нужны суда для флотилии, которая собирается в Лиссабоне (май 1585 года). Англичане опасались той самой армады, но нет. Эти события совпали с умелыми атаками Пармы на восставшие города Фландрии и Брабанта, которые он посбивал играючи, словно кегли. С 1583 по 1585 год Филипп II все свои ресурсы отдавал Парме на возвращение Нидерландов, помимо оружия используя подкуп: голландцы сокрушались, что «золотые пули» попадают в человеческие сердца точнее ядер католической артиллерии[655].

Споры в Тайном совете достигли наивысшей точки. Поскольку Генрих III превратился в марионетку Католической лиги, не должна ли Елизавета спасти Соединенные провинции? Отвечая на сей вопрос, «интервенционисты» старались показать, что открытая война неизбежна, а «нейтралисты» доказывали, что следует укреплять береговую оборону, шотландскую границу и военно-морские силы, но избегать интервенции в Европу. «Если Англия станет неприступной, она будет в безопасности в своих границах и угрозой для врагов»[656]. Елизавета не любила кальвинистов; она считала голландцев бунтарями против законного монарха; она желала мира, а не войны; и она предпочитала, чтобы Нидерландами правили умеренные испанцы, а не их антиподы — конечно, политика «мой дом — моя крепость» ей нравилась.

Тем не менее раскол между «интервенционистами» и сторонниками «Англии-крепости» не нужно преувеличивать. За немногим исключением, именно протестанты верили, что если Парма подчинит Нидерланды, то Филипп II пойдет на Англию; учитывая раскол во Франции и то обстоятельство, что порты и корабли Голландии и Зеландии находятся в руках испанцев, — Англия уступит. Берли предупреждал Елизавету осенью 1584 года: «Ваша сила за границей, она в присоединении к хорошей конфедерации или, по крайней мере, во взаимопонимании с теми, кто с готовностью примет ту же позицию»[657]. Он предлагал альянсы с турками, Марокко, Флоренцией, Венецией и Феррарой; но особенно ратовал за спасение Соединенных провинций. Таким образом, в дебатах Тайного совета в 1584–1585 годах не было фракций как таковых, советники расходились только по поводу того, где именно возникнет острый недостаток военных сил при условии их перераспределения, как оно было и во времена Гаврской экспедиции.

7 июля 1585 года «интервенционисты» вручили Елизавете краткое изложение своей позиции: его темой была «защита от Испании». В нем истолковывались военные цели Филиппа и лидерство в деле католичества; козни папства; перспектива католического крестового похода в Европе под водительством испанцев и де Гизов; слабость наземных войск Елизаветы и ценность Англии как трофея. Рекомендовалось создание протестантской коалиции в Европе, набор английского гражданского ополчения по модели Древнего Рима и развитие военно-морского флота. Намекая, что Елизавете нужно принять верховную власть в Соединенных провинциях, авторы все-таки попытались обсудить обе стороны этого вопроса. И наконец, заявлялось, что, если Филипп победит, Франция будет вынуждена присоединиться к нему «в политике» разделения Англии, чтобы отвратить собственное окружение Испанией[658].

Елизавета решительно отвергла предложение голландцев о верховной власти в 1576 и 1585 годах. Растущая стоимость военных действий и ее отказ брать на себя неограниченные финансовые обязательства вывели из моды подходы Эдуарда III, Генриха V и Генриха VIII. Однако ее убедили, что в случае провала голландского восстания Филипп II начнет «английское предприятие». По этой причине 10 августа 1585 года королева в Нонсаче подписала с Генеральными штатами временный договор о союзе, предлагая 6400 пеших и 1000 конных солдат, а также £126 000 в год на их содержание — примерно четверть стоимости той войны. В качестве гарантии возмещения средств Елизавета должна была поставить английские гарнизоны в Брилле и Флиссингене — два «поручительных» города; к тому же она обещала назначить главнокомандующим знатного человека, который вместе с двумя коллегами будет служить в качестве политических советников для Генеральных штатов. И наконец, Фрэнсису Дрейку предоставили свободу действий и эскадру, состоящую из частных и государственных военных кораблей, чтобы вернуть из испанских портов захваченные английские суда вместе с командами, а после этого осуществлять нападения на флот Филиппа, доставляющий серебро из колоний[659].

На последней неделе августа 1585 года профессиональный военный и с 1577 года английский «добровольный» капитан, полковник Джон Норрис высадил в Мидделбурге 2000 пехотинцев. В сентябре Лестера назначили командующим, но он прибыл во Флиссинген только 10 декабря. Его племяннику сэру Филипу Сидни и сыну Берли, Томасу, вверили «поручительные» города в знак политического компромисса. Кроме того, сэр Генри Киллигру стал одним из английских членов голландского Государственного совета. Так поддержала ли Елизавета дело протестантизма? Была ли она английской Деборой, как надеялись английские радикалы в 1559 году?

Правда в том, что через шесть недель после поддержки «интервенционистов» королева пала жертвой сомнений. Если realpolitik в конце концов заставила ее следовать за религией, то природная интуиция призывала к осторожности и выдержке. На деле королева избавила себя от последствий подписанного договора: Лестер получил инструкции, которые ограничили его скорее оборонительными, чем наступательными операциями; Норрису попеняли за бои с армией Пармы; а Берли приступил к возобновлению переговоров с Испанией. Таким образом, цели Лестера противоречили намерениям Елизаветы со времени его прибытия в Гаагу. Он стремился создать надежную базу в Нидерландах и возглавить протестантскую коалицию; приверженцы Лестера изображали его Моисеем, защитником «истинной» (то есть кальвинистской реформатской) церкви. Тем не менее приказы требовали, чтобы он избегал «рисков военного столкновения», «правил» Соединенными провинциями политическими средствами — действовал несколько активнее, чем посол, но пассивнее, чем королевский наместник, и наложил эмбарго на торговлю голландцев с Испанией. Елизавета тем временем нейтрализовала Якова VI, назначив ему постоянное пособие (июль 1585 года). Кроме того, королева ссудила Наварре £38 937 в последней отчаянной попытке не допустить, чтобы Франция попала в руки де Гиза (1586–1587). Однако она остерегалась протестантской коалиции: субсидия Наварре выплачивалась через человека, который должен был снабжать немецкое пополнение. (К сожалению, казначейство утеряло долговые обязательства Наварры на выплату этого займа!) С рациональной точки зрения целью Елизаветы в 1585–1588 годах было поддержать голландцев морально и склонить их к компромиссу с Испанией. Такие действия разочаровывали Уолсингема и Лестера, которые выступали за «праведную лигу», объединяющую Англию, Голландию, гугенотов, немецких принцев и Якова VI. Когда Елизавета придержала очередную часть субсидии Наварре, даже Берли посетовал: «Так вы видите, как Ее Величество всегда может найти способ, как приглушить собственное сияние». И Уолсингем заметил: «Весь ход политики Ее Величества показал, что у нее нет сил действовать в то время, в какое потребно для ее же безопасности, стало быть, мы должны приготовиться к распятию»[660].

Уолтер Рэли саркастически выразился о внешней политике Елизаветы: «Ее Величество все делает наполовину». Однако позицию королевы следует рассматривать в контексте общеевропейской политики. Хотя судьба голландцев захватила сердца и умы европейцев и приобрела огромное значение в международной политической жизни, она не была единственной проблемой для Англии, Испании, Франции и Германии. Разве Англии следовало уйти из Ирландии ради защиты дела протестантства? Разве Испании следовало уйти из Средиземноморья, чтобы вернуть Нидерланды? Как было точно сказано: «Такова была реальная альтернатива, поскольку ни одно европейское государство не имело достаточных ресурсов, чтобы эффективно сражаться в Нидерландах и при этом добиваться своих политических целей где-то еще»[661]. Таким образом, «Дебора» и «Моисей» были недостижимой мечтой. Идеологические политики не всемогущи: Новый Иерусалим оставался миражом. Тем не менее никогда прежде ставки не были столь высоки, а опасности так серьезны. Когда Непобедимая армада огибала мыс Лизард в июле 1588 года, Елизавета находилась в изоляции. В конечном счете спасение протестантской Англии оказалось делом случая.

10

Религиозная политика Елизаветы

Парадоксально, но по завершении елизаветинского религиозного урегулирования выяснилось, что урегулировано далеко не все. Королевскую супрематию восстановили, Акт о единообразии вступил в действие на праздник Святого Иоанна Крестителя 1559 года (24 июня), и конфискованные церковные земли остались в руках мирян — существенный момент, неоспариваемый до прихода к власти архиепископа Лода. Акт о единообразии требовал, чтобы каждый кафедральный и приходской «викарий» (важное слово, поскольку «священник» теперь отдавал «папством») «произносил и использовал утреннюю молитву, вечернюю молитву, празднование Тайной вечери и отправление каждого из Святых Даров согласно отредактированной «Книге общих молитв»[662], но это не означало, что Англия немедленно стала протестантской в глазах центрального правительства, значительные миссионерские усилия по завоеванию сердец и умов прихожан (особенно в отдаленных графствах и на приграничных территориях) еще предстояло совершить. За пределами Лондона, юго-восточных графств, районов Восточной Англии и таких городов, как Бристоль, Ковентри, Колчестер и Ипсвич, при восшествии Елизаветы на престол доминировало католичество; епископы и большинство приходских священников были приверженцами Марии или традиционалистами, а полностью убежденных протестантов насчитывалось совсем немного. Несмотря на то что Елизавета и Сесил переняли все негативные и деструктивные элементы антипапизма времен Генриха и протестантства периода Эдуарда, они не располагали достаточными ресурсами для построения англиканской церкви, хотя неверно рассматривать их задачу исключительно в конфессиональном смысле. На том этапе проявлялась сильная инерция среди тех, кто рассматривал церковь как богатую организацию, которую следовало обобрать, или как общественно-политическое объединение, лидеры которого были местной властью и чьи праздники определяли жизнь общины. Протестантство с его пристрастием к «благочестивой» проповеди и изучению Библии казалось научным вероучением, непривлекательным для сельских жителей, воспитанных в устной традиции и символической обрядности средневековой Англии.

Поскольку только один из назначенных Марией епископов согласился присягнуть королевской супрематии, всех остальных лишили должностей и заменили протестантами. Сесил провел новый набор, выбрав людей из Кембриджа (было всего лишь три исключения) — университетских профессионалов, связанных с группой «афинян», которые при Марии в большинстве случаев находились в изгнании. Те, кто не уехал за границу, как Мэтью Паркер, архиепископ Кентерберийский (1559–1575), жили частной жизнью или скрывались, — кроме Уильяма Даунхэма, служившего капелланом Елизаветы[663]. Однако протестантство большинства этих людей противоречило консервативным взглядам королевы. Несмотря на то что верховная власть Елизаветы над церковью в основном представляла собой делегированный контроль, прерываемый редкими, но решительными вмешательствами, ведущие епископы, такие как Эдмунд Гриндал, епископ Лондона (позже также Йорка и Кентербери), Томас Бентам, епископ Ковентри и Личфилда (участник создания Женевской Библии), Роберт Хорн, епископ Винчестер, Джон Паркхерст, епископ Норвич, Джеймс Пилкингтон, епископ Дарем, Эдвин Сэндис, епископ Вустер, и Эдмунд Скамбиер, епископ Питерборо, поддерживали стремление возвратившихся изгнанников к реформации, выходящей за рамки условий Акта о единообразии. Хотя эти епископы редко отказывались обеспечивать выполнение королевского курса (лишь Гриндал как архиепископ Кентербери пожелал сказать Елизавете, что он подчиняется только Богу), их едва ли удовлетворял политический компромисс, который представляло собой урегулирование 1559 года. Люди кальвинистских убеждений, они сочли это урегулирование ущербным, хотя было бы чересчур смело сказать, что елизаветинскую церковь захватило эмигрантское руководство, противоречившее замыслам Верховного правителя[664].

Акты о супрематии и единообразии подкрепляли королевские предписания и надзорные комиссии для приведения их в исполнение[665]. Разработанные Сесилом и его людьми в июне 1559 года, эти предписания повторяли распоряжения лорд-протектора Сомерсета, в свою очередь восходившие к приказам Томаса Кромвеля, пусть с изменениями и дополнениями. Духовенству предписывалось соблюдать королевскую супрематию и проповедовать против предрассудков и папизма; иконы, мощи и чудеса порицались (но удивительным образом не запрещались); в церквях надлежало помещать Библию и «Парафразы» Эразма Роттердамского; проповеди без лицензии объявлялись вне закона; о рекузантах следовало сообщать в Тайный совет или местным мировым судьям; литанию нужно было заменять на процессии, за исключением дней молебнов; в каждой церкви требовалось установить кафедру и ящик для пожертвований. Священники могли жениться только с позволения своего епископа и двух мировых судей. Кроме того, им надлежало должным образом одеваться — хотя тогда установленной нормой было облачение 1552–1553 годов; запрещалось перебивать проповедников; на службах следовало соблюдать надлежащее благоговение (вставать на колени во время молитвы и кланяться при имени Иисуса). Убирать из церквей алтари стало не обязательным, но можно было заменять их престолами, если так решат викарий и церковный староста или инспекторы. И наконец, на все печатные издания следовало получать разрешение[666].

Однако явная сдержанность предписаний относительно икон, оставшихся мощей и алтарей обманчива. Хотя Елизавета желала избежать иконоборчества времен правления своего брата, инспекторы 1559 года были жесткими протестантами. Если на бумаге 125 членов комиссии были разделены на шесть округов, то на практике реальную работу в каждом районе исполняло небольшое количество церковников и юристов, причем первыми руководили изгнанники времен Марии, а вторыми — их сторонники. Инспекции происходили в конце лета и осенью: инспекторы отмечали согласие в сочетании с некоторым количеством «укоренившейся неуступчивости»; сохранившиеся отчеты церковных старост показывают, что эти расследования были столь же взыскательными, как и во времена Генриха и Эдуарда[667]. За прибытием инспекторов тут же следовало удаление алтарей и икон; сожжение распятий, статуй, стягов, украшений, а иной раз и облачения священников. В северном округе Эдвин Сэндис восхвалял Елизавету за уничтожение «кораблей, сделанных для Баала», вместе с алтарями и распятиями, «сооруженными ради идолопоклонства»[668]. В большинстве приходов древние предметы культа и обряды уничтожались со скоростью, которая свидетельствует о неполноте реставрации при Марии, хотя кампания иконоборчества продолжалась до 1570 года, а отдельные примеры «папистских» пережитков сохранялись в Уэльсе и северных графствах до 1595 года[669]. Хотя протестантство никогда полностью так и не стерло память о святых, упадок их культа был необратим, многих святых забыли. Тем не менее их протестантские заменители (преимущественно религиозные наставления и чтение Библии) принимались со смешанными чувствами. Более того, молитвенные собрания елизаветинского периода не отказались в достаточной мере от социальных функций гильдий и религиозных братств позднего Средневековья; возможно, наблюдался существенный подъем неблагочестия среди простых людей[670].

Инспекторы также наделялись своей властью собирать сведения о клириках и наказывать тех, кто «упорно и категорически отказывался подписывать» общее признание супрематии Елизаветы, «Книги общих молитв» и предписаний. Это было сигналом к отрешению от должности духовенства (особенно высшего), отвергающего новый порядок. Хотя почти половина священников уклонилась от визитаций 1559 года, в том же году была создана Высшая комиссия для провинций Кентербери и Йорк, чтобы на основании Акта о супрематии рассматривать дела отказавшихся признавать урегулирование. (Высшие комиссии объединяли юридические и инспекторские функции и просуществовали до 1641 года.) Около 400 священников, поставленных на приходы Марией, были отрешены от должностей или сами покинули службу с ноября 1559 по ноябрь 1564 года, но некоторые смещения с постов объяснялись нарушениями, не связанными ни с королевской супрематией, ни с «Книгой общих молитв», количество лишенных приходов за явную приверженность католичеству составило примерно 200 человек[671].

О том, что набожность сокращалась пропорционально искоренению католических обрядов, свидетельствует состояние приходских церквей и поведение мирян. За время правления Елизаветы было построено или отремонтировано только 19 церквей и часовен, их содержанию не уделялось должного внимания. Время от времени докладывали о «сырых зеленых стенах, гниющих земляных полах и зияющих окнах», хотя чаще сообщали, что внутренние стены побелены, Десять заповедей выставлены на видном месте, а полы накрыты соломой или тростником. Церковные скамьи со спинкой и кафедры, появившиеся в конце Средних веков, продолжали устанавливать, хотя причина распространения таких скамеек, по всей вероятности, состояла в их способности защищать сидящих от сквозняков. Посещаемость церквей не повышалась, а скорее сокращалась. На самом деле некоторым прихожанам службы по «Книге общих молитв» казались нудными: они смеялись, разговаривали, засыпали и отказывались вставать при произнесении Символа веры и Благой вести и совершать поклоны при имени Иисуса. В Саффолке Уильям Хиллс «во время службы обычно открыто и громко говорил, чтобы мешать викарию», Мэри Найтс брала с собой в церковь злых собак, а Джейн Бекингем называла викария «грязноротым жуликом в черном». Непочтительное поведение и перебранки в церкви, отказ верующих служить в качестве церковных старост и снижение приходских доходов встречались повсеместно[672]. Инструкции от инспекторов 1565 года для епархий Ковентри и Личфилда требовали, чтобы церковные старосты каждого прихода выбирали от четырех до восьми «громил», которые дадут клятву поддерживать порядок во время богослужений[673].

Отношение к приходскому духовенству и протестантским проповедникам временами определялось конфессиональными соображениями, однако антиклерикализм разжигался финансовыми и юрисдикционными недовольствами, прежде всего спорами о церковной десятине. По сути, если рассматривать отношения мирян с духовенством с точки зрения судебных тяжб, церковного набора на военную службу и религиозных пожертвований на благотворительные цели, становится очевидным, что антиклерикализм был скорее следствием, чем причиной английской Реформации. Разногласия по поводу церковной десятины разгорелись после 1540-х годов, когда инфляция уменьшила ценность пониженных взносов наличными, духовенство и светские владельцы церковного имущества вместе стремились отказаться от обычных соглашений, а плательщики десятины сражались на противоположной стороне за натуральный обмен не по рыночной цене, а ниже, и сохранение обычных соглашений. В епархиях Нориджа и Винчестера ежегодное количество дел о десятине в церковных судах за период с 1540-х до 1560-х годов удвоилось — типичная ситуация[674]. В епархии Йорка отчуждение более половины церковной собственности в форме десятины, сначала в пользу короны, а потом посредством продажи в пользу мирян, вызвало взаимное раздражение не просто между приходским духовенством и их светскими господами, но и между джентри, владеющими церковным имуществом, и платившими десятину прихожанами[675]. К тому же нарастала враждебность мирян к церковному благочинию, особенно среди джентри, несмотря на участившееся назначение светских лиц на должности в церковных судах. И наконец, озабоченность «реформированием поведения» ужесточила судебное преследование по обвинениям в половых преступлениях и, соответственно, увеличила количество возмущенных жертв.

Если обратиться к набору священников и сбору пожертвований, то ясно, что Реформация сопровождалась падением авторитета священнослужителей; в результате появлялось все меньше кандидатов на место викария, а завещания в пользу церкви находились на максимальном уровне в 1510-е годы, но после тех лет быстро сократились[676]. С учетом инфляции религиозные пожертвования стремительно снижались с общей суммы £81 836 в 1501–1510 годах до £26 598 в 1531–1540, £5354 в 1551–1560, £2534 в 1571–1580 и £1790 к 1591–1600 годам[677]. «Книга общих молитв» отняла у народа «чудо»: священники больше не обладали квазимагической властью; их роль ограничилась толкованием Библии, хотя большинство не имеющих университетского образования священников были не в состоянии прочесть проповедь, а большинство выпускников университетов хорошо знали труды Аристотеля, но не богословие или этику. В юго-западных графствах постоянно не хватало лицензированных проповедников, к 1561 году в Девоне был всего лишь 21 проповедник, а в Корнуолле — восемь. Несмотря на все усилия протестантов, церковное просвещение ограничивалось в основном публичным чтением официальных гомилий (то есть подготовленных проповедей для чтения в церкви) и предписаний при полном отсутствии интереса паствы[678]. Хотя в епархии Вустера доля выпускников университетов среди викариев возросла с 19 % в 1560 году до 23 % в 1580-м и 52 % к 1620 году, факт остается фактом: едва ли половина приходских священников (включая образованных) к 1603 году имела лицензию на чтение проповедей. В Лондоне к 1603 году почти все священники были людьми образованными, и во всех южных графствах доля выпускников университетов росла. Однако на севере положение оставалось критическим вследствие бедности приходов — в епархиях Йорка и Честера, например, менее трети духовенства имело образование даже в 1592–1593 годах. В 1584 году архиепископ Уитгифт полагал, что только 600 церковных приходов имеют доход, достаточный для привлечения викария с университетским образованием[679]. Тем не менее викарии, побуждающие читать Библию преимущественно неграмотную паству или заменяющие древние обряды и общинные торжества и развлечения проповедями, пороча традиционные празднества и молебственные «чудеса», могут быть так же непопулярны, как «молчаливые псы». Усердных священников точно так же, как праздных или некомпетентных, обвиняли в плохом управлении общиной, дурных манерах и сексуальных прегрешениях — привычные дореформационные обвинения.

Таким образом, в конце XVI века существовало и широко распространенное безверие, и религиозность, это отмечали также итальянские писатели периода Контрреформации. То, что церкви были пусты, а места развлечений полны людей, было обычным явлением. Молодых людей в елизаветинские времена привлекали травля медведей, игры, духовые инструменты, танцы, стрельба из лука и футбол. Танцы считались особенно губительными: это притягивает «молодых друг к другу вместо проповеди и молитвы, поэтому они остаются в невежестве». Охота, игра в шары и футбол отвлекали мужчин всех возрастов; футболисты в Грейт-Бэддоу (графство Эссекс) так допекли викария в 1598 году, что он конфисковал у них мяч[680]. Николас Бэкон спрашивал парламент в 1563 году: «Как получилось, что простые люди страны повсюду так редко ходят на общую молитву и богослужения?.. И мы приняли закон, чтобы помочь делу… но до сих пор ни один человек, да, ни один человек — пусть почти ни один — не увидел применения этого закона»[681]. Он имел в виду наказания, предусмотренные Актом о единообразии за непосещение церкви по воскресеньям и религиозным праздникам. Нарушители должны были получать церковные «порицания» и платить за каждое непоявление штраф один шиллинг на нужды бедных[682].

Распространенность абсентеизма неоспорима. Хотя 80–85 % населения, по всей вероятности, традиционно праздновало Пасху, во все остальное время года никто не напрягался[683]. Абсентеизм нарастал с той же скоростью, с какой увеличивалась численность населения. Для простых людей паб «все больше становился конкурентом почтенному месту собраний в церкви». Епископ Джеймс Пилкингтон писал: «Войдите в церковь в воскресный день, и вы увидите единицы людей, хотя там звучит проповедь; а паб полон всегда»[684]. Даже там, где протестантство уже укрепилось, как в Кенте, пятая часть населения регулярно пропускала церковные службы, а задачу контроля над посещаемостью усложнял тот факт, что от домашних слуг (одной из самых многочисленных профессиональных групп) по условиям найма могли требовать (как в Кентербери) работать каждое второе воскресенье. В Англии периода Реставрации абсентеизм, как утверждают, мог свидетельствовать и о религиозности, и о неверии, поскольку сельские жители придавали такую важность святому причастию, что не хотели рисковать, принимая его недолжным образом. Такие опасения восходили к правилу «Книги общих молитв», в котором говорилось, что недостойное принятие причастия приведет к каре небесной[685]. Однако в елизаветинские времена такого не происходило. На самом деле в кризисные периоды посещение церкви рассматривалось как свидетельство скорее политической, чем религиозной лояльности. В апреле 1585 года, например, Тайный совет приказал мировым судьям лишать непосещающих доспехов и оружия, пока они не вернутся в церковь[686].

Конечно, официальное требование внешнего следования догматам англиканской церкви не подразумевало обязательного осознанного принятия новой конфессии. Даже после буллы Пия V Regnans in excelsis стиль религиозной политики королевы точно описывают слова Фрэнсиса Бэкона: Елизавета не «отворяет окна в сердца и тайные мысли людей». Однако «благочестивая дисциплина» и осознаваемая высшими классами необходимость контролировать и бедных крестьян, и городских мигрантов не могли обеспечить следования нормам. Епископы, мировые судьи, мэры и члены советов графств вместе стремились уничтожить последние остатки жизнерадостной общественной жизни, чтобы поддержать закон и порядок во имя «благочестия». Они запрещали церковное пиво, майские празднества, народный танец моррис, Хоктид[687], хогглерские[688] сборы пожертвований, Камышовую неделю и Пахотный понедельник, хотя и с переменным успехом. По некоторым причинам народные увеселения не становились жертвой Реформации при Елизавете так быстро, как при Эдуарде[689]. Так, епископ Купер, когда его перевели из Линкольна в Винчестер в 1584 году, сокрушался по поводу живучести «языческих и безнравственных обычаев», таких как танец моррис. Он направил жесткое письмо всем викариям и влиятельным мирянам своей епархии с осуждением развлечений, которые наполняют головы молодых людей нечестивыми мыслями и отдаляют их от церкви. Его циркуляр отражал этический радикализм, связанный с соблюдением дня отдохновения (у христиан — воскресенья). Однако требование Купера, чтобы миряне помогали церкви, выслеживая нарушителей, чтобы их наказывать, было слишком радикальным, и не все с ним соглашались; несомненно, такие средства могли приводить к обратным результатам[690].

Таким образом, справедливо будет задать вопрос, а как церкви следовало выявлять отсутствующих?[691] Инструкции 1559 года предписывали, чтобы в каждом приходе три-четыре «благоразумных человека» контролировали посещение церкви и обеспечивали, чтобы все оставались на месте «до конца богослужения». Тех, кто «нерадив или неаккуратен в посещении церкви», надлежало посетить и провести с ними беседу; а «если они не исправятся», то сообщить епископу[692]. Однако эти правила едва ли серьезно выполнялись; в церковных судах было совсем немного обвинительных заключений за непосещение церкви. В городке Крэнбрук графства Кент лишь 2 % елизаветинских судебных дел касались абсентеизма; в епархии Донкастера (Йоркшир) в 1590 году 31 из 286 дел относилось к абсентеизму; в епархии Садбери (Саффолк) в 1593 году было 154 обвинительных заключения, но ни одного за игнорирование церкви. Из местечка Блэк-Нотли (Эссекс) пришла жалоба, что «очень много прихожан не приходит по воскресеньям на вечернюю службу, а иногда отсутствуют сами церковные старосты и их помощники»[693]. В любом случае спад строительства новых церквей означал, что возможность, особенно в городах, разместить потенциальных прихожан на богослужениях снизилась относительно роста численности населения. Это удивительно справедливо в отношении Лондона, где в центральном районе Сити церквей было много, но совсем мало их строилось в разрастающихся предместьях. Недостаток церковных зданий также волновал менее крупные провинциальные города, типа Эксетера и Шеффилда[694]. Таким образом, отговорки отсутствующих, что «они не смогли попасть в церковь из-за толпы народа», при всем их внешнем правдоподобии не представляют собой свидетельство набожности населения Англии.

Тем не менее если власти и могли себе позволить закрыть глаза на абсентеизм, то только потому, что законы против католических рекузантов реализовывались в соответствии с политическими рисками. И Тайный совет, и большинство в парламенте рассматривали карательные законы как необходимую часть государственной безопасности. Однако светским католикам редко угрожала опасность, если они открыто не заявляли о своей верности папе римскому: англиканство пришлось создавать на волне господствующего в 1559 году мнения — елизаветинская церковь почти два десятка лет была «верблюдом», в ней около 40 % викариев были поставлены на приходы до 1559 года[695]. Поэтому характер рекузантства определялся подчинением Риму, а также сильной привязанностью к таинствам и старой литургии, на которую в ограниченной степени заявляла свои права и англиканская церковь[696]. На практике огромное большинство католиков из джентри искренне заверяли в своей лояльности короне; но побег Марии Стюарт, Северное восстание, Regnans in excelsis и прибытие после 1574 года католических священников-миссионеров, набранных из сообщества английских изгнанников, нарушили политическое равновесие в стране.

Хотя карательные статьи Акта о единообразии в 1563 году усилили законами, квалифицировавшими и отказ признать королевскую супрематию, и защиту папской власти как превышение полномочий церковным органом и в конечном счете как измену, только в 1571 году принудительные меры превзошли по масштабам те, что были введены Генрихом VIII. Новый Акт об измене, в основном повторяющий закон Кромвеля 1534 года (включая «измену на словах»), был принят вместе с актом, признающим изменой получение булл из Рима или следование их предписаниям во владениях Елизаветы[697]. В течение следующего десятилетия папское вмешательство в Ирландии, аннексия Португалии Филиппом II и начало миссии иезуитов в Англии обспечили, что антикатолическим настроениям, ранее Елизаветой пресекавшимся, теперь дали волю. Однако королева не хотела вводить законов, принуждающих к конкретному виду принятия причастия. По всей видимости, она была согласна с Эдвардом Эглионби, членом парламента от графства Уорик, который в 1571 году утверждал, что посещение церкви — публичное дело, своего рода «показуха», которой «приемлемо и удобно» требовать, тогда как «сознание человека сокровенно, незримо и вне власти самого могущественного монарха в мире»[698]. Елизавете, с ее светским взглядом на мир и антипатией к фанатизму, явно претило насильственное причастие. Королева также была достаточно прагматичной, чтобы не видеть необходимости угрожать совести традиционалистов, когда главной политической задачей была лояльность. Берли и епископы занимали другую позицию, но Елизавета имела право вето.

Акт «Об удержании подданных Ее королевского Величества в должном повиновении», таким образом, осуждал тех, кто был или стал католиком. Окончательно одобренный в марте 1581 года, он распространил действие закона об измене на всех, кто уводил подданных из повиновения либо королеве, либо церкви Англии, или кто обращал их «с этой целью» в римско-католическую веру. Те, кто охотно позволял уводить или обращать себя, объявлялись изменниками. Проводивших мессу надлежало штрафовать на 200 марок (£133) и заключать в тюрьму на год, а все, кто слушал мессу, должны были уплатить половину этого штрафа, но отсидеть в тюрьме такой же срок. Штрафы за непосещение церкви подняли до £20 в месяц; отсутствовавшим в течение года полагалось заплатить £200; а любой человек или муниципалитет, нанявшие на работу школьного учителя-рекузанта, выплачивали £10 в месяц[699]. Менее суровые, чем хотело бы большинство тайных советников и членов парламента, эти штрафы оказались бы разрушительными, когда бы было обеспечено их взыскание. Однако избирательность их применения была неизбежной, учитывая высокий уровень штрафов и тесные родственные связи Елизаветы, хотя жесткость намерений Тайного совета иллюстрирует создание им государственных тюрем для рекузантов.

Апологеты католичества от Николаса Сандера и Эдварда Риштона и далее приводили официальные преследования как причину сокращения количества католиков до статуса меньшинства к 1603 году. Однако большинству светских католиков всерьез ничто не угрожало: устойчивые гонения оставлялись для отъявленных недовольных или же применялись только в кризисные годы непосредственно перед и после появления Непобедимой армады, когда политические интриги переплетались с религиозными вопросами[700]. На деле порядок «нерегулярного подчинения» делал невозможным искоренение католичества при помощи законов против рекузантов. Хотя к середине 1564 года Священная канцелярия в Риме объявила, что английские католики могут не посещать службы англиканской церкви (Пий V позже подтвердил это распоряжение), на практике многие католические главы домохозяйств нередко ходили в приходские церкви, чтобы подтвердить собственную политическую благонадежность. Кроме того, руководства по казуистике, которые использовались в обучении священников-миссионеров в Дуэ, Реймсе и Риме, недвусмысленно допускали взаимодействие с еретиками и раскольниками и признавали, что нерегулярное посещение церкви допустимо, если требовалось поддержать лояльность короне и власть ведущих светских католиков[701].

На самом деле упадок католичества в приходах в правление Елизаветы объяснялся отчасти приходскими внутренними изменениями, а отчасти успешным продвижением конкурирующей евангелической идеи убежденными протестантами. Хотя Тридентский собор (1545–1563) осудил протестантскую теологию и подтвердил традиционную роль священников и истинное почитание святых, его реформаторские постановления подвергли резкой критике религиозные предрассудки народной набожности и несколько обрядов, практикуемых как в Англии, так и в других местах. Фактически католичество периода Контрреформации так же, как протестантство, стремилось очиститься от церковных чудес. Таким образом, было ограничено допустимое количество прихожан на праздничных службах; снижалась доступность дешевых религиозных книг; регламентировались религиозные братства; сокращалось обилие ритуалов; порицались пророчества и астрология; запрещались шумные игры на свадьбах, громкая музыка на Страстной неделе для отпугивания злых духов и неумеренное оплакивание усопших. Все это означало, что католичество после Тридентского собора стало менее явственным для сельских жителей, многие из которых не порывали с квазиязычеством вплоть до самой промышленной революции.

Явные перемены обеспечила смертность населения. Постреформационное английское католическое сообщество своим выживанием было обязано Генриху и Марии, после 1570 года относительно небольшой вклад в это дело внесла миссионерская деятельность священников из семинарий и иезуитов[702]. Хотя поборники католичества утверждали, что традиция рекузантства продвигалась миссионерами в условиях широко распространившейся до их приезда инертности католиков, правда в том, что основополагающая идея отдельной католической церкви существовала и до появления в Англии семинаристов и иезуитов. Уже присутствовало рекузантское священство, причащавшее светских людей, которые считали себя католиками. Это были бывшие священники периода правления Марии, именно они заботились о католицизме светских рекузантов и основали его до того, как миссионеры смогли оказать какое-то влияние[703]. До 1571 года более 225 священников, получивших приходы при Марии, бывших католиками и отделяющих себя от англиканской церкви, активно работали в графствах Йоркшир и Ланкашир при поддержке пятой колонны внутри официальной церкви, по-прежнему тяготеющей к Риму. Эти отдаленные графства особо не затрагивало вмешательство центральных властей, однако перед Северным восстанием и Regnans in excelsis рекузантское духовенство тоже подверглось преследованиям в епархиях Херефордшира, Личфилда, Питерборо, Вустера и Винчестера[704].

К 1590 году была жива, по всей вероятности, четверть священников, назначенных при Марии, но к 1603 году их осталось не более дюжины. Для существования отдельной общины требовалось, чтобы таинства совершали католические священники с законным рукоположением: пасторское духовенство имело решающее значение для выживания. В хозяйствах джентри проблема сокращалась, поскольку рекузантский священник мог там безопасно обосноваться, а посещение членами семей джентри и их слугами личных часовен, примыкающих к загородному дому, считалось соответствующим условиям Акта о единообразии. К 1603 году католичество окончательно переместилось из приходской церкви в усадьбы джентри, таким образом создав модель поместного меньшинства, которое существовало до католической эмансипации 1829 года. Несомненно, джентри присвоили себе несоразмерную долю духовного ресурса постреформационного католичества. Если они в этих услових и обеспечили долговременное сохранение католической веры, то только за счет всех остальных верующих[705].

Размывание приходского католичества в основном завершилось к концу 1590-х годов. Процесс был медленным, но семинаристы и иезуиты не смогли ему помешать. Говорят, что их миссия была успешной только «в том смысле, что они создали структурированную по поместьям форму католичества, которая выжила[706]. На самом деле их усилия ознаменовали героический провал. К тому же количество посланных из континентальной Европы в Англию священников из семинарий было меньше, чем иной раз заявляли: не все из них имели сан, не все отправились в Англию, а некоторые не проявляли активности до вступления на престол Якова I. Из 804 семинаристов, судя по всему, лишь 471 действительно работал в Англии при Елизавете, и более четверти из них были казнены[707]. Важно не забывать, в каких условиях приходилось работать миссионерам: они в основном действовали на свой страх и риск, будучи малоинформированы о нуждах священников[708]. В парламенте 1584–1585 годов Акт о безопасности ее королевского величества усилили суровыми законами против иезуитов и семинаристов. Если можно было установить, что священник рукоположен папской властью после 1559 года, не требовалось дополнительных доказательств, чтобы осудить его за измену. Более того, 123 из 146 священников, казненных после принятия этого акта и до кончины Елизаветы, были признаны виновными именно по этому закону, а не по более ранним законам о государственной измене[709].

Однако именно подъем англиканства, а не угроза гонений успешно свела католичество в статус меньшинства к 1590-м годам. Термин «англиканство» мы используем здесь для обозначения приверженности «Книге общих молитв» и государственной церкви, созданной урегулированием 1559 года, а не «благочестивого» рвения. Паству нередко возмущали проповеди, пение псалмов и наставления; оправдание верой и кальвинистское предопределение не вызывали духовного отклика, и только грамотное меньшинство было в состоянии как следует подкреплять свою веру чтением Библии[710]. Тем не менее позитивные, пусть и неуверенные шаги к евангелизму одобрялись протестантскими епископами, которых поддерживали Берли, Лестер и Тайный совет, к тому же им помогали несколько сотен пуританских проповедников, священнослужителей и активное меньшинство протестантских мировых судей. Кроме того, происходившее в Европе движение в сторону идеологической поляризации на религиозной основе, толкавшее дипломатию Елизаветы в протестантский лагерь в 1570-е и 1580-е годы, значительно способствовало формированию связи между протестантством и национальной идентичностью.

Разумеется, Елизавета стремилась укрепить англиканство. Парадоксально, но именно большинство консервативного приходского духовенства, которое после 1559 года применяло «Книгу общих молитв», чтобы сохранить некоторые из традиционных обрядов, первым «узаконило» новый молитвенник[711]. Впоследствии и «Книга общих молитв», и официальные гомилии, как говорили, «очищали суть и вносили ее в сознание почти в осмотическом процессе», закладывая основы англиканского образа мыслей[712]. Тогда как «благочестивое» рвение (особенно кальвинистская теория благодати и несогласия с общим богослужением) отталкивало многих прихожан, «Книга общих молитв» символизировала англиканский идеал, обобщенный епископом Солсбери Джоном Джуэлом в труде «Апология англиканской церкви» (An Apology of the Church of England, 1562). Его идея (сходная с позицией Эдварда Фокса и Кранмера при Генрихе VIII) состояла в том, что англичане законно вышли из повиновения Риму, поскольку после Гильдебранда папство отпало от апостолов, Священного Писания и Отцов Церкви. Елизавета и парламент должным образом вернулись к «истинной христианской церкви», основанной апостолами и Отцами, оправданной Священным Писанием. Джуэл объявил, что Англия отвергла «ту церковь, где мы не могли получить ни искреннего изъяснения Слова Божьего, ни надлежащего отправления причастия, ни должного обращения к имени Господа». Елизавета «ушла из той церкви, которую эти люди называют [Римско-] католической… и мы подходим как можно ближе к первоначальной церкви Апостолов и древних христианских епископов и Отцов»[713].

Этот raison d’être (смысл) англиканства усилили Тридцать девять статей (1563), доктринальный документ, согласно которому после 1571 года от клириков требовалось подписываться в признании его как государственной нормы церковного вероучения[714]. Кроме того, труд Джона Фокса «Деяния и памятники» (Acts and Monuments, 1563 и бесчисленные последующие издания; более ранние тексты в континентальной Европе появились в 1554 и 1559 годах) подтверждал идею, что истинная вера пришла в Англию через апостолов, когда святой Иосиф Аримафейский появился в Англии около 63 года н. э. со святым Граалем и построил первую церковь в графстве Гластонбери. Рассказы Фокса, венец усилий всей его жизни, построены на весьма впечатляющей (пусть и явно протестантской) научной эрудиции. В них представлены история и мартирология христианской церкви с самых ранних римских гонений до кончины Марии I — собрание информации для оправдания «благочестивой» Реформации Елизаветы. Тем не менее основной посыл Фокса состоял в том, что англиканская церковь «истинна» исторической церковью, которую направляет Дух Божий: это было основой его осмысления традиционных и реформистских идей[715].

Женевская Библия (1560; Новый Завет отдельным изданием вышел в 1557 году), работу над которой изгнанники царствования Марии начинали в этом городе и завершили после восшествия на престол Елизаветы, пошла дальше. Кроме тщательного перевода на английский язык, в ней давались «доказательства», комментарии, заглавия и «пояснительные» примечания, что продвигало кальвинистскую теологию и сподвигло архиепископа Паркера на создание конкурирующей Епископской Библии (1568). Однако женевский вариант сохранял популярность до самой Реставрации, выдержал более 130 переизданий и стал образцовым текстом для домашнего чтения[716]. Более того, хотя изучение Библии ограничивалось кругом образованной элиты, активно печатались катехизис и дешевые религиозные брошюры, особенно после 1570 года. В правление Елизаветы вышло около 100 катехизисов, наиболее известные составили Александр Науэлл, Джон Мор, Пэджет и Эдуард Деринг. Идея была в том, чтобы учить протестантству, особенно детей, в форме вопросов и ответов. Многие катехизисы были слишком обширными. Один из современников в 1588 году полагал, что лишь в одном из 100 домохозяйств читали катехизис. Однако Пэджет заявлял, что может научить по своему варианту всех домочадцев, включая слуг, за четыре месяца[717]. Кроме того, необразованные люди имели доступ к брошюрам и балладам стоимостью два пенса. Баллады печатались на отдельных листах, иногда с ксилографией сверху и названием мелодии, на которую их можно петь. Написанные страстными антипапскими и ксенофобскими стихами, баллады в богословском смысле не имели сушественного значения, однако они устанавливали тождество англиканской церкви с патриотизмом, изображая англичан как избранный Богом народ.

Наиболее эффективным компонентом англиканского и протестантского евангелизма было проповедование, хотя «пылкий стиль» проповедей убежденных кальвинистов-фанатиков вызывал неприятие слушателей. Выделено четыре этапа развития проповедничества, не все из которых одновременно достигались в каждом приходе или графстве: первый — «апостольский», или исходный этап, когда странствующие проповедники объезжали сельскую местность; второй — созидательный этап, когда люди приходили к проповеднику по базарным дням или на «толкования Священного Писания», «соединенные наставления» или пуританские «посты»; третья — переходный этап, когда назначали постоянного проповедующего викария во многих городах с ярмарками, сельских приходах и в городских центрах, и пятый — полностью развитый этап (не везде достигнутый ранее 1620-х годов), когда проповеди стали обычным делом. Однако поразительно, что личные убеждения Елизаветы и нехватка ресурсов препятствовали введению полномасштабной государственной программы для распространения протестантской проповеди. Успехи в значительной степени достигались за счет добровольных усилий меньшинства, даже когда многие дела протестантских активистов были нелицензированными или «не предусмотрены законом». Тогда как при Генрихе VIII и Эдуарде VI побуждение к Реформации шло в основном сверху, то при Елизавете, напротив, «исходный импульс» протестантского евангелизма исходил снизу[718].

Широкое предположение традиционной историографии, что преобладающая тенденция пуританизма была потенциально мятежной и поэтому чуждой англиканской церкви, ошибочно. Совсем немногие пуритане имели «революционные» планы; подавляющее их большинство решительно отвергало раскол. Пуританство не только не было внешней угрозой, но и само утверждение протестантства внутри англиканской церкви происходило в основном благодаря «пуританским» проповедникам и наставникам, а также заразительному воодушевлению тех, кто «искал» проповедей. «Благочестивые» проповедники и наставники, хоть и социально обособленные в силу их незначительного статуса, восполняли недостаток официальных протестантских проповедников и к 1603 году внесли существенный вклад в решающее продвижение приходского англиканства к реформатской вере. К тому же, несмотря на то что часто полагают, будто церковь времен Елизаветы была суровым институтом с ограниченной способностью включать в себя автономные движения, это представление недооценивает важную роль «пуританского» евангелизма, которую он сыграл для подтверждения правильности государственной церкви в глазах убежденных протестантов[719]. На самом деле до господства Лода пуританизм вполне мог стать соперником национальной и приходской церкви.

Обидное название «пуританин» использовали для указания на характер и набор убеждений, которые оппоненты не одобряли. В религиозном смысле слово означало, что пуританин — это «церковный мятежник» или пылкий протестант; в моральном — придирчивый или предвзятый человек; а в социальном — не джентльмен, попросту «наглец». На уровне непосредственного ругательства это оскорбление невыразительно; определение Бена Джонсона — «ханжа и еретик» — резюмирует этот тупик. Роль пуритан в евангелизме и образовании, ценность для правительства пуританских публицистов в качестве антипапских пропагандистов после буллы Regnans in excelsis свидетельствуют о всеобъемлющей неопределенности. Основной раздел проходил между «благочестивыми» и «безнравственными»: тех, кто использовал слово «пуританин», чтобы нападать на «благочестивых», считали проклявшими себя собственным языком[720].

Суть пуританской позиции заключалась в способности «благочестивых» протестантов узнавать друг друга в безнравственном и греховном мире[721]. Они верили в преобразующий эффект Божьего мира. Духовное совершенствование верующего достигалось сочетанием «благочестивого товарищества» и пуританской духовной силы, сподвигавшей мужчин и женщин осваивать путь к спасению. Верующие следовали кальвинистскому ordo salutis: предопределение, призвание свыше, оправдание, освящение, прославление. Такова была психологическая модель, которую, как считалось, явили все «праведники» и которой должны следовать все желающие спастись. Так, «пуритане» с помощью глубокого самоанализа следили за работой закона о предопределении в своих душах, а потом свидетельствовали о благодати, которая сходила на них через работу, направленную против Антихриста, плоти, греха и светского мира[722]. Их евангелический порыв был более чем традицией их искусства; он представлял собой суть пуританского мироощущения. Разнообразные нападки пуритан на «Книгу общих молитв» и епископат были зримыми и внешними признаками их стремления к «дальнейшей реформации».

Того, что представители «пуритан» или «придирчивых» станут критиковать елизаветинское урегулирование как «лишь половинчатую реформацию», ожидал и автор «Проекта изменения религии». Он предупреждал, что англиканство можно рассматривать как «замаскированный папизм или мешанину»[723]. В 1559 году главная задача состояла в том, чтобы установить автономию англиканской церкви в отношении Рима, а не определить ее статус как реформатской церкви. Ревностные пуритане старались устранить из церкви нечестивость и «папистские ритуалы» (крестное знамение при крещении, преклонение колен во время причастия, облачение в ризы и стихари, использование органа и т. п.), чтобы воздвигнуть церковь, в которой убеждения и обряды соотносятся со Священным Писанием. Они настаивали на Божьем обетовании жизни, возрождающем веру в тех, кому предопределено благодатью быть в числе «избранников» Божиих. Представители религиозного авангарда желали бы принять на себя руководство англиканской системой и создать в ней «истинную» церковь на пресвитерианских принципах. Однако пресвитерианский порыв был подавлен после того, как Елизавета отстранила Гриндала от исполнения обязанностей архиепископа Кентерберийского за отказ пресечь «толкования Священного Писания» (июнь 1577 года). После назначения на этот пост Джона Уитгифта (сентябрь 1583 года) горстка пуритан разрубила гордиев узел и отделилась. Однако сепаратистов быстро осудило и подвергло гонениям организованное сообщество, которое согласованно поддержало структуру государственной церкви. Полусекту, обосновавшуюся в Пламберс-холле в Лондоне, разогнали в 1567 году; «Семью любви» в Суррее и Саутгемптоне раздавили в 1580–1581 годах; норвичскую секту «браунистов» вынудили отправиться в изгнание в 1581 году; а сепаратистов Генри Барроу, Джона Гринвуда и Джона Пенри отдали под суд и казнили в 1593-м.

По этой причине Елизавета отказывалась изменять даже детали религиозного урегулирования. Самое большое, на что королева была готова пойти, это передавать петиции, которые она одобряла, епископам, после чего было делом конвокации устанавливать подобающие каноны[724]. На деле, когда критики урегулирования переходили грань допустимого, от них требовали строгого следования предписанным правилам. Так, «Объявления» архиепископа Паркера (Advertisements, 1566), выпущенные в ответ на споры об облачении клириков и обрядах, подтверждали правила богослужения, изложенные в «Книге общих молитв». Затем от приходских священников потребовали признать Тридцать девять статей англиканского вероисповедания, несмотря на мучительные стенания пуритан. Далее Джон Уитгифт, прибегавший к помощи Высокой комиссии, а иной раз и Звездной палаты, настоял, чтобы все духовенство письменно признавало королевскую супрематию, «Книгу общих молитв» и Тридцать девять статей под угрозой отрешения от должности.

Однако если разногласия по поводу облачения и их последствия завершились победой официальной церкви, то обсуждение епископской дисциплины продолжилось. Пуританское духовенство выражало сомнения, что епископы могут диктовать другим, как себя вести; соответственно, институт епископата начал терять свои позиции. После 1569 года пресвитериане во главе с Джоном Филдом, Томасом Уилкоксом и Томасом Картрайтом организованно выступили в парламенте, в проповедях и в прессе. Тон задали два откровенных «Предостережения парламенту» (Admonitions to the Parliament, 1572). Однако их радикализм был контрпродуктивен, они не нашли в парламенте широкой поддержки, а Елизавета всегда могла обойти политические наступления, применяя привычное оружие: выражая свое недовольство или отдавая приказ не рассматривать в парламенте новые законопроекты о религии, пока их не обсудили с епископами и те не дали своего разрешения. Этого оказалось достаточно. Елизавете в значительной степени удалось сохранить жесткое отделение церкви от государства. Тем не менее она имела в запасе полномочия накладывать вето на законы и назначать перерыв в работе парламента или вовсе его распустить. Хотя Гриндал во время своего краткого срока пребывания в должности архиепископа пытался внедрить пуританизм в лоно англиканства, поворотным моментом стала его отставка, осуществленная Елизаветой, — Уитгифт, пусть и кальвинист, разделял отвращение королевы к нововведениям в религии. В течение десяти лет елизаветинское пуританское «движение» умерло, провал в 1586–1587 годах последней пресвитерианской попытки упразднить епископат и заменить «Книгу общих молитв» написанной в женевском стиле «Книгой дисциплины» резюмировал поражение[725].

Однако если елизаветинское «пуританское движение» было мертво, то евангелический импульс, двигавший Реформацию снизу со времен Лолларда и изгнанников периодов Эдуарда и Марии, процветал. Можно утверждать, что снятие пресвитерианства с повестки дня сподвигло пуританских священнослужителей уделить пристальное внимание своей главной миссии как проповедников и духовных наставников[726]. Кроме того, жесткость кампании Уитгифта против пуританских пресвитеров привела к протестам джентри и петициям со всей Южной Англии. В таких графствах, как Саффолк, она вызвала раскол в среде джентри, которые, играя в графстве различные роли как заместители лорда-лейтенанта, уполномоченные по набору в армию, мировые судьи и помощники судей выездных сессий, обладали в графстве реальной властью[727]. Да, в 1590-е годы религия теряла положение крупного вызывающего рознь вопроса, но когда Ричард Бэнкрофт прочел проповедь с кафедры перед собором Святого Павла в феврале 1589 года, в которой доказывал божественное учреждение епископата, он дал сигнал к началу новой серии дискуссий, которая в итоге достигла апогея в арминианстве последователей Лода и превратила пуританство из набожной сущности елизаветинской и раннеяковитской эпохи в радикальные настроения 1640–1641 годов.

11

Тайный совет и парламент

«Наша роль — давать советы». Так Берли напоминал своему товарищу, тайному советнику сэру Ральфу Сэдлеру, накануне Северного восстания. Тайный совет был главным (и постоянным) инструментом правления Тюдоров; его основной функцией было помогать монарху в разработке внешней и внутренней политики. «Ее Величество королева не уверена, но так ей посоветовали», — сказал Берли Лестеру в августе 1572 года. Хотя сохранившиеся протоколы заседаний Тайного совета фиксируют официальные решения, а не предшествовавшие им дискуссии, понятно, что советники Елизаветы коллективно предлагали ей различные варианты, стараясь изо всех сил. Они высказывали свое мнение королеве, которая затем его принимала или отвергала. Нередко она колебалась, а по некоторым вопросам шла собственным путем, особенно когда дело касалось ее замужества, наследования престола и судьбы Марии Стюарт. Берли пожаловался в 1575 году: «Мои действия были истолкованы как умаление прерогативы Ее Величества королевы». Однако в обычных делах управления Елизавета прислушивалась к советам и обсуждала с советниками даже деликатные вопросы. Например, когда королева Шотландии в 1565 году сообщила о своем намерении выйти замуж за Дарнли, Елизавета немедленно собрала Тайный совет. Да, она могла смягчить совет одного советника, выслушав мнение другого. Иногда она спрашивала советников индивидуально, получая потом коллективную рекомендацию. Назначения Елизаветы свидетельствуют, что она любила уравновешивать точки зрения в Тайном совете. Однако в отличие от Филиппа II она не подбирала в советники людей настолько разных темпераментов, чтобы они не могли найти согласия и в итоге выдавали рекомендацию, представляющую собой выбор из нескольких вариантов. Елизавета, напротив, хотела одно решение — и сразу. Хотя, что не совсем разумно, она ожидала, что члены Тайного совета должны нести ответственность за ее собственные самостоятельные решения, как и за те, что она принимала по их рекомендации[728].

Тем не менее Тайный совет был больше чем совещательный орган, особенно при правителе женского пола. Тогда как у Генриха VIII джентльмены личных покоев наряду с министрами и тайными советниками выступали как добровольные эксперты и распорядители, у Елизаветы служащие личных покоев не участвовали в политике, оставив Тайный совет единственным исполнительным органом. Разумеется, на высшем уровне принятия решений елизаветинский Тайный совет входил в состав двора. В течение трех десятилетий после шотландской интервенции 1559–1560 годов Елизавета большую часть советов получала от ближнего круга проверенных «политических» советников, а в кризисные моменты всегда консультировалась с вельможами при дворе. Однако основная часть работы Тайного совета была административной и квазисудебной, а не совещательной. В конце концов, именно вследствие необходимости провести в жизнь разрыв с Римом и подавить «Благодатное паломничество» поддерживался принцип небольшого работающего Совета в 1530-е годы. Такое же мнение разделяли и во Франции, где Франциск I обращался к conseil des affaires после 1526 года[729].

Численность Тайного совета сократилась при Тюдорах с 227 человек в правление Генриха VII и 120 во время господства Уолси до 19 членов в 1536–1537 годах, 19 — в 1540, 22 — в 1548, 31 — в 1552, 50 — при Марии (хотя только 19 действительно работали в Совете), 19 — в 1559, 19 — в 1586, 11 — в 1597 и 13 человек в 1601 году. За тот же период значительно ускорился темп управления, и тайным советникам приходилось работать все усерднее. В 1520, 1540, 1550 и 1560-е годы Совет обычно созывался три-четыре раза в неделю, но к 1590-м годам заседания проходили почти каждый день, иногда утром и вечером[730].

Со времени отставки Уолси в 1529 году исполнительный Тайный совет был «дворцовым» Советом. Он собирался при дворе в доме или дворце, где тогда жил монарх. Как объяснил сэр Юлиус Цезарь, один из советников Якова I, Тайный совет «всегда имел… приличный зал в каждом здании, где располагается Его королевское Величество. Там был стол для членов Совета и небольшая примыкающая к залу комната, где сидели и писали секретари Совета и их слуги». Требовалось по меньшей мере три секретаря, чтобы «принять их приказы, написать письма или ответы, как распорядятся их светлости»[731]. Большинство заседаний елизаветинского Совета проводилось в Гринвиче, Хэмптон-Корте или Уайтхолле, но когда Елизавета находилась в поездке по стране или в Лондоне бушевала чума, заседания проходили в каждом населенном пункте, где она совершала остановку. Из-за исполнения других обязанностей не каждый советник мог участвовать во всех заседаниях. Средний уровень посещаемости составлял шесть-девять тайных советников на заседании. До войны с Испанией чаще других присутствовали Берли, Лестер, сэр Фрэнсис Ноллис, Уолсингем, сэр Томас Смит, третий граф Сассекс, лорд Говард Эффингем и сэр Джеймс Крофт[732].

В общем после 1540 года Тайный совет составляли высшие сановники государства и королевского двора. При Елизавете между советниками и придворными порой возникали разногласия по политическим вопросам. Например, в 1570 году Томас Хенидж (в то время джентльмен личных покоев и личный казначей) был вынужден уверять Берли, что его «собственная совесть не может упрекнуть его в том, что он когда-нибудь в уголке советовал Ее Величеству вопреки решению ее Совета или когда-либо открывал свой рот по поводу дел, касающихся государственного имущества или управления, за исключением тех случаев, когда она хотела спросить моего мнения»[733]. Однако подобные конфликты случались редко; стабильность елизаветинской политической системы вытекала из однородности ее составляющих. Крупные политические решения неизменно обсуждались и одобрялись всем Тайным советом, прежде чем их начинали приводить в исполнение, даже если они исходили из ближнего придворного круга. Некоторые критики, например сэр Томас Элиот, в правление Генриха VIII сетовали, что в XVI веке совещательный процесс сократился. Елизаветинский ближний круг, конечно, повторял элитные советы 1530-х и 1540-х годов. Однако именно потому, что Тайный совет так много времени уделял делам управления, преимущества небольшого исполнительного органа перевешивали политический ущерб.

В течение всего правления Елизаветы методы работы Тайного совета были просты, но эффективны. Он обеспечивал выполнение своих решений преимущественно посредством государственных документов: то есть, отправляя официальные письма, подписанные семью-восемью советниками, с приказом исполнить конкретные дела. Письма могли отсылаться сами по себе или в поддержку королевских деклараций, комиссий и предписаний. Советники писали лордам-лейтенантам и их заместителям, мировым судьям, сборщикам налогов, шерифам и исчиторам. Они инструктировали уполномоченных по рекузантам, по набору ополченцев и (в прибрежных графствах) по пиратству. Они занимались делами, связанными с предотвращением преступлений, социально-экономическим регулированием, религиозным единообразием, подготовкой милиционной армии, береговой обороной и ремонтом портов, налогообложением, распределением запасов продовольствия, помощью бедным и охотничьим законодательством. Тайный совет нередко отдавал приказы мировым судьям — например, расследовать массовые беспорядки и преступления, обеспечить выполнение статутов против бродяжничества и запрещенных игр, поддерживать обработку почвы и ликвидировать незаконные огораживания, упорядочить работу пабов и собирать необходимую центральному правительству информацию о графствах. По социально-экономическим вопросам Тайный совет издавал прокламации от имени короны, которые затем проводились в жизнь казначейством и Звездной палатой. Советники также подписывали ордера, узаконивающие решения судебных комитетов, судебные приказы, распоряжения руководителей казначейства, Суда лорд-канцлера и других судов.

К важнейшим задачам Тайного совета относилось совместное управление «государственной» финансовой системой. При йоркистах и Генрихе VII король лично вникал в детали увеличения доходов и денежных расходов, тогда как при Уолси и Кромвеле инициатива в основном перешла под их неформальный контроль. Однако в 1540-е и 1550-е годы тайные советники взяли на себя коллективную ответственность за «государственное» управление финансами. Подъем Тайного совета как органа исполнительной власти сопровождался снижением личного интереса и королевского контроля над большинством решений в области финансов. Да, Тайный совет действовал ad hoc (по обстоятельствам) и был обязан сотрудничать с королевой, лордом верховным казначеем, канцлером казначейства и другими сановниками. Однако к середине правления Елизаветы обозначились ясные демаркационные линии: королева устанавливала общие принципы управления доходами, а лорд верховный казначей и подчиненные ему официальные лица контролировали технические аспекты финансового администрирования. Тайный совет следил за потоками денежных средств, готовил итоговые отчеты и предпринимал шаги к обеспечению баланса доходов и расходов. На заседаниях Совета часто обсуждали фискальную политику, и советники отвечали за разрешения на денежные расходы. Задача подписывать платежные поручения, по всей видимости, отнимала у советников массу времени, поскольку казначейство выплачивало деньги только после того, как сотрудники получали специальное разрешение в виде ордера от королевы или Тайного совета[734].

Платежные поручения, подписанные группой советников, существовали с 1540-х годов, а в 1590-е они помечались так: «разрешено лордами и другими членами Тайного совета… подписано У. Берли». Крупные выплаты могли требовать двойного разрешения, хотя строгого правила по этому поводу не было. Ордера за малой государственной печатью обычно отправлялись в казначейство на выплаты от £1000 и более, последующие ордера подписывались оговоренным количеством тайных советников (как правило, шесть-семь). Письма из Тайного совета тоже служили разрешением на выплаты. Например, в 1574 году, когда Берли потребовалось £3000 на военные расходы в Ирландии, он написал Роберту Петре, аудитору поступлений казначейства: «Настоящее замещает письмо лордов Совета мне, я прошу его хранить и выполнить содержащееся в нем указание»[735].

Иногда советники даже получали свое жалованье до официальных выплат. Уолсингем в октябре 1581 года получил £8000 наличными по квитанции казначейства, а в январе 1574 года Тайный совет дал указание Берли назначить человека для получения и выдачи средств на основании его специальных распоряжений[736]. Полномочия Тайного совета по финансовому контролю, таким образом, были неопределенными, но по сути бюрократическими. Советники стояли между королевой и ее финансовыми министрами. После королевы они имели решающую власть. Хотя верховный лорд-казначей Винчестер был министром финансов, особенно чутким к привилегиям своего официального чина, в 1568 году он говорил кассирам ведомства доходов, что в его отсутствие в стране они должны выполнять все распоряжения Тайного совета. Такая реформированная структура, пусть и далеко не совершенная, обеспечивала устойчивую систему основного финансирования до кончины Елизаветы[737].

В последние годы правления Елизаветы также существенно ощущалось корпоративное развитие, когда Тайный совет взял на себя определенную степень контроля над дарственными королевскими актами за Большой печатью. Подобное было несвойственно Генриху VII. Теперь же оба лорда — хранителя Большой государственной печати Пакеринг и Эгертон получили «ограничения» своих полномочий, которые запретили им даже в обычных случаях удостоверять печатью подпись королевы, если нет ордера по этому вопросу, подписанного тремя тайными советниками[738]. Генрих VII был убежден, что его подпись на документе превосходит по важности государственную печать (и устоявшуюся конституционную практику), а при Уолси и Кромвеле эффективность и оперативность пользовались преимуществом перед буквой закона[739]. (Кромвель, вероятнее всего, хотел сделать систему более строгой, но помешала его отставка.) Действительно, процедуры 1540-х и 1550-х годов требуют дальнейшего исследования, и статус «неотложных ордеров» (как их называли) в первые годы правления Елизаветы остается неясным. Однако совершенно очевидно, что война с Испанией и тупик с патронатом при дворе вдохновляли на введение более жестких процедур, чем те, что существовали в начале XVI века. Генрих VII и Генрих VIII, будучи уже в возрасте, конечно, не позволили бы своим советникам проверять их решения. Соответственно, как и в управлении финансами, тайные советники взяли на себя новые обязанности, расширившие их власть.

Самой безотлагательной задачей Тайного совета после 1559 года стало приведение в исполнение елизаветинского религиозного урегулирования в графствах. В частности, зоной ответственности Совета было выявление и при необходимости наказание католических рекузантов. С этой целью в октябре 1564 года мировым судьям и другим официальным лицам графства и городов было приказано провести перепись. Епископам поручили ранжировать лидеров провинциального общества по их отношению к религиозному урегулированию; им полагалось назвать имена людей, достойных назначения на должности, и указать руководителей, которых следует сместить; а также проконсультироваться с известными сторонниками урегулирования в своих епархиях из джентри и по их совету предложить меры для подавления рекузанства и продвижения протестантства. В результате Тайный совет получал обширную информацию, позволявшую контролировать назначения в городах и графствах. Отдаленный эффект в графствах, возможно, не был существенным, поскольку из мировых судей, фигурирующих в дошедших до нашего времени отчетах, 431 назвали способствующими урегулированию, 264 — нейтральными или «беспристрастными» и только 157 человек — мешающими или противодействующими. Однако с ростом населения и ввиду миграции безземельных работников в города Тайный совет пользовался своими полномочиями, чтобы обеспечить удаление противников урегулирования с общественных должностей в интересах порядка и следования догматам англиканской церкви[740].

Кроме того, Тайный совет вел список католических рекузантов, находящихся в Англии и бежавших за границу. Согласно статуту 1381 года, никто не мог приехать в Англию или покинуть королевство, если он не рыбак или торговец или не имеет королевского разрешения. Условия этого закона Совет начал серьезно проводить в жизнь. В марте 1583 года Уолсингем записал в своем дневнике под заголовком «Коровий загон» (Cowncell): «Декларация портам»; «Осмотр чужестранцев» и «Рекузанты, иезуиты [и]… другие упрямые богохульствующие паписты». В кризисные моменты Тайный совет демонстрировал силу «интернированием» или наложением штрафов на известных рекузантов в графствах, а также конфискацией их доспехов и оружия, тогда как менее значимых людей отправлял под надзор местного протестантского священства или мировых судей. После Северного восстания и папской буллы Regnans in excelsis Тайный совет регулярно запрашивал у мировых судей и епископов епархий списки людей, отказывающихся посещать англиканскую церковь. Во время войны с Испанией Тайный совет, естественно, постоянно занимался проблемой рекузантства. Он начал применять карательные законы против рекузантов из джентри, которые считались угрозой государственной безопасности, тогда как рекузантов, считавшихся лояльными Елизавете, обязывали сохранять спокойствие или оставаться в пределах 3 миль от своих домов и не общаться с другими рекузантами[741].

Главными вопросами Тайного совета были национальная оборона и укрепления. До 1585 года его полномочия относительно призывов в ополчение регулировались приказами за большой государственной печатью. Тайные советники контролировали исполнение принятого при королеве Марии Акта о наборе ополченцев и конных доспехах и вооружении; в каждое графство назначались уполномоченные по набору войск, которые имели приказ следовать инструкциям Совета. Поскольку лорд — хранитель Большой государственной печати имел право королевскими патентными письмами «изменять или возобновлять» комиссии по набору в армию (что он делал только по решению Совета), Тайный совет снова осуществлял корпоративный контроль[742]. После 1569 года имена и приходы проживания людей, зачисленных в армию, надлежало регистрировать на местах, тогда как после 1573 года подчеркивалась необходимость в достаточной мере обучить по крайней мере часть из военнообязанных. Когда нависла угроза войны с Испанией, подготовили всеобъемлющие отчеты о местных милиционных армиях, кораблях и судовых командах, береговых фортах и крепостях, количестве бойцов, назначенных в каждом графстве на службу в обученных отрядах и о наличных запасах пушек и боеприпасов[743].Впоследствии Тайный совет управлял военной экономикой по указанию Елизаветы, планируя военное и военно-морское снабжение и выпуская ордера на воинский призыв, мобилизацию и укрепление береговых фортификаций.

Тем не менее наиболее значимым нововведением был институт лейтенантов, ставший постоянным в 1585 году. Тогда как раньше назначения лейтенантов были временными, предназначенными для того, чтобы подчинить новобранцев графства одному командиру, то начало войны с Испанией определило новый курс. Должности лейтенантов были учреждены почти для всех графств Англии и Уэльса, а продолжительность этой войны привела к тому, что во многих случаях назначенные лейтенанты оставались на своем посту до конца жизни. Лордом-лейтенантом обычно становился самый знатный из местных дворян или старший из тайных советников этого округа[744]. По должности лейтенанту полагалось как можно лучше обеспечить оборону своего округа, для чего он имел полномочия призывать в армию всех годных к службе за границей или в подготовленных отрядах, вооружать и обучать их, а при необходимости наказывать по законам военного времени. Если возникала необходимость в военном суде, то для его проведения требовалось назначить начальника военной полиции. И наконец, все другие местные власти должны были подчиняться и содействовать лейтенанту и его заместителям[745].

Несмотря на то что политика короны формировалась ad hoc и отвечала военным и политическим потребностям, эти назначения укрепляли стабильность по двум причинам. Во-первых, Тайный совет имел прямые линии связи с лейтенантами; во-вторых, эти должности сочетали военные нужды с традициями дворянства. Защита королевства от врагов короны была древней ролью знати, удовлетворяющей их честь и подтверждающей их привилегии. Однако если при военной системе Генриха VIII знать собирала свои феодальные свиты в качестве квазинезависимых территориальных магнатов, то лейтенанты Елизаветы служили представителями короны, которых можно было сместить или призвать к ответу за ненадлежащее руководство в суде Звездной палаты.

После 1587 года большинство тайных советников также служили лордами-лейтенантами. Во многих случаях высшие сановники в центральном и местном правительстве были одни и те же люди! Поскольку так много лейтенантов было тайными советниками, они с большей готовностью откликались на инициативы центрального правительства, нежели мировые судьи. Они постоянно направляли поток информации из районов обратно в Тайный совет, обеспечивая двустороннюю связь между центральным и местным правительством. Эстафеты гонцов скакали туда-сюда, доставляя инструкции двора и возвращаясь с ответами. Нередко создавались специальные почтовые станции, чтобы ускорить доставку корреспонденции. Да, лейтенанты и их заместители иногда жаловались, что требования короны слишком претенциозны. Однако темп и масштаб работы местных администраций заметно повысился; лучше велся учет, создавались артиллерийские арсеналы, обеспечивались новые транспортные возможности, членов подготовленных отрядов начали рекрутировать для службы за границей вместе с вынужденными новобранцами, разрабатывались детальные планы для отправки людей одного графства на защиту другого[746].

Постоянными заботами Тайного совета было поддержание законности и порядка, а также регулирование экономических отношений. Две этих цели были взаимосвязаны, поскольку рост населения, цен и безработицы в сельской местности питали семена потенциального бунта. Тайный совет зафиксировал цены и заработную плату в Лондоне, обсудил с мировыми судьями зарплаты в других местах, контролировал экспорт зерна, стараясь снизить цены и сохранить государственные запасы, руководил оказанием помощи бедным и ввел закон против спекулянтов продовольствием и другими товарами первой необходимости. В круг особых интересов Берли входила рыболовецкая отрасль. В парламенте 1563 года он продвигал акт, объявляющий среду обязательным рыбным днем, как и все дни Великого поста. Он утверждал, что упадок рыболовства можно сдержать, возродив спрос до уровня, привычного перед роспуском монастырей! Тайный совет регулярно выпускал приказы, запрещающие забой животных и потребление мяса во время Великого поста, и требовал от мировых судей обеспечить, чтобы мясники, трактирщики и поставщики продовольствия не продавали мясо в рыбные дни[747].

На общем поле закона и порядка от тайных советников и мировых судей ожидалось, что они будут брать на себя ответственность без специального мандата. Типичной для того времени была реакция мирового судьи Лестершира, который рассказал Уолсингему в апреле 1582 года: «На нашей последней выездной сессии… взяли человека, который подозрительно бродил по нашему графству. …Я нашел его настолько умным, что посчитал необходимым известить лордов Тайного совета Ее Величества»[748]. Подобные стихийные инициативы в графствах отчасти были результатом тактики Кромвеля в 1530-е годы. Кромвель укрепил впечатление постоянного правительственного надзора, которое его преемники унаследовали и использовали. Однако при Елизавете опасения по поводу бродяжничества и рекузантства держали советников, мировых судей и сельских констеблей в постоянном напряжении. В частности, политические заговоры 1570-х и 1580-х годов поощрили принятие интенсивных мер безопасности, разработанных для пресечения подстрекательства к мятежу и бунтам. Когда иезуит Джон Джерард приехал в Англию, он при любой возможности избегал дорог, пока не купил лошадь, поскольку «людей, путешествующих пешком… часто принимали за бродяг и могли арестовать»[749]. Он проехал верхом едва ли две мили, как столкнулся с «дозором» для «непорядочных личностей» на окраине деревни. Ему удалось убедить местного констебля, что он «честный малый», хотя со временем его схватили и пытали под наблюдением Тайного совета.

Темная сторона елизаветинского соблюдения правопорядка, конечно, состояла в применении пытки. Да, сначала нужно было получить официальный ордер Совета, в котором указывались имена жертв и перечислялись их предполагаемые преступления. Однако правление Елизаветы — период, когда в Англии наиболее широко использовались пытки. Из 81 задокументированного случая с 1540 до 1640 года 53 (65 %) произошли именно при Елизавете. До 1589 года пытали в Тауэре, а в 1589–1603 годах — в тюрьме Брайдуэлл в Лондоне, где имелись специальные орудия. Большинство жертв составляли католические заговорщики, иезуитские священники и рекузанты. Лишь в четверти случаев пытали рядовых преступников, поскольку пытки редко использовали, чтобы получить сведения, нужные для подтверждения обвинений в суде, к ним прибегали для выяснения «правды» о сообщниках в делах об угрозе мятежей. Многие елизаветинские жертвы подлежали бы применению мер государственной безопасности и по нормам последующих правительств. Однако некоторые из них стали жертвами официальной истерии. Например, несчастного «пророка» Уильяма Хэккета, который в 1591 году влез на повозку на главной оживленной улице Лондона и объявил себя Иисусом Христом, пытали, приговорили и казнили[750].

В умах тюдоровских советников и мировых судей не было четкой границы между администрацией и юстицией. Следуя моделям, введенным Уолси и Кромвелем, елизаветинский Тайный совет использовал судей выездных сессий в качестве не предусмотренных законом контролеров местных магистратов. Судей инструктировали в Звездной палате перед выездом на сессии, проводившиеся дважды в год, и им надлежало оценить работу суда и результативность мировых судей в их районах, а затем доложить Берли и Совету. Этот порядок был особенно ценен для Тайного совета во времена до того, как система лейтенантства стала постоянной. Вдобавок к укреплению исполнения уголовного законодательства в пределах их официальных полномочий судьи выездных сессий действовали как неофициальные агенты короны, контролируя, насколько обеспечивается выполнение политики Совета и как поддерживается закон и порядок местными судами[751].

И наконец, Тайный совет сам действовал как квазисудебный орган. Поскольку в 1530-е годы Совет Генриха VIII разделился на составные части (Тайный совет и Суд Звездной палаты), он уже не был судебным органом, однако в качестве высшего исполнительного органа продолжал расследовать случаи подстрекательств к мятежу и государственной измены, а также исполнять другие функции, соответствующие его положению. Конечно, его постоянно засыпали излишними петициями и частными делами, которые по большей части Совет беспощадно передавал в обычные суды. Однако дела, касающиеся безопасности режима, крупных экономических преступлений, международного права или гражданских волнений, расследовались там же, хотя официальные судебные слушания обычно проводились в других местах. Кроме того, чиновников, обвиняемых в злоупотреблении служебным положением, и лиц, о которых сообщалось, что они препятствуют отправлению правосудия, обычно призывали к ответу либо в Тайном совете, либо в Суде Звездной палаты[752].

Парламент, в отличие от Тайного совета, не был постоянно действующим институтом. За 44 года правления Елизаветы десять созывов парламента провели 13 сессий, в целом продолжавшихся 126 недель[753]. На самом деле 26 отдельных календарных лет прошли без единой парламентской сессии[754]. Другими словами, при Елизавете парламент заседал в среднем всего три недели в год, или 5,5 % времени ее правления. Более того, Елизавета гордилась этим. В 1593 году лорд — хранитель Большой государственной печати Пакеринг информировал палаты лордов и общин: «Ее Величество не склонна созывать ассамблею своего народа в парламенте, делает это редко и только по объективным, важным и серьезным основаниям». Из-за сложностей поездок в Лондон и Вестминстер эта позиция находила отклик в сердцах людей. Как объяснял сэр Томас Смит: «Чего может желать государство, кроме мира, свободы, спокойствия, невысоких налогов и редких парламентов?..»[755]

Работая во Франции над книгой «Государство Англия» в 1565 году, Смит перечислил функции парламента:

Парламент отменяет старые законы, принимает новые; отдает приказы по делам прошлым и тем, что предстоят; корректирует привилегии и собственность частных лиц; признает законными внебрачных детей; устанавливает формы религии; вносит изменения в стандарты мер и весов; устанавливает порядок наследования престола; определяет сомнительные права, по которым еще не приняты законы; назначает субсидии… налоги и пошлины; объявляет самые широкие амнистии и освобождения; восстанавливает в правах как высший суд; осуждает или оправдывает тех, кого государь отправит в этот суд…[756]

Общественное и частное право, налогообложение, объявление вне закона, а также его отмена, другая законодательная деятельность, например законы об амнистии, составляли основную работу парламента. Когда Смит говорил о «консультациях», имея в виду обдумывание и обсуждение, он делал это исключительно в контексте законодательной процедуры — прения, при необходимости внесение поправок и одобрение биллей в обеих палатах перед их представлением на утверждение монарха.

Некоторые историки, напротив, утверждают, что при Елизавете парламент стал политизированным. По их мнению, рядовые члены парламента, особенно пуритане и юристы общего права, высказывали свою «оппозицию» консерватизму королевы. Однако такая трактовка наделяет палату общин предвзятостью и отрицает влияние палаты лордов в аристократическую эпоху. Эта точка зрения неверно предполагает, что в XVI веке превалировала «состязательная политика». Действительно, королевские потребности и давление сверху обеспечили, что количество членов палаты общин выросло с 296 человек при Генрихе VII до 302 к 1512 году, 349 — к 1545, 389 — к 1553, 402 — к 1559, 438 — к 1571 и 462 — к 1586 году[757]. Состав елизаветинской палаты лордов колебался между 75 и 88 членами (90 присутствовало только в 1572 году). Однако численность сама по себе не определяла политического веса. Те, кто кладет в основу своих доводов «подъем» палаты общин, смотрят на тюдоровский парламент с точки зрения детерминистской интерпретации истоков гражданской войны и междуцарствия. Ища истоки конфликта эпохи Стюартов в так называемой «подготовке к будущему величию» елизаветинской палаты общин, ведущий представитель этой позиции пришел к фабрикации «пуританского хора», якобы действующего внутри парламента первых елизаветинских созывов; к постулированию несуществующих связей между развитием парламента и пресвитерианским движением; к утверждению, что политические разногласия обсуждались на дебатах в палате общин, а не при дворе и в Тайном совете; к ложному представлению Томаса Нортона, Уильяма Флитвуда и Питера Уэнтворта как предшественников сэра Джона Элиота и Джона Пима[758].

Однако если изучать официальные протоколы заседаний обеих палат, а также неофициальные отчеты о парламентских дебатах и анализировать работу парламента в сопоставлении с деятельностью Берли и Тайного совета, вырисовывается совсем иная картина. Во-первых, совершенно очевидно, что королева, палата лордов и палата общин в законотворческом процессе выступали как равные партнеры, хотя королева сохраняла исполнительную власть, а палата лордов имела социальное превосходство над палатой общин. Во-вторых, парламентские протоколы свидетельствуют, что основными функциями парламента действительно было введение законов и установление налогов, как предполагал Смит. И в-третьих, парламент был рискованным предприятием, в котором единство, согласие и честь монарха были нормой, а конфликты и сопротивление исключением. Хотя в тюдоровском парламенте наблюдались отдельные случаи разногласий, они обычно свидетельствовали о провале руководства советников или перетекания в парламент придворной фракционности. В любом случае политические дебаты в парламенте, особенно при Елизавете, не имели смысла, когда монарх предпочитал их игнорировать[759].

Было бы, разумеется, неверно заявлять, что парламент не играл ни «политической», ни «представительной» роли, когда он ранее заявлял о себе в особых случаях. В XIV веке парламент служил в качестве политического «места для дискуссий»: лорды-устроители в 1311 году посчитали, что важные дела королевства следует решать в палате лордов — объявление войны, отсутствие в стране короля, кандидатуры регента, пожалования из королевского имущества, назначения министров короны, принятие реформ и расследования нарушений ордонансов[760]. Парламентские пропагандисты 1641–1642 годов придерживались сходных взглядов, хотя основными (и определяющими) функциями парламента всегда были законодательные. Как заметил Генрих III, там отправляется правосудие для всех, но, с согласия короля, существующий закон можно изменить и ввести новый закон[761]. Автор «Флеты», создавая свой трактат в конце XIII века, описывал парламент в терминах, сходных с теми, что использовал Смит: «В своем парламенте король совместно вершит суд… Там устраняются юридические неопределенности, разрабатываются новые средства для исправления недавно выявленных несправедливостей и отправляется правосудие для всех согласно их поступкам»[762]. Когда составители Оксфордских провизий (1258) представляли их и для рядовых парламентариев, и для представителей баронов, целью они ставили «изучить положение королевства и обсудить общие интересы короля и королевства»[763]. Со времен Симона де Монфора и далее идеи согласия или «всеобщего совета» находили все больше сторонников, особенно когда бароны набирали силу, а корона слабела. В этом смысле несогласная знать, действуя политическими методами, могла повернуть королевский инструмент против самого короля. Однако в результате средневекового бунта парламент превратился в важную точку соприкосновения короны с графствами[764].

Кроме того, до вступления на престол Генриха VII в случаях, когда определенно не требовались новые законы или налоги (хотя в принципе это можно было обсуждать), корона созывала Большие советы, непарламентские ассамблеи, которые иначе назывались «беседами» или «переговорами», magna consilia или grands conseils. Состав Большого совета зачастую ограничивался знатью и советниками, но иногда повторял состав парламента (то есть включал членов советов небольших городов), поэтому Большие советы фактически были расширенными заседаниями Королевского совета для обсуждения политических, финансовых, дипломатических и обрядовых вопросов[765]. В течение XVI века Большой совет утерял свое значение, поскольку Тайный совет взял на себя ведущую исполнительную и совещательную роль, а двор стал центром политической жизни. Тем не менее идеи «консультаций» продолжали жить, как и представление, что с магнатами следует советоваться по ключевым политическим делам внутри или вне парламента. Интересно, что по елизаветинским судебным повесткам в палату лордов специально вызывали пэров, чтобы обсуждать с королевой проблемы религии и защиты королевства[766]. Хотя эта теория «консультаций» едва ли была хорошо разработана, при Елизавете парламент действительно иногда использовался с политической точки зрения. Хотя королева отвергла требования Пола и Питера Уэнтвортов о полной свободе слова, то есть права палаты общин служить в качестве совета королевства (ее мнение разделяло большинство), нужно различать обсуждение как право и как обязанность. Даже в Тайном совете консультирование было обязанностью, а не правом; никто не оспаривал, что парламент — соответствующее место для обсуждения важных политических вопросов. Палата лордов представляла собой совещательную площадку для знати и церковных руководителей, а система голосования в палате лордов (хотя ее редко использовали после 1542 года) позволяла им персонально выразить свое одобрение или неодобрение законов и зафиксировать факт неодобрения в протоколе. До 1832 года палата лордов всегда превосходила по значению палату общин и предоставляла альтернативный путь для участия в политической жизни после учреждения элитного Тайного совета, хотя и оставалась «вторичным инструментом» для людей, имевших реальную власть в другом месте[767].

Столкновения типа «правительство против оппозиции» в елизаветинском парламенте обычно означали дебаты, организованные тайными советниками и их клиентами в попытке склонить королеву к решениям, которые она отказывалась принимать. Лишь дебаты о монополиях 1597 и 1601 годов свидетельствовали о более серьезном недовольстве, да и тогда дело обострял раскол мнений внутри самого официального руководства[768]. Классическими примерами «организованных» дискуссий представляются прения 1563 и 1566 годов о наследовании престола, 1571 года о религии, 1572 и 1586–1587 годов о судьбе Марии Стюарт и 1584–1585 годов о Соглашении об ассоциации и Законе о безопасности королевы. В ходе этих прений оспаривалась жесткость Елизаветы по важным политическим вопросам, но это было позицией не маленькой «оппозиционной» клики, а большинства членов Тайного совета, епископов, пэров и парламентариев палаты общин, представлявших граждан государства.

Тем не менее реакция королевы была негативной. В 1563 году она не дала прямого ответа, а в 1566-м стремилась прекратить дебаты. В 1571 году существенная часть епископов, тайных советников и их «деловых людей» выступали за введение шести законов, которые обеспечивали исполнение Тридцати девяти статей, повышали положение церкви и уровень духовенства и вводили в действие запаздывающий кодекс канонического права, подготовленный при Эдуарде VI под названием Reformatio legum ecclesiasticarum. Берли сам поддерживал большинство из этих реформ, но кампания по их продвижению пошла прахом, когда протестантский радикал Уильям Стрикленд внес законопроект о реформе «Книги общих молитв». Королева вмешалась, и было принято два закона: один — о введении письменного согласия с Уложением (Тридцать девять статей) и второй — запрещающий коррупционную сдачу в аренду бенефиций[769]. Применяя такую же тактику в 1572 году, когда были внесены два законопроекта против Марии Стюарт, Елизавета выбрала более мягкий вариант, а потом наложила на него вето, сославшись на то, что ей нужно еще обсудить этот вопрос[770]. В тот раз парламентское давление окупилось тем, что королева была вынуждена отправить на плаху герцога Норфолка. Однако в 1584–1585 годах Елизавета пресекла попытку Берли обеспечить законом порядок наследования престола в случае ее убийства и защитила право на английский трон Якова VI Стюарта, если он не будет «причастен» к преступлению против нее. И наконец, в ноябре 1586 года королева дала «ответ без ответа» на парламентскую петицию о приведении в исполнение смертного приговора Марии Стюарт. Да, Елизавета сама использовала парламент как инструмент пропаганды: если обращение парламента не доставило ей никакого удовольствия и было лишь тратой времени парламентариев, то его побочным продуктом было нагнетание в народе враждебности к Марии в 1570-е годы и вовлечение претендентки на престол в заговор, а также обеспечение какого-то оправдания ее смерти в феврале 1587 года[771]. Тем не менее специальный парламентский реестр, содержащий официальный отчет об акции 1586 года против Марии, не поместили в протоколы парламента по окончании сессии[772]. Возможно, это было просто упущением, но трудно не прийти к выводу, что королева запретила сохранять для потомков столь пикантное свидетельство политической роли парламента. Более того, в 1571 и 1593 годах Елизавета настаивала, что «государственные дела» вообще нельзя обсуждать в парламенте, если их не вынесли на обсуждение от ее имени и по ее соизволению, — новый принцип, позволивший ей первой из Тюдоров успешно ограничить свободу дебатов по вопросам внешней политики страны[773].

Особая ирония состоит в том, что Нортон и Флитвуд, которых теоретики противостояния в парламенте выделяют как предшественников Элиота и Пима, в действительности числились среди личных парламентских агентов или «деловых людей» Берли. Они и в дальнейшем работали в палате общин в интересах Тайного совета, особенно после 1571 года, когда Берли выбрали в палату лордов. Некоторые подходящие методики разработал в 1530-е годы Томас Кромвель, который первым начал рассматривать управление парламентом как неотъемлемый элемент правительственного влияния. Методы могли быть официальными и ведомственными: например, заблаговременная подготовка дела тайными советниками, которые потом заседали в качестве членов парламента и направляли дебаты в нужное русло; использование спикера для руководства палатой общин и определения последовательности рассмотрения законов; назначение комиссий для разработки законов или внесения в них поправок; определение продолжительности сессии, соответствующей целям правительства; использование королевского покровительства и в качестве последнего средства — королевского вето. Однако не менее важную роль играли неформальные дружеские связи, отношения «патрон — клиент», политические и религиозные контакты, а также территориальные и экономические интересы.

На неформальной арене действовали «люди дела», парламентарии, связанные с тайными советниками. Они служили для них экспертами, осведомителями, представителями и агентами по рекламе[774]. Томас Нортон и Уильям Флитвуд были лучшими из них. Нортон был лондонским адвокатом с умеренными пуританскими взглядами и активной враждебностью к католикам; его связи вели к Милдмею, Хаттону и Уолсингему, а также к Берли. Поистине «человек дела» с 1563 по 1581 год, Нортон был неутомимым членом комиссий, плодовитым составителем парламентских законопроектов и популярным человеком в палате общин. Флитвуд тоже был лондонским юристом. Он служил протоколистом в Сити с 1571 по 1592 год и более 30 лет проявлял активность в палате общин. Как Томас Диггес (клиент графа Лестера), Томас Даннетт (кузен Берли), Джеймс Далтон (связанный с Берли), Уильям Фицуильям (зять Милдмея) и более дюжины других, он имел целью облегчить течение парламентских дел, работая во взаимодействии с Тайным советом. Как объявил Нортон: «Все, чем я занимался, я делал по приказу палаты общин, и прежде всего по распоряжению Совета королевы там, и моей главнейшей заботой было во всем следовать Тайному совету»[775]. Таким образом, «люди дела» не имели цены: они были глазами Совета, его ушами и руками в нижней палате парламента. Один из них даже рекомендовал, чтобы закон о субсидии «был написан на бумаге и пергаменте» до начала сессии парламента — знаменательная рекомендация, поскольку она предполагает, что даже исключительное право палаты общин инициировать введение налогов Тайный совет мог свести к пустой формальности[776].

Однако если при Елизавете парламентом хорошо управляли, то только потому, что законотворческую деятельность должным образом направляли, поскольку, хотя королева настаивала на коротких сессиях парламента, на рассмотрение представлялось беспрецедентное количество законопроектов. Тогда как в правление Эдуарда VI на каждой сессии рассматривали в среднем 93 закона, а при Марии — 48, то во времена Елизаветы средний показатель составлял 126 биллей[777]. Даже эта цифра, возможно, неточна: в 1581 году Нортон сказал своим сотрапезникам, что написал «много законопроектов, которых не видели в палате общин»[778]. Соответственно, основная задача управления состояла не в том, чтобы «организовывать» или докладывать о ходе дебатов, а в том, чтобы совладать с потоком биллей, многие из которых касались личных, территориальных или групповых интересов. Приходилось расставлять приоритеты, отдающие предпочтение мерам государственного характера. Продуктивность елизаветинского парламента говорит о его успешности. Парламентарии создали 272 общих закона и 166 частных законов, в среднем по 33 закона в сессию. Общие цифры вводят в заблуждение, поскольку маскируют резкий спад законотворчества 1586–1587 годов и в 1589 году, когда было принято только 11 и 24 закона соответственно. К тому же в 1559, 1563 и 1584–1585 годах принимали больше частных законов, чем на других сессиях[779]. Однако общая картина совершенно очевидна. При этом на каждой сессии парламента давалось согласие на взимание налогов, за исключением 1572 года, когда его не запрашивали.

Из общих законов самые важные, после религиозного урегулирования и законов против рекузантства, касались социальной политики и уголовного права. Шаги к социальному обеспечению, более гуманные, чем порка и разрешенное нищенство, впервые предпринимались в 1536 и 1552 годах, а в 1563 году Акт о помощи бедным санкционировал сбор почти обязательных пожертвований для приходской помощи бедным, — его проводили церковные старосты под контролем мировых судей и епархиальные власти[780]. Отказ жертвовать мог привести к аресту, но размер пожертвования определял сам человек. Когда истек срок действия этого акта, парламент вернулся к проблеме и в 1572 году одобрил закон о наказании бродяг и помощи бедным. Отменяя предыдущее законодательство с 1531 года, этот акт совмещал суровость с позитивным взглядом на проблему. Взрослых бродяг предписывалось пороть и прокалывать им правое ухо за первое нарушение, за второе — судить как опасных преступников и вешать за третье, невзирая на неподсудность духовенства светскому суду. Однако этот закон также ввел программу обязательных местных налогов для помощи престарелым и больным бедным. Мировым судьям надлежало в каждом приходе зарегистрировать бедных, определить сумму на их содержание и назначить инспекторов управлять работой системы социального обеспечения, используя дополнительные средства на создание исправительных домов для бродяг[781]. Кроме того, в законе 1576 года впервые осуществили замыслы, обсуждавшиеся еще в 1530-х годах, предписав закупать сырье, такое как шерсть, лен, конопля или железо, и обеспечивать работой трудоспособных безработных на приходском уровне[782].

Разумеется, эти меры не содержали в себе ничего, чего бы уже не использовали в более просвещенных городах. В парламент они поступили как частные инициативы, прежде чем их воспринял Тайный совет. Тем не менее они определили основы реалистичного государственного свода законов, завершенного в 1598 и 1601 годах, когда последующие Акты о помощи бедным усовершенствовали, расширили предыдущее законодательство и упорядочили его применение. В частности, определили обязанности инспекторов по делам бедных и мировых судей; дали полномочия брать под стражу или налагать арест на имущество не желающих платить налоги; прописали положение о выплате пенсий раненым военнослужащим в смежном Акте о помощи солдатам и матросам[783]. Кроме того, в 1598 и 1601 годах были приняты законы о строительстве больниц и исправительных домов, а также о контроле над благотворительными организациями[784]. И наконец, в 1593 году отменили наказания для бродяг в виде протыкания ушей и смертной казни, но кодифицированный Акт о бродяжничестве 1598 года постановил опасных преступников высылать или отправлять на галеры, а других бродяг пороть и направлять в исправительные дома[785].

Во всем этом законодательстве подразумевается, что следует поддерживать постоянный баланс сельского и городского населения и всех принуждать к работе. Страх перед бродяжничеством в тюдоровской Англии в основном исходил от осознаваемой угрозы, которую безработные люди создают для частной собственности, когда выходят на большую дорогу[786]. Однако реформа законов о труде уже запоздала, когда Елизавета взошла на трон. Предыдущее законодательство разрушила инфляция, а эпидемия гриппа 1556–1560 годов стала причиной беспорядков. Забастовки во многих городах означали, что рабочим придется платить больше, чем определено законом. Соответственно, центральное правительство и местные магистраты хотели заново отрегулировать трудовые отношения[787].

Парламент 1559 года подготовил сцену для действия. Программа Тайного совета включала два закона: один «о сельскохозяйственных рабочих и ремесленниках и их заработной плате», второй «о найме и работе учеников и наемных мастеров»[788]. Хотя на оба закона у парламента не хватило времени, их снова внесли в 1563 году, объединив в один закон. В результате появился Статут ремесленников, который на два столетия установил законные рамки для английских рабочих[789]. Он перенес ответственность за твердые зарплаты с парламента на местных мировых судей, и, таким образом, больше не стало предписанного законом потолка заработной платы. Однако преступлением сделалось как требовать, так и платить больше, чем определено на местном уровне. К тому же ограничивалась трудовая мобильность из-за обязательных семи лет ученичества, хотя имущественные цензы для допуска к ученичеству в городе повысились, чтобы сдержать миграцию населения в города. Попытка этим законом запретить рабочим менять нанимателей или место найма, не получив сначала письменных документов, была обречена на провал. Однако, несмотря на то что Статут ремесленников мало помогал сократить безработицу, как только он вступил в законную силу, мировые судьи начали фиксировать уровень зарплат и публиковать их списки. Они установили верхнюю планку выше прежних максимальных значений, но не компенсировали потери с 1530-х годов, а после 1585 года реальные зарплаты снова снизились[790].

Корректировка уголовного права в основном касалась подлогов, мошенничеств, клятвопреступлений и неподсудности духовенства светскому суду. Несмотря на некоторые прежние поправки, тюдоровское уголовное право было неполным. Разработанное в отношении тяжких преступлений, оно оставалось расплывчатым и устаревшим в категории менее опасных правонарушений, поскольку создавалось во времена насилия, а не коварства[791]. Были слабо развиты статьи о мошенничестве, подлоге, клятвопреступлении, правилах доказывания, нарушениях судебной процедуры и сговорах. Действия сговора в ущерб третьей стороне или притеснения, особенно ложные или фальсифицированные претензии на право владения землей, многочисленные или сутяжнические преследования судебными исками, чтобы оппонент продал землю дешевле, были более существенными преступлениями в тюдоровском обществе, чем прежнее незаконное лишение владения недвижимостью, насильственное вторжение и причинение вреда. В 1530-е годы Кромвель делал попытки провести реформы в этой области, но не преуспел из-за устоявшихся интересов и консерватизма юристов в палате общин[792]. К правлению Елизаветы подходы менялись, особенно в Суде Звездной палаты, который после 1560 года сделал рассмотрение таких дел своей специализацией[793]. Тем не менее разум Тюдоров и Стюартов имел склонность относить злоупотребления скорее на счет жадности людей, чем изъянов системы. В результате Тайный совет продолжал считать, что средство излечения состоит в улучшении нравов, а не законов.

Три акта 1563 года против воровства слуг, черной магии и содомии восстановили тяжкие уголовные преступления, впервые выделенные при Генрихе VIII, но впоследствии отмененные[794]. На той же сессии взялись за подлоги и лжесвидетельства[795]. Подлог определили как «сознательную, коварную и обманную» подделку и представление заведомо фальшивых прав на землю или других правовых документов; преступники приговаривались к возмещению убытков в двойном размере, телесному наказанию, тюремному заключению и (за повторное преступление) казни через повешение. Акт о подлоге, поскольку он охватывал большую сферу, требовал судебного толкования, которое дали в Суде Звездной палаты. Этот суд также наказывал за лжесвидетельство и подстрекательство к лжесвидетельству, которые другой акт 1563 года отнес к категории проступков, когда они касались дел о земле, товарах, долгов или возмещения убытков в любом суде письменного производства[796]. Явившись своего рода юридической вехой, этот акт ввел более высокие стандарты не только в центральных судах, но и на местах в выездных судах и судах квартальных сессий, а также в церковных судах. Кроме того, акты 1571 и 1584–1585 годов наказывали за мошеннический сговор с целью обмана кредиторов и покупателей[797]. И наконец, была отменена неподсудность духовенства светскому суду для воров-карманников, действующих группами, а также насильников и взломщиков[798]. Эту привилегию окончательно ограничили в 1576 году, когда было решено, что, хотя настоящие священнослужители и грамотные миряне один раз в жизни могут прочитать «стих висельника»[799], чтобы избежать наказания за преступление, но им все равно придется провести 12 месяцев в тюрьме по решению светских судей. Таким образом, акт ужесточил привилегию неподсудности духовенства светскому суду и показал, что ее роль в постреформационную эпоху сводится к смягчающему обстоятельству при осуждении преступника[800].

Две пятых законов елизаветинского времени касались частных дел. Считается, что значение законов частной практики для тюдоровского правления состояло в том, что они стабилизировали состояние общества, чего не хватало в Шотландии и Ирландии[801]. Ранее корона показала, как можно использовать парламент в интересах частного предпринимательства, в частности реорганизовать его собственные землевладения. Выразители частных и групповых интересов последовали этому примеру, хотя сама корона после 1546 года этот метод отвергла. Среднее количество частных актов за парламентскую сессию при Генрихе VII составляло 18,7 (нетипично высокую цифру обусловили восстановление в правах и возвращение земель, конфискованных по приговорам о государственной измене); при Генрихе VIII — 8,3; при Эдуарде VI — 9,2; при Марии — 4,3, а при Елизавете — 13,4[802]. Однако это только принятые законы, с течением времени количество отклоненных биллей значительно превышало количество принятых.

К тому же «частные» парламентские инициативы не ограничивались личными или территориальными соображениями. Городские корпорации старались продвигать законодательство, затрагивающее не только групповые, но и государственные интересы, так же поступали и мировые судьи. Тюдоровское разделение биллей и актов на «общие» и «частные» категории вводит в заблуждение, поскольку классификация не определялась критериями масштаба и содержания; мерилом служило, платилось ли вознаграждение секретарям во время прохождения закона и решила ли корона печатать акт полностью в сессионном статуте или просто поставила его название в список частных актов. Разница состояла в том, что «общий» акт публиковался короной и его можно было представить в судебном процессе, тогда как содержание «частных» актов не публиковалось[803]. По этой причине, если они требовались в суде, частные акты представлялись либо в форме пергаментных копий, заверенных клерками парламента, либо копий, заверенных с помощью Большой государственной печати.

Примерно из 283 частных биллей, представленных на первых семи сессиях елизаветинского парламента, 22 стали общими законами, 98 — частными, а 163 провалились. В целом за этот период представили около 885 биллей, общих и частных, 146 из которых стали общими законами и 106 частными[804]. Притом что было принято 24 % представленных биллей, а 8 % частных биллей тоже стали общими законами, это означает, что «общие» меры совершенно точно продвигали частные парламентарии. Действительно, многие елизаветинские законы для всего государства, по существу, были редакциями различных предложений по одному и тому же вопросу разных людей, входящих в комиссии парламента, или не входящих в парламент тайных советников и их «людей дела». Между многими официальными законами и теми, что исходили от частных лиц, существовала серая зона. Таким образом, поскольку больше общих законов, чем раньше, полностью или частично создавались обычными парламентариями, по всей видимости, Тайному совету меньше требовалось изучать всю сферу общего законодательства, чтобы обеспечить удовлетворение интересов всего государства[805]. Едва ли будет преувеличением сказать, что если для короны главный смысл парламента заключался в налогообложении, то для парламентариев он состоял в принятии законов[806]. В этом смысле парламент предоставлял возможности для проведения политики «снизу вверх», которая дополняла модель «сверху вниз» с центром в Тайном совете. Более того, этот анализ можно обогатить дальнейшим изучением того, как на протяжении всего XVI века местные магнаты использовали связи при дворе для продвижения местных интересов, однако к этому вопросу историки пока только приступили.

12

Война с Испанией

События 1583–1585 годов стали испытанием для властей: тайный сговор Испании с де Гизом, успех Реконкисты Пармы в Нидерландах, намерение Джона Сомервилла разрядить пистолет в Елизавету и убийство Вильгельма Оранского побудили к паническим мерам. Графов Нортумберленда и Арундела посадили в тюрьму как сообщников Трокмортона, а в октябре 1584 года Берли и Уолсингем разработали Соглашение об ассоциации. Построенное по модели, прекрасно знакомой беспокойной Шотландии (по соглашению 1568 года партия Марии Стюарт поклялась восстановить ее на троне), Ассоциация решила защищать жизнь Елизаветы и «добиваться силой оружия и всеми другими средствами отмщения людям, какого бы они ни были положения и состояния… которые попытаются… нанести вред персоне Ее Величества королевы». Кроме того, члены Ассоциации дали клятву «никогда не отказываться от всех видов насильственного преследования таких людей до полного их уничтожения» и не мириться ни с каким «фальшивым наследником, от имени которого или ради которого такой мерзкий акт попытаются совершить или совершат»[807]. Это, разумеется, означало, что в случае угрозы жизни Елизаветы королеву Шотландии казнят, будет она виновна или нет. Более того, хотя формулировка была неоднозначной, подразумевалось, что, если Яков VI начнет претендовать на английский престол, его тоже уничтожат.

По существу, Ассоциация была политическим добровольным отрядом по охране общественного порядка, в него вступили тысячи добровольцев. Об официальных процедурах и судебных процессах забыли: членов Ассоциации рекрутировали вельможи и джентри, действовавшие не как должностные лица, а как общественные лидеры; цель состояла просто в мести; и расплата должна была быть немедленной. Когда паника 1584 года отступила, тайные советники, парламент, лорд-лейтенанты и мировые судьи замаскировали эти моменты. Сама Елизавета заявила, что не знала о соглашении, пока не увидела копии с печатями членов. Слабость тюдоровского государства тогда стала очевидной. Если в предыдущие кризисы объявляли военное положение (например, в 1487, 1495, 1536–1537, 1549 и 1569–1570 годах), то это было вполне конституционно: «чрезвычайные» полномочия короны опирались на королевскую прерогативу, которую предполагало английское право. Ассоциация, напротив, представляла собой типичный самосуд. Однако этот эпизод не был единственным в своем роде. «Объединение народа» рассматривали в 1569 году, потом повторили в 1696-м, когда сформировали вторую Ассоциацию, чтобы предотвратить якобитский заговор против Вильгельма III[808].

Когда 23 ноября 1584 года собрался парламент, законы о безопасности королевы и против иезуитов с католическими священниками стояли на первом месте. Первый закон о безопасности Елизаветы близко напоминал Соглашение об ассоциации, но некоторые члены парламента отрицательно восприняли его сомнительную законность и угрозу в адрес Якова, если тот будет невиновен в преступлении. Елизавета решительно поддержала эти замечания, хотя они создавали проблему для людей, присягнувших изначальному соглашению, в том смысле, что они превратятся в клятвопреступников, если закон будет принят в других формулировках. Однако у королевы был свой путь: вопрос разрешился после Рождества, когда приняли новый закон, замещающий существующую Ассоциацию и исключавший Якова из наказаний закона, если он не был «причастен» к преступлению. Второй акт той сессии требовал от иезуитов, священников-семинаристов и других, кто был рукоположен в католический сан после 1559 года, покинуть пределы Английского королевства в течение 40 дней; запрещал им возвращаться под угрозой обвинения в государственной измене и объявлял тяжким преступлением сознательно укрывать у себя иезуитов и католических священников и помогать им. Вдобавок англичанам, находящимся за границей в католических семинариях, надлежало вернуться домой в течение шести месяцев, в случае неисполнения закона их ожидало обвинение в государственной измене, если они впоследствии приедут в страну[809].

Тем не менее на дебатах об Ассоциации ощущалась угроза. Что будет, если Елизавету вдруг убъют? Как определять наследника? Эти вопросы стали настоятельными, когда появились известия о заговоре Перри: был ли Уильям Перри, член парламента от Квинборо, изменником или провокатором, но обнародование факта, что он замышлял убить Елизавету, обеспечило истерию. Когда Елизавета болела оспой в 1562–1563 годах, Берли предложил, что в случае ее смерти должен править Регентский совет из тайных советников и людей, названных Елизаветой в своем завещании, пока парламент не примет решение о наследовании престола. Проект закона о наследовании престола, над которым он работал с генеральным прокурором Попэмом в течение января 1585 года, строился на похожей схеме. Планировалось, что в случае смерти королевы Тайный совет в течение десяти дней созовет как можно больше духовных и светских членов палаты лордов, выберет «столько, чтобы вместе с Тайным советом они насчитывали по меньшей мере 30 человек», и они с главными судьями страны в «ранее указанное время составят Большой совет королевства». Большой совет расследует смерть Елизаветы и, «разумеется, всеми силами… будет судить, наказывать и казнить преступников, в интересах кого бы они ни действовали». За это время следует созвать парламент в том составе, который был избран на предыдущую сессию. И наконец, парламент должен рассмотреть права на престол, выбрать человека, имеющего «наилучшие основания… по крови в соответствии с королевскими законами страны», и объявить свое решение в форме парламентского акта[810].

Таким образом, как и Томас Кромвель, Берли в конечном итоге считал парламент компетентным органом управления в революционной ситуации. Задушив его закон в зародыше, Елизавета выказала жесткое неодобрение, хотя кто из них, она или Берли, лучше понимал ситуацию, остается неясным. Отвергать план действий в чрезвычайных обстоятельствах, продуманный, чтобы минимизировать риск анархии, было безответственно. Однако парламент, созванный после смерти монарха, не имел законной силы, поскольку его полномочия заканчиваются в момент кончины государя. Как советовали Саквилл и Нортон в трагедии «Горбодук» (1561), порядок наследования лучше устанавливать, когда монарх еще жив:

Увы! А что надежды совещаться,

Когда на совещанье нет надежд?

Которое хоть и сберется в лад,

А все же в лад окончится навряд[811].

Точное суждение о парламентах Оливера Кромвеля. Эти строки не распространялись на Елизавету только потому, что ей повезло прожить до 1603 года.

Однако шансы на престол Марии Стюарт, королевы Шотландии, выглядели маловероятными. Точка зрения на этот вопрос в 1584–1585 годах повторяла мнение 1572 года, несмотря на переговоры Елизаветы о возвращении Марии в Шотландию, чтобы та под надзором делила трон со своим сыном. По сути, эта дипломатия не имела отношения к реальности, поскольку предмет спора «Мария против сына» испарялся при достижении Яковом VI возраста, когда он станет бесспорным правителем Шотландии. Елизавета, Берли и Хансдон предполагали унию с Шотландией. В июле 1585 года Яков принял £4000 единовременно и пенсию в размере £4000 в год, чтобы поддерживать оборонительный союз, подразумевавший содержание Марии в неволе; годом позже эти условия были подтверждены заключением официального союза. Разумеется, дружелюбие к шотландцам росло всецело из испано-гизовской угрозы, а не посредством усилий Уолсингема и Дэвисона, которые не доверяли Якову и настаивали на действиях против Марии. Берли тоже сомневался, но Лестер желал умиротворить Якова, чтобы женить своего сына на Арабелле Стюарт. Самого Якова склонило письмо от Елизаветы с обещанием, что она не позволит никак поколебать его право на английскую корону. Впоследствии его неприязненное сотрудничество покупалось денежными взносами и растущими шансами на великолепную награду. (В любом случае он не испытывал иллюзий в отношении поддержки французов или испанцев.)

Тем не менее заговоры Трокмортона и Перри породили атмосферу, в которой Уолсингем расцвел. Марию сначала перевезли из-под надзора графа Шрусбери в руки сэра Эмиаса Поулета, радикального пуританина, который изолировал ее от внешнего мира. Затем Уолсингем с помощью Поулета и двойного агента католического беженца Гилберта Гиффорда наладил контролируемый канал связи между Марией и французским послом в Лондоне. Водонепроницаемую коробочку через отверстие от пробки помещали в пивную бочку. Ко времени зарождения заговора Энтони Бабингтона с целью убить Елизавету ловушка Уолсингема была готова. Он написал Лестеру: «Если дело хорошо сделать, оно сломает шею всем опасным проискам во время правления Ее Величества»[812]. Когда Мария одобрила запланированное убийство в продиктованном письме (17 июля 1586 года), ловушка захлопнулась. Заговорщиков Бабингтона судили и повесили, но по поводу казни Марии Елизавета мучилась даже больше, чем когда казнили Норфолка после заговора Ридольфи.

Поскольку Тауэр посчитали недостаточно безопасным и слишким близким к Лондону, Марию отправили в замок Фотерингей, где суд над ней официально открылся 14 октября 1586 года. Суд проводила комиссия из аристократов, тайных советников и ведущих судей, назначенная по условиям Акта о безопасности королевы. Несмотря на то что Мария настаивала на том, что она королева и поэтому неподсудна английскому общему праву, ее убедили, что она запятнала свою репутацию, отказавшись защищаться. Она отрицала всякое соучастие в неудавшемся убийстве, но на основании ее письма Бабингтону была признана виновной. Несомненно, если бы исполнение приговора не отсрочили по распоряжению Елизаветы, приговор суда опубликовали бы немедленно. Однако требование Марии, чтобы ее вину устанавливали по ее собственным словам или собственному почерку, не было удовлетворено.

Елизавета колебалась. Полностью воплотился прогноз Дэвисона, что она не заберет жизнь своей соперницы, если «ее не вынудит настоящий ужас»[813]. Несмотря на то что она позволила членам комиссии приговорить Марию 25 октября, Тайному совету не удалось использовать парламент, чтобы заставить Елизавету дойти до последней черты. Берли написал Уолсингему: «Мы привлекли парламент, с которым Ее Величество не любит сталкиваться, но мы все настаиваем, чтобы облегчить бремя и сильнее убедить мир за границей»[814]. Елизавету уговорили созвать парламент на 20 октября, парламентарии обратились к королеве с петицией казнить Марию. Ее обтекаемый ответ пришел 24 ноября: «Если я скажу, что не хотела бы делать то, о чем вы просите, то, наверное, это не совсем так; а сказать, что сделаю, пожалуй, значит навлечь опасность на то, что вы стараетесь сохранить»[815]. Королева сама назвала свое письмо «ответом без ответа», хотя основания откладывать решение существовали. Было важно удостовериться, что Яков не будет мстить за свою мать оружием, а также требовалось проконтролировать, чтобы Генрих III расценил предложение Марии передать ее гипотетическое право на английский престол Филиппу II как разрывающее ее связи с Францией. Однако главная причина состояла в том, что Мария была королевой, не подчиненной никакой земной власти, «поскольку самовластные монархи отвечают за свои поступки только перед Богом»[816]. Елизавете нужно было исчерпать все другие средства, прежде чем привести в исполнение смертный приговор. Она даже дошла до предложения, чтобы другие сняли с нее этот груз. По ее просьбе Поулету написали письмо с поручением избавиться от пленницы без ордера согласно Соглашению об ассоциации. Однако Поулет отказался. «Господь запрещает мне, — ответил он, — преступлением губить свою душу». Он, несомненно, предвидел судьбу Дэвисона, хотя Елизавету возмутила его «щепетильность». И она заговорила об «одном Вингфилде», который вместе с другими может исполнить это убийство[817].

В отчаянии Тайный совет предпринял самостоятельные действия. 4 декабря объявили приговор Марии, но его исполнение было «совершенно невыносимо» для Елизаветы. Хотя Берли подготовил распоряжение о приведении в исполнение смертного приговора в конце декабря, королева не могла собраться с силами, чтобы подписать его. Она дрогнула только 1 февраля 1587 года, когда запаниковала от охвативших страну слухов, что в Уэльсе высадились испанские войска, а Мария бежала из тюрьмы. Елизавета приказала Дэвисону принести документ. Она попросила перо и чернила и подписала. Затем Дэвисон получил устные команды противоположного свойства — сначала поставить печать на ордер, потом не ставить печать до дальнейших распоряжений. Он поставил печать сразу, и на срочном совещании 11 советников, включая Берли, Лестера, Хаттона, Дэвисона и второго лорда Говарда Эффингема, было принято решение отправить ордер, но не сообщать королеве, «пока не закончится казнь». Были отданы необходимые инструкции, а Уолсингем поставил свою подпись дома (он лежал больной в постели)[818].

Таким образом, Елизавета вынужденно поставила свою подпись, хотя вариант убийства еще сохранялся. Когда ордер доставили в Фотерингей, прецеденты смерти Эдуарда II и Ричарда II обдумывались, но «было решено, что более удобно или безопасно сделать это не тайно, а открыто, согласно статуту» 1585 года[819]. 8 февраля Марии отрубили голову. (Как и о ее внуке Карле I, о ней говорили, что лучше всего в жизни ей удалась смерть.)

Когда сын Шрусбери прискакал в Лондон с этим известием, зазвонили колокола, люди стали разжигать праздничные костры, но Елизавета пребывала в страшной ярости. Кощунство казни помазанной королевы лишило ее самообладания; она обезумела и впала в тоску. Королева целый месяц отказывалась встречаться с Берли и не читала его писем. Она даже спрашивала у юристов, нельзя ли по королевской прерогативе повесить Дэвисона за то, что он выпустил ордер из своих рук, — три недели Берли боялся, что ее гнев возьмет верх над законом. Нормальные отношения с Тайным советом восстановились только через четыре месяца. В итоге Дэвисона отправили в Тауэр, судили в Звездной палате, оштрафовали на 10 000 марок и посадили в тюрьму по желанию королевы. Через 18 месяцев его освободили, а штраф простили. Он продолжал получать жалованье секретаря до самой смерти, но так и не вернул себе королевского расположения. Другими словами, он стал козлом отпущения по политической необходимости.

После казни Марии Стюарт война с Испанией стала неизбежной. Елизавета в этой связи поберегла свои резервы, отказавшись увеличивать субсидии Якову VI, гугенотам и голландцам. Экспедиция Лестера провалилась. Со времени прибытия Лестера в Нидерланды существовали противоречия между его целями и намерениями Елизаветы, а также между его сторонниками среди командиров (сэр Филип Сидни, губернатор Флиссингена; граф Эссекс, генерал английской конницы; Томас Диггес, начальник по набору в армию) и сэром Джоном Норрисом, пехотным генерал-полковником. По сути, Лестер оказался некомпетентным и как военачальник, и как руководитель. Он рассорился с Морицем Нассау, с Норрисом, с военным казначеем Ричардом Хаддлстоном (дядя Норриса) и со своим собственным гражданским советником Томасом Уилксом. Сразу по приезде он не только поднял своим офицерам жалованье, но и, судя по всему, заплатил восьми тысячам английских добровольцев из денег, предназначенных для основных экспедиционных сил. Не соблюдая финансовую дисциплину, он не смог уложиться в выделенный ему годовой бюджет £126 000[820].

Однако политические ошибки превзошли финансовые. В январе 1586 года Лестер принял от Генеральных штатов пост генерал-губернатора, не посоветовавшись с Елизаветой, — то есть титул и власть, которые прежде принадлежали представителю Филиппа II, что было вопиющим нарушением инструкций королевы. Подразумевалось, что Елизавета признала суверенитет над Соединенными провинциями, которыми Лестер управлял как вице-король. Хотя Лестер пытался по этому вопросу настроить Тайный совет против королевы, он проиграл, не в последнюю очередь потому, что Елизавета активно отреагировала на намеки, что он устраивает в Гааге конкурирующий двор. Потребовалось полгода, чтобы ее ярость поутихла, а к этому времени состав Совета изменился не в пользу интересов Лестера. В феврале 1586 года в Тайный совет ввели архиепископа Уитгифта, лорда Бакхерста (сына бывшего тайного советника сэра Ричарда Саквилла) и лорда Кобэма вместо кандидатов Лестера графов Пембрука и Хантингдона, лорда Артура Грея и Генри Грея, графа Кента. Если цели Лестера — надежная база в Нидерландах, протестантская коалиция, разрушение французского влияния среди оранжистов и создание противовеса вновь начавшимся переговорам Елизаветы с Пармой — хорошо понятны, то средства их достижения вели к обратным результатам[821].

Отозванный в ноябре 1586 года, чтобы посетить парламент и помочь в деле с приговором Марии Стюарт, Лестер обнаружил, что его руководство экспедицией представляют в искаженном свете. Вернувшись в Нидерланды в июне 1587 года, он не смог снять осаду порта Слёйс (плацдарм для наступления на Флиссинген). Уже были потеряны город Девентер и форт, контролирующий Зютфен, из-за измены английских капитанов сэра Уильяма Стэнли и Роланда Йорка (не получая жалованья, они капитулировали перед «золотыми пулями» Пармы). К тому же последние усилия Лестера установить свою власть над Генеральными штатами вызвали противодействие, поставив Соединенные провинции на грань гражданской войны. К сентябрю 1587 года граф пришел в отчаяние: он решил отказаться от командования и в начале декабря вернулся в Англию. Когда лорда Уиллоуби де Эресби назначили командующим английскими силами (со строгим приказом не вмешиваться в политику), миф, что интервенция Лестера спасет голландцев, обнажил свою суть — протестантской романтической мечты[822]. Хотя образ сэра Филипа Сидни, умирающего в Зютфене, разделившего последний глоток воды с бедным солдатом, впоследствии захватил воображение многих людей, легенда не соответствовала действительности. Сидни умер в Арнеме через четыре недели после того, как получил ранение в Зютфене, а знаменитую историю о глотке воды рассказал Фулк Гревилл, который не присутствовал на месте событий и написал об этом 20 лет спустя. В любом случае голландцы нуждались в умелом управлении государственными делами, руководстве, деньгах и военной организации, чтобы успешно противостоять испанским Габсбургам. Лестер не смог дать им желаемого, это сломило дух графа, а с духом ушли и силы — он умер в сентябре 1588 года. Сочиняя ему некролог, Эдмунд Спенсер отметил в поэме «Руины времени»:

Теперь он мертв. Вся слава умерла,

И все его величие померкло,

На глади озера туманной светлый блик —

Мелькнул и тут же нет его в помине[823][824].

Однако Испания рассматривала английскую интервенцию в Нидерланды как акт войны. Уже в 1583 году Филипп II обдумывал идею Непобедимой армады; 29 декабря 1585 года он приступил к построению планов, сбору карт и информации. Осведомители настраивали его на оптимистичный лад относительно католической поддержки, которая якобы будет оказана вторжению: в докладах сообщалось, что лишь двенадцать английских графств привержены протестантству; что старая знать и джентри поднимутся за католическое дело, если получат возможность; что сторонники Марии Стюарт будут к Испании дружественны или нейтральны. Более точны были утверждения, что английская армия слаба и плохо подготовлена; что ни один город не выдержит трехдневной осады с артиллерией; что вторжение можно частично профинансировать за счет будущих трофеев. И наконец, эксперты Филиппа отмечали, что Франция расколота гражданской войной, а турки вряд ли нарушат перемирие с Испанией, если его поддержит папа римский[825].

Целью Непобедимой армады было завоевание Англии, что обеспечило бы возвращение Нидерландов. Непобедимая армада должна была проследовать к мысу Маргит и соединиться с силами Пармы, чтобы безопасно доставить его армию из Фландрии к английским берегам. При удачной высадке он планировал пройти через Кент, затем захватить Лондон и ожидать католических восстаний в приграничных районах и в Ирландии. Если он высадится, но не сумеет одержать решительной победы, Парма собирался заключить с Елизаветой соглашение на условиях, что она прекратит помощь претенденту на португальский престол Дому Антонио и голландскому восстанию, а также обеспечит толерантное отношение к католичеству в Англии и, возможно, выплатит контрибуцию.

По этой причине с начала 1586 года маркиз де Санта-Крус набирал корабли и людей. Запланированный на 1587 год выход Непобедимой армады отложил на год налет Фрэнсиса Дрейка на Кадис: в апреле 1587 года он сжег или потопил две-три сотни испанских кораблей и отправился к мысу Сен-Винсент, где перехватил бочарную клепку, предназначавшуюся для изготовления бочек для воды на корабли Непобедимой армады. Затем Дрейк отплыл к Азорским островам и там захватил португальское торговое судно из Ост-Индии с грузом на £140 000 и вынудил маркиза де Санта-Крус покинуть порт, чтобы защищать возвращающийся серебряный флот. С возвращением маркиза в Лиссабон было слишком поздно начинать «английское предприятие» в этом году. Более того, в феврале 1588 года Санта-Крус умер, а заменивший его на этом посту герцог Медина-Сидония не испытывал энтузиазма по поводу своей миссии, поскольку не имел достаточного количества продовольствия, боеприпасов и пушек.

Поскольку Филипп II намеревался осуществлять вторжение отборными войсками, ударную группировку из 4000 испанцев, 3000 итальянцев, 1000 бургундцев, 1000 английских эмигрантов-католиков, 8000 немцев и валлонцев собрали в портах Фландрии в ожидании 131 судна, имевшего на борту 7000 моряков и 17 000 солдат. Медина-Сидония надеялся разбить английский флот в сражении, чтобы герцог Пармский мог беспрепятственно доставить свои силы в Англию на баркасах и небольших судах. Как две армии должны были соединиться, остается неясным, но планировалось, что 6000 солдат Непобедимой армады усилят войска Пармы, как только он сможет закрепиться после высадки[826].

Несмотря на то что англичане начали по-настоящему готовиться к отражению атаки Непобедимой армады только в 1587 году, однако для обороны страны больше не требовались иностранные наемники, как при Сомерсете и Нортумберленде. Была предпринята последовательная попытка извлечь выгоду из милиционных статутов королевы Марии: в 1560-е годы велась подготовка ополчения, достигшая кульминации во времена Северного восстания. Однако из европейских держав только Испания располагала ресурсами для поддержания боеспособной армии — с должным снабжением, медицинским обслуживанием, пособием при вступлении в брак и социальным обеспечением. Английские солдаты не имели соответствующих условий до появления армии нового образца в 1640-е годы, а во Франции ситуация изменилась в конце XVII века вследствие реформы Мишеля ле Телье и Лувуа[827]. Однако в 1573 году Елизавета решила организовать подготовку примерно одной десятой милиционной армии. Поскольку теоретически набору подлежало 250 000 здоровых мужчин в возрасте от 16 до 60 лет, больше было невозможно ничего сделать. Так отобрали «подготовленные отряды». Из общего количества 182 929 человек, зарегистрированных в государственных армейских списках к 1575 году, 11 881 получил специальную подготовку и вооружение, 62 462 человека были экипированы, но подготовку не проходили, 12 563 не имели ни подготовки, ни вооружения, а 2835 человек составляли кавалерию[828]. Оплачивали набор в ополчение и подготовку на местах. Однако расходы на «королевскую армию», набранную короной для службы за границей, в Ирландии или в Англии, как в 1588 году, частично несло казначейство. Когда Непобедимая армада вошла в Ла-Манш, английские войска стояли в четырех местах: солдаты Йоркшира и северных графств охраняли Шотландию и восточное побережье севернее Хариджа; мобильные отряды располагались вдоль южного побережья, следуя за продвижением Непобедимой армады — их силы в целом составляли 27 000 пехотинцев и 2500 кавалеристов; армия из 16 500 человек под командованием Лестера стояла у Тилбери, хотя граф был под подозрением и мало участвовал в подготовке; а знать, тайные советники и епископы собрали 16 000 солдат из своих личных сторонников для охраны Елизаветы. Тем не менее многие в этих войсках были зелеными новобранцами, а их численность была скромной по стандартам Габсбургов[829].

Военно-морской флот Елизаветы в 1559–1560 годах состоял из 27 кораблей, плюс семь находились в сухих доках, ожидая реконструкции или ремонта. Тогда же на королевской службе состояло семь торговых судов[830]. Тайный совет продолжал выполнять военно-морскую программу королевы Марии до 1564 года, к тому времени в состав флота вошли 13 новых кораблей в дополнение к отремонтированным судам, но старые корабли были списаны, и общее количество равнялось 24. В 1575 году военно-морской флот призвал на военную службу 23 человека, хотя Совет полагал, что в критической ситуации можно будет реквизировать 135 торговых судов водоизмещением больше 100 тонн и 656 кораблей водоизмещением от 40 до 100 тонн[831]. Когда убили Вильгельма Оранского и в 1584 году замаячила война, сначала к плаванию подготовили четыре новых корабля, потом еще 14 и в 1590-е еще 19. К 1603 году Елизавета имела 42 корабля, однако же эта цифра ненамного превышает численность флота Генриха V, располагавшего 37 военными кораблями[832].

19 июля 1588 года Непобедимая армада прошла острова Силли. Она вступила в Ла-Манш полумесяцем, крылья прикрывали транспорты и суда снабжения: целью было устрашить и уничтожить все встреченные по пути английские корабли, чтобы осталось сразиться только с основным флотом. Англичане, однако, задумали атаку двумя колоннами, организованными в эскадры. 90 кораблей, включая большую часть королевских военных судов, под командованием лорд-адмирала Чарльза Говарда Эффингема и Фрэнсиса Дрейка в качестве вице-адмирала, сформировали западный контингент у берегов Плимута, а лорд Генри Сеймур командовал примерно 50 барками и полубаркасами, охраняющими Даунс[833] и устье Темзы. Тут собралось куда больше английских кораблей, чем ожидал Медина-Сидония; они обрушили шквал огня на испанские крылья, «выщипывая им перья», как выразился Говард. Тем не менее всего два испанских судна оказались в руках англичан до того, как Говард и Дрейк присоединились к Сеймуру у Дувра, чтобы сформировать полный флот, лучше оснащенный пушками, чем Непобедимая армада. Решающим элементом сражения стала артиллерия. Непобедимая армада несла только 19–20 больших пушек, а ее 173 орудия средне-крупного и среднего калибра были неэффективны — некоторые даже взрывались во время выстрела, что наталкивало на мысль, что в мастерских Лиссабона и Малаги продукцию плохо испытывали. Если Непобедимая армада имела всего 21 кулеврину (дальнобойное железное орудие), то английский флот — 153; если у испанцев была 151 полукулеврина, то у англичан — 344[834].

Соединение неповрежденных английских кораблей окружило флот Медины-Сидонии на рейде порта Кале. Поскольку английские пушки не допускали ближнего боя, в котором 17 000 испанских солдат могли бы одержать победу, 27 июля он поставил Непобедимую армаду на якорь возле Кале. Там он ждал, что Парма прорвется и попытается пересечь Ла-Манш, но небольшие маневренные суда голландцев контролировали берега и отмели фламандского побережья и сорвали три попытки испанцев погрузиться на корабли. Когда вечером 28 июля англичане пустили на Непобедимую армаду у Кале горящие корабли, Медина-Сидония решил, что это смертельно опасные брандеры. Он приказал своим кораблям сняться с якоря, при необходимости перерубив канаты. Потеря 120 якорей впоследствии создала серьезные проблемы. 29 июля началось главное сражение при Гравлине[835] у фламандского побережья. Приливы и отливы смещали боевые действия то на юг, то на север. Англичане наилучшим образом использовали мощную артиллерию: многие вражеские корабли получили пробоины, гибли команды, хотя затонул только один галеон, а два в бедственном состоянии взяли курс на Нидерланды. Перемена направления ветра прервала сражение и позволила Медине-Сидонии бежать на северо-запад, по ходу движения собирая рассеянные транспортные суда и корабли снабжения. Погоня англичан могла быть лишь номинальной, потому что у них закончились ядра и припасы. Сэр Томас Хенидж жаловался, что лорду Говарду пришлось есть бобы, а его людям пить собственную мочу. По общему мнению, больше английских моряков погибло от лишений, чем от испанского оружия, что впоследствии привело к ожесточенным поискам виноватого. Когда Непобедимая армада миновала залив Ферт-оф-Форт[836], за ней следовала только пара английских кораблей. 10 августа испанцы обогнули Оркнейские острова. Штормы Атлантики и отсутствие якорей довершили разгром. Лишь половина потрепанных кораблей доплелась до Испании вдоль западного побережья Ирландии; испанские потери в данном регионе оценивались в 5500 человек[837].

Таким образом, английский флот превзошел своих противников в маневренности флота и мощности артиллерии и предотвратил вторжение сил герцога Пармы. Он мог погрузить свои войска только во время прилива при хорошей погоде, но когда голландцы организовали блокаду превосходящими военно-морскими силами, условия стали непригодными. Однако поражение Непобедимой армады было лишь началом войны, которая продолжалась до 1604 года. К началу 1620-х годов заговорили, что Елизавета победила Испанию минимальной ценой, потому что избегала союзов с другими странами и полагалась главным образом на королевский флот и вольнонаемные частные вооруженные суда, охотившиеся на торговый флот врагов. Сущая правда, что елизаветинские военно-морские силы обеспечивали ей контроль над береговой линией Британских островов и водами Северо-Западной Европы; правда и то, что английская контрстратегия состояла в самофинансировании военных действий и каперские налеты на побережье Испании и в Атлантике возмещали затраты на сухопутную войну в Европе, хотя на практике война так никогда и не стала самофинансируемой[838].

Представление о том, что война на море была важнее военных действий на суше, не соответствует действительности. Морские сражения были лишь частью битвы, охватившей всю Западную Европу. Центром сопротивления франко-испанской агрессии была гражданская война во Франции. Соответственно, главными театрами военных действий для Англии в 1589–1595 годах послужили Северная Франция и Нидерланды. Если бы Филипп II и Католическая лига в качестве его финансового союзника взяли верх над Генрихом Наваррским, и Англию, и Соединенные провинции тоже ждал бы крах: армия Филиппа во Фландрии раздавила бы голландцев, не опасаясь вмешательства со стороны французов. После смерти архиепископа Руанского, «Карла X» Католической лиги (май 1590 года), у Филиппа[839] возникало искушение заявить права на французский трон для себя или своей дочери Изабеллы, а в этом случае английских военно-морских сил не хватило бы, чтобы перекрыть все возможные пути вторжения с побережья противника — от Бреста до Эмдена. Поскольку Елизавете недоставало сухопутных войск, денег и человеческих ресурсов, чтобы состязаться с Испанией, она была вынуждена помогать Генриху Наваррскому и голландцам. Наиболее сильные позиции Католическая лига имела в Пикардии, Нормандии и Бретани; эти регионы вместе с Нидерландами превратились в постоянную зону военных действий. В 1589–1595 годах Елизавета отправила 20 000 солдат во Францию и 8000 в Нидерланды. Финансовая помощь за эти шесть лет Генриху Наваррскому в целом составила минимум £300 000, а голландцам — £750 000. Английские военно-морские операции того периода, напротив, играли второстепенную роль: плохо организованная экспедиция 1589 года по уничтожению остатков Непобедимой армады стоила королеве £49 000, тогда как £172 259 были вложены в «плавания искателей приключений»[840].

В октябре 1587 года Генрих Наваррский привел гугенотов к победе в сражении с армией Генриха III в битве при Кутра, но в следующем месяце силы немецких наемников, которые двигались на подмогу наваррцу, разбил герцог де Гиз. В Париже экстремистское крыло Католической лиги планировало поднять народное восстание — их целью было безвозвратно привязать к себе Генриха III. Неудавшийся контрпереворот короля спровоцировал «день баррикад»: де Гизу и Парижской лиге пришлось спасать Генриха от толпы (11 мая 1588 года). Он бежал и поначалу уступил требованиям Католической лиги, однако, стремясь отомстить, приказал в Блуа убить де Гиза и его брата кардинала де Гиза[841], а ведущих членов Лиги арестовал (декабрь 1588 года). Когда немедленно взбунтовались католические города, Генрих объединился против Лиги с Генрихом Наваррским (апрель 1589 года), но 22 июля было совершено покушение на него самого. Однако перед смертью он признал Генриха Наваррского своим наследником.

Эти события обострили французскую гражданскую войну, поскольку Филипп II был готов открыто выступить против протестантского короля Генриха IV. 2 сентября 1589 года испанский Государственный совет принял решение оказать полную военную поддержку Католической лиге, а пять дней спустя герцог Пармский получил приказ вести все доступные силы в Нидерландах к французской границе. К 1595 году Испания профинансировала Лигу на сумму 15 миллионов флоринов, в 1590 году отправила в Бретань 3500 испанских солдат, в 1591 году захватила Лангедок и провела в Северной Франции четыре крупные кампании силами армии Фландрии (1590, 1592, 1594, 1596 годы). К тому же клиент Филиппа герцог Савойский оккупировал часть Прованса, а папа римский в 1591–1592 годах отправил 10 000 человек сражаться на стороне Католической лиги[842]. Вовсе не избегая внешних альянсов после избавления от Непобедимой армады, Елизавета положила конец своей дипломатической изоляции. В ответ на просьбы Генриха IV о помощи английская королева в 1589 году ссудила ему £35 000, выдала пороха и ядер на £2350, а в сентябре 1590 года добавила £10 000 на вербовку немецких наемников. В октябре — декабре 1589 года Елизавета отправила 4000 солдат под командованием лорда Уиллоуби аж на Луару; в 1591 году 3000 прибыли сражаться с испанцами в Бретани; в том же году 3000 во главе с графом Эссексом явились осаждать Руан; в феврале 1592 года туда же 1600 подошли с целью противостоять Парме и усилить осаду; в конце того же года 4000 было направлено в подкрепление кампании в Бретани; еще 1200 поступило в Бретань в феврале 1593 года; в том же году 600 высадились защищать Нормандские острова, и еще 2000 человек прибыли в Бретань в 1594 году на освобождение Бреста. Экипировка одних только солдат Уиллоуби стоила королеве £6000, на операции в Бретани ушло £191 878, а расходы в Нормандии и Пикардии составили £97 461. (Оценка дана по минимальным затратам[843].)

Несмотря на их численность, войска Елизаветы служили вспомогательными для собственной армии Генриха IV и сил голландских и немецких протестантов. (Кроме отправки Генриху 300 000 флоринов в 1588–1591 годах, голландцы предоставляли экпедиционные войска в 1592, 1594, 1596 и 1597 годах[844].) Однако цели Генриха IV не совпадали с целями его союзников. В частности, Елизавета выражала недовольство тем, что Генрих медлит с наступлением на оплоты Католической лиги в Нормандии. Она понимала, что если Лига захватит Нормандию, то испанцы, занимающие Бретань, получат возможность соединиться с армией Фландрии. К тому же Бретани угрожала опасность полного захвата испанскими войсками с их базы на Блавете, пока Генрих вел кампанию в Центральной Франции. Конечно, Елизавете хотелось не допустить испанского контроля над северным и восточным побережьями, не принимая при том на себя роли главного участника во французской гражданской войне. Она заботилась о собственной выгоде, поэтому терпела нарушение Генрихом обещаний и продолжила помогать ему после того, как он неожиданно перешел в католическую веру в июле 1593 года. Действия английской королевы определяла realpolitik. Обращение Генриха в католичество сопровождалось заключением перемирия с Католической лигой и договоренностью, что все иностранные войска покинут территорию страны или по крайней мере будут стоять в гарнизонах, что устраивало Елизавету. Католическая и объединенная Франция восстановила бы баланс сил в Европе, а долги Генриха IV гарантировали продолжение на среднесрочную перспективу англо-французского сотрудничества как противовеса Испании — такая политика успешно осуществлялась в 1570-е годы[845].

Когда в феврале 1595 года последние английские войска ушли из Франции, Генрих IV уже прочно занимал французский трон. От Католической лиги осталась лишь горстка вельмож, иезуитов изгнали осенью 1594 года, и в январе 1595 года Генрих потрафил чувствам французского народа, объявив войну Испании. Перед угрозой внутренней анархии имущие классы предпочли автократию Бурбонов социальным волнениям. Как и английские джентри в 1689 году, они забыли о своих групповых и религиозных разногласиях, чтобы воссоздать старый режим. Французская война с Испанией была в значительной степени национальным делом, наподобие прежних столкновений Габсбургов и Валуа. Елизавета, однако, вмешивалась, когда испанцы захватили Камбре и в апреле 1596 года вынудили Кале капитулировать. Она отправила 2000 солдат во главе с сэром Томасом Баскервилем защищать Булонь и Монтрёй и сражаться под командованием Генриха в Пикардии. Она даже преодолела свои сомнения по поводу тройственного союза Франции, Англии и голландцев — знаменательный шаг, поскольку английская королева таким образом наконец признала Соединенные провинции суверенным государством. Несмотря на эту созданную в последний момент коалицию, Генрих IV заключил с Испанией сепаратный мир Вервенским договором от 2 мая 1598 года, восстановившим границы, согласованные сорок лет назад в Като-Камбрези. Елизавета направила Роберта Сесила и Томаса Уилкса договориться о позиции Англии и настоять, что голландцы должны быть участниками любого договора, но ничего не вышло. Уступка Генриха гугенотам в виде ограниченной терпимости в соответствии с законом (Нантский эдикт объявили за два дня до заключения Вервенского мира) означала, что он больше не нуждается в зарубежной войне, чтобы отвлекать своих подданных от дел внутри страны[846].

Испанское наступление в Нидерландах после 1586 года потеряло темп. Когда голландцы установили морскую блокаду, стало невозможно доставлять продовольствие в отвоеванные герцогом Пармским районы. В 1587–1589 годах были неурожаи, и без зерна с Балтики в Нидерландах наступил самый страшный в XVI веке голод: население вымирало вместе с солдатами, собранными для вторжения в Англию. В октябре 1588 года при Берген-оп-Зоме (севернее Антверпена) англичане разгромили основную армию Пармы; год спустя сэр Фрэнсис Вир обратил в беспорядочное бегство три тысячи испанцев и итальянцев. Эти успехи омрачила потеря Сент-Гертруденберга, ключевого города в низовьях реки Маас, который продал свой гарнизон герцогу Парме (31 марта 1589 года). Затем испанские войска захватили остров Боммель, однако их продвижение остановил бунт. На самом деле дивизии армии Филиппа бунтовали ежегодно с 1589 по 1602 год. Он перенаправил свои ресурсы во Францию, ограничив тем самым боеспособность против голландцев, и воевал на два фронта, поскольку отверг предложение Пармы разрешить кальвинизм в мятежных провинциях на время интервенции во Францию[847].

Пока Парма находился во Франции в 1590 году, Мориц Нассау захватил стратегический город Бреда. Назначенный капитан-генералом Соединенных провинций в 1588 году, Мориц реорганизовал голландские вооруженные силы по образцу классической Античности. Он штурмовал Бреду после того, как восемьдесят отборных солдат проникли в город, спрятавшись на баркасах с торфом. Выйдя в полночь из своих голландских «троянских коней», этот отряд коммандос захватил замок и потом подал сигнал Морицу, который ждал возле стен города с 1700 человек (600 были англичанами Фрэнсиса Вира). Затем Мориц Нассауский и Фрэнсис Вир взяли города в низовьях Мааса и в окрестностях Бреды. Парма предупреждал Филиппа, что они начали серьезную кампанию, но услышал в ответ, что война во Франции важнее; в итоге Парма не подчинился приказу возвращаться во Францию в 1591 году. (Филиппа отвлекло восстание в Арагоне 1591–1592 годов.) Затем Мориц Нассау и Фрэнсис Вир набрали 10 000 пеших и 1800 конных бойцов (май 1591 года). Двинувшись в северо-восточном направлении, они за три недели отбили Зютфен и Девентер, а в октябре пал Неймеген. Филипп отозвал своего племянника за задержку французской кампании, но его решение не пришлось выполнять, поскольку герцог Парма получил пулевое ранение и умер в Аррасе (6 декабря 1592 года). До того как заменяющий его командир достиг Брюсселя, бунты в войсках снова подали сигнал о чрезмерной растянутости фронта испанцев[848].

С точки зрения Елизаветы, выгода состояла в том, что в военном смысле (если не в дипломатическом) стало возможным использовать отряды Фрэнсиса Вира как мобильный стратегический резерв и в Нидерландах, и в Северной Франции. Она рассчитывала ограничить свои расходы либо убедив Генеральные штаты принять на себя содержание английских войск, либо вернув их домой. Таким образом, realpolitik продолжала диктовать политические шаги. В 1589–1591 годах королева потратила £144 786 на Францию, затраты в Нидерландах составляли £100 000 в год, патрулирование Ла-Манша семью фрегатами и четырьмя полубаркасами стоило £1000 в месяц, при этом издержки на дополнительные летние гарнизоны в Ирландии поднялись до £5000 в месяц. Однако если в деньгах потери были высоки, то в людях просто непомерны. Крайне не хватало пополнений моряков для службы на флоте и в командах каперов, на суше менее чем за три года во Франции погибло 11 000 английских солдат, при этом только 1100 пали в боях. Остальные умерли от болезней, антисанитарных условий, недостатка еды и транспорта. Более того, когда выжившие вернулись домой, они говорили «самые позорные слова о службе и жизни в войсках Ее Величества». (Сцены «тягот» военной службы в исторических трагедиях Шекспира отражают общественное мнение[849].)

За 1591–1594 годы Мориц Нассау отбил все испанские форпосты севернее реки Маас: Сен-Гертруденберг капитулировал в июне 1593 года, Гронинген — годом позже. Хотя войска Фрэнсиса Вира участвовали в обеих осадах, 1500 его солдат оплачивались Генеральными штатами, и Елизавета отказала в отправке дополнительных 3000 пехотинцев, запрашиваемых голландцами. К этому времени огромные долги Штатов стали уже больным вопросом. Берли подсчитал, что к 1596 году казначейство отправило в Нидерланды £1,1 миллиона, хотя Испания в 1590-е фактически потратила там столько же ежегодно. Англо-голландский договор 1598 года в итоге признал долг £800 000[850].

Поворотный момент в голландском восстании произошел в 1593–1594 годах. С падением Гронингена Испания потеряла власть над важными северо-восточными провинциями. В конце концов голландцы заняли большую часть территории до немецкой границы и контролировали крупные реки, впадающие в море. Ведя боевые действия одновременно во Франции и Нидерландах, Филипп II не добился победы ни там ни там. В ноябре 1596 года он объявил о банкротстве в третий раз. Несмотря на то что ему по-прежнему удавалось доставлять в Нидерланды американское серебро, в 1598 году положение дел было хуже, чем в 1589-м. Когда 13 сентября 1598 года в возрасте семидесяти одного года он умер, английское вмешательство уже не имело существенного значения для выживания Соединенных провинций. Возобновившееся наступление Филиппа III не стало продолжительным[851].

Тогда как стоимость сухопутных военных действий была непомерной, война на море привлекала частных инвесторов, хотя (как говорила Елизавета) морские капитаны «идут на службу больше ради барыша, чем ради службы»[852]. Эти слова, разумеется, справедливы в отношении экспедиции Дрейка — Норриса в 1589 году, в которую Елизавета вложила £49 000. Для экспедиции было поставлено три цели: добить потрепанную половину Непобедимой армады в портах Сантандера и Сан-Себастьяна; проследовать к Лиссабону, спровоцировав восстание в пользу португальского претендента Дома Антонио; и идти к Азорским островам, «чтобы перехватывать конвои с сокровищами, которые ходят этим маршрутом из Вест- и Ост-Индии». Дрейк и Норрис собрали 150 судов, включая шесть королевских военных кораблей, 60 голландских транспортных и других судов водоизмещением менее 200 тонн; набрали 19 000 солдат, 290 переселенцев и 4000 моряков. Поскольку столь крупные военные силы, вероятней всего, предназначались для захвата Португалии, а не сожжения стоящих на якоре испанских кораблей, экспедиция имела в определенной мере несовместимые друг с другом цели. Этот изъян Елизавета дополнила, нарушив обещание предоставить осадную артиллерию. (Может, она хотела избежать лишнего военного напряжения? Королева приказала Дрейку и Норрису осаждать Лиссабон, только если «партия Дома Антонио будет достаточно сильна».) Тем не менее в последний момент к экспедиции без приказа присоединился граф Эссекс, а что намеревались делать сами Дрейк и Норрис — совершенно очевидно. Они пошли прямо к Ла-Корунье, затем безуспешно атаковали Лиссабон, но когда португальцы не стали восставать и Норрис отступил, потеряв 2000 человек, проигнорировали порты Бискайского залива и взяли курс на Азорские острова. Другими словами, капитаны сначала предприняли попытку переворота в Португалии, а когда она провалилась, постарались пиратством окупить свои вложения. Стратегическая цель уничтожить флот Филиппа не стояла у них на повестке дня. Однако сильный южный ветер не позволил захватить ни Азорские острова, ни серебряный флот Филиппа. Ко времени возвращения экспедиции в Плимут 11 000 человек погибли или умерли от болезней[853].

Тайный совет призвал Дрейка и Норриса к ответу. Они упустили уникальную возможность, что позволило Филиппу II восстановить свой флот. Соответственно, урок был очевиден: «Эту армию набирали купцы, тогда как делами подобного рода должны заниматься только монархи»[854]. Однако средства исправить положение не существовало. У Елизаветы не хватало ресурсов на создание профессионального военного флота достаточной величины. При этом «акционерная» природа существующих английских военно-морских сил означала, что как только ее капитаны скрывались за горизонтом, они больше думали о добыче, чем о стратегических военных целях.

Что касается логического обоснования самого «грабежа», то концепция «серебряной блокады» принадлежала Хоукинсу. Однако, несмотря на то что 236 английских каперских судов в 1589–1591 годах захватили 300 судов стоимостью £400 000, они действовали по отдельности, а не совместно. Не существовало никакого общего плана перехватов: граф Камберленд, сэр Мартин Фробишер, Джон Хоукинс и сэр Уолтер Рэли курсировали от испанского и португальского побережий к Азорским островам. Патрулируя Атлантический океан в 1591 году, лорд Томас Говард и сэр Ричард Гренвилл натолкнулись на испанский флот. Не подчинившись приказу уходить, Гренвилл на судне Revenge («Месть») в одиночку вел бой в течение 15 часов. Его бравада вошла в легенды, но она не имела смысла и подчеркнула стратегическую бесполезность торгового рейдерства для войны. В любом случае, частичная блокада фактически не приносила пользы. В 1590 году два быстроходных фрегата с сокровищами и все, кроме одной, каракки из Ост-Индии благополучно достигли берегов Испании. После этого серебро из Нового Света доставлялось в рекордных количествах, поскольку Филипп построил достаточно военных кораблей для охраны конвоев. Было захвачено несколько приятных испанских призов, прежде всего корабль Madre de Dios («Матерь Божья») в 1592 году. Однако захват этой каракки вызвал вакханалию грабежа: до прибытия в Дартмут английские офицеры и матросы растащили драгоценностей, посуды, шелков и благовоний на сумму £100 000. Оставшееся на борту оценили в £141 120, из которых только £80 000 попали в казну[855].

К 1595 году Филипп восстановил свой военный флот: единственная эскадра английских военных кораблей не смогла защитить базу на Азорских островах от нападения его флота. Впоследствии испанцы и англичане атаковали друг друга с моря. Страхи перед вторжением охватили Англию и Ирландию, и Елизавета поручила Дрейку и Хоукинсу попытаться совершить молниеносный налет на Панаму. Предприятие обернулось катастрофой, в которой не выжил ни один человек. А вот экспедиция в Кадис в июне 1596 года, которую совместно финансировали Елизавета, Говард и Эссекс, прошла успешно. К участию привлекли голландцев, из Нидерландов вызвали Фрэнсиса Вира, командование поделили между Эссексом и Говардом, а Рэли назначили их главным лейтенантом. Набрали 10 000 человек и 150 судов: 18 кораблей королевского флота, 18 голландских военных кораблей и 12 торговых судов из Лондона. При изначальной задержке силы были хорошо организованы и достигли эффекта внезапности. Два галеона Филиппа были уничтожены, два захвачены, а Кадис взяли штурмом. Эссекс хотел сохранить порт в качестве базы, но Кадис две недели грабили, а потом подожгли. На обратном пути добавили трофеев в Фару в Южной Португалии: Эссекс ограбил библиотеку епископа, теперь эти книги находятся в Бодлианской библиотеке при Оксфордском университете. Однако уходящему флоту Нового Света дали время уничтожить себя; не было попыток нанести удар по Лиссабону, где на якоре стоял основной флот Филиппа; не перехватывали идущий к берегу флот с сокровищами; а многое из награбленного в Кадисе было присвоено инвесторами экспедиции. Если уроки 1589 и 1592 годов и были усвоены, то Елизавета не смогла извлечь из них пользу, поскольку при «акционерной» войне каждое судно поворачивало к дому, как только на борту оказывалось достаточное количество трофеев[856].

Филипп II отомстил, отправив из Лиссабона армаду, не уступавшую по размерам армаде 1588 года, но она пала жертвой шторма у мыса Финистерре (октябрь 1596 года). В 1597 году запланированному нападению Эссекса на Ферроль, которое по масштабу не уступало экспедиции в Кадис, помешала ужасная погода: корабли прибило обратно к Плимуту. Когда Эссекс сокращенными силами снова отплыл к Азорским островам, он на несколько часов опоздал к испанскому конвою с сокровищами, но избежал столкновения с третьей армадой, направлявшейся к Ирландии. Она вышла из Ферроля, и ее разметал северо-восточный ветер. Когда последняя армада взяла курс на Азорские острова в 1599 году, казалось, что усилия испанцев напрасны, пока стоит плохая погода. Не существовало и вероятности решительной английской победы, пока Елизавета отказывалась бросать в бой весь свой флот. После 1588 года королева больше никогда не рисковала вкладывать все ресурсы в решение только одной задачи, таким образом достигнув того, что ни одно из английских предприятий не принесло полного успеха, а несколько провалились. Однако сократился и риск сокрушительного поражения.

В 1586–1588 годах Томас Кавендиш повторил тихоокеанский вояж Дрейка, вернувшись с большим грузом добычи и донесением об ассортименте товаров Манилы и Китая. В 1593–1594 годах Ричард Хоукинс сжег Вальпараисо, но был разгромлен и захвачен в плен испанскими силами у берегов Перу. В 1598 году граф Камберленд разграбил Пуэрто-Рико. В течение этой «войны возмездия» английские каперы захватили более тысячи испанских и португальских судов, подрывая таким образом иберийскую экономику. Перед смертью Филипп II признал, что рано или поздно Испании придется отдать англичанам какую-то часть грузооборота Нового Света. Каперы, по сути, помогли коммерсантам найти новые пути получения импортных предметов роскоши. Они накопили средства, корабли и опыт, которые легли в основу Ост-Индской компании (1600), Вирджинской компании (1606) и Ньюфаундлендской компании (1610); финансировали контрабандную торговлю в Карибском бассейне; поддерживали недолговечную колонию Ояпок в Гвиане (1604); расширили существующую торговлю с Левантом, с сарацинами и Московией. Капитал, доступный инвесторам в XVII веке, был значительно больше, чем при Елизавете, благодаря развитию финансовых рынков, связанных с государственными кредитами. Однако Британская и Голландская колониальные империи были заложены на доходы от каперских войн с Испанией. Впрочем, вклад каперов в экспансию за рубежом не планировался и не продумывался. Несмотря на то что их прославляли как флотоводцев, стратегов и имперских пионеров, елизаветинские «морские ястребы» руководствовались алчностью. Если искать аналогии, то по духу они были сродни грабителям монастырей в правление Генриха VIII[857].

13

Создание государства Тюдоров

Поразительно, но если в 1500 году слово state (государство) в английском языке не имело политического значения, выходящего за рамки понятия «состояние или положение» правителя королевства, то ко второй половине правления Елизаветы его использовали для обозначения государства в современном смысле этого слова. При Генрихе VII и Генрихе VIII политики говорили только «страна», «народ» и «королевство», а к 1590-м годам уже свободно употребляли словосочетание «английское государство»[858]. Даже Акт об апелляциях, где недвусмысленно высказывается идея унитарного государства, объявлял в 1533 году, что «наше королевство Англия — империя». Однако если переход от «королевства» к «государству» — один из самых интересных процессов в английской истории, то он стал результатом амальгамы (нестойкой смеси) различных идей, которые нелегко объединялись в единое целое. Термин «английское государство» описывал Англию как (1) определенную территорию; (2) как монархическое общество, организованное для управления гражданами, и (3) как суверенное правление, не признающее над собой власти в политических, религиозных и правовых делах. Важную роль играли также три основополагающих убеждения: (1) человечество делится на расы и народы; (2) чистоту английской крови испортят чужеродные примеси и (3) английский язык, закон и традиции (включая одежду) представляют собой признаки национальной принадлежности. В этой главе я проанализирую эти идеи, стараясь показать, что язык, этнография, территория, закон, теории верховной власти, протестантство и тюдоровская политика в отношении Ирландии были компонентами этой амальгамы.

Ни одно из событий, таких как война, торговля, рост населения или Реформация, само по себе не сформировало тюдоровское государство. В процессе участвовали различные факторы, включая этнографические. В XV веке не существовало понятия Англии как унитарного государства: regnum и sacerdotium требовали лояльности королю и папе римскому соответственно, хотя чувство «английскости» уже возникало. Тогда как венецианцы относили валлийцев и корнуолльцев к разным расам или народам, то Фортескью в трактате «Английские товары» (The Commodities of England, 1451) определял английскую нацию как одну «землю», но «три разных языка» (английский, валлийский и корнуоллский)[859]. Язык позднего Средневековья и эпохи Тюдоров зачастую обозначал «народ» в этнических терминах. Например, Шейлок говорит об Антонио: «Он ненавидит наш народ священный»[860], или ирландец Мак-Моррис спрашивает валлийца Флюэллена: «Что такое моя нация? Кто смеет говорить о моей нации?»[861] Однако такое словоупотребление стало устаревшим при жизни Шекспира. К 1590-м годам английская «принадлежность к нации» наиболее широко воспринималась с точки зрения английской культуры и права. Знать и джентри на всех территориях Елизаветы говорили на английском языке и считали себя англичанами, даже в Ирландии, где тюдоровская политика все больше отторгала среднеанглийский. (Когда говорящие на среднеанглийском люди жаловались, что язык Шекспира новомодный и только они говорят на «старом добром английском Чосера», они имели в виду нечто большее, чем фигуры речи[862].)

Именно политика Тюдоров все больше игнорировала культуру и язык меньшинств: английский сделали обязательным для судебных дел, если не для церковных служб. Когда в 1563 году валлийскому парламентскому лобби удалось добиться постановления о переводе Библии и «Книги общих молитв» на валлийский язык, в нем оговаривалось, что в церквях следует класть рядом английский и валлийский переводы, чтобы люди, сравнивая их, выучили английский язык[863]. Более того, местным общинам Уэльса и Ирландии даровали права свободнорожденных англичан только в том случае, если они усваивали английские традиции, язык и законодательство. Ни кельтскую, ни гэльскую культуры не принимали на государственном уровне. Правовой статус гэльских ирландцев в тюдоровском обществе фактически оставался тем же, что был у рабов: их убийство не считалось преступлением, они не могли выступать в королевских судах в качестве истцов, их завещания не имели законной силы, а вдовы не получали наследства[864]. По всей вероятности, Тюдоры стремились создать доминирующую английскую культуру, а не совершенно разрушить местные обычаи; многие жители Уэльса и Корнуолла сделались билингвами. Однако этническим меньшинствам создали обременения. Отстаивая план покорения Ирландии в 1565 году, сэр Томас Смит обобщил официальную политику простой фразой: «Укрепить на этом острове наш язык, наше законодательство и нашу веру как истинные связующие узы сообщества, при помощи которых римляне завоевали и долгое время удерживали огромную часть мира»[865].

На другом важном уровне определение «английскости» углубили такие события, как разрыв с Римом и протестантская Реформация, «имперская» теория королевского сана Генриха VIII и антикатолическая ксенофобия. Совокупное влияние религиозной пропаганды Генриха и Эдуарда после 1553 года проявилось в стихийном отторжении «испанского» брака королевы Марии и ее желания короновать Филиппа, а также в полемике протестантских изгнанников во время правления Марии. Затем елизаветинский антикатолицизм соединился с атаками на «деспотичное» поведение Испании в Новом Свете. На английский язык перевели классическое повествование Бартоломео де лас Касасса о страданиях американских индейцев, опубликованное в Севилье в 1552 году (The Spanish Colonie, 1583). Подъем испанской и римской инквизиции и распространение Филиппом II инквизиции на Новый Свет усилили протестантское представление об Англии как «избранной нации», живущей под властью благочестивой королевы. Джон Фокс предсказуемо излагает повествования о страшных католических инквизиторах в Испании, Италии и Франции, которые бичуют, пытают и даже убивают мужчин, женщин и детей[866]. Другими словами, события в английской культуре и языке, протестантская полемика и елизаветинская военно-морская мощь соединились, чтобы преобразовать акцент конца XV века на «территории» в новые патриотические представления об Англии как «королевском троне» и «втором Эдеме».

Противу зол и ужасов войны

Самой природой сложенная крепость,

Счастливейшего племени отчизна,

Сей мир особый, дивный сей алмаз

В серебряной оправе океана[867].

Понятие отчизны захватывало умонастроения англичан к 1603 году: путешественники видели чужие земли и находили их неполноценными. Берли советовал Роберту Сесилу: «И не позволяй своим сыновьям переходить Альпы, потому что они научатся там только гордыне, богохульству и атеизму»[868].

Образ Англии как «королевского трона» во время войны Елизаветы с Испанией, вероятней всего, отражал опасения не меньше, чем уверенность в себе. Однако, несмотря на войну и Реформацию, тюдоровское государство оставалось сплоченным, отчасти потому, что корона не пыталась управлять всей своей территорией непосредственно из Вестминстера[869]. Генрих VII и Генрих VIII — оба применяли децентрализованное управление: Уэльсом и северными территориями, а на протяжении короткого периода времени (1539–1540) и юго-западными графствами управляли местные органы. Елизавета вдобавок создала советы в Коннахте и Мюнстере, подотчетные Ирландскому тайному совету. Разумеется, было бы слишком смело говорить, что Генрих VIII и Елизавета рассматривали свои пограничные области как «стратегические буферные зоны» для защиты более населенных и развитых южных графств. Однако юрисдикция Совета в марках Уэльса распространилась на Шропшир, Вустершир, Херефордшир, Глостершир и, до 1569 года, Чешир. В целом политика короны состояла в том, чтобы «поддерживать местный совет в любом регионе, где правительство считает свой контроль недостаточным»[870].

Следует также отметить некоторые особенности территории севернее реки Тайн. На севере страны укрепление короной своей власти шло успешнее, чем где-либо в центре. После «Благодатного паломничества» и Северного восстания Совет Севера преобразовали и включили в его юрисдикцию не только Йоркшир, но также Дарем, Нортумберленд, Камберленд и Уэстморленд. В мирное время корона не имела возможности назначить на руководящие посты в марках Приграничья местных землевладельцев рангом ниже, чем Перси, Невиллы, Клиффорды и Дакры, которые традиционно господствовали в этом регионе. За исключением моментов войны или мятежей редко появлялась возможность назначить в хранители Марок южных вельмож. Политика в спокойные времена управлять пограничными районами через «новых людей», чья служба короне ставила их в ряд с замещенными ими «старыми» территориальными магнатами, была весьма практична. В 1560-е годы Елизавете удалось назначить туда трех южан, а ее кузен граф Хантингдон занял пост президента Совета Севера в 1572 году. Представители южной элиты также получали должность лорд-лейтенанта Дарема: граф Бедфорд после 1569 года и граф Хантингдон в 1587 году. Это стало возможным, поскольку Елизавета полстолетия поддерживала сотрудничество с епископом Даремским, — сотрудничество короны с епископатом началось еще при Уолси[871].

Было бы неверно классифицировать тюдоровское Приграничье в целом как плюралистическое сообщество. Некоторые аномалии в юрисдикции сохранялись в Англии, несмотря на действия Кромвеля против привилегий и свобод в 1530-е годы: герцогства Ланкастер и Корнуолл управлялись независимо от национальной системы, а палатинаты Дарем, Честер и Ланкастер сохраняли собственные дворы. Однако каждая из этих юрисдикций основной части страны обеспечивала применение общего права под руководством короны[872]. Исключением была Ирландия, разделенная между английской и гэльской цивилизациями. Несмотря на то что норманны колонизировали низменные районы Мюнстера и Ленстера, а также заявляли права на весь остров, к 1461 году англичане управляли только Пейлом. Простирающийся по побережью от Дандолка до Дублина и уходящий от моря вглубь примерно на 20–40 миль, этот регион был ядром средневекового английского мэнора с Дублином в качестве центра власти. Прилегающий к Пейлу регион, пусть и частично англизированный, по сравнению с ним поддавался контролю англичан в меньшей степени. Другими словами, только города Уотерфорд, Корк, Лимерик и Голуэй, а также королевская крепость Каррифергус считались лояльными. Соответственно, гэльская Ирландия владела львиной долей ирландской территории, ею управляли самостоятельные вожди, прекрасно знающие, как использовать местность. Однако районы влияния в Ирландии редко были очерчены четко. В течение значительной части правления Йорков и ранних Тюдоров корона делегировала управление Фицджеральдам из Килдэра, самой влиятельной династии этой средневековой колонии, связанной и с английской, и с гэльской культурами[873].

В правление Генриха VI Ричард, герцог Йоркский, занимая пост наместника короля в Ирландии, был настолько поглощен английской политикой, что добился немногого. Однако гэльские кланы не представляли реальной угрозы, а корона там имела широкую поддержку. Позже Эдуард IV, Генрих VII и Уолси проявили себя более успешно, преимущественно благодаря тому, что использовали методы, принятые в основной части страны. Пейл был лоялен, поскольку власть по большей части делегировалась проверенным аристократам, и такой подход сохранялся до восстания Килдэра в 1534 году. Кроме того, ирландское законодательство Генриха VII включало положения, что в Ирландии действуют определенные английские статуты, а ирландский парламент может собираться по предварительному разрешению короля Англии.

Джеральд Фицджеральд, восьмой граф Килдэр, и его сын Джеральд, девятый граф, были ведущими наместниками короны с 1478 по 1534 год. Несмотря на такие промахи, как коронование Ламберта Симнела в мае 1487 года и периодические стычки с Генрихом VIII и Уолси, Фицджеральды заметно продвигали интересы короны вместе с собственными. По сути, именно двойственность их позиции обеспечивала успешность, поскольку они руководили гэльскими лордами в соответствии с их местными обычаями, но поддерживали свою английскую идентичность как партнеры короны. До Реформации это был вовсе не мэнор в виде проблемной колонии, которую терзали гэльские вторжения, а стабильное общество, управляемое институтами английского образца. Да, администрация Дублина не имела столь сложного устройства, как Вестминстерская, хотя Уолси учредил в Ирландии исполнительный Тайный совет, который на 15 лет предвосхитил английскую версию. Однако потребности региона удовлетворялись, и был проложен путь для интервенционизма после 1534 года. Порок непоследовательной политики Генриха VIII состоял в том, что ирландское управление оставалось на уровне конкурирующих местных интересов: частые смены наместника и следующие за ними сбои вели к падению доходов. К тому же различные королевские эксперименты так или иначе ослабляли английскую власть: Генрих не желал тратить деньги на Ирландию в 1520-х годах и чересчур любил использовать ирландские должности в качестве награды для английских придворных. И наконец, он был менее терпим к девятому графу Килдэру, чем Генрих VII — к восьмому. Генрих VIII имел собственные соображения по поводу Ирландии, и отсутствие интереса к ним у Килдэра могло создать впечатление, что он противится реформам в принципе[874].

Кризис разразился в 1533 году, когда Килдэра вызвали в Англию. Ирландские политики начали связываться с теми, кто выступал против развода короля и разрыва с Римом. Килдэр искал поддержки у герцога Норфолка и графа Уилтшира, а его конкуренты обратились к Кромвелю. Даже Шапюи проявил интерес к Килдэру, поскольку Карл V рассматривал Ирландию как потенциальный рычаг против Генриха VIII. Когда Килдэр появился в Лондоне, его допросили по поводу ведения дел. К маю 1534 года «многочисленные чудовищные преступления» были доказаны, и ему запретили возвращаться в Ирландию. Затем его сына и наследника Томаса лорда Оффали («Шелковый Томас») призвали ко двору, но Килдэр предупредил, чтобы он не приезжал. Оффали выступил в Дублин с 1000 воинов, чтобы публично отречься от верности королю Генриху VIII. Поначалу он не планировал открытого восстания, но когда Килдэра отправили в Тауэр, восстание началось (июль 1534 года)[875]. Захваченный врасплох Генрих VIII мог лишь вести переговоры с мятежниками, пока не собрали армию освобождения под командованием сэра Уильяма Скеффингтона, хотя без помощи Карла V у мятежников было мало шансов на успех. Однако они контролировали большую часть Пейла и окружающих районов. Они имели значительную поддержку духовенства, которую использовали для создания впечатления, будто восстание вызвал развод Генриха VIII и его гонения на церковь. И наконец, прибытие Скеффингтона склонило молодого графа Килдэра (девятый граф умер в Тауэре в сентябре 1534 года) к вождям гэльских кланов, и восстание превратилось в нечто приближающееся к гэльской войне за независимость[876].

После того как в августе 1535 года Килдэр сложил оружие, в тюдоровской политике произошла большая перемена: делегирование власти ирландской аристократии заменили прямым правлением. Цель Кромвеля состояла в том, чтобы ассимилировать Ирландию в унитарное английское королевство под контролем наместника, который будет урожденным англичанином. Однако когда Килдэра и его сторонников объявили вне закона, осуществление этой политики потребовало опоры на постоянную армию, контролируемую из Вестминстера. Создание местного гарнизона не было преднамеренным действием, но это был единственно возможный вариант. Однако английские гарнизоны представляли угрозу для гэльской Ирландии. К тому же отношения начали разваливаться, когда корона попыталась прямо воспользоваться связями, которые прежде поддерживал Килдэр. Консенсус поменяли на конфронтацию[877].

После своего назначения в июле 1540 года английский лорд-наместник сэр Энтони Сент-Леджер попытался примирить вождей кланов с короной при помощи политики добровольного вхождения гэльских владений в полностью англизированное королевство Ирландия. Он просил вождей признать Генриха VIII своим сеньором, обратиться к короне за пожалованием им их же земель и пэрских титулов, отречься от папской юрисдикции и посещать ирландский парламент. В свою очередь, он тщетно убеждал Генриха VIII ограничить королевские амбиции, отказавшись от того, чего невозможно добиться, в обмен на стабильность и перспективу мира[878].

Несмотря на то что такая примиренческая политика могла постепенно перевести гэльскую Ирландию на английские рельсы минимальной ценой, в 1543 году ее приостановили. На пути примирения появилась большая помеха — Генрих VIII радикально изменил свой конституционный статус, повысив свой титул с «сеньора» до «короля» Ирландии (июнь 1541 года). Его принятие на себя королевского титула объясняли тем, что, «не имея сюзерена», ирландцы были не так покорны, «как должны по праву и долгу». Однако ключевым моментом был выбор времени для этого шага. В Ирландии утверждали, что «королевское достоинство» опирается на папство: «власть», которую имеет король Англии, «лишь управление при такой же покорности». Перемена в статусе 1541 года последовала после разрыва с Римом. Более конструктивная отговорка гласила, что это позволит принять гэльское население «как подданных, а не ирландских врагов», как было прежде. Вместо того чтобы делить Ирландию на английскую и гэльскую зоны, «королевство Ирландия» включит в себя весь остров и весь его народ, который будет говорить на английском языке и подчиняться английским законам. Кроме того, при короне гэльское население получит те же права, что и «старые англичане»[879].

Закон 1537 года подразумевал такое положение вещей, объявив, что из-за различий в языке, платье и манерах жители Ирландии кажутся людьми «другого сорта или, скорее, из другой страны, а так они действительно будут вместе, одним народом». Закон предписывал и гэльским ирландцам, и старым англичанам говорить на английском языке и носить английское платье. Удалось добиться некоторого прогресса в том, чтобы убедить вождей кланов приучать людей к английскому платью, перенимать английскую агротехнику и строить дома, похожие на английские[880].

Принятие Генрихом VIII титула короля Ирландии предполагало возможность полномасштабного завоевания Ирландии в случае мятежа вождей или провала начатой Кромвелем ирландской Реформации. Оно даже препятствовало воплощению идеи унитарного государства, поскольку для Ирландии была создана подчиненная надстройка: впоследствии Тюдоры формально правили двумя отдельными королевствами, каждое из которых имело собственную бюрократию. Пользуясь современной идеологической терминологией, стало возможно говорить об англо-ирландском национализме, противопоставленном английской или гэльской культурам. И последнее, несмотря на то что Генрих VIII конфисковал владения Килдэра и распустил половину ирландских монастырей, доходов Ирландии не хватало, чтобы поддерживать новый королевский статус и постоянную армию. Поскольку вывести войска не представлялось возможным, необходимость в покорении Ирландии возрастала.

Отсюда было понятно, что лорд-протектор Сомерсет, учитывая его политику в отношении Шотландии, перестанет считать Ирландию пограничной территорией, требующей такой же системы управления, как в Уэльсе и северных графствах, и перейдет к военному решению проблемы. Ровно так же, как Сомерсет старался подчинить Шотландию, размещая там постоянные английские гарнизоны, так и в Ирландии он пополнил армию и поставил в ключевых приграничных областях гарнизоны, одновременно предпринимая пробные шаги к колонизации графств Лиишь и Оффали. Завоевание и колонизация вышли на политическую повестку дня. Несмотря на то что шотландская стратегия протектора провалилась, он обнаружил, что в Ирландии более крупный воинский контингент увеличивает свободу маневра правительства относительно сообществ и гэлов, и старых англичан — корона сосредоточила внимание на сокращении гэльской Ирландии. К 1551 году гарнизон из 500 солдат расширили до 2600 человек, и впоследствии, несмотря на временные сокращения численности при королеве Марии, он редко имел в своем составе менее 1500 солдат. Более того, прежняя административная неэффективность привела к мысли об англизировании силой, поскольку увеличить количество ирландских чиновников для обеспечения интервенционизма короны было невозможно по финансовым причинам. В частности, отсутствие в Ирландии мировых судей и лорд-лейтенантов привело местные власти к чрезмерной зависимости от шерифов[881].

К 1558 году корона приняла «интервенционистскую» стратегию, неоправданную с точки зрения характерного для Елизаветы политического курса, несмотря на то что завоевание и колонизация еще не осуществлялись последовательным образом. Тогда как в европейской политике Елизавета руководствовалась realpolitik и опасениями по поводу военного перенапряжения, то в Ирландии все хотели быстрых результатов. В итоге полномасштабное завоевание стало неизбежным. Попытки расширить английское влияние и поддерживать колонии вокруг гарнизонов либо провалились, либо не дали результатов из-за восстаний. Репутация Англии понесла ущерб, когда ирландские должности превратились в призы, за распределение которых состязалась клиентелла видных придворных. К тому же фракционность в Ирландии проявлялась сильнее, чем в Англии, поскольку дефицитное финансирование и присутствие постоянной армии превратило службу в колонии из почетной ссылки в благоприятную среду для охотников за деньгами и бойцов из аристократических фамилий. Цели постоянно превосходили средства на их достижение, а произвольное налогообложение (для оплаты расходов на гарнизоны), частое введение военного положения, перерывы в работе парламента в течение последних 20 лет правления Елизаветы и погоня за легким обогащением среди колонистов портили отношения короны и со старыми англичанами, и с гэльскими общинами[882].

В частности, нередкие проблемы короны и возрождающиеся распри между гэльскими вождями подвергали испытанию твердость последующих наместников. Начиная с 1558 года третий граф Сассекс боролся с Шейном О’Нилом за контроль над Ольстером. Шейн стремился стать лордом Тирона и королем, в гэльском смысле этого слова, Ольстера. Его раздоры с семьей по поводу спорного наследственного права и междоусобицы с кланами O’Доннелов из Тирконнелла, O’Рэлисов из Восточного Брейфна и Магвайров из Ферманы вошли в легенды. Однако Сассексу не удалось ни победить его, ни отравить, поэтому Елизавета призвала Шейна ко двору. Поскольку он, казалось, был готов к компромиссу, королева утвердила его «капитаном» Тирона в обмен на признание власти короны. Однако, возвратившись в Ирландию, он тут же взялся за оружие, чтобы вернуть то, что, по его мнению, принадлежало ему по праву.

В 1565 году Сассекса заменил сэр Генри Сидни, с приездом которого началась эволюция «программы завоевания Ирландии». Суть состояла в завоевании и колонизации с опорой на гарнизоны и местные советы при эффективных председателях, хотя личный вклад Сидни составляла пропаганда развития колоний на частные капиталы, что он считал достойной альтернативой более дорогим проектам короны. По существу, большинство идей Сидни соответствовали плану, подготовленному Сассексом в 1562 году. Однако новый аспект был в том, что для оправдания покорения гэльской Ирландии Сидни приравнивал «диких ирландцев» к варварам. Он говорил Елизавете в 1567 году:

Не бывало еще народа, который бы жил в большем убожестве, чем они, и, как представляется, в большей неразвитости, потому что к супружеству они, в сущности, относятся как к соединению лишенных разума животных. Вероломство, разбой и убийство считаются допустимыми деяниями… Я не вижу, чтобы они осознавали грех, и не уверен, крестят они своих детей или нет[883].

В письме графу Лестеру Сидни обвинял Шейна, что тот вступил в сговор с Марией Стюарт и в апреле 1566 года пытался получить 6000 солдат от Карла IX Валуа[884]. Сидни предпринял против Шейна крупное наступление и восстановил власть O’Доннелов в Тирконнелле. В конце концов, именно Хью O’Доннел победил Шейна на поле боя (8 мая 1567 года). Побежденный О’Нил бежал и сдался на милость шотландских поселенцев в Кушендоле (графство Антрим), которые порубили его на куски. Голову ирландского вождя купил англичанин Каррифергус и, засолив в бочонке, отослал в Дублин[885].

Затем Сидни направил свое внимание на Манстер, где схватки Фицджеральдов, графов Десмонд, с Батлерами, графами Ормонд, разорили большие районы Лимерика, Типперэри и Килкенни. В последней междоусобной войне тюдоровских пэров Джеральд, четырнадцатый граф Десмонд, разбил Томаса Батлера, одиннадцатого графа Ормонда, при Аффане, у реки Блэкуотер ниже Лисмора (февраль 1565 года). Обоих графов призвали ко двору, и они покорились Елизавете, однако Десмонд не выполнил своих обязательств. Весной 1567 года Сидни его арестовал. Графа отправили обратно в Лондон и посадили в Тауэр. Однако в результате его смещения образовался вакуум власти. К тому же появление в Манстере английских авантюристов, объявлявших себя наследниками норманнских завоевателей Ирландии, показалось жителям угрозой имущественным правам ирландцев. Кузен графа Десмонда, беспринципный Джеймс Фицморис Фицджеральд, устроил так, что его избрали «капитаном» Десмонда, запросил помощи католиков и зарубежных стран и поднял восстание в Юго-Западной Ирландии (июнь 1569 года). Восстание быстро подавили, хотя Фицморис не сдавался до января 1572 года. Затем графу Десмонду позволили вернуться в Ирландию. Он вызывающе носил ирландский национальный костюм, укрепил крепости на своей территории, и Берли заподозрил его в обмане. Замок Десмонда Дерринлаур захватили, а защитников казнили (август 1574 года)[886].

Елизавета тем временем учредила местные советы в Коннахте и Манстере в 1569 и 1571 годах по образцу Совета Севера и Совета Марок Уэльса, но с подотчетностью Тайному совету Ирландии. Однако когда председатели этих советов предприняли прямые шаги против местных магнатов и их слуг, а также ввели английское право за счет гэльских институтов, эти шаги вызвали ответную реакцию такой силы, что работу советов пришлось временно приостановить. Создалась атмосфера, в которой к лояльным подданным стали относиться как к ирландским «врагам» — цена отношений короны с сообществом оказалась высокой. Затем после буллы Пия V Regnans in excelsis ирландская оппозиция обратилась к католическому миру. Их обращение привело сначала к спланированному Томасом Стакли вторжению в Ирландию, которое финансировал папа Григорий XIII (1578), а затем к экспедиции, организованной совместно Фицморисом и Николасом Сандером, изгнанным лидером английских рекузантов, получившим должность папского нунция. Высадившись в Смервике, эта странно подобранная парочка подняла папский штандарт, разбила укрепленный лагерь и завербовала графа Десмонда, чьи финансовые затруднения в итоге привели его к измене (июль 1579 года). Случился крупнейший кризис со времен восстания Килдэра, поскольку Елизавета еще никем не заменила Сидни, которого уже отозвала, потеряв доверие к его интервенционизму. Первым взялся за оружие Манстер, затем Ленстер, добавились беспорядки в Ольстере и Коннахте. Проигрывающие мятежники и их итальянские и испанские помощники сначала сдались сэру Николасу Мэлби и сэру Уильяму Пелхэму, а позже новому лорд-наместнику лорду Грею Уилтону[887].

Поскольку армейское соединение Грея насчитывало 6500 бойцов, он едва ли мог упустить победу. Однако его подход к делу определялся уверенностью в широком распространении католического заговора. Везде применялась исключительная жестокость: весь гарнизон был казнен, несмотря на то что капитулировал; лидеров старых англичан и гэльской общины казнили; урожай 1580 года сожгли, а скот забили. Ко времени отзыва Грея в августе 1582 года голод свирепствовал даже в Пейле. Население Манстера резко сократилось, и поэт Эдмунд Спенсер (секретарь Грея) писал: «За короткий срок практически никого не осталось, самая многолюдная и изобильная местность неожиданно лишилась всех людей и животных». Более того, когда Елизавета (чтобы сократить военные расходы) решила помиловать всех вождей мятежников, Грей жаловался, что это значит оставить ирландцев «кувыркаться с собственным чувствительным правительством» (имея в виду, что все будут просить защиты, оставляя за собой право на измену.) Соответственно, он всячески препятствовал помилованию[888].

Тем не менее политика Грея подавила противодействие подготовленной Сидни «программе завоевания Ирландии» в Манстере и Коннахте. «Усмирение» Грея не равнялось завоеванию, но оно подготовило условия для систематичной колонизации. Несмотря на то что планы 1570-х годов, направленные на организацию поселений в районах Ольстера, привели к беде, колонизацию рассматривали как способ бросить вызов власти старых англичан и постепенно подорвать независимость гэльской территории. Ольстерские проекты сэра Томаса Смита и его сына, а также Уолтера Девере, первого графа Эссекса, были скверно продуманы и неумело реализованы: они ускорили дальнейшее ухудшение англо-гэльских отношений, к тому же стоили Елизавете £87 000 за три года. Впрочем, Манстерская колония, учрежденная в 1586 году на землях, конфискованных у осужденного за государственную измену графа Десмонда, была сравнительно успешной. К 1589 году она действовала, хотя к 1592 году там трудилось только 775 английских арендаторов вместо предусмотренных 1720. К тому же там возникло множество гэлов, хотя изначальные условия предусматривали арендаторов только английского происхождения.

Коннахтская колония, напротив, по «составу» отвечала всем требованиям. Летом 1585 года уполномоченные объехали провинцию, чтобы зарегистрировать землевладельцев, которым полагалось «заключить договор» с председателем Совета Коннахта о ежегодной выплате ренты по 10 шиллингов за каждые полученные 120 акров заселенной земли. Эта рента заменяла все произвольные платежи и гарнизонные издержки; гэльские полномочия, в том числе система прав на землю и выделение ресурсов, тоже отменялись. Таким образом, в итоге планировалось создать закрепленные законом имущественные права, работающие на усиление контроля англичан. Кроме того, эта система приносила достаточный доход для содержания Коннахта, пока северная часть провинции не присоединилась к Тиронскому восстанию[889].

Начало войны с Испанией в 1585 году мало отразилось на Ирландии. Напротив, колонии Манстера и Коннахта позволяли надеяться, что тюдоровскую власть можно будет укрепить без новых мятежей. Конечно, английское присутствие едва ли было чем-то большим, чем обычная военная оккупация, но находящиеся там войска настолько приспособились к местности, что блокирование испанского вторжения или потеря испанцами военного превосходства в завоевании всего западного побережья Ирландии и прилегающей территории казались вполне возможными. И действительно, вторжения в Ольстер начались с юго-востока и юго-запада, когда граф Тирона решил взять реванш.

В 1585 году Хью О’Нилу присвоили титул второго графа Тирона. Его двойственное положение как представителя гэльской династии и английского графа предоставляло ему завидную самостоятельность, хотя для Елизаветы он был в лучшем случае спекулятивной инвестицией — когда Хью почувствовал угрозу своему титулу властителя Ольстера, он порвал с короной. Поначалу О’Нил вел себя противоречиво: в 1593 году помогал обеим сторонам, когда его зять Хью Магвайр противостоял английским набегам. В феврале 1595 года Хью отправил своего брата Арта разбить форт Блэкуотер на одноименной реке. Вскоре под началом Хью находились 1000 пикинеров, 4000 мушкетеров и 1000 кавалеристов. Он осадил гарнизонный укрепленный узел в Монахане и наголову разбил английскую армию в Клонтибрете. Затем поднялись O’Доннелы в Тирконнелле, захватили Слайго и север Коннахта. Тирона объявили изменником (июнь 1595 года), и Елизавета собрала армию, усиленную 1600 опытными бойцами из Бретани под командованием сэра Джона Норриса. Тем не менее королева хотела избежать издержек крупного сражения, поэтому заключила перемирие с графом и его союзниками. Это перемирие, предоставив передышку, позволило им обратиться за помощью к испанцам. Корону Ирландии предложили кардиналу эрцгерцогу Альберту, племяннику Филиппа II и губернатору Нидерландов. По этой причине Непобедимая армада 1596 года везла и солдат в Ирландию, однако их разметало у мыса Финистерре[890].

Вожди восставших также отстаивали католическую веру. Они обратились к папе с петицией даровать им право распределять ирландские бенефиции и призвали «джентльменов Манстера» войти в конфедерацию и «воевать вместе». После атаки на манстерское поселение O’Бирны из Уиклоу присоединились к восставшим. В мае 1597 года Елизавета назначила лорд-наместником лорда Томаса Бурга. Он построил новый форт Блэкуотер и разместил в нем гарнизон, но Тирон осадил и его. Вскоре Бург заразился сыпным тифом и умер (13 октября).

В конце октября испанская армада не смогла добраться до Ирландии, поэтому Тирон предложил заключить перемирие. Однако когда время перемирия истекло, он разбил сэра Генри Бегенала в битве у Желтого брода (14 августа 1598 года). То была самая тяжелая катастрофа в Ирландии за время правления Елизаветы. Около 830 солдат погибло, 400 получили ранения, а 300 ирландцев перешли на сторону Тирона. Бегенала убили, и едва ли половина его людей вернулась домой. Форт Блэкуотер тоже капитулировал. Затем O’Доннел добился практически полного контроля над Коннахтом, О’Моры атаковали поселение Лиишь-Оффали, Манстерская колония была уничтожена за считаные дни, и вожди восставших воцарились в Коннахте, Ленстере и Манстере вместо верноподданных короны. Положение англичан в Ирландии выглядело столь же неудобным, как и у испанцев в Нидерландах. Несмотря на то что с 1595 по 1601 год в Ирландию отправили почти 35 000 английских и валлийских рекрутов, Тирон располагал поразительным уровнем сплоченности и поддержки независимой католической Ирландии, завоевав доверие как предводитель стихийного народного восстания[891].

К началу 1599 года Елизавета признала тот неприятный факт, что завоевание Ирландии — насущная необходимость. 15 апреля ее теряющий позиции фаворит Роберт Девере, граф Эссекс, высадился в Дублине, чтобы вступить в должность королевского лорд-лейтенанта. Большинство его солдат были зелеными новобранцами, но он имел под началом 16 000 пехотинцев и 1300 всадников. Тем не менее его хвастливое заявление «клянусь Богом, я разгромлю Тирона на поле боя» оказалось блефом. Он растратил лето на то, что подозрительно напоминало королевское «вступление» в Ленстер и Манстер, а потом, когда разгневанная Елизавета приказала ему наступать в северном направлении, заключил с Тироном перемирие (8 сентября). На самом деле Тирон, возможно, обманул своего противника, подстрекая его «постоять за себя», обещая, что в таком случае «он присоединится к нему» — намек на продолжающуюся вражду графа с Робертом Сесилом. Однако правда это или нет, но провал Эссекса в Ирландии превзошел неудачи Лестера в Нидерландах. Через 21 безрезультатную неделю он проигнорировал полученные приказы и оставил пост в последней отчаянной попытке спасти свою карьеру личным обаянием[892].

Когда перемирие закончилось, Тирон двинулся на юг, сжег земли верноподданных короны и встал лагерем у Кинсейла на побережье Корка. В феврале 1600 года Эссекса заменил Чарльз Блаунт, лорд Маунтджой, которому помогал сэр Джордж Кэрью, назначенный президентом Манстера. Маунтджой получил под командование 13 200 солдат, хотя ядро его войска составляли выжившие, но деморализованные солдаты, оставленные Эссексом. Тем не менее Кэрью защитил Корк и последовательно подчинял Манстер, пока Маунтджой успокаивал Пейл и выдавливал Тирона обратно в Ольстер. Затем состоялась крупнейшая совместная операция столетия в Ирландии: 4000 человек под командованием сэра Генри Докра высадились в Лох-Фойле (май 1600 года), одновременно началось наступление на север второй армии с целью отвлечь внимание Тирона от высадки. Маунтджой двинулся в Ольстер с юга. Хотя он не миновал Ньюри, но прошелся огнем и мечом, чтобы голодом привести мятежников к повиновению. У Данганнона выстроили новый форт Блэкуотер, связанный с гарнизонами, расположенными далее на юг. Тирона лишили продовольствия и возможности пополнять вооружения, отрезав его от Манстера. В жестокости Маунтджой превзошел даже Грея. Его секретарь Файнс Морисон писал: «Обычных мятежников подвергали немыслимым мучениям, о каких я не встречал доселе упоминаний в истории». Тирон держался, но последней надеждой восставших был deus ex machina.

Их молитвы дождались ответа. В сентябре 1601 года Филипп III высадил в Кинсейле 3400 отборных солдат с батареей осадных орудий. Война с Испанией наконец распространилась на Ирландию. Филипп рассудил, что помощь ирландцам станет достойным возмездием Елизавете за вмешательство в Нидерландах. К тому же плацдарм в Ирландии мог превратиться в атлантическую базу, сравнимую с той, что Карл V имел в Блаве на территории Бретани.

Маунтджой отреагировал мгновенно. Поскольку собрать достаточную армию можно было только за счет ослабления гарнизонов, он поспешил к Корку, решив изгнать захватчиков до того, как Тирону удастся с ними соединиться. К концу октября Маунтджой уже держал осаду Кинсейла с 7000 солдат, но его бросок дал свободу движений Тирону и O’Доннеллу, которые к началу декабря добрались до Манстера, O’Доннелл через Коннахт, а Тирон через Ленстер. Когда армия подошла к Кинсейлу 21 декабря, в ней насчитывалось 6500 человек. Тирон решил пойти на генеральное сражение. Болезни проредили войска англичан, которые находились между испанцами и мятежниками. Тирон планировал атаковать Маунтджоя, когда испанцы сделают вылазку. Однако попытка провалилась. Маунтджой бросился на противника всеми силами и разбил Тирона, нанеся тяжелые потери (24 декабря). Это сражение закончило войну. O’Доннелл бежал в Испанию, Тирон отступил к Ольстеру, а испанский гарнизон сдался (2 января 1602 года). Кэрью затем завершил усмирение Манстера, пока Маунтджой и Докра спешили в Ольстер.

Однако Тирон затаился: его партизанская тактика помешала планам стабилизации Ольстера. В конце концов 30 марта 1603 года он покорился в обмен на великодушное прощение. Это случилось через шесть дней после кончины Елизаветы, и положение дел было неопределенным. Тирон не знал о смерти королевы, поэтому можно утверждать, что Маунтджой сделал ставку на заключение наилучшей из возможных сделки до того, как его противник узнает, что на троне уже Яков I. Однако Маунтджой относился к неприятелям Роберта Сесила и хотел вернуться в Лондон, чтобы встретить нового короля. Он, конечно, предложил существенные уступки, по которым Тирон признавался главным лордом Ольстера при короне и единственным владельцем своего лордства, — условия, практически идентичные тем, которых требовал Тирон в 1594 году. Это соглашение парадоксальным образом увеличило, а не сократило местную власть Тирона и Рори, брата недавно скончавшегося O’Доннелла, которого произвели в графы Тирконнелл в сентябре 1603 года. Оно также привело Якова I к политике передачи управления Ольстером «доверенным» аристократам — подход, от которого отказались в 1534 году как от неудовлетворительного[893].

Если в сложившихся обстоятельствах Ирландию и завоевали, то не успокоили. Последние елизаветинские кампании стоили Англии два миллиона фунтов стерлингов, а Ирландия понесла еще больший ущерб, поскольку Ольстер был разорен, Манстер западнее Корка практически обезлюдел, торговля прервалась, города лежали в руинах, а жители страдали от голода. Жестокостью казней и последующим соглашением завоевание Маунтджоя вызвало глубокую горечь, гэльские и староанглийские общины отдалились от короны. Елизавета никогда всерьез не сомневалась в предположении, что гэльскую Ирландию можно покорить, несмотря на недостаточные ресурсы и без долгосрочных обязательств. В результате шансы на мирную ассимиляцию Ирландии внутри унитарного королевства Англии резко сократились.

Не менее серьезным обстоятельством с английской точки зрения был тот факт, что ирландская Реформация не пустила значимых корней. Хотя политическое сопротивление введению Генрихом VIII и Елизаветой королевской супрематии было ограниченным, не хватало миссионерской работы протестантов. Было сложно привлечь проповедников в Ирландию, официальное требование предоставить Библию на английском языке приходилось нарушать из-за проблем с доставкой и преобладания гэльского языка, а Новый Завет на гэльском напечатали только в 1603 году. Возможно, правительство прагматично рассчитывало постепенно размывать народную религиозную культуру, сначала в Пейле и королевских городах, а потом и дальше, в сельской местности. Однако решительное форсирование колонизации выходило за рамки финансовых возможностей елизаветинского режима и, судя по всему, привело к обратным результатам, поскольку католическое духовенство оставалось в своих приходах, половина ирландских монастырей за пределами Пейла по-прежнему действовали, а церковная администрация проявляла слабость. В гэльской Ирландии тюдоровскую религиозную политику скоро начали отождествлять с завоеванием и колонизацией; в Пейле окреп консерватизм староанглийской общины, а джентри сохраняли римско-католическую мессу, назначая личных капелланов. Были предприняты усилия обратить людей в свою веру, но бедность ирландских епархий и приходской жизни представляли тому непреодолимое ограничение; печатного станка в Ирландии не было до 1551 года; и, несмотря на попытки улучшить систему образования, Тринити-колледж в Дублине основали только в 1592 году. И наконец, ирландским властям не вменялось в обязанность приносить присягу в том, что они признают королевскую супрематию[894].

Однако ирландская Реформация добилась некоторых успехов. Несмотря на Regnans in excelsis, большинство католиков были готовы признавать Елизавету королевой, если не главой Ирландской церкви. Тем не менее провал протестантства можно назвать полным. С одной стороны, осознание ирландца как непоколебимого «паписта» вносило свой вклад в ужесточение английских позиций. С другой — католическое самосознание усиливало в староанглийской общине чувство изолированности и независимости. Когда Яков I насаждал в Ирландии новую протестантскую элиту, чтобы оградить корону от ирландских католиков, он играл с огнем. К тому же управление Ирландией Стюартами не было конституционным по английским стандартам. Да, ирландский парламент созывался в 1613, 1634 и 1640 годах, но чтобы добиться законодательства, враждебного к католическому большинству, требовалась крутая администрация. В 1613 году палате общин откровенно обеспечили тенденциозный набор протестантов. Тем не менее в 1641 году наступил критический момент, когда лишенные собственности гэльские жители Ольстера стихийно напали на протестантских фермеров в ярости, что приблизило национальное восстание в Ирландии и внесло свой вклад в начало гражданской войны в Англии.

С точки зрения верховной власти переход от «королевства» к «государству» самым очевидным образом поддерживался Реформацией. До разрыва с Римом Кромвель саркастически заметил Генриху VIII, что английские прелаты лишь «наполовину королевские подданные». К тому же Реформация превратила Англию в унитарное государство в формальном смысле, так как король-в-парламенте может принимать законы, которые связывают и церковь, и государство. Это равнялось революции в сфере подчинения, поскольку, как заметил Роберт Аск, лидер «Благодатного паломничества», старый обычай был таков, что «дела духовные всегда относились к Конвокации и не обсуждались в парламенте, и что… после мессы Святого Духа они всегда в первую очередь одобряли первую главу Великой хартии вольностей, касающуюся прав и свобод Церкви, а теперь не так»[895].

Статуты времен Реформации отреклись от Великой хартии вольностей, поскольку отменили «свободу» церкви от светской юрисдикции. Ни один парламент до Тюдоров не имел юридических полномочий, обеспечивших принятие Актов об аппеляциях, Акта шести статей или Актов о единообразии 1549, 1552 и 1559 годов[896]. Елизаветинские Законы о супрематии и единообразии пошли даже дальше практики времен Генриха, — когда закон принимался без согласия священнослужителей и вопреки официальному протесту Конвокации.

Однако если законодательные полномочия расширились, то королевская супрематия не равнялась парламентской независимости. Напротив, она была построена по образцу правления Константина Римской империей после его обращения в христианство: корона взяла на себя полную ответственность за руководство церковью. К тому же Генрих VIII утверждал свое право определять церковные догматы. Соответственно, и его «верховная власть», и «верховенство» Елизаветы были «имперскими», несмотря на то что проводились через парламент. Да, отмены Марии и елизаветинские восстановления статутов Реформации укрепили роль парламента как законодательного органа. Однако в 1534 и 1559 годах супрематию объявили присущей монарху: парламент просто признавал существующий факт. Согласно тюдоровской теории, королевскую супрематию фактически признали в англосаксонские времена. (Когда Мэтью Паркер изучал англосаксонские рукописи, спасенные им из бывших монастырских библиотек, он стремился подтвердить уложение английской, а не кельтской церкви.) Тезис заключался в том, что королевская супрематия от Бога, а не от человека; парламент ее ввел в закон, а не создал, поскольку она предопределена Богом, а не людьми. Королевская власть обоснована в Священном Писании, и эти авторитетные источники были представлены в сборнике «Достаточно обширная антология». Многие из этих текстов приводили в пропагандистских трактатах Эдвард Фокс, Стивен Гардинер, Ричард Сэмпсон и другие авторы. Джон Фокс в своем труде «Деяния и памятники» тоже анализировал несколько текстов, включая предполагаемое письмо папы Елевферия Луцию I.

Поскольку королевская супрематия дарована Богом — значит, парламентская власть в этом вопросе либо несущественна, либо дополнительна. Когда Елизавета излагала свою позицию в «Декларации действий королевы» (A Declaration of the Queen’s Proceedings), которая составлялась во время Северного восстания, она заявила, что ее власть пришла от «законов Господа»: «Королевства всегда прилагались к короне нашего королевства благодаря нашим предкам». Она «связана долгом перед Богом обеспечить, чтобы все подчиненные нам владения жили в вере, смирении и соблюдении обрядов христианской религии». Тогда как христианские государи «пекутся» о душах своих подданных, языческие правители «только суетно заботятся о телах людей». Таково было мнение Генриха VIII. Однако Елизавета думала не так, как ее отец, когда отказала себе в праве «определять, выносить решение или устанавливать какой-либо церковный догмат христианской веры». Эта функция, с ее точки зрения, принадлежала Конвокации, поэтому по принципиальным соображениям, а также чтобы обойти пресвитерианское парламентское лобби, королева на деле поддержала отделение церкви от государства, управляя тем и другим, но через разные административные системы[897].

Тем не менее «роялистская» интерпретация супрематии была спорной. Даже Томас Кромвель утверждал, что «имперская» королевская власть означает, что корона имеет полное право управлять церковью без согласования с парламентом[898]. В его проектах 1532 года предлагалось подчинить духовенство королю-в-парламенте, а не только Генриху VIII[899]. Кромвель даже удалил упоминание об Англии как «империи», корректируя проект петиции палаты общин против орлинариев[900], и в качестве наместника по духовным делам ему фактически удалось сбалансировать абсолютизм Генриха VIII. Таким образом, Акт об апелляциях содержал драматическое внутреннее противоречие позиций Генриха и Кромвеля. Он проиллюстрировал расширение юрисдикциональных полномочий парламента, но также показал, что впредь король будет управлять англиканской церковью и духовенством как самовластный монарх, и в этом случае парламент имел не больше самостоятельности, чем в те времена, когда английская церковь подчинялась Риму и папству.

Возникали даже завуалированные намеки, что абсолютистская теория может проникнуть и в гражданскую область правления. Одним из самых значительных трактатов Средних веков был труд Брэктона «О законах и обычаях Англии» (On the Laws and Customs of England), в нем констатировалось, что король Англии находится «под Богом и законом, потому что закон определяет короля»[901]. Однако в сборнике «Достаточно обширная антология» Фокс и Кранмер заявили, что король «под Богом, но не под законом, потому что король устанавливает закон»[902]! Такое суждение едва ли можно обосновать в терминах брэктоновского разграничения между jurisdictio и gubernatio. Действуя как «наместник Бога», монарх не подчиняется никому и вправе применять всю власть, данную ему Богом, но как феодальный король он связан законом[903]. Только если бы Генрих VIII смог полностью заместить феодальные представления о королевской власти «имперскими», уподобив английский закон lex regia в римском праве, которое закрепило принцип «все, что хорошо государю, имеет силу закона», — идеи составителей «Антологии», возможно, стали бы явью. Ходили разговоры, что Стивен Гардинер, конкурент Кромвеля, внушал Генриху VIII подобную мысль, однако натолкнулся на отпор юристов общего права. Лорд-канцлер Одли говорил Гардинеру во время парламентских дебатов, что Акт о супрематии ограничил абсолютную власть короля духовными делами. «А если бы не так, — сказал он, — то ваши епископы, установив отношения с королем, при помощи супрематии командовали бы мирянами, как вам хочется. Но мы обеспечим… чтобы praemunire [наказание за посягательство на королевскую власть] всегда висело над вашими головами; а мы, миряне, гарантированно пользовались собственным наследством по законам общего права и актам парламента»[904].

Тем не менее после принятия Акта об апелляциях идеи «имперской» королевской власти нашли много сторонников. В правление Эдуарда VI вышло новое издание «Спора герольдов», где утверждалось, что король — император своего королевства и «не подчиняется никакому человеку», что он Верховный глава церкви Англии и Ирландии, носит императорскую корону, в левой руке держит державу — символ его империи, а в правой руке несет меч, чтобы защищать справедливость. В этом варианте английский протагонист цитировал национальную историю, которая оказалась знакомым материалом из «Достаточно обширной антологии», включая письмо папы римского Елевферия. Затем герольд объявил, что Константин был сыном англичанки и был королем Англии, как и императором Рима. К тому же король Артур завоевал империю, охватывающую Ирландию, Данию, Норвегию, Францию, Германию, Испанию, Нидерланды, Италию и далее[905].

Потом, в изданиях 1563 и 1570 годов «Деяний и памятников» Фокса было помещено посвящение Елизавете I, в котором к ней обращались как к наследнице Константина. Первые издания этого труда украшал портрет королевы на троне с мечом справедливости и державой империи в руках. Справа от нее стояли три фигуры, символизирующие три сословия королевства, а под ее стопой лежал папа в папской тиаре и со сломанными ключами. Впоследствии в елизаветинской литературе королеву часто называли императрицей мира, защитницей веры и справедливости, охранительницей добродетели и миротворицей. Общепринятым образом Елизаветы стала Астрея, богиня золотого века, последней покинувшая землю, изображавшаяся на небесах как созвездие Девы: бесчисленные стихи приглашали богов и людей посетить ее «имперский» двор. В пьесе «Гистриомастикс» (1589?) ей устроили подлинно римский триумф, и она всходила на трон под слова хвалебной речи[906]:

Воздвигнись, о императрица, чья мольба о мире возносится к небесам,

Чья слава, оправданная добродетелями,

Будет украшать Европу до тех пор, покуда не погаснет солнце![907]

В эпической поэме Спенсера «Королева фей» роль Астреи как «имперской» Девы — стержень действия. В Книге III пророчество Мерлина гласит, что от Бритомарты и Артегаля (Целомудрие и Справедливость) пойдет «имперская» династия королей и «священных императоров», венцом которой станет королева-девственница Елизавета, а в Книге V так излагается «божественное право» королевы:

Устрашающая, наивеличайшая богиня, что восседает всех выше —

На троне судии, на месте наивысшего могущества,

С небесной мощью, со всепроницающей мудростью

Вершит она судьбу добрых людей, до самых дальних пределов

Царств своих вселяя в подданных трепет[908].

Тюдоровский акцент на «имперской» идеологии, однако, не слишком задевал существующие представления о «феодальной» королевской власти. Короне требовалось максимально увеличить свои доходы от феодальных привилегий, в частности от опеки над наследниками до наступления их совершеннолетия. Соответственно, в 1540 году Кромвель создал новый Суд по делам опеки, а Генрих VIII подтвердил свое право на феодальные сборы Статутом о доверительном управлении имуществом (1536). Да, протесты и уловки вынудили его пойти на компромисс в 1540 году, по которому владельцам собственности наконец позволили передавать ленные земли по завещанию. «Ленные» сборы отменили только при Карле II. Кроме того, Генрих VIII продолжил устанавливать свои «права» в Ирландии и в отношении Шотландии в ленном смысле. Он твердо решил, что его новое положение в качестве «короля Ирландии» нужно устроить так, чтобы включить «наше древнее наследие и титул по этой земле»[909]. Когда он издал «Декларацию о справедливых причинах и соображениях по поводу войны с шотландцами» (A Declaration Concerning the Just Causes and Considerations of this Present War with the Scots) накануне вторжения 1542 года, его главный аргумент был тоже ленный: «Короли шотландцев всегда признавали королей Англии старшими лордами Шотландии и приносили им феодальную присягу на верность»[910].

Судя по всему, в чисто светских делах не происходило серьезных конфликтов между «феодальной» и «имперской» концепциями королевской власти. Средневековая ортодоксальность считала права короны неотчуждаемыми. Персона короля отделялась от его государственной ответственности: король был смертным, а права короны — вечными. То, что делал король как человек, не относилось к его роли блюстителя короны, и неотъемлемые права короля были «правами имперской короны». Действительно, английские короли иногда надевали куполовидную, или «имперскую», корону в подтверждение этой идеи. Йоркистские и тюдоровские теоретики описывали искусство управлять государством в терминах «неограниченного» или «конституционного» правления: Фортескью в «Управлении Англией» говорил о «королевской» монархии, как во Франции Людовика XI, противопоставляя ее «смешанной» монархии (regnum politicum et regale) в Англии.

Последствия действий «имперского» короля глубоко беспокоили некоторых юристов общего права, прежде всего Кристофера Сен-Жермена, который первым из английских авторов опубликовал практически совершенную теорию парламентского суверенитета[911]. В трактате «Новые дополнения» (New Additions, 1531) он заявил, что король-в-парламенте — «высший владыка над людьми, который заботится не только о телах, но и о душах своих подданных»[912]. В «Ответе на письмо» (An Answer to a Letter, 1535) он доказывал, что каждый закон, и церковный, и гражданский, был должным образом проработан королем и обеими палатами парламента, «потому что парламент представлял всех людей королевства, а значит, и всю католическую церковь в нем»[913]. Сен-Жермен распространил теорию «смешанной» монархии и на церковь: Генрих VIII, с его точки зрения, не должен быть самодержцем в церковной политике. По сути, поскольку Сен-Жермен видел необходимость не давать королю, как верховному главе, права толковать Священное Писание, он утверждал, что парламенту следует выполнять эту необходимую роль, так как там собирается «вся католическая церковь», приравнивая тем самым «церковь» к парламенту. Эта мысль отразилась на работе Уильяма Маршалла, клиента Кромвеля, который перевел на английский язык трактат Марсилия Падуанского (1275–1342) «Защитник мира»[914].

Сен-Жермен рассматривал парламент как правомочный орган для управления и церковью, и государством и полагал, что королевскую супрематию следует разделить с парламентом. Неясно, стремился ли он к государственному суверенитету в современном смысле слова. Он считал парламентские статуты всеобъемлющими, поскольку они одинаково обязательны для церкви и государства, и ограничивал юрисдикцию Конвокации церковными таинствами и обрядами. Иной раз его доводы были абсолютно эмпирическими. Кто, кроме Томаса Мора, Джона Фишера и лондонских картезианцев, стал бы отрицать, что парламент имел право делать то, что он сделал? Однако его интеллектуальными наставниками были Фортескью и парижанин Жан Жерсон (1363–1429). Его научная мысль основывалась на соборности позднего Средневековья, суть которой состояла в том, что папа был руководителем церкви с определенными обязанностями и поэтому отвечал перед всеми христианами через их представительный Генеральный совет. Из сочетания этого постулата с теорией «смешанной» монархии Фортескью логически вытекало, что Генриху VIII следует использовать королевскую супрематию в сотрудничестве с парламентом и что как светское, так и церковное законотворчество требует согласия «народа» в парламенте.

Поразительно, что и Сен-Жермен, и Эдвард Фокс действовали как пропагандисты Генриха VIII. Фокс был одним из составителей сборника «Достаточно обширная антология» и автором трактата «Истинное различие между королевской и церковной властью» (On the True Difference between Royal and Ecclesiastical Power, 1534). В этом трактате он отстаивал обоснованность кесаропапизма Генриха VIII. А Сен-Жермен защищал идею парламентского суверенитета в трудах «Трактат о власти духовенства и законах Английского королевства» (A Treatise Concerning the Power of the Clergy and the Laws of the Realm, 1535), «Трактат о различиях установлений архиепископов и легатов» (A Treatise Concerning Divers of the Constitutions Provincial and Legantines, 1535) и «Ответ на письмо». Взгляды и выводы этих двух людей различались настолько фундаментально, что они не могли быть правы оба. Генрих VIII оставил совершенно неоднозначное наследие в отношении управления церковью[915]. Однако Тайный совет Елизаветы заставил забыть о теории Фокса. Осознавая опасность католического заговора и притязаний на английский трон Марии Стюарт, ведущие протестантские политики, такие как Берли, лорд — хранитель печати Бэкон, Лестер, Уолсингем и графы Бедфорд и Пембрук, предпочли вариант ограничения возможностей короны, если случится худшее. Их самостоятельные инициативы по «управлению» дебатами в парламенте «почти наверняка основывались на понимании Англии как государства со смешанной формой правления, сходного с тем, которого придерживался сам Томас Картрайт»[916]. Даже архиепископ Уитгифт частично поддерживал Сен-Жермена во время споров о Порицании. В трактате «Защита ответа» (Defence of the Answer, 1574) он объяснил: «Я не вижу такого различия между государством и церковью, что их надо считать, как это происходит, разными органами, управляемыми по разным законам и разными магистратами». Религиозное урегулирование ввела королева-в-парламенте, следовательно, епископы и духовенство были «посвящены в сан и выбраны» согласно парламентскому «порядку и закону»[917]. Однако на совершенно другом уровне непосредственная польза подкрепила идею Сен-Жермена, поскольку статуты Реформации разрабатывали и вводили в действие судьи и юристы общего права, которые все больше разделяли его взгляды. Обвинения в измене, а не в ереси были наказанием за отрицание королевской супрематии, а при Елизавете такие же обвинения выдвигались против католических священников и мирян, которые нарушали верность либо королеве, либо англиканской церкви. К 1600 году было сложно себе представить, чтобы какой-либо будущий король Англии возжелал править по модели императоров поздней Римской империи.

Работа Ричарда Хукера «О законах церковной политики» (Of the Laws of Ecclesiastical Polity) закрепила тюдоровский компромисс. (Само ее название подразумевало отрицание теократической королевской власти.) Книги I–V вышли в 1594–1597 годах, а книги VI–VIII оставались в черновиках ко времени смерти Хукера в 1600 году[918]. Его главной целью было доказать несостоятельность нападок пуритан на англиканскую церковь и защитить ее «государственную» структуру, но в процессе работы он создал стройную политическую теорию. Центральным аспектом его теории было согласие с Сен-Жерменом и юристами общего права в том, что членство в церкви и в государстве суть одно и то же: церковные законы в христианском государстве должны получать одобрение государя, духовенства в Конвокации и мирян в парламенте.

Парламент Англии вместе с включенной в него Конвокацией есть поэтому сама суть, от которой зависит все управление внутри королевства; это тело всего государства; оно состоит из короля и всего, что в стране подчинено ему: потому что все присутствуют здесь или лично, или теми, кому они добровольно передали свое личное право[919].

Если церковь и государство одно целое, парламент должен представлять церковь. Все законы (включая церковные) «должны брать свое начало в мощи всего королевства и церкви Англии» — здесь Хукер вторит «Ответу на письмо» Сен-Жермена. Верховенство королей в создании законов «состоит преимущественно в силе права вето; без такого права они будут королями только по названию»[920]. Хукер пришел к такой сентенции, используя «восходящий» тезис об управлении и законе, первоначально высказанный Марсилием Падуанским и Бартолусом де Саксоферрато (ум. 1352). Он утверждал, что «имперская» власть была «передана» государю «по согласию народа», верно добавив, что исходная цель lex regia состояла в том, чтобы объяснить, как римский народ сначала сам владел всей государственной властью, а потом вручил ее императору. Затем он поддержал мысль, что «имперское» достоинство в церкви со времени Константина и далее использовалось в интересах всей церкви, тогда как в делах, касающихся церковных таинств, государи должны были подчиняться епископам — с этим Генрих VIII вряд ли бы согласился[921].

Таким образом, работа Хукера подняла много вопросов. Он признал, что правители и магистраты — «лейтенанты Бога» и поэтому правят по «божественному праву», но только потому, что ограничены законом. «Аксиомы нашего королевского правления таковы: “Lex facit regem” — “Закон делает короля”!»[922] Однако когда Хукер обратил Брэктона против «наместника Бога», то представил не доказательство, а точку зрения. К тому же стремление подвести под англиканскую церковь как можно более серьезный фундамент привело его к отрицанию кальвинистской доктрины церкви, определяемой группой «избранных» верующих, в пользу церкви, чьи члены равны гражданам светского государства, включая (по-видимому) и папистов. Его акцент на церковных таинствах как истинном источнике милости Господней вместо предопределения и проповедей был особенно спорным.

Попытка Хукера узаконить с точки зрения религии англиканскую церковь, бывшую политическим наследием Генриха VIII и Елизаветы, открыла новый цикл дискуссий, которые достигли кульминации, когда Карл I возродил кесаропапистскую интерпретацию королевской супрематии Генриха VIII. Несмотря на то что его отец отвергал позицию арминианцев, Карл поддержал «арминианских» епископов, которые придавали особое значение богослужению и таинствам, отрицали предопределение и определяли протестантскую церковь с точки зрения ее католического прошлого. Он даже пытался навязать свой взгляд на церковь при помощи прокламации. В глазах кальвинистов это было идолопоклонством: прокламация безосновательно приписала короне и духовенству право диктовать условия и скорость проведения реформ внутри церкви[923]. Министры Карла соединили эту политику с собственным убеждением, что акт исполнительной власти и в гражданском, и в церковном управлении определяет суверенитет. В Звездной палате Лод цитировал Священное Писание в поддержку суждения, что он «сделает прокламацию такой же доступной, как акт парламента». Затем Страффорд объявил ирландцам, что «мизинец короля будет тяжелее рядов законов» и что они «должны ждать законов как от завоевателя, и государственный акт будет таким же обязательным, как акт парламента». Другими словами, королевская прерогатива основывалась на «общем благе» и «государственных соображениях»: как определила корона, так и должно быть[924].

То была «имперская» королевская власть в полном смысле слова. Мало места оставалось для суверенности короля-в-парламенте и для теории «смешанной» монархии Фортескью, Сен-Жермена и юристов общего права. Карл I бросил вызов установившемуся консенсусу по вопросу политического подчинения тогда, когда значительная часть аристократии и джентри отправляла своих сыновей учиться в судебные инны. Отсюда возникает вопрос: было ли простой случайностью, что большинство и юристов общего права, и юридически образованных джентри, а также «пуритан» встали на сторону парламента во время гражданской войны?

14

Государство елизаветинского периода

Оценка эффективности елизаветинского правительства вызвала и вызывает горячие споры. Изнутри царствования Карла I епископ Кристофер Гудман заметил: «Люди по большей части очень устали от правительства старухи»[925]. Когда один оксфордский священнослужитель опубликовал в 1601 году проповедь в честь дня восшествия на престол королевы, он счел необходимым включить и «Оправдательную речь», подтверждающую его мнение. Вопрос в том, стало ли тюдоровское правительство в течение долгой войны с Испанией жертвой сочетания внешнего давления и внутреннего структурного упадка. Критика концентрируется на несостоятельности финансовой системы Елизаветы, недостатках управления на местах и военного набора; на предполагаемом «сползании в катастрофу» в графствах, вызванном отторжением менее титулованных «деревенских» джентри от двора; на росте мздоимства в центральных административной и судебной системах; на злоупотреблениях конфискациями для нужд двора и королевской прерогативой при даровании доходных монополий и выдаче лицензий в интересах придворных и их протеже, которые ради собственной выгоды могли применять определенные статуты; на утверждении, что эффект от законов для бедных был ничтожен из-за роста численности населения и масштабов экономических бедствий в 1590-х годах.

Поскольку стратегия самофинансируемой войны оказалась совершенно несостоятельной, Елизавета прибегла к повышению налогов, продаже коронных земель, займам и другим средствам, чтобы возместить военные расходы, возраставшие с 1585 по 1588 год, за счет резервов, накопленных казначейством. До 1585 года Елизавета не имела проблем с финансами. Политика сокращения расходов и реорганизация, начатая герцогом Нортумберлендом и подхваченная королевой Марией, была продолжена. Цели состояли в повышении дохода короны, взыскании долгов, ведении более строгой отчетности и восстановлении резервов. В частности, запланированную в 1556 году перечеканку монет успешно осуществили в 1560–1561 годах. Начав в декабре 1560 года, из обращения изъяли £670 000 денежной массы и превратили в новую полноценную монету. Несмотря на серьезный масштаб и сложность, операцию завершили в течение одного года, а вследствие тщательного контроля корона даже получила небольшую прибыль. Общий экономический эффект тоже присутствовал, так как до 1603 года дополнительно чеканили монету только один раз. В середине 1580-х годов существовала схема, по которой иностранное золото покупали несколько дороже, чем на открытом рынке, морем доставляли в Лондон, где его перечеканивали и снова экспортировали, чтобы использовать по искусственно завышенному курсу, принятому в Нидерландах. Однако ирландскую монету Елизавета девальвировала в 1558–1559 и 1601–1603 годах[926].

При различии подходов цели верховных лорд-казначеев Винчестера и Берли совпадали: сбалансировать бюджет всеми доступными средствами. Должников короны преследовали, предпринимали попытки повысить доход, экономику стимулировали королевским покровительством и расходами при дворе, а коронные земли продавали. Продажи земли с 1560 по 1574 год принесли £267 827, а с 1589 по 1601-й — £608 505. Винчестер усовершенствовал управление королевскими владениями в правление Марии; оставалось немного возможностей повысить доходность, хотя арендную плату увеличили в соответствии с инфляцией. Если чистый доход от коронных земель в начале правления Елизаветы составлял £66 448 в год, то в конце он поднялся до £88 767 в год. Таможенные денежные поступления колебались от £60 000 до £85 000 в год, благодаря пересмотру таможенных ставок при Марии. Однако существовали разногласия по поводу методов максимального увеличения прибыли. Тогда как Винчестер стремился распространить систему генеральных инспекторов, использовавшуюся для коронных земель, на администрирование таможни, Берли предпочел обеспечить фиксированные ежегодные доходы через лизинг (или «культивирование») сбора налогов в личных интересах за фиксированную плату. Таким образом, пошлины на вино и пиво собирались на экспериментальных условиях в 1568 году, а сбор импортных и экспортных пошлин в Лондоне и других местах перевели на новый порядок через два года[927].

Жалованье при дворе задерживали. Чтобы зафиксировать расходы в пределах £40 000 в год, Берли усилил меры экономии, сократив меню и отменив завтраки для низших должностных лиц и слуг. Хотя Елизавета не была скупой со своими ближними, особенно в 1560-е годы, землями королева тем не менее не разбрасывалась. Только ее фавориты — Лестер, Хаттон и Эссекс — пользовались особым отношением. Лестер получил два бывших монастыря в Йоркшире и дом в Кью, поместье и замок Кенилворт, огромное поместье и замок Денби плюс менее значительные владения более чем в 20 графствах. Кроме того, Елизавета ограничила себя одной десятой, или даже менее, расходов на содержание зданий сравнительно с отцом. Бюджет инспектора работ был скромным: в отдельные годы, например в 1583-м и 1585-м, ему выделяли £5000, но обычные затраты составляли менее £4000 в год. Корона даже лишила себя семи ненужных дворцов, продав или пожаловав их, хотя Елизавета и вернула дворец Нонсач, который Мария пожаловала графу Арунделу в 1556 году[928].

Налоговые субсидии одобрялись на каждой сессии елизаветинского парламента, за исключением 1572 года, когда субсидию не запрашивали. Подсчитано, что совокупные денежные поступления от налогов с населения с 1559 по 1571 год составили £690 000; налоги, собранные с 1576 по 1587 год, принесли £660 000; а с 1589 по 1601 год — £1,1 миллиона[929]. Кроме того, духовенство платило налоги, когда их обеспечивали прихожане, за исключением 1559 года — тогда Мария простила последнюю церковную субсидию. В отличие от налогов с населения церковные сборы росли, особенно после 1594 года[930]. К 1598 году ежегодные церковные налоги, включая выплаты при вступлении в должность и десятину, в среднем составляли £35 000. В последние годы правления Елизаветы совокупные поступления от светских и церковных налогов достигали £115 500 в год[931].

Выделение субсидий продолжали обосновывать тем, что нужды обороны относятся к ведению королевского правительства, но, несмотря на новую теорию 1534, 1540, 1543, 1553 и 1555 годов, Елизавета и Тайный совет не стремились сделать правление прибыльным, и только необходимость была обоснованной причиной для налогообложения. Елизаветинская теория звучала сомнительно, поскольку акцент на доброе правление и выплату короной долгов в период до 1585 года был связан с фактом военной угрозы, а также с расходами на строительство береговых укреплений и колонизацию Ирландии. Логика налоговой доктрины середины эпохи Тюдоров — что государство должно брать на себя ответственность за государственный бюджет, индексируемый с учетом численности населения, инфляции, военных расходов и непомерной бюрократии — не поддерживалась[932]. Однако масштаб регрессии Елизаветы в теории налогообложения не следует преувеличивать. Лорд — хранитель печати Бэкон говорил парламенту в 1571 году: «Как “обычные” расходы всегда обеспечивались обычными доходами, так и “чрезвычайные” траты всегда поддерживались дополнительными субсидиями»[933]. Это заявление гораздо меньше допускает двоякое толкование, чем слова Фортескью в «Управлении Англией», где он доказывает, что только «чрезвычайные» издержки выше обычных средних подлежат возмещению через налоги. По теории Фортескью, расходы на ремонт крепостей, портов, укрепление и содержание гарнизона Берика должны были оплачиваться из обычного дохода короны[934].

Если, таким образом, налоговая теория Тюдоров достигла успеха к 1555 году, а затем сдала позиции, то более частую ситуацию для «государственных» финансов поддерживало допущение Елизаветы, что «чрезвычайные» затраты, какова бы ни была их причина, следует покрывать налогами. Поскольку четверть ее «обычных» расходов к 1572 году на самом деле оплачивалась из налоговых поступлений, финансовая практика королевы опережала ее теорию[935]. Да, прежний импульс был упущен, но реальный регресс наступил в 1620-х годах, когда юристы — собиратели древностей и противники герцога Бекингема перевели весь спор в средневековые понятия.

Краткосрочный дефицит покрывали займами, но после 1574 года иностранных заимствований стали избегать. Берли поставил во главу угла своей стратегии как верховного лорд-казначея заботу о запасах наличных денег. Накануне экспедиции Лестера в Нидерланды в казне находилось £270 000 наличными[936]. Это было значительное достижение, поскольку накопленный Марией дефицит составлял £300 000. Кроме того, издержки на военные операции в Шотландии и Франции в 1559–1560 и 1563 годах в целом вылились в £750 000 (включая военный флот, артиллерию и укрепления в Берике)[937].

С 1559 по 1574 год Елизавета взяла в долг за границей £1 миллион. Впоследствии королева занимала деньги только внутри страны. Корпорация Лондона ссудила £30 000 в 1575–1576 годах и £63 000 в 1588–1589-м. Вынужденные займы, наложенные в 1569, 1588, 1590, 1597 и 1601 годах, дали в целом £330 600. И наконец, £90 000 было взято взаймы у Лондона с 1598 по 1601 год. Все деньги, кроме £85 000, из этих внутренних займов брались без выплаты процентов. Вынужденные займы и ссуды Корпорации Лондона, следовательно, в сущности, означали применение королевской прерогативы. Подобно Генриху VII и Уолси, Елизавета понимала, что такие методы также усиливают королевский контроль над ресурсами, которые она решила извлечь, — пусть они были тягостными и непопулярными[938].

Тем не менее Елизавета и Берли позволили налоговой системе прийти в упадок. Причиной стало не только то, что сумма парламентских субсидий не росла в соответствии с инфляцией, несмотря на взлетающий уровень правительственных расходов, но и денежные поступления наличными упали вследствие неизменности налоговых оценок и широко распространившегося уклонения от уплаты налогов. Несмотря на то что Уолси отказался от стандартных налоговых ставок и жестких оценок благосостояния налогоплательщиков в пользу гибкого подхода, разработанного с целью максимально увеличить поступления, при Елизавете и налоговые ставки, и оценки имущества стали фиксированными. Во-первых, ставки зафиксировали на уровне шиллинга с фунта годовой стоимости земли или 2 шиллинга 8 пенсов с фунта стоимости товаров. Во-вторых, тогда как до 1563 года требовались оценки имущества под присягой, то позже основой для оценки стала декларация налогоплательщика без присяги. Как отметил Берли, признание принципа оценок, не скрепленных присягой, сократило налоговые поступления. Уполномоченные и оценщики тоже позволяли оценкам становиться стандартными в такой степени, что различия в благосостоянии отмечались недостаточно, имена новых налогоплательщиков не вносили в списки сразу, и поступления снова падали, если существующие налогоплательщики умирали или «беднели». И наконец, если Уолси старался облагать налогом наемных рабочих так же, как состоятельных владельцев недвижимости, то Мария и Елизавета в целом отказались от этих попыток[939].

Хотя в начале правления Елизаветы доход от субсидии равнялся £140 000, то в последние годы он составил только £80 000 и продолжил падать до £70 000 к 1621 году и £55 000 к 1628 году. В Сассексе средняя налоговая выплата 70 основных семей упала с £61 в 1540-х годах до £14 в 1620-е годы; а часть потенциальных налогоплательщиков вообще избежала налогообложения. В Саффолке в 1523 году налогообложению подлежали 17 000 человек, а в 1566 году только 7700. В Лондоне в 1563 году налоги платили 7123 человека, из которых 323 человека вносили в казну по меньшей мере £100, а в 1606 году, напротив, платили 4968 человек, из которых только 29 оценивались в £100 и выше. В 1576 году Тайный совет приказал налоговым уполномоченным удостовериться в том, что оценка имущества проведена справедливо и «отвечает целям парламента», а «не поверхностно, как обычно делалось раньше». Они должны были на себе показать пример «справедливого налогообложения», что побудило бы других признать более реалистичные оценки. В 1594 году поступил приказ: если кто-либо в коллегии мировых судей подаст декларацию с оценкой менее £20 в год, «пусть ожидает позора быть исключенным из коллегии»[940].

Однако и сам Берли уклонялся от уплаты налогов, несмотря на то что с 1572 года занимал пост верховного лорда-казначея. Он лицемерно сетовал в парламенте на налоговые мошенничества, но собственную оценку дохода неизменно держал на уровне 133 фунта 6 шиллингов 8 пенсов — его реальный доход составлял около £4000 в год. Лорд Роджер Норт допустил, что немногие налогоплательщики указывали более одной шестой или одной десятой своего реального имущества, «а многие были в 20 раз, некоторые в 30 и еще больше раз богаче, чем оценили, но уполномоченные не могли с этим справиться без присяги». И снова мировой судья в Сассексе жаловался, что «богатые часто оцениваются… слишком низко, меньше сороковой части их богатства». Выступая в парламенте за исключение из списков мелких налогоплательщиков в 1601 году, Рэли предположил, что если в платежных книгах состояние человека оценивается в £3 в год, то это близко к реальному доходу, а «наши поместья, которые, по книгам королевы, приносят £30 или £40, не составляют и сотой части нашего богатства»[941]. И последнее, Уильям Лэмбард, кентский юрист и антиквар, зашел так далеко, что предложил преследовать непорядочных оценщиков по средневековым статутам за действия в корыстных целях[942].

Однако инициатива должна была исходить от короны. Поразительная черта поведения Елизаветы состоит в том, что если европейские правители повсюду при давлении военных расходов или угрозе вторжения изобретали новые налоги, то Елизавета придерживалась прецедента. Во время Девятилетней войны Вильгельм III введет земельный налог и налог на дома, который будет исчисляться по количеству окон, начнет собирать налоги на слуг, лошадей и повозки. Во время Наполеоновских войн новым налогом обложили личные доходы по ставке 2 шиллинга с фунта. Елизавета, напротив, сопротивлялась фискальным новшествам. Подсчитано, что королева брала на войну примерно 3 % национального дохода Англии, тогда как Филипп II забирал у Кастилии 10 %[943]. Действительно, она собирала многочисленные субсидии, пятнадцатую часть и десятину в 1589 году и позже. В том году большинством голосов предоставили две субсидии и четыре пятнадцатых и десятин; в 1593 и 1597 годах потребовались три субсидии и шесть пятнадцатых и десятин; в 1601 году выделили четыре субсидии и восемь пятнадцатых и десятин. Тем не менее «увеличение количества» субсидий в то время, как налоговые поступления фактически сокращались, говорило о плохой связи с обществом. К тому же многочисленные субсидии подчинялись закону о сокращающихся доходах: те же немногочисленные налогоплательщики облагались по тем же фиксированным ставкам, хотя ни один из них не платил по современным ставкам подоходного налога.

Однако если неспособность королевы поддерживать доходность субсидий обнажила источник слабости тюдоровского государства, то высшим достижением Елизаветы стал тот факт, что она оставила своему преемнику долгов всего на £365 254[944]. Поскольку Мария оставила долг £300 000, сравнение (с учетом инфляции) делает Елизавете честь. К 1609 году Якову I осталось выплатить из этого долга всего £133 500, хотя его собственный дефицит затмил все, что могла вообразить Елизавета[945]. Впрочем, она затыкала брешь между доходами и расходами, продавая коронные земли. Это нанесло ущерб интересам короны в будущем, поскольку Стюарты остались с сократившимся регулярным доходом и были лишены возможности брать займы под гарантию. Однако многие ли из правителей XVI века думали о будущем, особенно во время войны? Наоборот, Елизавета не несла ответственности перед избирателями, а этот факт обычно недооценивают.

Другой аспект состоит в том, что при Елизавете выросли местные налоги, особенно налог для облегчения положения бедных, на ремонт дорог и мостов, для покрытия расходов на ополчение — все они компенсировали недостаточность государственного налогообложения. Хотя эта тема относительно мало изучена, понятно, что набор и подготовка ополчения требовали значительных средств и обременяли графства дополнительными местными налогами, которые санкционировали мировые судьи, а собирали округа (сотни) и приходские констебли[946]. К 1580-м годам подготовка требовала существенных сумм; к тому же графства отвечали за приходские запасы оружия и доспехов, за оплату наставников, за ремонт береговых фортов и строительство маяков, за отправку войск, набранных для службы за границей с оружием и в форменной одежде, а также их доставку в назначенный порт погрузки. В Кенте стоимость военных приготовлений, возложенных на графство с 1585 по 1603 год, превысила £10 000. Да, часть денег, необходимых для экипировки и транспортировки войск, можно было возместить из казначейства, но на практике графства несли примерно три четверти затрат. К тому же если раньше, чтобы пополнить королевский флот в военное время, в приморских городах и графствах традиционно реквизировали торговые суда (за исключением рыбацких), то в 1590-е годы корона начала требовать не только корабли, но и деньги, а рыбаков заставляла служить во флоте или на борту каперов, нанося ущерб местной экономике. Когда затем «корабельные деньги» распространили на внутренние районы страны, такие как Западный Райдинг в Йоркшире, это вызвало сильное противодействие вплоть до того, что оспаривалось право короны вообще налагать этот сбор[947].

Хотя основное внимание елизаветинских местных органов власти концентрировалось на нуждах обороны, наборе ополчения и финансовых вопросах, основой системы были местные магистраты. Главными государственными чиновниками оставались не получавшие жалованья мировые судьи, количество которых постоянно росло в течение XVI века. Если при Уолси каждое графство обслуживало в среднем 25 мировых судей, то к середине правления Елизаветы их стало 40–50, а к 1603 году количество судей в графстве колебалось от 40 до 90. Причина этого явления состояла не просто в увеличении объема работы, дело в том, что к середине XVI века должность судьи превратилась в признанное обществом предварительное условие для джентльмена, желающего проявить себя в делах графства. Престиж этой должности и стремление джентри «нести закон» ускорили появление судей. Берли стремился подбирать судей, работающих с «геркулесовой отвагой». Он ужесточил систему назначения и собирал информацию о кандидатах, продумывая должности ведущих аристократов и джентри на серии карт графства. Несмотря на то что он провел как минимум семь крупных чисток, поддерживать его политику исключений было сложно: судей выездных сессий, в чьи задачи входило предоставлять Тайному совету подробные оценки после своих поездок дважды в год, могли лоббировать или вводить в заблуждение уже работающие мировые судьи. В отчетах нередко проявлялось влияние местных группировок, и чистки по факту могли лишить должностей наиболее одаренных членов сообщества. Кроме того, поскольку в принятии решений значительную роль играли патрон-клиентские отношения, было сложно противостоять давлению снизу с целью увеличить количество мировых судей[948].

В большинстве графств лишь половина мировых судей старались действовать в том смысле, что они методично проводили в жизнь закон и порядок: заседали в судах квартальных сессий, разрешали в арбитражном порядке местные споры и выполняли должностные обязанности. Их работа строилась на двух источниках: статутах и решениях коллегий мировых судей. Объем работы в области закона и порядка был огромен: тюдоровские статуты создали несколько новых категорий тяжких преступлений в том, что касается массовых беспорядков, ущерба собственности, порчи монет, черной магии, прав на охоту и игры, а также рекузантства. К 1603 году не менее 309 статутов входили в зону ответственности мировых судей, 176 из которых вступили в действие после 1485 года. Да, к 1590 году обязанность рассматривать и решать дела по тяжким преступлениям в итоге передали в суды выездных сессий. Однако такое несомненное сокращение судебной работы с лихвой покрывалось созданием новых мисдиминоров по статутному праву: например, похищение наследниц, ущерб урожаю, повреждение огораживаний, богохульство, осквернение воскресенья, нарушение общественного порядка в пивной, пьянство, лжесвидетельство и злоупотребления должностных лиц. Вдобавок административные полномочия судей существенно распространили на сферы религии, экономического регулирования, Закона о бедных, контролирования бродяжничества, содержания в порядке дорог и мостов, арбитража исков по запросам судов лорд-канцлера и Звездной палаты[949].

Конечно, органы самоуправления графств заметно усилил институт лейтенантов, который сделали постоянным в 1585 году[950]. Однако получившие назначение на эту должность, особенно когда они также были тайными советниками или председателями Советов Уэльса и Севера, редко могли лично выполнять полный спектр местных задач. В каждый округ назначались два-три заместителя лейтенанта, которым помогали командиры подразделений и наставники новобранцев. Заместителями лейтенантов обычно становились второстепенные лорды или ведущие мировые судьи, бравшие на себя ответственность за набор и подготовку ополчения. Они контролировали взимание местных налогов для ополчения, а в 1590-х годах добавились и общественные работы, например организация запасов продовольствия, сбор вынужденных займов, выявление рекузантов и проведение в жизнь мер экономического регулирования[951].

Однако напряжение экономики военного времени накапливалось: за последние 18 лет правления Елизаветы 105 810 человек было завербовано для службы в Нидерландах, Франции, Португалии и Ирландии. В 1592 году попытки отправить за границу на пополнение экспедиционных войск или на восполнение потерь погибшими и дезертировавшими солдат из подготовленных отрядов натолкнулись на активное сопротивление. Хотя члены подготовленных отрядов казались очевидными кандидатами для боевых действий на основании их подготовки и опыта, они были главной опорой национальной обороны и, следовательно, освобождались от службы за рубежом. К тому же в подготовленные отряды набирали людей из слуг джентри уровня йоменов, серьезных земледельцев и успешных ремесленников. Когда заместители лейтенантов в Эссексе признали, что заменили изначально отобранных из подготовленных отрядов для службы за границей людьми более низкого социального положения, подразумевалось, что отряды, состоящие из людей достаточного социального статуса, избегли насильственной вербовки. В результате армии за границей в основном состояли из бедных трудящихся, преступников и бродяг, а костяк армий для Ирландии составляли рекруты из Уэльса и приграничных Марок[952].

В 1590-е годы рекруты и снаряжение солдат за рубежом стоили каждому графству до £2000 в год. В Сассексе и в северных и западных районах Норфолка многие люди отказывались платить, и их вызывали в Тайный совет. Сассекс также поскупился на начальников военной полиции, и графству разрешили назначить на эти должности неоплачиваемых местных джентльменов. В Лондоне в 1596 году открыто зазвучали протесты против «корабельных денег», а многие жители отказывались выплачивать сборы на ополчение Миддлсекса. В Гемпшире лишь три четверти людей из подготовленных отрядов, отобранных для усиления острова Уайт в случае вторжения, были обеспечены каким-либо оружием. В Саффолке проигнорировали требование Тайного совета собрать деньги на экипировку конницы для Ирландии. В марте 1592 года обнаружилось, что 13 графств не представили документы о своих войсках, как потребовал Тайный совет еще 18 месяцев назад, а еще шесть графств забыли доложить о своих запасах оружия. Самое сильное давление испытывали прибрежные графства, в Кенте лорд-лейтенант стенал, что «графство, кажется, не хочет (я не скажу — не может) восполнять потери в оружии и экипировке». Тем не менее именно набор на военную службу в Ирландии после 1595 года вызвал наибольшее возмущение. Летом 1600 года в Честере чуть не начался бунт кентской кавалерии, двигавшейся в Ольстер. Истощение людских ресурсов не прекращалось; с 1591 по 1602 год в Кенте рекрутировали около 6000 мужчин, тогда как все население графства не превышало 130 000 человек[953].

Нагрузка на графства вела к административным провалам и противодействию распоряжениям центрального правительства. Однако и следовало ожидать стойкой приверженности к традициям среди джентри (и даже поверхностного конституционного идеализма), учитывая разъедающее воздействие долгой войны, разрушение торговых связей, вспышки чумы (заразу часто привозили солдаты, возвращавшиеся из-за границы), гибель урожая в 1596 и 1597 годах, а также острый экономический кризис. Тем не менее тезис о «сползании в катастрофу» в графствах, вызванном отторжением «местных» джентльменов при дворе, вкупе с разрушением традиционных социально-политических связей, остается недоказанным. Основываясь на аналогиях с личным правлением Карла I и епископскими войнами, иной раз утверждают, что к концу 1590-х годов не получающие жалованья власти графств осознавали несопоставимость тревог и издержек с убывающими наградами за продолжение действий в интересах центрального правительства. В таких обстоятельствах местные магистраты могли либо примкнуть к какой-либо придворной группировке, чтобы обеспечить себе покровительство и необходимое вознаграждение — таким образом отрекаясь от своих корней в графстве; либо сторониться двора ради «чистой» страны (то есть занять негативную «местническую» позицию) — и в этом случае потерять возможность в дальнейшем служить на государственных постах. Однако для правления Елизаветы эта модель анахронична. В 1590-х годах напряженность в отношениях двора со «страной» не была столь идейной, как при Карле I, в большинстве случаев заместители лейтенантов и мировые судьи выражали не более чем усталость от войны и недовольство фискальным бременем. В 1639–1640 годах шерифы, мировые судьи и приходские констебли активно отказывались собирать «корабельные деньги» и другие средства, а заместители лейтенантов были не в состоянии набирать войска, что свидетельствует о массовой враждебности населения к режиму Карла. В 1598–1601 годах, напротив, противодействие требованиям центра на местах оставалось по большей части пассивным, хотя исключения могли встречаться в прибрежных графствах, таких как Норфолк[954].

Однородность тюдоровского правительства тоже препятствовала «сползанию в катастрофу». С 1540-х годов до конца правления Елизаветы от 60 до 90 % придворных, будучи рыцарями или джентльменами королевского двора, одновременно служили членами парламента или мировыми судьями в своих графствах. Роли перекрывались настолько впечатляюще, что следует рассматривать «двор» и «страну» как одних и тех же людей в разное время года[955]. Тем временем Тайный совет оставался жестко структурированным органом: его члены занимали господствующее положение в елизаветинской системе лейтенантства, систематизировавшей отношения двора со страной на основе консультаций. Лорд-лейтенант, получив назначение, собирал местные магистраты и представителей джентри, чтобы обсудить, как уберечь округ «и от опасностей беспорядков и мятежа, и от нападения врагов». Целями были внутренняя оборона и набор для военной службы за границей. Основной принцип состоял в коллективной ответственности — обязанности каждого работать на благо сообщества[956]. К 1596 году, когда Тайный совет пытался взимать «корабельные деньги» на финансирование судов для экспедиции в Кадис, идея общей обязанности уже устарела. Однако ранее такой подход помогал ограничить конфликт и предотвратить чрезмерное использование военного положения. В этом отношении очевидно различие с ситуацией в Ирландии последних лет правления Елизаветы, где консультации игнорировались, а военное положение было нормой.

Таким образом, противодействие распоряжениям короны наблюдалось главным образом в прибрежных графствах Восточной и Южной Англии, несших самое тяжелое бремя военного набора и местных налогов. В Норфолке возникли трения между мировыми судьями и лейтенантством по поводу обширных и плохо определенных полномочий заместителей лейтенантов. Поворотной точкой стала инструкция короны 1589 года, позволявшая лейтенантам каждого округа назначать начальников военной полиции, чтобы наказывать демобилизованных солдат, дезертиров и бродяг. Начальники военной полиции применяли военное право и поэтому вторгались в гражданскую юрисдикцию мировых судей на квартальных сессиях. Судей Норфолка также обеспокоило использование короной административных патентов в качестве обходившей их альтернативной формы местного контроля. При помощи патентных писем с Большой государственной печатью корона передавала определенные функции управления в руки частных лиц, собиравших налоги на ремонт дорог и причалов или проводивших расследования, необходимые, чтобы доказать, что определенные земли представляют собой бывшую церковную собственность, неправомерно скрытую от короны, — в обмен на долю прибыли. Деятельность держателей патентов вызывала негодование: мировые судьи посчитали, что их общественный авторитет ослабили прерогативными механизмами, позволяющими другим решать, следует ли облагать налогом и по какой ставке. Магистраты полагали, что у них «украли» часть местной автономии, и встали в позу «защитников графства» от «эксплуатации» придворными[957].

Однако если некоторые графства и переживали конфликтную ситуацию, то сопротивление «страны» требованиям «двора» было исключением. В целом предположение, что в военное время неизбежно возникает противоречие между лояльностью к государству и преданностью местному сообществу, игнорирует сложную взаимосвязь между местными и централизованными интересами[958]. Джентри искали друзей при дворе, чтобы обеспечить себе должности и привилегии, военное командование или избрание в парламент. В свою очередь, положение придворного или служащего короны только укреплялось, если он занимал должность в графстве. Частные споры на местном уровне принимали больший масштаб, если участники обращались в центр, что регулярно происходило в 1590-е годы, когда соперничество Эссекса с Сесилом распространилось на всю администрацию. Символичной явилась междоусобица в Тауэре, когда лейтенант и начальник артиллерии не разговаривали друг с другом[959]!

Группировки джентри в Норфолке сами по себе разжигали страсти. Дуэли и мелкие ссоры затмевали разногласия с властями графства; группировки внутри графства следовали образцу распри Эссекса с Сесилом, что позволяло Тайному совету разделять и властвовать[960]. Однако в других местах к 1598 году конфликт приглушили. Лорд-лейтенанты и их заместители исполняли не одну функцию. Наряду с тем, что они были тайными советниками и придворными, большинство лейтенантов и практически все заместители лейтенантов были также мировыми судьями. Таким образом, «оппозицию» требуемому Советом взиманию «корабельных денег» и набору солдат в Саффолке возглавляли сами заместители лейтенантов и наставники рекрутов. В Уилтшире лорд-лейтенанту противостоял союз его собственных заместителей и мировых судей. Хотя лидеров джентри графства Саффолк вызывали в Тайный совет и угрожали им отставкой, нет никаких свидетельств, что эта угроза была выполнена. Против подобных людей Совет не имел реальных санкций: существенным ограничением елизаветинского местного управления к 1598 году было то, что сплоченный магистрат мог отказаться от сотрудничества или с Тайным советом, или с его лорд-лейтенантом, обратившись к связям при дворе, чтобы избежать наказания[961].

На уровне центрального правительства рост «мздоимства» свидетельствовал о смещении к продажности. В частности, недостаток свободных патронажей во время долгой войны и прекращение продвижения по службе поощряли торговлю должностями. Однако вопреки общепринятому мнению коррупция не была неизбежным явлением. Когда сэр Джеймс Крофт сообщал Берли в 1583 году, что «младших служащих и министров нужда заставляет расхищать все, что они могут присвоить», поскольку имеют «только скудное жалованье, назначенное в давние времена», он предлагал оправдание, а не объяснение. Генрих VIII не только щедро повысил должностные оклады, но предоставил также улучшенные средства обеспечения, а возможность брать аванс деньгами или натурой в значительной степени компенсировала рост стоимости жизни. Следовательно, «мздоимство» распространилось не столько из-за бедности, сколько вследствие возросшей к 1590-м годам терпимости к непорядочности. Впрочем, застой патронажа был достаточно существенным. Если в правление Елизаветы корона имела примерно 1200 должностей, достойных социального положения джентльмена, то Генрих VIII располагал подобным же объемом патроната во времена, когда амбициозных джентри было меньше, да и совместительство должностей реже встречалось. К тому же Реформация покончила с системой, в соответствии с которой многие чиновники короны вознаграждались продвижением по службе так же, как духовенство вне своего прихода[962].

Благодаря постоянной бдительности Елизавета в течение своего правления предотвращала худшие злоупотребления системой патроната[963]. Королева или Берли оценивали кандидатов на должность, при этом она ухитрялась добиться того, чтобы ее осмотрительность не подрывалась сговором соискателей с придворными. Если она подозревала обман, то обычно пускала в ход свой талант затягивать решение вопроса. В августе 1593 года королева отказалась подписывать закон, который поддерживал Роберт Сесил, под предлогом, что «она не будет допускать наследование каких-либо ее должностей, в том смысле, что не будет предоставлять должность в одной книге одновременно отцу и сыну»[964][965]. Тем не менее ожесточенное соперничество при дворе за использование политических выгод, особенно в годы войны, породило «черный рынок», на котором все в большей мере продавали и покупали влияние[966]. Должностями открыто торговали, но в отличие от продаж при Генрихе VII корона редко становилась финансовым бенефициаром. Вместо этого, начиная с 1560-х годов и позже, деньги платили тайным советникам и придворным, чтобы они повлияли на выбор королевы: какая-либо финансовая прибыль короны была второстепенной и ограничивалась увеличением стоимости новогодних подарков, получаемых Елизаветой, когда назначения находились в стадии рассмотрения. В остальных случаях барыши собирали другие. Дипломат Армигейл Ваад напомнил Берли:

Вы говорили мне, что покупки и продажи должностей нельзя допускать и что купивший должность, скорее всего, не будет работать хорошо, особенно заплатив бешеную цену. Это правда, и я хочу, чтобы законы королевства против покупки и продажи должностей вступили в действие. Сожалею также, что в наше время, когда все ожидают, что дальше дела пойдут лучше, на этот грех просто закрывают глаза, и при дворе процветает торговля[967].

Закон, о котором говорил Ваад, это Акт против покупки и продажи должностей, принятый в 1552 году[968]. Однако если закон запрещал прямые продажи должностей администраторами, в чьей компетенции находилось право назначения на конкретную должность короны, то он не покрывал злоупотреблений влиянием со стороны придворных, когда они высказывали свои рекомендации королеве, — подобное деяние было почти невозможно доказать. Кроме того, данный закон не мешал чиновникам договариваться об уступке своего патента на занимаемую должность с покупателями, которые затем лоббировали свое назначение. Таким образом, за незначительный пост обычно предлагали около £200, а за такие доходные места, как исполнитель Суда по делам опеки или военный казначей, брали от £1000 до £4000. Возникла даже очередь за ирландской должностью стоимостью £300, которую Берли хотел сократить из соображений экономии: наличные предлагали и «в Звездной палате, и в других местах». Спенсер язвил в «Сказке матушки Хабберт» (515–516):

Все стоит денег, надобно платить —

Придворный тоже хочет есть и пить[969][970].

Траты, конечно, были инвестициями, поскольку, если получить должность все-таки удавалось, новый чиновник исполнял обязанности таким образом, чтобы с лихвой возместить издержки; поэтому вся система была коррумпированной как по тюдоровским, так и по современным критериям, ведь ради личной выгоды жертвовали общественными интересами[971].

Особенно часто постыдные события происходили в казначействе и Суде по делам опеки. Например, верховный лорд-казначей Винчестер напрямую неофициально сотрудничал с одним из четырех кассиров приходной кассы Ричардом Стонли. С Михайлова дня 1558 года по Михайлов день 1566 года через руки Стонли прошло £1 171 050–52 % всей наличности, поступившей в казначейство, — но не все эти деньги распределялись строго по правилам. Винчестер заимствовал средства на собственные нужды и обходил формальные процедуры, когда это отвечало его целям[972]. Действительно, корпоративное управление Тайного совета «государственными» финансами породило систему, в рамках которой должен был работать верховный казначей. Однако кассиры при первой возможности препятствовали усилиям Совета передавать кассовые излишки на хранение в казну. В апреле 1562 года письмо с печатью Елизаветы, адресованное Винчестеру, Саквиллу и Милдмею, запретило кассирам хранить деньги короны у себя дома во избежание растрат и хищений[973]. Однако инструкцию игнорировали. Кассиры продолжали работать в основном из дома, причина состояла в том, что кассовые излишки, накапливавшиеся в их сундуках, были источником личной выгоды: критический момент наступил в 1571 году, когда все, кроме одного, кассиры не смогли оплатить свои счета, вставшие короне в £44 000. Стонли «позаимствовал» £6100 на покупку земель; Уильям Пэттен, Ричард Кэндлер и Ричард Смит в общем взяли £16 700; а Томас Гардинер потерял £21 600, пытаясь взять на откуп сбор пошлин на французские вина[974].

Последовавший скандал потряс казначейство. В нем не только были замешаны два служащих Винчестера, но и сам верховный лорд-казначей оказался должен £11 500. Когда в марте 1572 года Винчестер умер, его долги превышали £46 000[975]. По этой причине Закон о кассирах и инкассаторах (1571) установил ответственность чиновников за растраты и предоставил короне право конфисковывать и продавать земли растратчиков[976]. Однако формулировки этого закона были с изъяном[977].

Преемником Винчестера на посту верховного лорд-казначея стал сам Берли. Работая вместе с сэром Уолтером Милдмеем и сэром Уильямом Корделлом, он много сделал для восстановления доверия к центральной финансовой системе. Однако даже Берли не смог помешать кассирам собирать «личные» кассовые излишки[978]. Несанкционированные «заимствования» на покупку земель или на вклады под проценты не сокращались: пузырь лопнул в 1585 году, когда Лестера отправили в Нидерланды. Корона постоянно забирала обратно наличные, и кредитная структура кассиров начала разваливаться. В течение трех лет двое из четырех кассиров разорились; когда Непобедимая армада вошла в Ла-Манш, в хранилище казначейства оставалось только £3000 и пачка облигаций[979].

Эпизод весьма показательный. Больше всех задолжал Стонли, которому разрешили остаться на должности, когда казначейство возглавил Берли. Дневники Стонли проливают свет на размах его предприятий[980]. Он имел дружеские отношения с управляющими лондонским Сити, явно как кредитор и через семейные связи. Затем, он вел дела с пэрами и продавал собственность даже Берли[981]. Клубок был порядком запутан; умения служащих казначейства служили личным финансовым интересам. Более того, немногие люди считали это неправильным в принципе. Расследование началось только в 1578 году, когда Стонли задолжал короне £19 000[982]. Поскольку считалось, что долги Стонли будут покрыты его имуществом, Берли поначалу даже не уволил его. Крах наступил в 1586 году, когда Роберт Петре, подписывающий ярлыки аудитор поступлений казначейства, рассказал верховному казначею, что «мистер Стонли не смог свести свои счета на £16 000 и был вынужден распределить этот долг на трех остальных кассиров»[983]. Одним из них был Роберт Тейлор, который уже «позаимствовал» деньги короны. Он тоже не расплатился с долгами и разорился, хотя заявлял, что его слуга присвоил £7500[984].

Тем не менее и на этом история не закончилась. Только в декабре 1588 года Берли запретил Стонли и Тейлору иметь дело с деньгами[985]. На самом деле Стонли уволили лишь в 1597 году. Берли и Милдмей поначалу скрывали правду от Елизаветы, а затем преуменьшали серьезность ситуации[986]. Более того, если верить дневнику Стонли, Берли опасался повредить собственной карьере[987]. Он держал это дело в тайне, пока по-тихому преследовал Стонли через суды, продвигая законопроекты в поддержку Закона о кассирах и аудиторах[988]. Через 11 лет судебных тяжб долги Стонли были в итоге взысканы, хотя кассир умер в 1600 году, по-прежнему оставаясь должником[989].

Точно так же Джордж Горинг, главный аудитор Суда по делам опеки с 1584 по 1594 год, скончался, задолжав короне £19 777. Ходила молва, что в его доме за несколько дней до смерти было £12 000 наличными и что он «покупал земли от имени других людей и тайно передавал свои земли, чтобы нанести ущерб Ее Величеству». Он несомненно владел несколькими имениями в Сассексе, имел кирпичный дом стоимостью £4000 и еще один из камня за £2000. Поскольку его официальное жалованье равнялось £66 в год плюс £70 на питание и содержание, цифры говорят сами за себя! После смерти Джорджа Горинга было много кандидатов на его должность: всего лишь слух об этой вакансии вызвал столпотворение. Один проситель давал Берли и Роберту Сесилу £1000, другой предложил £1000 для Сесила плюс £100 для его жены. Сын Джорджа Горинга дерзко вступил в торги, предлагая еще £1000, если можно будет сократить размер унаследованного им долга[990].

Список доходов Берли от деятельности в Суде по делам опеки за последние два с половиной года его жизни показывает, что он принял £3301 от частных просителей в качестве «комиссионных» за 11 пожалований прав на опеку в то время, как его ежегодное официальное жалованье за эту работу составляло £133. Его доход в три раза превысил прибыль короны, которая за эти сделки получила всего £906. Разумеется, это только отраженные в официальных документах выплаты короне; доходы Берли перечислялись на бумажке с пометкой «необходимо сжечь». Берли был беспринципен лишь в желании продвинуть Роберта Сесила[991] в качестве своего преемника. Нет сведений, что на его суждение или политическую позицию когда-либо повлияли соображения выгоды, и он всегда отказывался мириться с откровенным взяточничеством. Да, подарки в виде посуды тайные советники и судьи получали нередко, и стоимость коллекции Берли ко времени его смерти достигала £15 000. Однако его современники считали эту сумму скромной в сравнении с его возможностями[992].

А вот о сэре Томасе Хенидже в 1592 году, напротив, говорили так: «Думаю, вашим лучшим союзником в отношении его будут ваши £1000». Печально известно, что на посту канцлера графства он брал £60 за подписание документа для мелкого чиновника. Когда сэр Джон Кэри узнал, что Елизавета порицала его жену за продажи незначительных должностей в гарнизоне Берика, он возмутился: «Если бы Ее Величество поискала продавцов потщательней… то нашла бы неподалеку таких, что за день берут больше, чем она [леди Кэри] взяла за всю свою жизнь». И снова, когда военного казначея сэра Томаса Ширли в 1593 году судили за незаконное присвоение £30 000 в год из средств, выделенных на кампании в Нидерландах, звучали обвинения, что он «много заплатил» служащему Берли, чтобы добиться своих целей; спекулировал солдатскими жалованьями; продавал концессии армейским поставщикам и действовал как кредитор. Его доход колебался от £3000 до £16 000 в год при официальном жалованье £365[993]. И наконец, о Роберте Сесиле говорили так: «Можешь смело просить его об услуге. …Ты хорошо заплатил за это!» Дружественный источник, по всей видимости, преуменьшил его доход в 1598 году, оценив в £10 000 в год. С 1608 по 1612-й доходы Сесила только от политического поста превышали £6860. К тому же налаживание контакта с испанским послом привело к подарку £12 000 — сумма значительно больше той, что получал Уолси от Франциска I. В этих обстоятельствах предположение, что в 1590-е и 1600-е годы наблюдалась деградация общественной морали, выглядит совершенно обоснованным. Тогда как Берли понадобилось пятьдесят лет службы в правительстве, чтобы построить три дома и обзавестись имением, соответствующим статусу пэра, его сын накопил больше земли и построил пять домов за 16 лет, даже несмотря на то, что Берли получил большую часть земли в виде подарков от короны[994].

Все же в судебной системе мздоимство не имело такого распространения. Да, сэр Роджер Мэнвуд вел себя позорно, а сэр Эдмунд Андерсон был тем самым судьей, которому после смерти служащего Суда общих тяжб «следующим утром до восьми часов отдали место и привели к присяге, а часом позже пришли документы королевы на другого, что очень его расстроило»[995]. Однако назначения на должности секретарей судов традиционно считались прерогативой судей: когда Джон Мор (отец сэра Томаса) заседал в Суде королевской скамьи, практически весь канцелярский штат находился в руках его обширной семьи. Главный проступок Мэнвуда, по всей видимости, состоял в том, что он продавал секретарские должности по непомерной цене, а не в самом факте сделки. Затем он написал желчное письмо Тайному совету, после того, как ему сообщили, что его поведение в деле казначейства подает «очень скверный пример… для прочих ваших занятий». Когда он вскоре попросил должность главного судьи Суда королевской скамьи, предлагая Берли взятку 500 марок (£333), его письмо звучало слишком нагло. Ему как главному судье Суда казначейства высказывались многочисленные обвинения во взяточничестве, коррупции и притеснениях. Возможно, не все из них были справедливы, но большое их количество и схожесть претензий привели к тому, что в 1592 году его временно отстранили от должности[996].

Однако Мэнвуда все-таки отстранили; и Берли делал все, что мог, чтобы не допустить его до должностей, которые тот пытался купить; и комментарии современников говорят о том, что образ действий этого судьи был нехарактерным, если не исключительным. Действительно, суды казначейства и Звездной палаты в последние годы правления Елизаветы стали более дорогостоящими, чем когда-либо прежде. Синекуризм впервые возник в Суде Звездной палаты с назначением Бэкона; да и сказать, что жалобы на служащих Суда лорд-канцлера о продаже повесток в суд за деньги не имели под собой оснований, тоже нельзя. Однако суды общего права стали дешевле, поскольку гонорары и сборы были фиксированными, несмотря на инфляцию. Тяжущиеся стороны из сословия джентри и выше значительно уступали в количестве представителям низших сословий. Распространенное мнение, что адвокаты обманывали своих клиентов и втягивали их в излишние тяжбы, или что «где начинается дружба, там кончается закон», не соответствовало действительности. Елизаветинская судебная система действовала в соответствии с желаниями большинства обращавшихся за помощью. В частности, подъем значения Суда Звездной палаты как центрального уголовного суда после 1560 года обеспечил, что вектор Уолси на применение закона и беспристрастное отправление правосудия, впервые явленный в 1516 году, привел к созданию эффективного надзорного органа, который наказывал за лжесвидетельство, коррупцию и должностные преступления внутри всей судебной системы[997].

Более громкое возмущение вызывали действия елизаветинского правительства в области королевских закупок и монополий. Скупка продовольствия и других товаров по специальной цене была освященным временем правом короны покупать требуемое для нужд королевского двора за половину или треть рыночной цены. Процесс провоцировал недовольство в стране, создавал возможности для коррупции и наталкивался на критику в парламенте. Несмотря на то что к концу правления Марии наиболее возмутительные методы закупщиков обуздали законами, поток жалоб не иссяк. Однако если Елизавета не могла себе позволить отказаться от привилегии, приносившей, наверное, до £37 000 в год, она постаралась уладить отношения со страной. Вместо принудительных закупок товаров непосредственно у местных производителей графствам разрешили поставлять двору фиксированное количество продовольствия в год по согласованным ценам, а закупщиков с их территории отзывали. Оставался зазор между рыночной ценой, по которой местные власти закупали продукты у фермеров, и «королевской» ставкой закупки. Однако мировые судьи получили право покрывать этот дефицит местными налогами[998].

Хотя такой порядок должен был смягчить худшие недостатки старых методов, к 1580 году лишь 15 графств приняли новые «условия». Во-первых, требования контрактов с короной не учитывали благосостояние графств и объем излишков сельскохозяйственной продукции, а основывались только на удаленности от Лондона. Кент и Эссекс фактически обложили местным налогом на £3000 в год, Норфолк на £1000, а Йоркшир на £495. Во-вторых, владельцы собственности не принимали требования Тайного совета, что новые налоги следует взимать в основном с судей, джентри и состоятельных людей, а не с бедных. В-третьих, некоторые мировые судьи утверждали, что новая система отменила законные ограничения, уже наложенные на закупщиков, которых заменили «посредники» и их «исполнители» — зачастую те же закупщики в другом обличье. Люди, не согласные с новыми «посредниками», не могли обращаться в суды общего права, им приходилось идти в Совет Зеленого сукна — суд департамента лорда — распорядителя королевского двора, который обеспечивал исполнение королевской прерогативы. В Норфолке отдельные мировые судьи прямо заявляли, что «было легче следовать прежней процедуре, когда закупщиков ограничивал закон, хотя подданным приходилось тяжелее, чем выносить новую без всякого закона»[999].

Парламентский закон 1589 года против злоупотреблений при королевских закупках включал раздел, запрещающий «закупщику, независимо от места его службы, вызывать людей в суд Зеленого сукна, если он не получил документа за подписью двух мировых судей». Елизавета сочла этот закон атакой на свою прерогативу и приказала его отменить. Однако королева признала значение общественного мнения, когда сама предприняла реформу королевских закупок и позволила четырем членам парламента обсудить с тайными советниками и чиновниками двора новые правила. Соответственно, как и на последних двух сессиях парламента, когда обсуждались недовольства монополий, Елизавета разрядила обстановку, не допустив посягательств на свою прерогативу. К 1591 году королева назначила комиссию тайных советников под руководством Берли («комиссия по делам королевского двора») для реорганизации поставок двору. Действительно, после доклада комиссии новую систему «посредничества» поставили под контроль. По сути, члены комиссии дали указание 26 графствам к октябрю 1592 года прислать своих представителей для заключения всесторонних «компромиссных» соглашений по всем поставкам королевскому двору. Однако, хотя конституциональное возражение состояло в том, что закупки по «компромиссу» основываются исключительно на королевской прерогативе, тактичное ведение переговоров Берли приглушило такие возражения, исключением явился Норфолк, где большинство мировых судей отказались от сотрудничества. К 1597 году почти все остальные графства договорились по поставкам, и в парламенте больше не возникало споров по этому вопросу вплоть до вступления на престол Якова I[1000].

Схватки в парламенте по поводу монополий в 1597 и 1601 годах, напротив, стали самыми ожесточенными за весь тюдоровский период, свидетельствуя об очевидном возмущении злоупотреблениями придворных и правительственных чиновников. Некоторые монополии и лицензии были подлинными патентами, обеспечивающими исключительные права, а другие же позволяли организовывать торговые компании с заморскими базами, предоставлявшими в том числе полезные консульские услуги для купцов за границей. Однако отдельные монополии изначально предназначались просто для того, чтобы владельцы патентов могли захватить рынок или получить исключительные права, позволяющие вымогать деньги у торговцев за возможность продолжать работу. Начав с новых предприятий, монополии распространили свое влияние на старые производства, а придворные к тому же получили лицензии экспортировать товары, запрещенные к экспорту по статуту, или распределять их (с прибылью) в соответствии с требованиями уголовных законов (тех, что регулируют сельское хозяйство и торговлю). Такие разрешения нельзя было отозвать по суду без королевского согласия. Все патенты основывались на королевской прерогативе, поэтому суды не могли их рассматривать по общему праву. Впрочем, держатели патентов имели поддержку Тайного совета и Звездной палаты при защите и использовании своих привилегий[1001].

Критика подобного способа награждать придворных звучала не в первый раз. Томас Старки в 1530-е годы ворчал, что «есть несколько законов и статутов, изданных парламентом, но патентами и лицензиями, полученными у государя, они нарушаются и отменяются»[1002]. В 1559 году палата общин приняла закон об отмене лицензий non obstante (тех, что осуществлялись без учета уголовного права), но он просто пропал из поля зрения[1003]. Затем в 1571 году в парламенте высказал негодование юрист из Норфолка Роберт Белл, один из деловых людей Тайного совета, очевидно отошедший от данных ему инструкций. Его заставили ретироваться, посоветовав подать Елизавете не более чем смиренное прошение о реформе[1004]. И наконец, неофициальная программа реформ, разработанная в период с 1572 по 1576 год, рекомендовала «отозвать лицензии, исключенные из подсудности по уголовному праву, а сами законы пересмотреть в парламенте, чтобы отделить необходимое от излишнего»[1005].

Однако именно бурный рост монополий и лицензий в последние годы правления Елизаветы спровоцировал мощное противодействие 1597 и 1601 годов. Рэли, например, владел монополиями на олово, игральные карты и выдачу лицензий тавернам. Он покраснел от смущения, когда упомянули о его собственном картежничестве, но защищал свой патент на олово, объясняя тем, что это позволило ему платить рудокопам четыре шиллинга в неделю вместо двух (20 ноября 1601 года). Тем не менее монополии удвоили цену стали, утроили стоимость крахмала, привели к росту цены на импортируемые очки в четыре раза, а соли — в 11 раз. Член парламента от Барнстапла Ричард Мартин, первым возразивший Рэли, заявил, что говорит «за город, который горюет и чахнет, и за страну, страдающую под гнетом» монополий, прозванных «кровососами государства»[1006]. Когда на следующий день сэр Роберт Роут перечислил монополии, созданные со времени предыдущей сессии, молодой юрист Уильям Хейквилл воскликнул:

«Там еще нет хлеба?» — «Хлеба?» — спросил один. «Хлеба?» — повторил другой… «Этот вопрос звучит удивительно», — сказал третий. «Вовсе нет, — ответил мистер Хейквилл, — если не навести порядок, то хлеб появится в списке к следующей сессии парламента»[1007].

Столкнувшись в ноябре — декабре 1597 года с резкой критикой и требованиями создать комиссию для расследования злоупотреблений, Елизавета смягчила накал страстей, пообещав тщательно изучить деятельность существующих монополий и не допускать, чтобы аппарат прерогативы помогал непорядочным держателям патентов избегать судебного преследования в судах общего права. Хотя такие обещания знаменовали собой серьезную уступку и не могли нравиться королеве, угрожающая ситуация разрядилась, а прерогатива Елизаветы осталась незатронутой. Однако обещанные реформы не воплотились в жизнь. После роспуска парламента в феврале 1598 года было пожаловано больше новых монопольных прав, чем ликвидировано старых. Действительно, незадолго до открытия сессии последнего парламента Елизаветы (27 октября — 19 декабря 1601 года) верховный лорд-казначей Бакхерст и Сесил проинспектировали монополии, пытаясь обуздать их, пока не стало слишком поздно. Однако комиссия тайных советников, назначенная для обсуждения этой проблемы, так ничего и не сделала. В октябре 1601 года в состав парламента входили минимум 157 членов, заседавших в 1597–1598 годах, а 253 парламентария были либо действующими барристерами, либо джентри, получившими образование в юридических школах (самая большая доля юристов во всех составах парламента эпохи Тюдоров). Соответственно, они прекрасно понимали, что подданные по-прежнему не смогут получить возмещения от держателей патентов в судах общего права[1008].

Парламент 1601 года стал самым бурным за все время правления Елизаветы. Обсуждали разные привилегии, по разным причинам оспаривали выборы, разгорались жаркие споры, раздавалась критика в адрес спикера парламента за выбор предлагаемых к рассмотрению биллей. Виной тому частично явилось руководство Роберта Сесила: короне требовались только субсидии, и Тайный совет официально заявил об этом в речи лорда — хранителя печати — «этот парламент должен быть коротким». Сесил рассчитывал, что не будут «приниматься новые законы», и предостерег от «речей о неосуществимом и нереальных биллей». Однако члены палаты общин хотели представить неофициальные билли по вопросам местного значения. Роберт Уингфилд, предводитель наступления на монополии, дерзнул предположить, «в ожидании получения субсидии, — а они еще пока ничего не сделали, — Ее Величество соизволит не распускать парламент, пока принимаются некоторые акты». Похоже, что Сесилу как организатору работы парламента не хватало мудрости его отца. Несмотря на то что после краха Эссекса у него не осталось серьезного соперника, он проявлял «раздражительность, придирчивость и даже бестактность». Он грубил членам парламента и задирал «людей, стремящихся прославиться вне стен парламента речами против монополий, [которые] также стараются трудиться в зале заседаний». Несколько раз он терял контроль над палатой общин и был вынужден извиняться за свою неучтивость и ошибки[1009].

Однако если протест палаты общин против монополий в 1601 году частично выражал более широкое недовольство, то взрывоопасный потенциал этого протеста был обусловлен народным возмущением масштабами злоупотреблений, а также осознанием членами парламента того факта, что петиции 1597–1598 годов «не привели к успешному результату». Роберт Уингфилд напомнил парламентариям, что Елизавета обещала, «что займется этими монополиями и печали наши будут утолены, в ином же случае нам предоставят свободу приступить к созданию закона на следующем парламенте». Горячие головы настаивали, чтобы парламент запустил процедуру подготовки закона, не пытаясь больше обращаться к королеве, даже несмотря на то, что Сесил жестко обозначил, что любая попытка рассмотреть законопроект против королевской прерогативы будет заблокирована. Как и в начале дебатов по Петиции о праве (1628), когда члены парламента так же получили на руки королевское «обещание» при попытке приступить к подготовке столь же нежелательного закона, в результате разразился небольшой конституциональный кризис.

Однако наиболее мощный взрыв эмоций случился у Сесила, когда «множество людей… называвших себя членами Содружества»[1010], заполнили холл и лестницы парламента с тем, чтобы парламент «проявил сострадание к их бедам, к тому, что им наносят ущерб, что их лишают свободы и грабят монополисты». Он в ярости вскочил, требуя немедленных объяснений, поскольку выражать общественное мнение по тюдоровским политическим вопросам было lèse-majesteé (оскорбление монарха). Позже Сесил предупредил: «Все, что выставляется на публичное обсуждение, не может быть правильным. Зачем парламентские дела обычно обсуждаются на улицах! Сидя в карете, я своими ушами слышал громкие разговоры: “Помоги, Господи, тем, кто уничтожает эти монополии!”» По поводу парламентариев, рассказывающих о парламентских дебатах за пределами палаты, он добавил: «Думаю, эти люди были бы рады, если бы все суверенное стало общедоступным»[1011].

Тем не менее Елизавета уступила. Решив, что субсидии нужно пройти парламентские стадии как можно скорее, она через спикера передала послание, что некоторые монополии «следует немедленно аннулировать, некоторые приостановить и вводить только те, которые сначала пройдут рассмотрение в суде согласно закону для блага ее народа» (25 ноября). Кризис, таким образом, предотвратили за счет держателей патентов: три дня спустя прокламацией аннулировали 12 осужденных в парламенте монополий; подданным, пострадавшим от других держателей патентов, разрешили искать возмещения в судах общего права и отменили все письма о содействии из Тайного совета в поддержку держателей патентов[1012]. Однако обещала ли уступка королевы больше того, что было сделано, остается предметом дальнейшего изучения. В июне 1602 года Тайный совет поддержал иск Эдуарда Дарси о соблюдении его монополии на продажу игральных карт, приказав арестовать его оппонентов[1013]. Патенты и монополии оставались источником крупных конфликтов и при ранних Стюартах, достигнув высшей точки в массовых отзывах летом 1639 года, что ознаменовало крах личного правления Карла I[1014].

Последнее критическое замечание в адрес елизаветинского правительства состоит в том, что польза от Законов о бедных сводилась на нет ростом населения и экономическим кризисом 1590-х годов. Хотя эта тема поднимает ряд вопросов, мальтузианскую парадигму можно отвергнуть сразу. Елизаветинскому государству приносил пользу постоянный рост рождаемости, который совпал с увеличением продолжительности жизни. В частности, всплески смертности в 1586–1587 и 1594–1598 годах не охватывали всей страны в географическом смысле. Доказано, что смертность вследствие неурожая росла в основном в горных районах, где зерновые выращивались в рискованных условиях, или там, где зерно приходилось покупать, тогда как в этих же районах обычно не бывало чумы, благодаря их относительной изолированности. Напротив, голода не случалось в Лондоне, Юго-Восточной и Восточной Англии, где имелись запасы местного продовольствия и удобный доступ к зерну, импортируемому из Балтийского региона, хотя Лондон и крупные города, низменности со смешанным сельским хозяйством и другие районы с хорошо развитым сообщением были особенно уязвимы для эпидемий[1015].

Нововведением стал выпуск книг приказов для распределения всем мировым судьям, в которых определялось, какие меры надлежит принимать, чтобы минимизировать последствия эпидемий и голода. Например, чумные приказы, впервые напечатанные в 1587 году и переизданные в 1592 и 1593 годах, требовали объявить карантин в домах с зараженными людьми, назначить караульных, чтобы обеспечить изоляцию больных и их семей, и ввести специальные налоги для поддержки заразившихся. Также приказы касательно голодного времени, впервые опубликованные в 1586 году и переизданные в 1594 и 1595 годах, оформили методы официального досмотра зерна и обязательной продажи излишков нуждающимся домохозяевам на местных рынках, — первым все это ввел Уолси в 1527 году, а в 1550 и 1556 годах его опыт повторили. Правда, эти приказы основывались исключительно на королевской прерогативе, поэтому некоторые мировые судьи подвергали сомнению их законность. Однако поскольку они применялись только в исключительных обстоятельствах, явного сопротивления не возникало. В отличие от книг приказов, опубликованных режимом Карла I, они не пытались вводить новые нормы интервенционизма центрального правительства[1016].

Тем не менее елизаветинские книги приказов были экспериментом, и их нельзя рассматривать как основу последовательной социальной политики. В любом случае размах кризиса 1594–1598 годов означал, что Тайный совет не мог прибавить ничего существенного к увеличению импорта зерна, запрещению экспорта и контролю над перераспределением запасов продовольствия из районов с относительными излишками туда, где еды остро не хватало. В 1596–1597 годах смертность подскочила на 21 % и еще на 5 % в 1597–1598 годах. Да, от этого кризиса пострадало меньше приходов, чем во время эпидемии гриппа 1555–1559 годов, но последующие экономические кризисы в 1625–1626 и 1638–1639 годах принесли больше смертей. Однако средние цены на сельскохозяйственную продукцию в реальном выражении поднялись выше в 1594–1598 годах, чем в любой другой период до 1615 года, а реальная заработная плата в 1597 году была ниже, чем когда-либо с 1260 по 1950 год[1017]. По всей видимости, две пятых населения оказались ниже уровня выживания. В горных районах Камбрии недоедание граничило с голодом, распространялись болезни, возросло количество зарегистрированных случаев воровства, тысячи семей оказались на попечении приходов. Тот факт, что к 1598 году тысячи семей, а также множество отдельных людей искали помощи, свидетельствует о масштабе нищеты[1018].

Таким образом, в материальном смысле Законы о бедных были явно недостаточными. Ожидаемый ежегодный сбор благотворительных фондов для помощи бедным к 1600 году составлял £11 776–0,25 % государственного дохода. Однако расчетная сумма от налогов для бедных была еще меньше. Если эти цифры верны, то это капля в море[1019]. Однако голодных бунтов и выступлений против огораживания происходило заметно меньше, чем можно было бы ожидать. В определенном смысле Законы о бедных действовали как плацебо: «работающих бедных» убедили, что высшие сословия разделяют их взгляд на общественный порядок и осуждают тех же «паразитов на теле сообщества» — главным образом средний класс[1020].

Важная причина сокращения количества восстаний и народных протестов в тюдоровской Англии состояла в неуклонной поляризации богатых и бедных, в результате которой зажиточные фермеры и ремесленники (владельцы недвижимости) становились на сторону джентри против уступающих им по социальному статусу бедняков. После 1580 года потенциальный классовый конфликт побуждал собственников поступать на местные должности, улаживать свои споры в судах и разделять взгляды джентри как магистратов. Состоятельные земледельцы тоже отказывались прибегать к насилию, особенно если были грамотными[1021]. Кроме того, «реформация поведения», тоже заметная во время неблагоприятных экономических условий 1550-х годов, поддержала Законы о бедных. Усилилось преследование и в светских, и в церковных судах за браконьерство, воровство, сексуальные преступления, народные увеселения, содержание постоялых дворов и пивных, пьянство, осквернение воскресенья и богохульство. Эти судебные дела инициировались не сверху, Тайным советом, а снизу, присяжными и заявителями. Они отражали растущее расхождение между ценностями авторитетных членов сообщества с одной стороны и массой «работающих бедных», домашних слуг, мигрирующих работников и городских иммигрантов — с другой[1022].

Весной и летом 1586 года голодные бунты в ткацких районах Глостершира, Уилтшира и Сомерсета были вызваны резким, но краткосрочным снижением деловой активности, которое усугубила нехватка продовольствия, созданная спекулянтами, не продававшими зерно в ожидании грядущего неурожая. Неудавшееся восстание в Гемпшире в июне того же года тоже стало результатом недостатка еды и работы. В 1590-е годы Тайный совет опасался повторений «походных»[1023] восстаний 1549 года. В 1595 году голодные бунты периодически возникали в Лондоне, на юго-востоке и юго-западе страны. В двух бунтах в столице участвовало до 1800 подмастерьев, демобилизованных солдат и неквалифицированных рабочих. Несмотря на то что бунт подавили, несколько подмастерьев попытались захватить оружие, чтобы освободить своих арестованных товарищей, а потом «показать ирландский фокус» мэру — иными словами, отрубить ему голову (16 июня). В Кенте обсуждалась возможность устроить «лагерь», чтобы посчитаться с фермерами и спекулянтами зерном (февраль 1596 года). В Норфолке говорили, что стоит снова «устроить лагерь, как у Кетта, и там мужчины посражаются за зерно». В 1596–1597 годах происходили голодные бунты в Восточной Англии, на юго-западе и на границе Кента и Сассекса[1024].

На столь непредсказумом фоне так называемое «оксфордширское восстание» в ноябре 1596 года вызвало панику. Однако ирония в том, что это был вопрос личного восприятия событий. «Факт породил буйство фантазии», поскольку вероятность народного бунта постоянно присутствовала в сознании тайных советников и мировых судей. Предводители «восстания» действительно планировали напасть на близлежащий дом лорда-лейтенанта Норриса, захватить оружие и пушки, а потом спешно двигаться «на Лондон», чтобы поддержать подмастерьев Сити. Однако, несмотря на тщательную подготовку, в назначенном месте в назначенное время собралось всего четыре лидера мятежников: они прождали два часа, потом разошлись, но их быстро арестовали! Тайный совет по-прежнему писал Норрису, требуя новых арестов и допросов. Зачинщиков должны были доставить в Лондон под строгой охраной «с закованными руками и связанными ногами» и не давать возможности «разговаривать друг с другом по дороге». К тому же Норрису полагалось быть готовым противостоять угрозе новых бунтов во всех частях своего графства[1025].

«Бунтовщиков» и их соратников допрашивала многочисленная комиссия Тайного совета во главе с генеральным прокурором Коуком. Комиссия имела полномочия применять пытки, «чтобы лучше вытянуть правду»; она была настолько убеждена в собственной мрачной версии событий, что, стараясь «выявить» несуществующих покровителей бунта из джентри, двух человек, судя по всему, запытали до смерти[1026]. Затем Коук судил «бунтовщиков» и казнил как государственных изменников за насильственные действия против королевы — сомнительное истолкование закона, поскольку никакого насилия не было. Тем не менее допросы дали и положительный результат. Тайный совет счел себя «обязанным» в свете «восстания» успокоить недовольство огораживанием, выявленное оксфордширцами во время вербовочной кампании по деревням. Соответственно, выездные сессии суда присяжных, на которых осудили зачинщиков, услышали специальное «обвинение» относительно изъянов огораживания; членам парламента 1597–1598 годов разрешили заниматься вопросами помощи бедным на постоянной основе, а также принять статуты против огораживания; при этом от мировых судей регулярно требовали контролировать, чтобы бедные получали достаточную помощь[1027].

Документы комиссии Коука свидетельствуют, что оксфордширские «бунтовщики» — молодые неженатые мастеровые и слуги, которым было нечего терять. Только один из них был фермером, и женщины их не поддерживали. Как группа они не имели социального влияния, чтобы преобразовать свое недовольство в политическое выступление. Несмотря на опасения Тайного совета, ни один джентльмен или йомен не субсидировал это восстание, и «низшие слои общества», составлявшие главную опору восстаний 1549 года, блистали своим отсутствием. В известном смысле этот эпизод весьма показателен. Хотя елизаветинское правительство эффективно работало до 1595 года, затем стало сказываться давление войны, налогов и экономического спада. В 1596 году Тайный совет пал жертвой моральной паники, «их собственные опасения, по-видимому, подтвердили фантазии, которые вдували им в уши»[1028]. Однако правящий класс проявил небывалую прежде сплоченность перед лицом массы «работающих бедных», слуг и бродяг. Действительно, представления об упадке системы налогообложения, «коррупции» в центральном правительстве и сомнительном «сползании в катастрофу» уступают по значимости мысли о развивающемся ранне-новом государстве, в котором силы «признанной власти» росли за счет населения в целом. Да, связь между правителями и управляемыми теряла прочность, однако сплоченность имущих классов общества обеспечила, что к 1603 году разлагающее воздействие войны и фракционности при дворе было ослаблено.

15

Политика и культура

Во время аудиенции с антикваром из Кента Уильямом Лэмбардом, через шесть месяцев после восстания графа Эссекса, Елизавета I неожиданно заволновалась. Она обратила внимание на упоминание о Ричарде II в рукописи, которую Лэмбард подарил ей, сказав: «Я Ричард II, вы разве не знали?» Дело было в том, что Эссекс незадолго до своего выступления финансировал в лондонском Сити постановки пьес о Ричарде II, и воспоминания об этом еще вызывали раздражение. Исторические намеки не оставляли сомнений: последователи Эссекса видели в нем Болингброка, и если бы их восстание оказалось успешным, то они свергли бы Елизавету, как Болингброк низложил Ричарда[1029]. Однако это лишь наиболее яркая иллюстрация связи тюдоровской политики с литературой, которую переполняли политические заявления и наставления. Например, когда Томас Мор поместил действие своего «Диалога Утешения с Бедствием» (Dialogue of Comfort against Tribulation) в Венгрию накануне турецкого вторжения, он установил метафорическую аналогию. Читатель мог уподобить внешнего врага внутреннему: турок стал протестантом и неверным еретиком, а «Большой турок» на одном уровне воплощал «бедствие» вообще, а на другом — Генриха VIII. Даже религиозные труды Мора, например его «Трактат о Страстях Господних» (Treatise on the Passion), изобилует аналогиями, наиболее яркая из которых увязывает совет Каиафы и иудеев с дебатами в Тайном совете Генриха VIII и парламенте Реформации[1030].

В «Утопии» Мора вымышленный путешественник Рафаэль Гитлодей знает, что дать совет государю во времена Ренессанса можно было, написав книгу «наставлений». Это отражало убеждение гуманистов, что политическая дискуссия в той мере, в какой ее допускали, велась на страницах книг наставлений, книг по истории, в интермедиях, драмах и литературных «диалогах» (сочинениях, написанных частично в драматургической форме). К книгам с наставлениями и правилами этикета относилась и сама «Утопия» (Utopia), а также «Правитель» (The Book Named the Govenor) сэра Томаса Элиота и перевод сэра Томаса Хоуби книги Кастильоне «Придворный» (The Book of the Courtier). Диалогами, кроме «Утопии», были «Диалог о ересях» (Dialogue Concerning Heresies) Мора, «Паскиль» (Pasquil the Playne) Элиота, «Иерусалим и Византия» (Salem and Bizance) Сен-Жермена, «Диалог между Реджинальдом Поулом и Томасом Лупсетом» (Dialogue between Reginald Pole and Tomas Lupset) Томаса Старки и «Беседа о Содружестве королевства Англия» (Discourse of the Commonweal of this Realm of England) сэра Томаса Смита. К лучшим книгам по истории и драматическим произведениям принадлежали «Ричард III» Мора, «Король Иоанн» Джона Бейла, «Горбодук» Саквилла и Нортона, «Эдуард II» Кристофера Марло и пьесы Шекспира на сюжеты из римской и английской истории.

Поэзия тоже сделалась политизированной под пером Шелтона, сэра Томаса Уайетта и Генри Говарда, графа Суррея. Когда Уайетт перевел Петрарку, в результате получилась поэзия протеста. Сэр Филип Сидни в своей «Апологии поэзии» (Apology for Poetry, 1581) защищал поэзию частично из-за ее политической полезности: «Разве заслуживает пренебрежения бедная свирель, которая… может изобразить страдания народа от жестоких лордов и рыскающих солдат? И снова… какое благодеяние получают те, кто лежит на дне, от доброты восседающих на самом верху?»[1031] Граф Эссекс сам был второстепенным поэтом, чей «обычный прием» был «перелить свои мысли в сонет… чтобы спеть его королеве». Поэма, написанная после конфликта с Елизаветой в июле 1598 года, ясно отображает ощущаемые им обиду и разочарование[1032]. И «Аркадия» Сидни, пасторальный роман в прозе, создан, чтобы «представить развитие, великолепие и упадок государей… со всеми их ошибками или изменчивостью в государственных делах», усыпан стихами. Например, эклога утверждает, что аристократы — настоящие защитники народа от тирании. В поэме описывается, какой порядок поддерживали крупные звери в золотой век, но когда меньшие звери попросили Юпитера дать им короля, был создан человек, и он быстро установил тиранию, создавая фракции: он восстановил «слабых» против «более знатных», а когда расправился со знатными, сделал слабых рабами и убивал их ради развлечения. Как в «Диалоге между Реджинальдом Поулом и Томасом Лупсетом» Старки, подтекст убеждал, что монархия, ограниченная сильной аристократией, обезопасит государство от тирании[1033].

Меньшей аллегоричностью отличалась «Сказка матушки Хабберт» Спенсера (Mother Hubberd’s Tale, написана около 1580 года), в которой звучали возражения против затевавшейся свадьбы Елизаветы с Франсуа, герцогом Алансонским. В произведении использовался общеизвестный факт, что Елизавета давала своим придворным животные прозвища: Алансон стал лягушонком, его доверенное лицо Симьер — обезьяной, Берли — лисицей, Хаттон — овцой и так далее. Посему «Сказка матушки Хабберт» по сути поэтическая аллегория, направленная против честолюбивых замыслов, по образцу басен Эзопа. Однако скрытый смысл ясен — сговор Берли с французом угрожает разрушить елизаветинский режим. Если бы брак состоялся, «лисица» стала бы править через слабого короля-консорта до полного исчезновения верховной власти Елизаветы — это мнение отражало опасения приближенных к Лестеру придворных. В «Пастушьем календаре» (The Shepherd’s Calendar) Спенсер снова повторил споры по поводу предполагаемого брака, драматизируя ужасный закат Лестера и протестантского дела. Как и в «Королеве фей» (The Faerie Queene), аллегория использовалась не как маскировка, позволяющая автору скрыть смысл, а как вуаль, сквозь которую он мог показать то, что в противном случае стало бы оскорблением монарха[1034].

Таким образом, литература была основным средством элиты говорить о политике, и традиция эпохи Ренессанса считала такой способ действенным для увещевания правителей. Да, Гитлодей признавал, что на деле немногие государи прислушивались к изложенному. Однако честолюбивые мечты были сильнее наблюдательности: к придворным, поднявшим перо в защиту или для порицания, примкнули Шелтон, Мор, Элиот, Старки, Смит, Сидни, Спенсер, Рэли и Фрэнсис Бэкон. Как написал в 1350 году Петрарка, «меня зачали в изгнании, и я родился в изгнании». Хотя он имел в виду, что чувствовал себя отделенным от достижений античного прошлого, разочарования последующих советников добавили его словам дополнительной едкости.

Однако если центром полемики становилось «наставление», то велась она языком гуманистически-античного диалога. Авторы свободно оперировали классическими греческими источниками, а также произведениями итальянского Возрождения. Ключевой для этой традиции была антитеза между «действием» и «размышлением», а особое значение придавалось идеям Платона, Аристотеля и Цицерона. Платон в своей «Республике» утверждал, что идеальным государством должны управлять философы: при менее совершенной системе реальная жизнь будет разрушать интеллектуальную. Аристотель, напротив, в своих трудах «Политика» и «Этика» побуждал добродетельных людей к действию. Как на Олимпийских играх побеждали только атлеты, не боявшиеся конкуренции, так и в политических делах честь принадлежит тем, кто применяет свою добродетель на практике. Добродетель была характеристикой гражданственности, и настоящий гражданин, с точки зрения Аристотеля, — это человек, который сознательно примет политический, судебный или административный пост[1035]. Да, приезд Платона на Сицилию, чтобы проконсультировать Дионисия II Сиракузского, закончился плохо: он был вынужден возвратиться в Афины. Аристотель допустил, что «размышление» может оказаться предпочтительнее «действия» в условиях, когда порок и разложение побеждают добродетель. Однако в идеале хороший человек должен стать настоящим гражданином.

Вслед за Аристотелем Цицерон сформулировал эти соображения, дошедшие до эпохи Возрождения в трактате «Об обязанностях» (De officiis). Начав с допущения, что интеллектуалы предпочитают «размышление» «действию», он утверждает, что все же их долг участвовать в жизни общества: vita activa дает наивысшее удовлетворение; те, кто удаляется в башню из слоновой кости, просто бросают тех, кого должны защищать. По сути, как актеры выбирают пьесы, наиболее соответствующие их таланту, так мудрым людям следует выбирать свое место в жизни: «Если в какой-то момент необходимость заставит нас принять роль, которая нам никак не соответствует, мы должны вложить в нее весь свой разум, опыт и усердие, чтобы справиться если не достойно, то как можно достойнее»[1036].

Интеллектуальный вызов Цицерону исходил от поздних платоников, чьи сочинения получили распространение в 1480-е годы. Колет познакомился с их доводами в Италии, Эразм Роттердамский настаивал на христианских платонистических ценностях, когда наставлял его:

Я бы хотел, чтобы вы как можно дальше отдалились от мирских дел: не из-за опасений, что этот мир может запутать вас… а поскольку вижу ваши исключительные таланты, красноречие и ученость, скорее всецело посвященными Христу. Однако если вы не сможете полностью освободиться, все равно остерегайтесь ежедневно глубоко погружаться в это болото. Возможно, поражение будет лучше победы такой ценой; потому что величайшее из всех благословений — это гармония души[1037].

Классическая дискуссия представлена в Книге I «Утопии» Мора. В главном эпизоде Гитлодей, убежденный платоник, обсуждает с вымышленным «Томасом Мором» достоинства vita activa. Гитлодей хочет говорить правду и не опускаться до лести: «Если я предложу какому-то королю полезные меры и попытаюсь искоренить в его душе семена порока и разложения, не думаете ли вы, что меня тотчас подвергнут изгнанию или высмеют?» Он повторяет мысль Платона, что, если короли не обращаются к философии, «они никогда не примут совета настоящих философов, потому что их с юных лет пропитали и заразили дурными идеями»[1038]. «Мор» в ответ выступил в поддержку «другой философии, более полезной для политиков, которая знает свое поприще, приспосабливается к совместной работе и исполняет свою роль умело и уместно». «Какая бы пьеса ни ставилась, исполняй ее как можно лучше». Вот метафора искусства управлять государством:

Если ты не можешь с корнем вырвать ошибочные мнения, если не получается излечить старые пороки согласно твоей заветной мечте, все равно ты не должен по этой причине бросать сообщество. Ты не должен покидать корабль во время бури, потому что не в состоянии управлять ветром. Однако нельзя навязывать людям новые чуждые идеи, которые, как ты понимаешь, не имеют никакого значения для людей противоположных убеждений. Напротив, нужно искать окольные пути и прилагать все усилия, чтобы вести дела тактично. Что невозможно превратить в добро, нужно, по крайней мере, сделать наименьшим злом[1039].

Хотя Гитлодею эта позиция показалась похожей на безумие, он не нашел слов, чтобы ее опровергнуть. И в этом суть, поскольку отказ от «платонистической» позиции был целью Мора. Вымышленный «Томас Мор» твердо держался в «Утопии», потому что Мор настоящий разделял его точку зрения; «цицероновские» ценности господствовали в тюдоровской Англии. В 1529 году Старки начал свой «Диалог между Реджинальдом Поулом и Томасом Лупсетом» сентенцией, что если кто-то «ради собственного покоя и удовольствия перестанет заботиться о благосостоянии общества и политике, то принесет вред своей стране и друзьям». Такой человек «не уважает свой долг». Элиот, будучи во всем остальном искренним платоником, просил о должности Уолси и Томаса Кромвеля. В книге «Правитель» (Book Named the Governor, 1531) он пытался найти компромисс, побуждая людей, «призванных» на должность, отступать в «тайную часовню», чтобы «обдумывать» добродетель. Да и «Беседа о содружестве королевства Англия» Смита, написанная в 1549-м, но опубликованная только в 1581 году, содержала квинтэссенцию защиты активной жизни Цицерона. И наконец, Роджер Эшем, автор книги «Школьный учитель» (The Schoolmaster, 1570), дополнил изучение Библии чтением из сочинений Платона, Аристотеля и Цицерона, «что служит подлинным подспорьем и помощником»[1040].

Генрих VIII, Эдуард VI и Елизавета безо всяких затруднений привлекали ко двору лучшие умы своих поколений. О Берли говорили, что он «всегда будет носить с собой “Обязанности” Туллия [Цицерона] за пазухой или в кармане», а архиепископ Уитгифт заказал сделать копии «Обязанностей» для своих студентов, когда руководил Тринити-колледжем в Кембридже[1041]. Неизбежным следствием внимания к Цицерону явилось возрождение аристотелизма, поскольку учение Цицерона во всем основывалось на воззрениях Аристотеля. Его «Этика», «Политика» и «Риторика» не только становились исходной позицией елизаветинских дискуссий о природе и осуществлении управления, но и аристотелевские методы эмпирического анализа рассматривались как необходимые средства администраторов. Советники и их протеже, начиная с Томаса Кромвеля и позже, пользовались приемами из «Политики», а также из трактатов Аристотеля о животных и натурфилософии. Эти методы оказывали значительное влияние на искусство управления государством, о чем свидетельствовали книги Старки, Морисона, Смита, Джона Понета, Лоренса Хамфри и Рэли. По существу, «Беседа о сообществе королевства Англия» Смита была наиболее современным изложением экономической мысли тюдоровской Англии. Тогда как предшественники говорили об экономических вопросах на языке аллегорий и нравоучительных exempla, понимая общество как статичную систему, Смит выявлял проблемы, обсуждал решения и предлагал средства исправления положения в рамках динамической концепции общества, признающей личную выгоду инструментом, который советники могут использовать на благо общества[1042].

Можно возразить, что платонизм снова появился в работе сэра Филипа Сидни. Он следовал Аристотелю, когда в «Апологии поэзии» заявлял, что «лучший из историков уступает поэту, потому что действия или распри, цели, политику или военные хитрости историк обязан перечислять, а поэт же оживляет, присваивая их и переживая». Сидни также полагал, что человек возвышает себя через поэзию, стремясь к совершенству. Как многих пуритан, обретающих идеал чистоты на личном, сокровенном и прямом пути человека к Божественной истине, его влек к себе платонизм[1043]. Действительно, религиозные разногласия периода Реформации оставляли мало места для новых исследований теорий познания и убеждений. Ренессансное самовыражение, строгость текстов и осуждение «схоластических» методов ведения диспута сделали онтологические дебаты скорее провоцирующими рознь, а не способствующими нововведениям. Частично именно отсутствие годной замены обусловило тот факт, что книги Аристотеля оставались образцом. Однако причина состояла и в том, что «новый» Аристотель изучался по греческим текстам с гуманистическими и классическими комментариями. От «старого» схоластического аппарата отказались в пользу традиции, которая никоим образом не была реакционной и использовалась, чтобы поддержать и обустроить новые течения мысли[1044].

На деле Аристотелю бросали вызов в некоторых университетских кругах приверженцы парижанина Питера Рамуса (1515–1572), однако рамисты составляли в Оксфорде незначительное меньшинство, подвергавшееся ожесточенной критике. Их девиз: «Все, сказанное Аристотелем, вымышлено!» Книги Рамуса «Подразделения диалектики» (Institutions of Dialectic) и «Порицание Аристотеля» (Animadversions on Aristotle) положили начало поискам «истинного разума» и «истинной религии», заинтересовавшим нескольких юристов и пуритан, в число которых входил и лорд — хранитель печати Эгертон. Неофиты утверждали, что каждый человек — это мир в миниатюре: истинная образованность строится на речи и языке личности. На практике это означало критическое изучение источников, владение всеми важными фактами и мнениями, применение противопоставления при систематизации фактов и суждений, а также исследование значения через присвоение слов и фраз. Однако когда в 1583 году появилась книга Гэбриэла Харви «О восстановлении логики» (De restitutione logica), ее высмеяли[1045].

Никаких связей между рамизмом и секуляризмом не существовало. Были елизаветинские скептики типа Реджинальда Скота, в его книге «Исследование колдовства» (Discovery of Witchcraft, 1584) отрицалось, что Господь когда-либо позволял колдуньям пользоваться сверхъестественной силой или якобы намеревался наказывать их за такие деяния. Были аналоги и эпигоны французских libertins erudits, хотя скептики настаивали не столько на том, что «сверхъестественного» не существует, сколько на том, что оно не имеет обоснования в Библии. Однако перевод Джона Флорио «Опытов» Монтеня (Essays, 1603) читали не только за содержание, но и за экзотический стиль. Перевод Джоунса дискуссионного труда Юста Липсия «Шесть книг о политике» (Six Books of Politics, 1594), скорее всего, читали из-за изложенной в нем позиции, что правители на своей территории должны допускать только одну форму вероисповедания. Драматург Кристофер Марло (1564–1593) заявлял, что Новый Завет «написан мерзостно», что Иисус был незаконнорожденным, а его апостолы «подлые парни». Он утверждал, что «вначале единственной задачей религии было держать людей в страхе» — макиавеллистический взгляд на религию. Более того, он принадлежал к кругу Рэли, члены которого предположительно отрицали бессмертие души. Менее значимых персон тоже обвиняли в отрицании божественной природы Христа, его Воскресения и даже существования Бога, хотя сомнительно, что какой-либо «атеизм» в современном смысле слова можно было идентифицировать до начала XVIII столетия[1046].

Тем не менее развитие рационализированной историографии стимулировали переводы сочинений Публия Корнелия Тацита: «Исторические записки» и «Жизнь Агриколы» (Histories и Life of Agricola, 1591), а также «Анналы» и «Описание Германии» (Annals и Description of Germany, 1598). «Анналы» были известны Мору и Элиоту, именно этот труд обеспечил пробелы в их знании истории Римской империи в первом веке нашей эры и повлиял на образ Ричарда III у Мора. Однако в 1590-е годы Тацита читали как историка, который считал прошлое слишком сложным и не поддающимся сведению к прямолинейным нравственным урокам. Его подход привлекал разочаровавшихся придворных и критиков позднеелизаветинской продажности и «мздоимства». Соответственно, писатели, которых не удовлетворяла «наставленческая» литература, стремились создавать «тацитианскую» альтернативу. Они старались разобраться, как великие деятели добивались своих целей в системе, не предусматривающей провиденциализма — в отличие от популярных историй, таких как «Падение правителей» (Fall of Princes) Джона Лидгейта и «Зерцало правителей» (Mirror of Magistrates) Уильяма Болдуина. При этом подходе нравственные exempla и божественное вмешательство оставались за рамками внимания. Вместо этого история становилась «полем проявления героической энергии самостоятельной политической воли, стремящейся управлять событиями через искусство политики»[1047].

Граф Эссекс, в частности, покровительствовал последователям Тацита: к его клиентам принадлежали Фрэнсис Бэкон, сэр Генри Сэвил и Генри Кафф. Сэвил, который руководил колледжем Мертон в Оксфорде, а потом стал ректором Итона, перевел «Исторические записки» и «Жизнь Агриколы». Кафф, до присоединения к восстанию Эссекса заведовавший королевской кафедрой древнегреческого языка в Оксфорде, с эшафота провозгласил, что «все же образованности и мужеству следует отдавать преимущество». Он сетовал, что «ученые и военные… в Англии должны умирать как собаки и на виселице». Люди круга Эссекса полагали, что честь аристократа обновляется в союзе с литературой. Джордж Чепмен приветствовал Эссекса как «настоящего из настоящих Ахилла, которого только мог вообразить Гомер в священном прозрении». Помешал или помог политический крах графа воображению тацитианцев, сказать сложно. Трагедии Бена Джонсона «Падение Сеяна» (Sejanus, 1603) и «Заговор Катилины» (Cataline, 1611) были слишком академичными и провалились в театре, несмотря на участие в тех спектаклях Шекспира. Однако последствия антипатии тацитианцев к судам и упадка гуманистической идеи «наставлений в литературе» к 1642 году стали очевидными[1048].

Политические дискуссии при Тюдорах подвергались ограничениям. Немногочисленные публикации, кроме Библии, «Деяний и памятников» Фокса и других работ религиозного содержания, имели целью занять читателей, а не развлечь их. Гуманистическо-классические издания редко адресовались людям за пределами королевского двора и правительства, университетов и юридических школ. Авторы-гуманисты, стремившиеся привлечь более широкую публику, адаптировали свой материал к рыцарским традициям сочинений Чосера, Мэлори и «Романа о розе». В школах и дома у джентри любимым чтением оставались Новый Завет, «Парафразы» (Paraphrases), «Домашние беседы» (Colloquies) и «Изречения» (Agades) Эразма Роттердамского, к ним добавились издание сэра Томаса Норта труда Плутарха «Жизнь благородных греков и римлян» (Lives of the Noble Grecians nad Romans), «Правитель» Элиота и «Придворный» в переводе Хоуби. Публика попроще глотала «Золотую легенду» Кэкстона (The Golden Legend), «Зерцало правителей» Болдуина, сенсационные истории и памфлеты, напечатанные проповеди, хроники, книги о путешествиях, календари, труды о травах и медицине. На низшем уровне грамотности за пенни покупались баллады с «последними известиями», которые потом передавались от человека к человеку: в них рассказывалось о «несчастных случаях на дороге», убийствах, ограблениях и поединках.

Затем Тайный совет тщательным образом проинспектировал работу печатных станков. В правление Елизаветы с 1558 по 1579 год было напечатано 2760 книг, а с 1580 по 1603-й — 4370. Предположим, что размер среднего тиража поднялся до 1250 экземпляров, тогда на человека приходилось в среднем всего две книги при населении четыре с четвертью миллиона на протяжении жизни полутора поколений. Да, владельцы книг всегда составляли незначительное меньшинство населения. Однако печатное слово было потенциально взрывоопасным, особенно в то время, когда инфляция отправила целый ряд людей нового времени, скромных владельцев недвижимости, работать в судах, на приходских и гражданских должностях и даже в парламентских избирательных кампаниях. По этой причине Елизавета полностью сохранила принятые Марией меры цензурного надзора. Гильдия книгоиздателей и книготорговцев (The Stationers’ Company) контролировала около 50 лондонских печатных станков, подчиняясь инструкциям короны и Тайного совета. С 1586 года лицензии на печать отдельных произведений требовалось получать у архиепископа Кентерберийского или епископа Лондонского, которые поручали 12 «проповедникам и другим лицам» проверить представленные работы. За пределами Лондона официальное разрешение на работу имели только печатные станки университетов Оксфорда и Кембриджа. На самом деле немногие тайные советники и магистраты не согласились бы с памфлетистом 1653 года, который утверждал, что печатное дело было «вредной повивальной бабкой для проклятых неслухов, Греха в Церкви и Мятежа в Государстве. …Нужно принять столь же бдительные меры для предотвращения проступков и так же жестоко преследовать за них, как то требуется для самых опасных преступлений»[1049].

Решающим фактором было распространение грамотности. Джон Растелл заметил, что с правления Генриха VII «весь народ нашего королевства получает большое удовольствие и посвящает много времени чтению на родном английском языке». Нет сомнений, что после 1485 года родной язык восторжествовал над латынью и французским: сочинения и переводы Мора, Элиота, Старки, Эшема и Флорио (особенно латинско-английский словарь Элиота) фактически удвоили словарный запас тюдоровского времени, создав английский эквивалент иностранных слов и словосочетаний. Новый Завет Тиндейла, созданные на его основе официальные переводы и «Книга общих молитв» Кранмера затем сформировали синтаксис, признанный как «библейский» английский язык. И наконец, первенство родного языка было закреплено почти повсеместным внедрением его в департаментах королевской администрации, за исключением протоколов заседаний судов казначейства, Суда королевской скамьи и Суда общегражданских исков. Английский язык эпохи Шекспира был обогащен этими событиями. Говорят, что Шекспир почерпнул из перевода Флорио «Опытов» Монтеня 750 новых слов[1050].

Однако по вопросу о распространении грамотности историки расходятся во мнениях. В своей «Апологии» (Apology, 1533) Мор оценил, что «много больше, чем четверо из десяти, еще не умеют читать по-английски, а многие теперь слишком стары, чтобы идти в школу» — он, таким образом, считал грамотными примерно половину населения страны. В Кембриджшире в последние годы правления Елизаветы интерес к образованию охватывал некоторые деревни целиком, а количество изучавших Библию светских пуритан говорит о том, что базовые навыки чтения были распространены[1051]. Сложно делать выводы, поскольку утверждается, что единственным поддающимся измерению показателем грамотности в то время было умение подписаться своим именем. На этом основании 80 % мужчин и 95 % женщин елизаветинского периода отнесли к неграмотным, хотя к 1642 году число неграмотных снизилось до 70 % и 90 % соответственно. Заявляется даже, что простые люди могли приспособиться к неграмотности и не ощущали это недостатком, поскольку унаследованная устная культура по-прежнему исполняла роль достаточной альтернативы[1052].

Однако существует значимая разница между умением читать и писать. Все тюдоровские теоретики сходились во мнении, что правильно учить сначала чтению, а потом письму; письмо было второстепенным элементом учебного плана начальной школы. Поскольку пребывание детей в школе в значительной степени определялось экономическими потребностями и зависело от сельскохозяйственных сезонных работ, многие из них, должно быть, научились читать, но не научились писать. Более того, написание личных имен не поощрялось в тюдоровских школах, потому что неправильные формы имен собственных не соответствовали строгим правилам орфографии, которые старались привить учителя. Другая мертвая зона методики «подсчета подписей» состоит в том, что существует бесчисленное количество уровней умения читать, а материал для чтения был. Действительно, большинство людей не смогло бы освоить ни «Диалог о ересях» Мора, ни «Аркадию» Сидни. Однако вполне вероятно, что разобрать написанные на стене приходской церкви Десять заповедей или уловить смысл напечатанной баллады и плаката было по силам половине населения, как полагал Мор. Развитие грамотности было заметно в «проговаривании» слов и словосочетаний по буквам: каждое слово «писалось» как слышалось, без проверки на бумаге. Также существенно, что простые мужчины и женщины предпочитали «черные буквы» готического шрифта того периода латинским и французским шрифтам, которые нравились образованным читателям. И наконец, в 1570-е годы резко возросло количество книг для женщин, что было бы необъяснимо при 95 % неграмотных[1053].

О различиях в уровне грамотности можно судить по людям, способным подписаться своим именем. В XVI веке немногие женщины умели писать, за исключением дам благородного происхождения, способных писать более округло и ровно, чем мужчины. Грамотность была нормой в среде джентри во всей стране, кроме северо-востока, где 36 % не умели подписывать документы. И снова умение писать среди торговцев и ремесленников чаще встречалось на юго-востоке, чем в районе Дарема, но повсюду в начале правления Елизаветы большинство было не в состоянии поставить подпись. Тем не менее к 1600 году половина населения в масштабе всей страны научилась писать, причем от половины до двух третей елизаветинских йоменов тоже. Однако стабилизация в приобретении навыков в этих группах наступила в 1580-е годы, затем последовал спад в умении писать в отдаленных регионах. И наконец, земледельцы и наемные работники в основном оставались неграмотными[1054].

Оговорку нужно сделать для Лондона, где уровень грамотности был выше, чем в провинциях. На самом деле, при Елизавете в столице были заложены основы для подъема политического сознания в XVII веке. Уровень грамотности среди торговцев и ремесленников, слуг, подмастерьев и женщин в Сити и его окрестностях на 5–15 % превышал уровни в других местах. Близкое соседство с печатными станками побуждало людей учиться читать, а те, кто оставался неграмотным, слушали чтение вслух. К тому же баллады и политические издания доносили смысл до полуграмотных. В 1640–1642 годах Лондон переживал политическое лоббирование и многочисленные петиции, а в период междуцарствия политические дела постоянно обсуждались в молитвенных домах и приходских церквях, тавернах и кофейнях[1055].

Существовала ли прямая причинная связь между Реформацией, распространением печати и грамотностью — вопрос дискуссионный. Изобретение печатного станка само по себе побуждало все больше людей учиться читать. В этом отношении технология эпохи Возрождения стала катализатором Реформации. Тем не менее религиозные пропагандисты, использовавшие печатный станок, обеспечивали печатников постоянной работой, необходимой, чтобы развивать бизнес. В свою очередь, поколение авторов-печатников-издателей во Франции и Англии стимулировали Реформацию: например, Роберт Эстьен, Роберт Редмен, Уильям Маршалл и Джон Байдделл. Приказав духовенству преподавать детям Молитву Господню, Десять заповедей и Символ веры на английском языке, Кромвель сам стремился заложить основы грамотного общества:

Чтобы это делалось легче, названные викарии в своих проповедях будут медленно и четко читать вслух Pater Noster, одну статью Символа веры или заповедь сегодня, другую на следующий день, пока целое не запомнится мало-помалу. Кроме того, викарий будет показывать то же самое в написанном виде и говорить, где продаются книги, в которых это есть[1056].

Однако в XVI веке католики и протестанты одинаково зависели от печатного станка. Предписания Кромвеля просто обновили методы, которые Колет уже рекомендовал в своих проповедях[1057]. Таким образом, распространение грамотности не было непосредственным результатом Реформации, но оно стало возможным, поскольку новая технология и торжество родного языка совпали с движением, которое привело к повторному открытию старых книг и написанию новых для массового рынка.

Вопрос о возможностях получения образования более сложен. Количество материально обеспеченных средних классических школ к 1530 году достигло 124, их дополняли сотни начальных и приходских школ, где учили читать, писать и считать. До 1548 года школьные занятия зачастую проводили на паперти, в часовнях или в доме учителя. Такая традиция «маленьких» школ хорошо укоренилась: познавательный манускрипт XIV века показывает учителя за столом, трех учеников, сидящих на скамейке, и седовласую фигуру с письменными принадлежностями. Однако в правление Генриха VIII монастырские школы подлежали ликвидации, и обеспеченные светские школы оказались под угрозой резкого падения образовательной благотворительности. Да, «королевские школы» прикрепили к нескольким недавно открытым кафедральным соборам. Более того, поток частных пожертвований на нужды образования возобновился в 1540-е и 1550-е годы: тогда как 13 школ было основано в 1520-е и только восемь в 1530-е, то в 1540-е — 39, а в 1550-е годы — 47. Однако эти цифры могут создать превратное представление. Несколько школ в 1530-е годы было расформировано, например в Бери, Тьюксбери, Бриджуотере и Сайренсестере. Некоторое количество благотворительных фондов времен Эдуарда просто заново вложились в содержание школ, утраченных во время роспуска лорд-протектором Сомерсетом поминальных часовен и колледжей[1058].

При Елизавете открывалось меньше новых школ за десять лет, чем в 1550-е годы, однако убежденность в необходимости образования оставалась высокой до 1580-х годов. Около 42 школ получили благотворительные вклады в 1560-е и 40 — в 1570-е годы. Пожертвования на образование несколько снизились в реальном выражении, но последствия не ощущались сразу. Потребность в школьном обучении возросла также у семей, уступающих по социальному статусу привилегированной элите; официальные школы и в городах, и в деревнях предлагали обучение для классов «маленьких», которых учили либо воспитатель, либо старшие ученики. Процветали также «дамские» школы, небольшие начальные школы для маленьких детей, в которых преподавали пожилые дамы, хотя их результативность вызывала сомнение. «Дам», которым вручались заботы о бедных детях, в Норидже начала XVII века называли нянями. В 1579 году о Елизавете Снелл из Уотфорда в графстве Хартфордшир говорили, что «она учит учеников читать, а сама неграмотная». В этом чрезвычайном случае Снелл устроили проверку в суде архидьякона Сент-Олбанса. Судья «действительно публично провел испытание, умеет она читать или нет, положив перед ней требник с крупными четкими буквами, но она не смогла ничего прочесть»[1059].

Финансовая поддержка образования сокращалась с 1580 до 1610 года, поскольку инфляция вкупе с экономическими спадами 1586–1587 и 1594–1598 годов препятствовали благотворительности и снижали реальную стоимость уже пожертвованных вкладов. В 1580-е годы было основано всего 20 школ, а в 1590-е — 24, при этом количество лицензированных школьных учителей уменьшилось на 15–45 %. Возможно, возросший акцент на педагогику в начальных школах в последние годы правления Елизаветы снизил приток учителей, но более вероятно, что плата за школьное обучение была не по карману семьям, страдающим от высоких цен на еду, потому что, хотя некоторые школы были бесплатными, чаще требовались квартальные взносы. На самом деле большинство «бесплатных» школ собирали деньги на свечи, уголь и учебные материалы. Там, где не было официально субсидируемых или организованных учреждений, неофициальные школы, прежде поддерживаемые священниками или деревенскими торговцами и ремесленниками, по всей видимости, исчезли в кризисные времена. За пределами высшего общества — чьи дети обычно обучались дома — наверное, стоит говорить об изменении притока детей, чей доступ к школьному образованию менялся в соответствии с домашними и экономическими обстоятельствами. Если так, то спад и в посещении, и в уровне грамотности следовало ожидать в 1590-е годы[1060].

Высшее образование в основном распространялось на людей, поступавших в два университета и четыре юридические школы, инны, хотя канцлерские инны тоже давали базовые знания для тех, кто намеревался посвятить себя профессии юриста[1061]. При Елизавете юридические, или судебные, инны называли третьим университетом, поскольку все больше молодых джентри получали образование именно там. Тайный совет Карла I описывал их как «колыбель и питомник, где воспитываются и обучаются дворяне нашего королевства, чтобы служить Его Величеству на общее благо». Действительно, количество парламентариев, имеющих юридическое образование, выросло со 140 человек в 1563 году до 253 в 1601-м и 306 в 1640 году. Насколько глубокими были юридические знания джентри в Лондоне, вопрос спорный, но система «лекций» и учебных занятий, разработанная в конце XV века, не претерпела видимого упадка. С 1560 по 1640 год инны считались и профессиональными юридическими школами, и модными академиями. Студенты знакомились с судебными процессами, которые они будут вести как владельцы недвижимости, а в свободное время занимались анатомией, астрономией, географией, историей, математикой, богословием и иностранными языками[1062].

Сэр Джордж Бак в своей работе «Третий университет Англии» (The Third University of England, 1612) распространил термин «третий университет» на все формы обучения в Лондоне. Образование было доступно в области науки, медицины, космографии, гидрографии, навигации, музыки, живописи, поэзии и танцев, а также права. Наставники получали гонорары, хотя были и разные бесплатные публичные лекции. В открывшемся в 1596 году Грешем-колледже читали лекции по астрономии, геометрии, музыке, медицине, богословию, географии и навигации, а Корпорация врачей субсидировала лекции по медицине. Преподавались и виды спорта, такие как прыжки, акробатика, лазание по канату и плавание. Верховой езде обучали служители Королевской конюшни на Чаринг-Кросс, на Клеркенвелл-Грин и в Майл-Энде. Стрельбе из пушек можно было научиться в Артиллери-Ярде, а специалисты по фехтованию и боевым искусствам предлагали частные уроки[1063].

Признанными университетами, конечно, были Оксфорд и Кембридж, но их отличия от третьего не стоит преувеличивать. Многие студенты посещали лекции и консультации в университете, не получая официального диплома. Особенно характерно это было для сыновей джентри; их общее количество среди студентов росло в течение XVI века, но насколько, точно неизвестно. Свидетельства указывают на распространение высшего образования во всех слоях общества. Возможно, что сыновья менее состоятельных джентри сдавали свои позиции более процветающим, но даже это только догадки. В обоих университетах в число абитуриентов входили сыновья аристократов и джентри, земледельцев и поваров колледжа. На самом деле попытки проанализировать социальное происхождение абитуриентов оказались безрезультатными. Если оценивать очень приблизительно, при Елизавете доля студентов университетов из аристократических и мелкопоместных семей составляла от одной трети до двух пятых общего количества. Эта цифра могла незначительно увеличиться в течение XVI века, но источники по данному вопросу повреждены[1064].

Масштаб расширений университетов тоже вызывает споры. Несмотря на то что цифры принятых на обучение говорят о том, что количество первокурсников в среднем увеличилось с 317 человек в год в 1550-е до 721 человека в 1590-е, это trompe-l’ail (иллюзия): при Генрихе VIII можно было являться студентом, не оставив никаких следов о себе в документах университета или колледжа, однако елизаветинские статуты о зачислении обеспечили регистрацию всех студентов, включая не получивших дипломы. Очевидно, что создание новых университетских журналов привело к увеличению количества студентов, зарегистрированных в качестве первокурсников. К тому же расширение площадей колледжей и общежитий в обоих университетах в течение XVI века ознаменовало переход от прежней практики, когда Оксфорд и Кембридж по существу не были университетами, объединяющими несколько колледжей. Со временем проживающих в городе и мало связанных с учебными заведениями студентов переселили и прикрепили к колледжам с базовым университетским курсом, где все больше концентрировалось обучение[1065].

В 1604 году Уильям Уэнтворт советовал своему сыну, будущему графу Страффорду: «Пусть в твоих занятиях тебя направляет ученый юрист университета. Я думаю, логика, философия, космография и особенно история дают прекрасный материал для назидания и формирования суждений»[1066]. В конце правления Елизаветы университеты славились своей энергией и глубиной предлагаемых знаний, поскольку, когда студент не стремился получить диплом, он мог избрать свой собственный курс к знаниям с согласия научного руководителя. Однако если интеллектуальная любознательность была высшим достижением Ренессанса, то Реформация опустошила библиотеки. Протестантские академики не несли ответственности за утрату монастырских библиотек в правление Генриха VIII, но они грабили университетские библиотеки при Эдуарде. В Оксфорде манускрипты из библиотеки герцога Хэмфри[1067] были уничтожены, а мебель продана. В Кембридже основную библиотеку превратили в учебную аудиторию, а манускрипты с рисунками «безжалостно разрезали и искромсали из-за ярких букв и рисунков». Энергия и щедрость Эндрю Перне, владельца Питерхауса, и архиепископа Паркера обеспечили, что к 1574 году 435 томов отреставрировали. Сэр Томас Бодли к 1602 году тоже пожертвовал Оксфорду 2500 томов. Тем не менее вандализм среднего периода эпохи Тюдоров невозможно восполнить: сожжение книг герцога Хэмфри свидетельствует о глубокой религиозной нетерпимости[1068].

Унаследованная Тюдорами придворная культура находилась в рамках франко-бургундской рыцарской традиции. Хотя в Англии в течение XV века ее потенциал убывал, в континентальной Европе она сохраняла господствующее положение. Закат придворных развлечений при Ланкастерах был в основном результатом физических ограничений Генриха VI[1069]. Рыцарские поединки, военные подвиги и театральные представления фокусировались на короле как инициаторе и вожде. Если он терял контроль, их цель терялась также. В XIV веке рыцарские поединки и турниры были театрализованы, чтобы сражение следовало аллегорической истории: элемент реального боя приносился в жертву требованиям представления и «образа» (бойцов одевали в экзотические костюмы). Любовница Эдуарда III Элис Перрерс в 1374 году появлялась как «госпожа Солнца», а лорды вели ее лошадей за нарядные уздечки под аккомпанемент менестрелей. Однако эта мода ушла в прошлое, пока ее не возродил Эдуард IV, когда турнир практически превратился в героическую костюмированную драму. Эдуард IV в самом полном смысле слова восстановил культурную связь с бургундцами, акцент усиливался браком его сестры с Карлом Смелым[1070]. В турнире для принца Эдуарда в январе 1477 года два рыцаря участвовали в представлении по типу маскарадного шествия, подобного тем, что устраивались во Франции и Бургундии. Такие аллегорические выезды станут краеугольным камнем елизаветинских дворцовых представлений-масок и поединков на празднованиях Дня вступления на престол[1071].

Домашние развлечения Эдуарда IV и Генриха VII были известны современникам как «переодевания»: пантомимы и костюмированные танцы, исполняемые без участия аудитории. Они восходили к средневековым рождественским пантомимам, однако представление на бракосочетании принца Артура с Екатериной Арагонской в ноябре 1501 года нарушило эту традицию. В нем применялись подвижные сценические площадки в форме кораблей, беседок из зелени, фонарей, замков, гор и двухэтажных тронов, предназначенных для 24 танцоров. Впоследствии театральные механизмы одинаково использовались и в «переодеваниях», и на турнирах, превращая каждый в определенный символ. Генрих VII и особенно Генрих VIII придавали своим спектаклям и спортивным состязаниям аллегорическое и волнующее значение. Их намерения несли преимущественно пропагандистский характер: дворцовые зрелища представляли собой способ передать политические, дипломатические и религиозные замыслы, а также восславить династию Тюдоров. Тем не менее в этом процессе развивались и жанры искусства. В частности, «переодевания» получили новый импульс, когда к пению, танцам и сценическим эффектам добавились первые слова, а потом «общение» и совместные танцы актеров в масках со зрителями. Театрализованное развитие турниров, напротив, к 1500 году завершилось. Рыцари в костюмах вступали в бой, украшенные изображениями деревьев, кораблей, гор и геральдических животных. Идеализированные аллегории стали de rigueur (обязательными). Турниры и дипломатические победы можно было воспроизводить на сцене, чтобы сделать заявление по поводу монарха. Так, например, Генрих VIII появлялся в роли Геракла на Поле Золотой парчи. Такие представления также подчеркивали социальный порядок, поскольку наиболее влиятельные подданные короны изображали перед королем ратные подвиги.

Подобные спектакли были действительно необходимы в эпоху, когда зрительные символы ценились как средства коммуникации. Ричард Морисон напоминал Генриху VIII, что «простой народ лучше воспринимает глазами, чем ушами: помнят лучше то, что видят, чем то, что слышат». Его оппонент епископ Гардинер соглашался: «Последователь носит на своей груди имя короля, написанное не теми буквами, которые немногие могут разобрать, а теми, которые знакомы всем. При их невежестве самые знакомые буквы — изображения трех львов, трех лилий и других животных, держащих эти гербы». Оба пытались отстоять собственные конкурирующие варианты религиозной иконографии, но их слова в равной степени можно отнести и к дворцовым представлениям. Если «переодевания» были частными событиями, на которых вместе с членами двора могли присутствовать только приглашенные люди, то для зрителей турниров не было ограничений: смотреть могли все, при условии, что не будут вступать в бой и занимать места, отведенные для высшего сословия. К тому же Тюдоры размещали свои династические символы повсюду. При Генрихе VII каменщики, плотники, стекольщики, гобеленщики и иллюстраторы книг систематически пропагандировали «культ» Тюдоров. Король заказал своему гобеленщику династический цикл, построил в Вестминстере величественную капеллу, чтобы разместить там гробницу свою и Елизаветы Йоркской, и украсил королевские здания красными розами[1072], опускающимися решетками, драконами, леопардами и другими тюдоровскими знаками. Однако именно Генрих VIII первым поставил визуальную пропаганду на службу политике: на стенах его дворцов рисовали антипапские аллегории, а на Темзе устраивали потешные баталии между «королевскими» и «папскими» баркасами — актеров, изображавших папу и кардиналов, сурово загоняли в воду[1073].

Возрождение рыцарских турниров, которые устраивали частные лица, говорит о том, что к концу правления Генриха VII рыцарскую традицию восстановили. Первый король династии Тюдоров имел целью поощрять достаточное количество зрелищ, чтобы укрепить свой авторитет внутри страны и за ее пределами. Делал ли он это при минимальных затратах, вопрос спорный: молодой Генрих VIII, к примеру, не экономил. Он наводнял двор «переодеваниями», представлениями-масками, интерлюдиями, танцами, турнирами и другими состязаниями по всем главным праздникам — на Рождество, Новый год, Масленицу, Пасху, Майский день и Иванов день. Несмотря на серьезный несчастный случай[1074], он до 1527 года сражался как главный зачинщик или как главный ответчик в каждом крупном турнире. В отличие от своего отца он в полной мере участвовал в «переодеваниях», возглавляя процессию танцоров или гуляк. Огромные передвижные сцены были построены для использования в помещении и на улице. На встречу с Франциском I через Ла-Манш целиком доставили временный дворец, дом для банкетов, арену для состязаний и круглый театр[1075].

Празднества в честь коронации Анны Болейн явились в некотором роде поворотным моментом. После 1533 года Генрих пожертвовал великолепными представлениями начала своего правления в пользу антипапской кампании. Хотя от празднеств при дворе не отказались, они стали несколько дешевле. Перемена была частично обусловлена тем, что Генрих начал толстеть, а также сменой персонала в службе подготовки праздников. Однако главная причина состояла в его новом понимании королевской власти, которое он почерпнул из «Достаточно обширной антологии» и Актов об апелляциях и супрематии. В 1533–1534 годах «ренессансный принц» превратился в «главу Реформации» — новый образ требовал перемен. Ганс Гольбейн писал теперь Генриха как царя Соломона и «имперского» Цезаря. К тому же продукция печатных станков частично заменила собой публичные зрелища. На фронтисписе Большой Библии Кромвеля 1539 года Генриха изобразили раздающим Слово Божье своим подданным, которые верноподданнически восклицают «Vivat rex!» и «Храни Господь короля!». Всей печатной кампанией руководил Кромвель. Однако самые свежие идеи исходили от Морисона, который предложил официально спонсировать театральные постановки, показывающие «мерзость и греховность епископа Рима, монахов, братии, монахинь и им подобных», а также доказывал необходимость ежегодного государственного праздника в честь избавления Англии от «рабства» с праздничными кострами, процессиями, пирами и специальными молитвами[1076].

В правление Эдуарда VI и Филиппа с Марией ставились бесчисленные дворцовые маски, пьесы и «забавы» — и это несмотря на практическое банкротство короны. Правда, Мария свела к минимуму расходы на костюмы и декорации: она приказывала сохранять реквизит и использовать его снова. Однако огромные временные банкетные залы, построенные герцогом Нортумберлендом в Гайд-парке и Мэрилебоне для развлечения приезжающих французских послов, будили воспоминания о причудах Генриха VIII. Жизнерадостность пиров Эдуарда действительно удивляла бы, если бы не было абсолютно ясно, что их цель состояла в поддержке морального состояния и внутри двора, и за его пределами. Однако полномасштабных рыцарских турниров советники Эдуарда избегали: в результате крайне неудачного эксперимента в мае 1551 года король оказался сбит с толку, а его сторонники сильно пострадали. Мария тоже остерегалась турниров. Вероятно, потому, что ее муж отказывался участвовать, хотя военные упражнения при дворе регулярно устраивали и англичане, и испанцы[1077].

Дворцовые представления в первые два десятилетия правления Елизаветы в основном проводились в помещении. Антипапские спектакли в январе 1559 года и январе 1560 года говорили о сути религиозного урегулирования. Впрочем, маски и «переодевания» обычно выбирали своими героями турок, мавров, амазонок, завоевателей, рыбаков, моряков, астрономов, варваров и ирландцев. Поскольку первая флорентийская маска рассказывала о «продавцах конфет», Елизавета осталась верна этой традиции. Сохранившиеся тексты — это аллегорические интерлюдии и моралите с пантомимами и длинными танцами. Однако ни один не был напечатан; елизаветинские маски даже более эфемерны, чем их аналоги при Якове и Карле. Придворные маски при этом повышали интерес к драме, поскольку многие драматические произведения ставились во время летних поездок королевы по стране. У Елизаветы вошло в привычку брать с собой весь двор на летние визиты в дома ведущих вельмож и джентри. Она посещала Гемпшир в 1560 и 1569 годах, Хантингдоншир и Лестершир в 1564-м, Оксфордский университет в 1566-м, Мидлендс в 1572-м, Бристоль в 1574-м, Кенилворт в 1575-м, южные графства в 1577-м и Восточную Англию в 1578 году. В этих случаях дома хозяев превращались в аллегорическое пространство, населенное богами, нимфами и дикарями, восхвалявшими королеву в прозе и стихах[1078].

Общеизвестно, что XVI век стал свидетелем крупных достижений в английском драматическом искусстве. Сидни язвил в своей «Апологии поэзии», говоря, что среди пьес не найдешь «ни настоящей трагедии, ни настоящей комедии, а только смесь королей с шутами». Если, однако, по этой причине Шекспира и нужно было забраковать, то дело обстояло не так неоднозначно. По сути, большим достоинством тюдоровской драмы было ее разнообразие и доступность: просторечие свободно сочеталось с более «чистыми» средневековыми и ренессансными формами языка. Во многих городах циклы моралите оставались популярными до 1575 года. В университетах со времен правления Генриха VIII постоянно ставили классическую драму: будущие тайные советники Стивен Гардинер, Томас Райотсли и Уильям Пэджет впервые познакомились, будучи студентами Кембриджского университета, играя комедию Плавта «Хвастливый воин» (Miles gloriosus). К тому же профессиональные актеры показывали спектакли в банкетных залах короны, знати и джентри. И наконец, певчие придворной капеллы и собора Святого Павла исполняли главные роли в спектаклях елизаветинского двора. Возможно, их популярность побудила к созданию профессиональных актерских трупп, а также привлекла к драме внимание пуритан по соображениям борьбы с язычеством, идолопоклонством и моральным разложением. Спектакли критиковали за изображение подмастерьев в отрыве от постоянного места работы, за представления при дворе (хотя и не на других площадках) по воскресеньям, а не только в будни, за привлечение мальчиков к исполнению женских ролей. Критики не видели различий между театральными спектаклями и травлей медведей, игрой в шары и проституцией. Однако особое оскорбление пуританскому сознанию наносило покровительство королевы певчим. «Спектакли, — сетовал один памфлетист, — никогда не запретят, покуда неоперившиеся баловни Ее Величества щеголяют в шелках и атласе»[1079].

Главнейшими театральными труппами елизаветинского периода были те, которым покровительствовали члены королевского двора. Графы Лестер, Уорик, Сассекс, Пембрук, Оксфорд, Эссекс и Вустер имели каждый своих актеров, а труппа Лестера первой получила королевский патент в 1574 году. В 1585 году он взял их в Нидерланды, и по возвращении они отправились на гастроли. Елизавета сама создала актерскую труппу, собрав звезд из признанных театральных коллективов. Один обозреватель сообщал:

Авторы комедий и актеры прежних времен были очень бедными и невежественными в сравнении с нынешними. Превратившись в очень искусных и изысканных, пригодных для разных представлений, они стали служить знатным лордам. Из театральных трупп этих вельмож по указанию сэра Фрэнсиса Уолсингема выбрали двенадцать лучших актеров, они дали присягу как слуги королевы, им назначили жалованье и выдали ливреи камердинеров[1080].

Труппа «Слуги королевы Елизаветы» давала спектакли при дворе с Рождества 1583 года и ездила на гастроли по стране: пьесы, которые давали при дворе, были доступны любому человеку, находившемуся в пределах пешеходной досягаемости от крупных городов, если он мог позволить себе заплатить пенни за вход. Затем лорд-адмирал Говард создал труппу, возглавляемую виртуозом Эдуардом Алленом и финансируемую отчимом Аллена Филиппом Хенсло. Бен Джонсон сказал об Аллене, что он «дал жизнь многим поэтам». Своим легендарным исполнением заглавных ролей в пьесах «Мальтийский еврей», «Тамерлан» и «Доктор Фауст» он обеспечил Кристоферу Марло славу драматурга. Однако пальму первенства перехватили «Слуги лорд-камергера», труппа, реорганизованная первым лордом Хансдоном в 1594 году. Наняв Уильяма Кемпа, Ричарда Бербеджа и Уильяма Шекспира, Хансдон создал труппу, которая впоследствии перешла под покровительство Якова I. Среди произведений Шекспира, написанных и поставленных до 1603 года, были «Тит Андроник», «Укрощение строптивой», «Бесплодные усилия любви», «Ромео и Джульетта», «Два веронца», «Венецианский купец», «Ричард II», «Генрих IV», «Генрих V», «Гамлет» и «Двенадцатая ночь». Елизавета вместе с Эссексом посещала представление «Комедии ошибок» и, говорят, была почетным гостем на премьере «Сна в летнюю ночь», поставленного в честь бракосочетания графа Дерби с внучкой Берли, леди Елизаветой Фрэнсис Вир. После смерти лорда Хансдона труппа перешла к его сыну Джорджу (июль 1596 года), к этому времени она имела такой успех, что не испытывала необходимости ездить на гастроли[1081].

Настоящим достижением стало строительство в Лондоне постоянных театров. Несмотря на нападки пуритан и протесты, вызванные вероятными неудобствами, столпотворениями, предполагаемой связью спектаклей с мелкими преступлениями и страхом заразиться чумой, лондонские власти удалось уговорить дать разрешение на строительство зданий, имевших двойное назначение — амфитеатры для спектаклей и арены для боя быков и травли медведей. Первое помещение для представлений под названием «Театр» построили в 1577 году. Впоследствии открылось еще минимум четыре театра, в которых играли постоянные труппы актеров. Спектакли давали ежедневно, кроме воскресений, Великого поста и эпидемий чумы. В частности, Бербедж и его партнеры построили первый театр «Глобус» на берегу Темзы в Саутуорке (1599). Это было первое здание, возведенное в Англии профессиональными актерами и спроектированное исключительно для театральных представлений. Названное Джонсоном «славой этого берега», данное строение явилось большим шагом вперед по сравнению с многоцелевыми аренами. Шекспир владел этим театром на паях, и разрушение здания вследствие пожара в июне 1613 года после взрыва бутафорской пушки во время спектакля «Генрих VIII» фактически положило конец его карьере[1082].

Развитие театрального искусства сопровождалось возрождением рыцарских турниров, поскольку культура елизаветинского двора в 1570-е годы приобрела необычайную интенсивность выражения. Контекстом была идеологическая поляризация европейской политики, несшая с собой войну и угрозу безопасности Елизаветы. Ключевой политической задачей стало национальное единство, и день восшествия на престол королевы, 17 ноября, сделали праздником для всей страны, с колокольным звоном, праздничными кострами, стрельбой из пушек, ристалищами и общими молитвами. В определенном смысле было принято предложение Морисона Генриху VIII: отмечание дня восшествия на престол поднимало темы преданности монарху, патриотизма и антикатоличества. Однако группа придворных дополнительно углубила этот процесс — в частности, сэр Генри Ли (главный хранитель оружейных мастерских с 1580 года), создавший для себя должность распорядителя турниров. Он вдохнул новую жизнь и новое содержание в традицию бургундского рыцарства, возрожденную Эдуардом IV, Генрихом VII и Генрихом VIII, погрузившись в туманы Артурова цикла, чтобы изобрести вариант рыцарства с воинственным протестантским лицом. Прививка протестантской рыцарской этики к почитанию Елизаветы как Глорианы и Астреи прошла без затруднений, и появившийся в результате аллегорический образ создал основу для ристалищ дня восшествия королевы на престол[1083].

К 1581 году Ли превратил эти бои в великолепное ежегодное зрелище, которое затмило даже торжества при дворе Генриха VIII. Свидетельства фрагментарны, но общий план описал немецкий путешественник Леопольд фон Ведель, присутствовавший на торжестве в 1584 году. По его рассказу, Елизавета и ее фрейлины в 12 часов пополудни заняли места в крытой галерее Уайтхолла. Событие было общедоступным, и большие трибуны, примыкающие к арене, заполнили несколько тысяч зрителей — мужчин, женщин и детей. Когда королева уселась, необычно одетые «рыцари» парами появились на арене верхом или на пышных повозках. Их слуги и лошади были «наряжены» сообразно теме их выхода — говорят, что снаряжение для турнира стоило каждому участнику несколько сотен фунтов стерлингов. Подойдя к барьеру, каждый рыцарь останавливался под галереей, а его оруженосец объяснял королеве его аллегорию прозой или стихами. Потом оруженосец от имени своего господина преподносил королеве великолепный щит с написанным на нем девизом рыцаря. По завершении ритуала представления Елизавете турнир начинался и продолжался до сумерек[1084].

Сами бои были наименее значимой частью представления. Фрэнсис Бэкон писал:

Победы [в поединках и турнирах] по преимуществу в колесницах, на которых участники прибывают на ристалище, особенно если их тянут необычные животные, например львы, медведи, верблюды и т. п.; или в причудах их появления, или в яркости их одежд, или в великолепии украшений их лошадей и оружия[1085].

Некоторые пышные появления были столь замысловаты, что требовали сложной постановки, а также услуг ученых, актеров и музыкантов, чтобы сочинить и исполнить необходимые речи. Привычным делом даже стала раздача зрителям программок с напечатанными текстами выступлений и изображением механизмов. Тем не менее выступления должны были быть занимательными, а не только познавательными. Автобиографическая аллюзия относилась к обязательным элементам, хотя требовала осмотрительного обращения. Эссекс вызвал у Елизаветы в 1595 году лишь раздражение своим высокопарным изложением собственных заслуг на службе королеве. Она резко заметила, «что если бы знала, как много будет говориться о ней, то не пришла бы сюда, а отправилась спать». Граф столь же уныло провалился и в 1600 году, пытаясь использовать свой выход в образе Неизвестного рыцаря, чтобы вернуть расположение королевы[1086].

Протестантский дух поединков дня восшествия на престол заметен в дошедших до нас планах и текстах речей. Рыцарскую традицию адаптировали для создания мифа о Елизавете как весталке реформатской веры, почитаемой ее рыцарями по случаю нового «квазирелигиозного» праздника. В речи «Отшельника Вудстока» говорилось, что заблаговременное объявление о поединках дня восшествия давали священники с кафедр приходских церквей. Естественно, проповедники заявляли, что 17 ноября — это праздник, «который превосходит все праздники папы римского». Ученые-писатели тоже связывали день восшествия с протестантской рыцарской традицией «Королевы фей» Спенсера и «Аркадии» Сидни. Вот что говорит спенсеровский сэр Гюйон о Глориане:

Назначила она роскошный пир

В день первый года, за собой ведущий дни.

Клич к рыцарям — да съедутся они!

Их подвигам да удивится мир![1087]

В «Аркадии» Сидни церемониальные поединки проводились ежегодно в годовщину дня свадьбы иберийской королевы. Когда «Послание придворной дамы королевы фей» впервые зачитали от лица «Очарованного принца» на арене для турниров в день восшествия на престол, реальность и фантазия смешались. Родился миф о королеве фей, поскольку «придворная дама» объявляла, что много рыцарей собралось «недалеко отсюда», чтобы показать свою доблесть в честь королевы-девственницы[1088].

Политическая символика занимала главное место и в изобразительном искусстве елизаветинского периода. С поляризацией европейских политических позиций в течение 1570-х годов множились изображения королевы-девственницы в форме гравюр, ксилографий, медалей и эмблем. «Культ» Елизаветы особенно развивался после 1586 года, когда королева жаловала свои портретные миниатюры, чтобы получатели могли носить ее изображение в качестве символа лояльности или дорожить им как знаком особого расположения королевы. Генрих VIII похожим образом использовал образ монарха. Ганс Гольбейн создал огромную династическую фреску для личных королевских покоев в Уайтхолле, которая, говорили, заставляла слуг долгое время вздрагивать и после смерти короля. Миниатюры также заказывали художникам, обучавшимся искусству книжной миниатюры в мастерских Гента и Брюгге, преимущественно из семей Хорнеболтов и Бенингов. (Именно Лукас Хорнеболт учил Гольбейна «тайному искусству» миниатюры.) После смерти Хорнеболта Мария и Елизавета покровительствовали Левине Терлинк (урожденной Бенинг), которая служила при дворе художником и фрейлиной личных покоев королевы. Мастерство исполнения Левины уступало ее таланту и изобретательности в композиции, но она создала первый образец аллегорической миниатюры и обучила этому искусству Николаса Хиллиарда (1547–1619), ставшего ведущим миниатюристом елизаветинского периода[1089].

Несмотря на заказы Генриха VIII, миниатюра изначально была интимной вещью: на ней запечатлевалось то, что Хиллиард в своем «Трактате об искусстве миниатюры» назвал «милой грацией, хитрой улыбкой и взглядом украдкой, который вдруг, как молния, осветит лицо, и тут же возникнет другое выражение». Интимность была главным элементом этого стиля, в сочетании с богатством символических намеков добавляющим глубины очень реалистичному изображению. Работа Хиллиарда восхищала техническим мастерством: он использовал металлическое золото, шлифуя его «прелестным маленьким зубом какого-нибудь хорька, горностая или другого небольшого дикого зверька». Его метод имитировать драгоценные камни тоже был чрезвычайно убедительным. Он был перфекционистом во всем, даже одевался для работы только в шелка, чтобы избежать малейших пылинок[1090].

Собственную коллекцию миниатюр Елизавета держала в шкафу спальни, завернутой в пергамент. Королева показала коллекцию сэру Джеймсу Мелвиллу[1091] во время личной беседы в 1564 году. Он рассказал: «На первой, которую она вынула, было написано “Портрет милорда”. Я держал свечу и приблизился, чтобы рассмотреть портрет с такой подписью. Она, казалось, не хотела позволять мне сделать это, но моя настойчивость победила, и я разглядел, что это был портрет графа Лестера». Однако если миниатюры Терлинк 1560-х годов были знаками любви или куртуазного флирта, то к 1590 году Хиллиард и его мастерская массово производили политические символы. После злополучного знакомства Елизаветы с переселившимся из Франции выдающимся художником Исааком Оливером (приблизительно 1560–1617), чьей ошибкой как миниатюриста стало изобразить королеву такой, какой он ее видел, Хиллиард создал идеализированный образ «мододой» Елизаветы, что и завоевало официальное одобрение. Эта так называемая «маска юности» не имела никакого сходства с истинным обликом стареющей королевы, но, наложенная на аллегорию, идеально подошла для пропагандистских целей[1092].

В течение последнего десятилетия правления Елизаветы нестареющий образ стал частью «культа» Глорианы для придворных, требовавшего «почитать» образ королевы, почти как дореформационные католики почитали Деву Марию. Лорд Зуш говорил Роберту Сесилу в 1598 году, что с его точки зрения «маска юности» представляет собой прекраснейший портрет в Европе. Некоторые получатели носили свои миниатюры приколотыми к одежде в специально предназначенной для этого коробочке, а другие вкладывали их в медальоны или помещали в драгоценные камни. Сохранился один украшенный рубинами и бриллиантами медальон, прославляющий Елизавету как «Звезду Британии». Напротив, знаменитое ювелирное изделие «Хинедж», или «Армада», раскрывается послойно. Оно выполнено из золота с цветной эмалью, украшено бриллиантами и рубинами. Снаружи по центру находится изображение Елизаветы как королевы и «императрицы», выполненное по типу римского императорского профиля, который также выбивали на памятных медалях, а на обратной стороне медальона изображен Ноев ковчег как символ того, что она — верховный глава церкви и «Защитница веры». Внутри медальона находится «маска юности», на внутренней стороне крышки — красная роза, эмблема династии Ланкастеров и символ Венеры, богини любви и красоты[1093].

В «Апологии поэзии» Сидни писал, что поэзия — это «говорящая картина». Поэзия и изобразительное искусство были тесно связаны, но, следуя «Поэтике» Аристотеля, в тюдоровской Англии рисунку отводилась второстепенная роль, поскольку он отражал лишь внешние черты[1094]. Правда, Элиот в своей книге «Правитель» посвятил целую главу тому, «что джентльмену похвально именно рисовать и гравировать, если природа его к этому побуждает». Однако он тут же заверяет читателей: «Этими примерами я ни в коем случае не призываю делать из принцев и детей дворян простых художников или граверов». Джентльмену следует рисовать или гравировать «только в уединении на досуге», да и то «не слишком утруждаться»[1095]. Объясняет или нет такая снобистская позиция малочисленность станковой живописи, но во времена Генриха гобелены ценили выше картин: покровительство Гольбейну со стороны Томаса Мора, Томаса Кромвеля и Генриха VIII — это исключение. Кроме того, вкус Елизаветинской эпохи отвергал допущения и достижения европейского искусства: маньеристские эксперименты Исаака Оливера никак не принимались до 1603 года. В любом случае спрос был только на портреты, и большинство дошедших до нас произведений в полный рост — это поставленные на поток парадные портреты, призванные висеть по стенам в долгих галереях елизаветинского и якобитского веков[1096].

Сферой, где влияние Глорианы ощущалось менее всего, была архитектура. Со времени кончины Генриха VIII и до 1603 года не построили и не купили ни единого дворца. Предпринимались некоторые изменения и частичный ремонт: Елизавета возвела банкетные дома в Гринвиче и на террасах в Уайтхолле и Виндзоре, но прочие перемены были незначительны. Через лорда — хранителя печати Бэкона она объявила парламенту в 1571 году, что не нуждается в «вычурных дорогостоящих ненужных зданиях». К тому же ежегодные поездки королевы по стране перекладывали ответственность за размещение членов двора в течение лета на ее подданных. В более широком смысле — тем фактом, что придворные состязались друг с другом в строительстве великолепных особняков, чтобы ее развлечь, — королева, конечно, оказывала влияние на архитектуру. Однако эстетическая инициатива ушла к знати и джентри: лучшие образцы елизаветинского стиля — особняк Берли в Теобальдсе, Лестера в Кенилворте, Хаттона в Холденби, сэра Джона Тинна в Лонглите, сэра Фрэнсиса Уиллоуби в Воллатоне и графини Шрусбери в Хардвике[1097].

В елизаветинской и якобитской архитектуре особо ценились соразмерность и симметрия. На большие особняки смотрели как на «фонари»: светлые внутри, сверкающие снаружи. Хардвик-Холл, построенный Робертом Смитсоном в 1591–1597 годах, все отмечали именно за эти качества, а также за квадратные башенки и неоготические лестницы. Когда Берли посетил Холденби, он восхитился симметричностью и «величавой лестницей» из большого зала в хорошо освещенные комнаты наверху. Много света и пространства — вот что видел посетитель замка Кенилворт:

Каждая комната просторна, хорошо освещена, потолки внутри высокие; днем по каждой стороне блестит стекло; ночью свечи, камин и факелы сверкают сквозь окна, как будто египетские фараоны освещают побережье Александрии; или… сам Феб отдыхает в замке вместо того, чтобы отправиться к Антиподам[1098].

Не менее важным моментом были растущие стандарты комфорта. До Реформации владельцы недвижимости вкладывались в церкви; после они совершенствовали собственные дома. Заверенные завещания свидетельствуют, что если при Генрихе VIII средний тюдоровский дом состоял из трех комнат, то с 1570 по 1603 год он увеличивается до четырех или пяти комнат. В последние годы правления Елизаветы йомены могли иметь шесть, семь и восемь комнат, а крестьяне предпочитали двух- или трехкомнатные деревенские дома вместо однокомнатного, обычного в 1500 году. Более состоятельные фермеры начали надстраивать комнату над залом, заменяя открытый очаг камином с дымоходом. Люди победнее предпочитали делать пристройки к первому этажу, добавляя кухню или вторую спальню. Кухни часто строились отдельно от жилого дома, чтобы снизить риск пожара: типичную позднеелизаветинскую фермерскую усадьбу описывали как «один жилой дом из трех помещений, один амбар с тремя отсеками и одна кухня в одно окно». Кирпичные дымоходы стали узнаваемой чертой елизаветинских усадеб, свидетельствовавшей о появлении кухонь и служебных помещений внутри основного здания, либо в отдельном крыле, либо в полуподвале. К 1600 году службы в полуподвале часто встречались в городских домах, которые размещались на ограниченных участках. И последнее, водоснабжение и повышение качества санитарных удобств отражали заботу о личном и общественном здоровье эпохи Ренессанса. В случае с городскими домами владельцы обычно шли на все, чтобы решить проблемы с канализацией, зачастую платили городским властям, но иногда оказывали определенные услуги вместо города при дворе или в Вестминстере в обмен на неограниченную подачу воды и канализацию[1099].

Елизаветинские особняки проектировали, имея в виду прежде всего частную жизнь людей — в отличие от средневековых замков и домов в поместьях. От большого холла не отказались, но семья использовала его как столовую только в редких случаях. Вместо этого жильцы перемещались в гостиную или в большой кабинет, а слуги жили в башенках или мансардах. Различие между холлом и большим кабинетом состояло в том, что холл использовали для домашних дел, а большой кабинет для развлечений. Холлы располагались на первом этаже: семья там жила и отдыхала, а ела без гостей в столовой. Официальные, или «парадные», комнаты находились на втором этаже, обычно это были большой кабинет, гостиная, одна или больше спален и длинная галерея. Таков был стандартный набор комнат к 1560 году, хотя «длинная галерея» была архитектурным новшеством. Предназначенные для прогулок, отдыха и уединенных бесед, елизаветинские образцы повторяли ранее появившиеся новшества в королевских дворцах. Первые галереи добавил Генрих VII к своим дворцам в Вестминстере, Ричмонде и Виндзоре, а Генрих VIII к 1522 году построил их в Нью-Холле и Брайдуэлле. Однако наиболее значительное влияние оказал Уолси. Галереи, построенные им в Хэмптон-Корте и Уайтхолле, «были прекрасные, широкие и длинные, чтобы прогуливаться там, когда захочется». Томас Мор рассказал Кромвелю в письме, что, прогуливаясь конфиденциально по галерее в Хэмптон-Корте с Генрихом VIII, он впервые услышал о его плане развестись с Екатериной Арагонской. К 1540 году галереи появились в домах ведущих придворных. К середине правления Елизаветы считалось делом престижа иметь такую же галерею, хотя к 1630-м годам некоторые из них превратились в склады белья или старых вещей[1100].

16

Конец эпохи Тюдоров

Смерть Лестера в сентябре 1588 года стала первым из череды событий, неуклонно менявших состав и характер елизаветинского правящего круга, придавая ему ощущение упадка. Милдмей умер в 1589 году, Уолсингем и граф Уорик — в 1590-м, а Хаттон — в 1591-м. Казалось вероятным, что сэр Уолтер Рэли станет третьим фаворитом Елизаветы. Несмотря на ее шутку, что «лучше она его повесит, чем поставит в ряд с [Хаттоном] или даст миру подумать, что она сделала это», Рэли получил почти все должности на юго-западе, освободившиеся после смерти второго графа Бедфорда, а также выгодные монополии и поместья на востоке Мидлендса и в Ирландии. Как начальник личной гвардии он имел постоянный доступ к Елизавете и добился такого влияния, что более опытные придворные почувствовали угрозу. Однако королева не допустила его в Тайный совет, а потом лишила своего расположения, когда выяснилось, что он тайно женился на Элизабет Трокмортон, одной из ее фрейлин. Рэли надеялся избежать позора благодаря успешному каперскому рейду к Азорским островам, но его отозвали и заключили в Тауэр (июль 1592 года). Несмотря на то что он был освобожден, когда его флот захватил корабль Madre de Dios, опала сохранялась. Королева-девственница держала себя со своими фрейлинами как мать, но ее женская ревность была широко известна[1101].

Между тем в Тайном совете доминировал Берли. Он использовал свое положение для того, чтобы прежние защитники «интервенционистской» внешней политики (Лестер, Уолсингем, Уорик) оказались заменены более осторожными стратегами, и таким образом продолжил политику, которую начал, когда убеждал королеву предпочесть Джона Уитгифта, лорда Кобхэма и лорда Бакхерста кандидатам Лестера в 1586 году[1102]. Новыми тайными советниками стали сэр Томас Хенидж, Джон Фортескью, Роберт Сесил и сэр Джон Пакеринг (лорд — хранитель Большой государственной печати). Однако именно верность Елизаветы своим старым слугам и желание ограничить членство в «близком кругу» избранной группой придворных наперсников выдвинули Хениджа и Фортескью на лидирующие позиции. Хенидж (умер в 1595 году) прошел путь от джентльмена личных покоев, личного казначея, заместителя управляющего двором до канцлера герцогства Ланкастер: ему потребовалось 26 лет, чтобы завоевать в «близком кругу» место советника по разведке и дипломатическим делам[1103]. Карьера Фортескью началась раньше, но ему потребовалось еще больше времени, чтобы добиться результата. Став членом двора Елизаветы в 1555 году, он получил должность хранителя гардероба в 1559-м, но был вынужден дожидаться смерти Милдмея, чтобы стать канцлером казначейства и вторым казначеем[1104].

Несмотря на то что Елизавета благоволила младшему сыну Берли, Роберту Сесилу, за его дарования и поддержку оборонительной военной стратегии, продвигала его королева из уважения к отцу, который энергично ее уговаривал. Елизавета возвела Роберта в рыцарское звание, когда посетила дом Берли в Теобальдсе в графстве Хартфордшир (май 1591 года)[1105]. В августе королева включила его в Тайный совет, в возрасте 28 лет он стал вторым по молодости членом Совета за ее правление[1106]. Роберт Сесил присоединился к органу должностных лиц, не занимая должности, он стал членом парламента только с 1584 года. Конечно, он надеялся занять должность секретаря после Уолсингема. Однако Елизавета имела привычку оставлять важные посты на какое-то время вакантными, обычно чтобы подчеркнуть свою прерогативу, но в последние годы правления причина также состояла в том, чтобы избежать выбора между кандидатами соперничающих группировок. (К 1597 году состав Тайного совета сократился до 11 человек, к концу 1601-го немного увеличился, до 13 человек.) Должность секретаря оставалась вакантной, и за нее боролись Сесилы и Роберт Девере, второй граф Эссекс, который хотел восстановить на этом месте Дэвисона. Берли формально взял на себя обязанности, которые сам исполнял до 1572 года, однако на практике передал их своему сыну. Таким образом, оба обладали властью, пока Роберт не сделал себя незаменимым. Томас Уилкс, по существу, не ошибался, когда утверждал, что членство Роберта Сесила в Тайном совете будет «препятствовать выбору другого секретаря, пока жив его отец»[1107]. Сесил в итоге обеспечил себе желанный пост после того, как Эссекс отплыл в экспедицию на Кадис в 1596 году, а ноги и руки Берли так скрутило от подагры, что ему было трудно писать.

Монополистические поползновения Берли, естественно, вызывали недовольство. Можно утверждать, что Сесилы в 1590-е годы окружили себя посредственными людьми, на которых могли положиться и доверить посты так, чтобы не подвергать опасности собственное доминирующее положение. Большинство их чиновников представляло собой «простых клерков»: современники считали их систему коррупционной, поскольку она приносила общественные интересы в жертву личным. Берли, наверное, можно оправдать на основании его возраста, но немногие назвали бы Роберта Сесила принципиальным человеком. Он наслаждался интригами так же, как деньгами и властью; любил конфиденциальность и предпочитал присоединяться, а не ограничиваться борьбой за наживу[1108]; при этом отца осуждали за честолюбие сына. Спенсер (он полагал, что только Уолсингем мог обеспечить ему поддержку двора перед лицом противодействия со стороны Берли) публиковал нападки на Берли столь же откровенные, как то, что писал против Уолси Джон Скелтон в «Руинах времени»:

О грусть из грусти: всякий, кто не слеп,

Глядит, как покидает добродетель

Того, кому была и плод, и хлеб.

Так древо дряхлое корнями душит всех —

В тени его не выживет посев[1109][1110].

Поскольку Платон, Аристотель и Цицерон — все утверждали, что министрами следует назначать самых честных людей, то говорить, что Берли презирает добродетель, значило дискредитировать его как государственного деятеля. Если верить Джону Уиверу, Берли был крайне раздражен, что цензура пропустила эту поэму[1111].

Однако именно блистательный, но сумасбродный Эссекс, третий и последний фаворит Елизаветы, сознательно вступил с Сесилами в борьбу за покровительство и власть. К концу 1590-х годов их вражда разгорелась до борьбы между группировками за контроль над политикой королевы. Атмосфера при дворе усугублялась, но впервые за все свое правление королева оказалась в роли наблюдателя. И прежде нерешительная, теперь, когда ее ум и тело старели, она все чаще пускалась в размышления, хотя и оставалась, как прежде, тщеславной. Посланники отмечали ее экстравагантные наряды с глубоким вырезом, однако она с трудом ездила верхом, носила парик и перед приемом визитеров держала во рту надушенный шелковый носовой платок, поскольку зубы совсем испортились. В ее Тайном совете страдающая подагрой раздражительная знаменитость со своим физически немощным сыном сцепились с самонадеянным Адонисом: если Роберт Сесил вследствие деформации позвоночника имел недостаточный рост (Елизавета называла его «маленьким эльфом»), то Эссекс был высок и хорошо сложен. Его горделивая осанка и аристократичные манеры вошли в легенду: он был столь же богат родословной, как беден наличными. Однако Эссекс отличался неустойчивым нравом: был «полон гуморов»[1112], нетерпелив, капризен, вспыльчив, импульсивен, нелеп. Фрэнсис Бэкон описывал его как «человека той природы, которая не подчиняется никому». Его «состояние не соответствовало его размаху, он был популярен и независим в военном отношении». Последние два качества были неудобными: Эссекс чрезмерно следовал рыцарскому образцу сэра Филипа Сидни[1113], сражался на дуэлях, заводил дружбу со своими подчиненными в армии и вставал в позу героя. Он перешел границу, добиваясь общественного внимания, — роковая особенность, питавшая его честолюбие, а также тщетные надежды и недоверие королевы[1114].

Тем не менее бой был неравным. Когда Елизавета осознала, что ее фаворит стремится управлять королевским двором, она пожаловала Роберту Сесилу полномочия, какими никогда не обладал ни один другой тайный советник. Сесил имел доступ к королеве в любое время, а Эссексу с июля 1598 года было отказано в аудиенциях[1115]. Действительно, дерзость и самонадеянность Эссекса постоянно добавляли ему врагов: в падении он мог винить только самого себя. Сражение за власть велось столь целеустремленно, как никогда ранее — со времен дворцовой войны после падения Уолси. Дело в том, что Эссекс искал идеологии, а не только привилегий. Он принял на себя мантию воинствующего протестанта — вслед за Лестером, Уолсингемом и семьей Сидни[1116]. Его мать была дочерью сэра Фрэнсиса Ноллиса, ее вторым мужем стал граф Лестер, а сам Эссекс женился на дочери Уолсингема, Фрэнсис, которая была вдовой Филипа Сидни. Елизавета не одобрила брак Эссекса: граф рисковал своей карьерой. Однако когда он согласился с тем, что его жене следует жить «очень уединенно в доме своей матери», ему удалось вернуть расположение королевы. В 1587 году он сменил Лестера на посту королевского конюшего, а в 1591 году до него донесли, что, «весьма вероятно, через несколько лет он заслужит доверие и влияние, подобные тем, что были у Лестера»[1117]. Став членом Тайного совета в 1593 году, он выступал за наступательную стратегию, поддерживая сухопутные операции в Европе. Он также возобновил секретную переписку Лестера с Яковом VI Шотландским, пытаясь финансировать протестантскую коалицию. Однако ему не хватало личного покровительства Лестера, да и не удавалось добиться для своих последователей покровительства королевы, что было подлинной проверкой надежности лидера фракции. Его сторонники все чаще жаловались, что он может получить что-то для себя, но ничего для своих друзей, хотя сам Эссекс в угрюмые дни до отъезда в Ирландию считал, что он не в состоянии добиться ни того ни другого[1118].

Группировки Эссекса и Сесила господствовали на политической сцене вплоть до восстания Эссекса и его казни в феврале 1601 года. Впоследствии сэр Уолтер Рэли и Генри Брук, восьмой лорд Кобэм, организовали общество Дарем-Хауса, которое в итоге вылилось в заговор против вступления на престол Якова I. При дворе к влиятельным союзникам Берли принадлежали Чарльз, второй лорд Говард Эффингем (пожалован титулом графа Ноттингема в 1597 году); лорд Бакхерст, бывший враг Лестера, и сэр Джон Стэнхоуп (казначей личных королевских покоев в 1596–1618 годах; заместитель управляющего двором в 1601–1616 годах). После смерти Берли в августе 1598 года эти тяжеловесы предоставили свою поддержку Роберту Сесилу: Стэнхоупа ввели в Тайный совет после краха Эссекса. Коалицию против Эссекса возглавляли Сесил, Ноттингем, Кобэм (шурин Сесила) и Рэли, которые объединились главным образом на почве поддерживаемой ими морской военной стратегии, а также личной вражды к Эссексу. Назначение Томаса Сесила (второго лорда Берли, единокровного брата Роберта)[1119] председателем Совета Севера имело серьезное значение, так как укрепило военный потенциал группировки (август 1599 года). И наконец, три ведущих тайных советника и придворных — сэр Томас Хенидж, Джон Фортескью и Джордж, второй лорд Хансдон (введен в Тайный совет в 1597 году; лорд-управляющий в 1597–1603 годах) — тоже тяготели к Сесилу[1120].

Во фракции Эссекса сплоченное ядро составил круг Сидни: сэр Роберт Сидни (младший брат сэра Филиппа); Пенелопа, леди Рич (сестра Эссекса и «Стелла» сонетов сэра Филиппа); Роджер Мэннерс, граф Ратленд (зять сэра Филиппа) и сэр Эдвард Дайер. К почитателям, примкнувшим к восстанию, относились Генри Райотсли, граф Саутгемптон; Эдвард Рассел, граф Бедфорд; лорд Уильям Сэндис; Уильям Паркер, лорд Монтигл; лорд Эдвард Кромвель; сэр Чарльз Дэнверс и сэр Кристофер Блаунт. Менее тесно связанными с Эссексом были Уитгифт; сэр Томас Эгертон; Роберт Рэдклифф, пятый граф Сассекс; Чарльз Блаунт, лорд Маунтджой; лорд Генри Говард и лорд Джон Ламли. Однако лорд Маунтджой, Роберт Сидни и лорд Генри Говард особенно не порывали контактов с Сесилом, и никто из этих в высшей степени влиятельных фигур не поддержал восстание. Когда перечисленные лорды оказались перед выбором, их лояльность короне выявила разобщенность и смятение фракции Эссекса. В Тайном совете Эссекса поддержали только его дядя сэр Уильям Ноллис (инспектор королевского двора в 1596–1602 годах, казначей двора в 1602–1616 годах) и доблестный лорд Роджер Норт — оба военные, введенные в состав Тайного совета в августе 1596 года. Однако даже Ноллис был несколько ненадежным союзником, его освободил от окончательного выбора тот факт, что Эссекс взял его в заложники, когда Ноллис был прислан на переговоры с ним в начале восстания[1121].

Вскоре после включения Роберта Сесила в Тайный совет Эссекс привлек в свой круг братьев Бэкон, Фрэнсиса и Энтони, племянников Берли. Энтони (р. 1558) недавно вернулся после 13 лет службы за границей в разведывательной службе Уолсингема. Фрэнсис (р. 1561) принадлежал к наиболее одаренным ученым эпохи Ренессанса, выборный старейшина Грейс-Инн, он не стремился заниматься юридической практикой и, по всей видимости, не вел дел в судах до 1594 года, но избирался в палату общин всех елизаветинских парламентов начиная с 1584 года. Он работал личным секретарем Роберта Сесила, а Берли обеспечил ему назначение на выгодную должность служащего в Суде Звездной палаты (1589). Однако обоих братьев это не удовлетворяло. Именно Фрэнсис первым развернулся к Эссексу; позже он писал: «Тогда я считал милорда [Эссекса] самым подходящим орудием, чтобы принести пользу государству, и по этой причине посвятил себя ему в такой степени, как редко случается среди людей». Затем Фрэнсис представил графу своего брата: вскоре Энтони оказался среди самых преданных последователей Эссекса[1122].

Энтони был ценным приобретением, поскольку его связи, особенно во Франции, помогли ему организовать для Эссекса разведывательную службу, позволившую графу знать о развитии событий за границей не хуже Сесилов. Он завербовал Томаса Филлипса, бывшего главного сотрудника и начальника тайных агентов Уолсингема, котрый под прикрытием должности чиновника лондонской таможни снабжал Эссекса информацией. Действительно, Бэконы отличались проницательностью; их замысел состоял в том, что Эссекс (пользуясь положением королевского конюшего) будет доставлять полученные от Филлипса данные непосредственно Елизавете, таким образом обосновывая свои притязания на место государственного секретаря взамен Уолсингема. Это было ловкой атакой на Сесилов в сердце их власти, и она достигла цели в той мере, что Елизавета действительно ввела Эссекса в Тайный совет, хотя ее решение могло также строиться на ее привычке уравновешивать разные точки зрения[1123]. Эссекс не прислушался к прозорливому совету Фрэнсиса Бэкона поменять военную ориентацию на гражданскую в соответствии с общим мнением в Тайном совете. Несмотря на то что его борьба с Сесилами в основном концентрировалась на соперничестве за контроль над патронатом и политикой, принципиальным аспектом была внутренняя расположенность Эссекса к военным действиям, тогда как Сесилы выступали за мирное (основанное на законе) гражданское правление. Действительно, граф твердой рукой распространил бы на Англию в военные годы правления Елизаветы (а возможно, и далее) методы управления, с большей готовностью принятые в Ирландии: прямой (то есть жесткий) подход к администрации через использование военного положения, произвольного налогообложения и скорее военного, чем гражданского покровительства. Разницу не следует преувеличивать. Эссекс действовал одновременно и на военном, и на гражданском фронте, убеждая последних двух лордов — хранителей Большой государственной печати Елизаветы, Пакеринга (1592–1596) и Эгертона (1596–1603), включить его протеже в коллегии мировых судей и стремясь их продвинуть в порядке очередности, принятой в комиссии. Однако он считал, что войной должны руководить генералы, а не гражданские, и приравнял мнение Бэкона к судебной уловке, сказав, что это говорит его «мантия», а не разум. По сути, Эссекс видел себя «военным человеком», связанным кодексом чести аристократа и рыцарскими правилами, которые чужды общему праву. Он думал, что общее право строится на сравнении для простоты, удовольствия, выгоды и педантизма[1124]. Эссекс выяснял французскую антитезу между noblesse d’épée (дворянством шпаги) и noblesse de robe (дворянством мантии). Тогда как во Франции именно военное дворянство главенствовало в Королевском совете и управляло провинциями в качестве губернаторов, то в Англии руководили гражданские магистраты. Однако именно французская корона обеспечивала баланс между «шпагами» и «мантиями», и не будет слишком смелым сказать, что конечной целью Эссекса в соперничестве с Сесилами было изменение этого баланса в Англии. Отсюда его повторяющиеся упоминания о правах по «закону природы», под которым он понимал свое убеждение в праве аристократии прибегать к насилию при защите чести и стремлении к «законным» политическим целям. В этом смысле введение постоянной базы системы лейтенантства в 1585 году помогло графу, ему удалось привлечь на свою сторону более 12 заместителей лейтенантов из таких отдаленных графств, как Стаффордшир, Сассекс и Вустершир. Кроме того, он пользовался поддержкой полковников, капитанов и других офицеров, служивших под его началом в сухопутных и морских эспедициях. И наконец, его обожали теряющие доходы семьи древних родов, которые видели, что их освященному временем месту в провинциальной иерархии угрожают семьи парвеню, поднявшиеся на доходах от карьеры в судах, при дворе или в лондонском Сити[1125].

Если в европейском гражданском праве обоснованность «закона природы» признавалась, то английское общее право его не знало. С конца XV века тайные советники избегали «политики принуждения», оставляя ее только для Ирландии. Если бы восстание Эссекса стало успешным, дела могли бы пойти совсем по-другому. Ключевые проблемы взаимоотношений короны с подданными — законность принудительных займов, произвольное налогообложение, расквартирование войск и введение военного положения — могли бы всегда решаться в пользу короны. В случае успеха Эссекс мог бы собрать армию в 1601 году и вычистить своих противников в графствах и при дворе. На самом деле он просил своего преемника в правительстве Ирландии, лорда Маунтджоя, повернуть половину его армии на вторжение в Англию, начав с высадки в Уэльсе. Маунтджой ответил, что, хотя и желает помочь обеспечить скорое восшествие на престол Якова VI Шотландского, но не станет удовлетворять «личные амбиции» Эссекса[1126]. Более того, хотя Эссекс потерпел поражение и Яков I мирно занял престол, главным предметом спора во время правления его сына все равно стали отношения политики и собственности с законом и «шпагой». Если фаворита Карла I, герцога Бекингема, рассматривать как наследника Эссекса, то «сутяжничество» парламентских юристов, которое кажется специально задуманным, чтобы помешать Карлу провести успешную войну в 1620-е годы, становится совершенно понятным.

Эссекс, однако, не смог укрепить свою власть традиционными средствами, не добившись для Фрэнсиса Бэкона ни должности генерального прокурора, ни даже заместителя генерального прокурора. Да, он увеличил свое влияние на Елизавету в 1594 году, раскрыв предполагаемый заговор ее португальского врача доктора Родериго Лопеса с целью отравить королеву. Однако, как и в случае с заговором Перри в 1585 году, в деле возник вопрос, не провокатор ли в конечном счете подтолкнул изменника, поскольку Лопеса долго использовали Уолсингем и Берли для связи с испанскими агентами. По сути, реальное преступление доктора могло состоять только в том, что он вытягивал деньги из Филиппа II, в таком случае Эссекс просто манипулировал врачом, чтобы дискредитировать разведывательную машину Берли и превознести собственную. Так как «заговор» Лопеса также не нашел подтверждений из испанских источников, его долгосрочная значимость ограничилась тем, что, по всей видимости, продемонстрировала Роберту Сесилу полезный прием обнаружения «заговоров» в ключевые политические моменты — эту технику он, судя по всему, применил в 1605 году при «Пороховом заговоре»[1127].

В октябре 1596 года Фрэнсис Бэкон убеждал Эссекса втираться в доверие к королеве; скрывать воинственность; избегать проявлений самонадеянности; добиваться высших государственных постов; не проявлять своих истинных чувств и играть роль придворного по существующим правилам. Он прилагал некоторые усилия, чтобы следовать этим указаниям, и через полгода установил относительно хорошие отношения с Сесилами и Рэли. Однако когда лорда Говарда Эффингема по предложению Берли сделали графом Ноттингемом в октябре 1597 года, Эссекс заявил, что его «обесчестили». Он имел в виду, что на основании акта Генриха VIII «О старшинстве» Говард как лорд-адмирал и барон раньше сидел в палате лордов ниже Эссекса, а теперь как лорд-адмирал и граф оказался выше его по чину. Чтобы удовлетворить свою «честь», Эссекс вызвал на дуэль Ноттингема или любого из его сыновей. Елизавета, которая не намеревалась унизить Эссекса, без особой охоты признала его правоту. После безуспешных тайных попыток убедить Ноттингема отказаться от положенного ему старшинства королева назначила Эссекса граф-маршалом (декабрь 1597 года). Эта должность по акту «О старшинстве» превосходила чин лорд-адмирала и семь лет оставалась вакантной после кончины графа Шрусбери[1128].

А тут еще вскоре поползли слухи о сексуальных победах Эссекса при дворе, вызвавшие ледяное осуждение Елизаветы. Затем дискуссии в Тайном совете по поводу того, стоит ли Англии после Вервенского договора Франции с Испанией начать переговоры о завершении войны или продолжать поддержку голландского восстания, развели Эссекса и сторонников Сесилов по разные стороны баррикад. Берли возразил графу строкой из псалма «Кровожадные и коварные не доживут и до половины дней своих»[1129]. Когда затем Эссекс воззвал к общественному мнению за пределами зала Совета, он ранил самые чувствительные струны души королевы. Однако решающий момент наступил в июле 1598 года во время обсуждения назначения преемника лорда Бурга на посту наместника в Ирландии. Елизавета предложила сэра Уильяма Ноллиса, а Эссекс возразил, порекомендовав отправить сэра Джорджа Кэрью, сторонника Сесилов. Когда в яростном споре Эссекс повернулся к королеве спиной, она немедленно подозвала его и ударила по лицу, сказав: «Иди, и пусть тебя повесят». Дав пощечину при свидетелях, Елизавета нанесла Эссексу невыносимое унижение, которым, по обычаю, считался удар женщины[1130]. Граф схватился за шпагу и, как говорят, «держал себя в высшей степени возмутительно», пока другие советники не вынудили его ретироваться, встав между ним и королевой.

После этого сэр Уильям Ноллис и сэр Томас Эгертон убеждали Эссекса бросить свои «безрассудства», потому что политическая обстановка стала нестабильной. В том же месяце Елизавета и граф поссорились, королева сидела у постели Берли и кормила его с ложечки. То была последняя болезнь умудренного опытом министра; он скончался 4 августа, его почтили официальными похоронами как государственного деятеля. На церемонии, проходившей в Вестминстерском аббатстве, Эссекс выказал «глубочайшее сочувствие общества». Однако соперничество Сесила с Эссексом достигло высшей точки тогда, когда Эссексу отказали во встречах с королевой на основании его недостойного поведения, что пагубно сказывалось на его роли лидера фракции. Эгертон сказал графу: «Совершая такие поступки, вы делаете для своих врагов то, что они никогда бы не смогли сделать для себя сами». Далее он предупредил Эссекса, что повиновение своему монарху «долг, наложенный на вас не только природой и политикой, но и религиозными и священными обязательствами»[1131]. Эссекс ответил, что нельзя требовать повиновения, выходящего за пределы чести. Он отверг религиозные обязательства вызывающими словами: «Разве монархи не могут ошибаться? Разве с подданными не могут обойтись несправедливо? Разве земная власть безгранична?»[1132] Тем не менее мысль Эгертона была обоснованна. Эссекс дал своим противникам возможность выдвинуть против него обвинения в атеизме на основании его указаний на права по «закону природы», акцента на «честь» и увлечения светскими политическими целями. Можно было представить дело так, что он отрицает божественную власть монарха и близкую к жреческой роль Елизаветы как Верховного главы церкви.

В октябре Эссекс принес королеве извинения, и установился хрупкий мир. Однако графа унижала не только покорность, но и долги. Когда он добивался и, наконец, получил назначение лейтенанта Ирландии (25 марта 1599 года), Эссекс понимал, что его будущее зависит от успеха на этом поприще. Его миссию широко обсуждали в Лондоне: Томас Черчъярд в «Счастливом прощании с графом Эссексом» уподобил его Публию Корнелию Сципиону, чей военный гений одолел Ганнибала в битве при Заме[1133]. Когда граф уехал, его приверженцы поддерживали героический образ своего лидера. Пропагандистские усилия отразились в исторической хронике Шекспира «Генрих V», где хор в начале 5-го акта обещает Эссексу по возвращении «римский» триумф, подобный тому, которого удостоился Генрих V после победы при Азенкуре:

Когда бы полководец королевы

Вернулся из похода в добрый час —

И чем скорее, тем нам всем отрадней! —

Мятеж ирландский поразив мечом.

Какие толпы, город покидая,

Его встречали б![1134]

Провал Эссекса в Ирландии окончательно решил его судьбу. Когда граф в сентябре 1599 года покинул свой пост, поспешив ко двору, чтобы оправдаться, и без доклада ворвался в спальню Елизаветы в десять часов утра, его карьере пришел конец. Поначалу Елизавета была милостива, но ее великодушие быстро сменилось яростью. Это был последний раз, когда Эссекс видел королеву. Она отправила его держать ответ перед Тайным советом, где ему не позволили сесть и поместили под надзор Эгертона. 29 ноября в Суде Звездной палаты ему предъявили обвинения в неэффективном командовании и оставлении поста вопреки четким приказам королевы[1135]. Хотя его мольба в личном письме убедила Елизавету в последний момент заменить суд в Звездной палате на закрытое слушание в специальной комиссии из 18 тайных советников, вельмож и судей, Эссекса исключили из Тайного совета, лишили должностей граф-маршала и начальника артиллерии и отправили под домашний арест. Ему позволили сохранить пост королевского конюшего, но он должен был оставаться в Эссекс-Хаусе так долго, как того пожелает королева (5 июня 1600 года)[1136].

26 августа приговор Эссекса смягчили с учетом его изгнания. Однако началось новое расследование обстоятельств публикации Джона Хейворда «Первая часть жизни и правления короля Генриха IV» (The First Part of the Life and Reign of King Henry IV, 1599). Работа посвящалась Эссексу и была напечатана до его отъезда в Ирландию. Темой было низложение Ричарда II, так что подтекст не вызывал сомнений. В интерпретации Хейворда, писал генеральный прокурор Коук, «король осуждается за плохое управление, его Совет — за коррупцию и алчные действия в собственных интересах». Короля порицали за применение патроната, знать проявляла недовольство, а народ «стонал под бесконечными налогами», поэтому Ричарда низложили и в итоге убили[1137]. Особенно существенным для официального расследования был тот факт, что Хейворд обошел закон, чтобы книга прошла цензуру, а посвящение Эссексу добавили после того, как книга была одобрена. Однако для Елизаветы самым серьезным недостатком этой работы была ее популярность у лондонцев, что королева отнесла на счет собственной непопулярности. Когда печатника спросили о количестве продаж, он ответил, что «никакая другая книга не продавалась так хорошо»! 600 экземпляров первого издания купили до изъятия посвящения Эссексу и примерно столько же после. Когда второе издание запретили, люди шумно требовали продавать книгу[1138].

Допрос Хейворда в Тайном совете стал знаком для обвинения Эссекса в государственной измене летом 1600 года. Предполагалось, что он сговаривался с Испанией и папой, чтобы получить корону Англии. Он якобы договорился с Тироном, что «разрешит ему [Тирону] править при папе в Ирландии, пока граф полностью не утвердится на троне и не воссоединиться с папой», тогда «по распоряжению папы» Тирон подчинится Эссексу при папе. Предположительно Эссекс также согласился вернуть Нидерланды Испании и защищать испанские интересы в Новом Свете[1139]! Хотя данные обвинения были совершенно абсурдны, они говорили об уровне политической игры. Несмотря на то что Сесил на этот раз решил воздержаться от активных действий, Эссекс оказался в реальной опасности, поскольку он действительно заигрывал с изменой в тайной переписке с Яковом VI Стюартом, а также обдумывал использование двух-трех тысяч солдат из своих ирландских сил в 1599 году с целью изгнать Сесила и его приспешников из Тайного совета.

Осенью 1600 года граф в отчаянии задумал устроить переворот. В сентябре Елизавета отказалась продлить ему патент на столовые вина, и система его кредитов развалилась. Королева фактически приговорила его к нищенской жизни и не собиралась отвечать на его просьбы об аудиенции. Не имея возможности брать следующие займы у виноторговцев, он оценил свои долги в £16 000; кредиторы настаивали на оплате и начали арестовывать его слуг, которые за него поручились. Тем не менее Эссексом двигали не только долги. Положение лидера фракции, которому отказывают во встречах с монархом, было недопустимым: граф считал себя обязанным действовать, поскольку его противники при дворе пользовались своей «безнравственной» монополией на власть. Он, в частности, чувствовал себя «призванным» собственным происхождением и чином восстановить в правах аристократию как естественных политических лидеров. После унижения его страстное желание устранить сесиловских «выскочек» — «кровопийц державы» — стало непреодолимым. Как и в случае с выступлением Нортумберленда против лорд-протектора Сомерсета, театральная постановка предвосхитила событие: Эссекс профинансировал и приветствовал представление на улицах Лондона пьесы о Ричарде II. В ночь перед восстанием его последователи купили билеты и смотрели спектакль Шекспира «Ричард II» в театре «Глобус»[1140].

Поскольку Эссекс не имел достаточных владений и связей в графствах, восстание в регионах не было рабочим вариантом. По существу, сама идея успешного «неофеодального» восстания в конце XVI века была анахроничной. Подъем тюдоровского «национального» государства вытеснил органы «неполноценного феодализма». Патронат и политическая деятельность концентрировались в королевском дворе и Тайном совете, а система лейтенантства гарантировала, что милиционную армию твердо контролировала корона. Да, в рядах последователей Эссекса были заместители лорд-лейтенантов, но ни одного лорд-лейтенанта, кроме самого Эссекса; а в отсутствие приказа лейтенанта невозможно было мобилизовать полки графства без явного изменнического умысла[1141]. Эссекс имел два возможных варианта развития событий: дворцовый переворот и восстание в Лондоне, где его образ протестантского героя и систематическая помощь пуританскому духовенству после возвращения из Ирландии, как он надеялся, обеспечат стихийную поддержку. Сразу после Рождества граф приступил к планированию дворцового заговора: силового воздействия на королеву для предотвращения искажения фактов и интриг его врагов. План, как позже говорилось, состоял в том, чтобы элитные бойцы захватили и удерживали дворец Уайтхолл. Некоторые должны были взять под контроль ворота и холл, а другие — проникнуть в помещение охраны и приемный зал, чтобы дать возможность Эссексу с эскортом войти в личные королевские покои, где они найдут Елизавету. Тауэр тоже планировалось штурмовать, чтобы Эссекс имел военную базу на случай вероятного сопротивления лондонцев заговору. И последнее, предполагалось созвать парламент, ликвидировать Тайный совет и обеспечить престолонаследие Якову VI[1142].

Однако в начале февраля 1601 года Эссекс узнал, что его подозревают, а ведущий заговорщик сэр Фердинандо Горджес заявил, что охрану королевы удвоили. По этой причине подготовили новый план — устроить волнения в Лондоне. Замешательство заговорщиков было очевидно. Если план поднимать Сити был продолжением предыдущего проекта взять Тауэр, значит, они уже допускали, что народная поддержка заговора маловероятна. На деле причина состояла в том, что многие подчиненные Эссекса начали сомневаться, а вступление в Лондон не создавало впечатления измены, если его проводить без применения насилия. К тому же идею использовать Сити как базу, с которой можно вести переговоры с королевским двором, нельзя было считать совершенно невероятной[1143].

Тем не менее события воскресенья 8 февраля закончились плачевно. Рано утром в Эссекс-Хаусе собралось около 300 человек, а в 10 часов утра с примирительным посланием от королевы прибыли четыре тайных советника, лорд — хранитель печати Эгертон, лорд главный судья Попэм, граф Вустер и сэр Уильям Ноллис. Они заверили Эссекса, что его претензии будут услышаны. Однако он возразил, что с ним обращались вероломно, а сэр Уолтер Рэли и лорд Кобэм замышляли его убить. Когда затем Эгертон именем королевы приказал всем расходиться, люди закричали «Убейте их!», после чего Эссекс завел советников внутрь для их «защиты» — по сути, взял в заложники. Достигнув точки невозврата, граф повел свой отряд из Эссекс-Хауса на Стрэнд. Он выступал впереди в окружении шести вельмож — трех графов и трех баронов; за ним следовало более сотни дворян со слугами. Зеваки смотрели в ошеломлении: повернет Эссекс налево, к дворцу Уайтхолл, или направо, в Сити? Оказалось, он двигался к дому шерифа Смита, жившего в Сити на улице Грейсчёрч, потому что накануне вечером получил устное сообщение через сэра Генри Бромли, что Смит выделит ему 1000 солдат.

Однако Эссекса обманули. Смит ничего ему не передавал; под его началом состояли только 100 пикинеров и 200 мушкетеров; и он категорически отказался присоединяться к восстанию. Шериф предложил графу и его людям напитки и закуски, а сам ускользнул, чтобы вместе с мэром и членами городского управления принимать защитные меры. В Уайтхолле тем временем двор охватила паника: из подручных материалов сооружали баррикады и собирали ополчение. В конце концов отправили глашатаев объявлять Эссекса изменником. Вскоре граф обнаружил, что фактически окружен подготовленными отрядами Сити, а многие члены его отряда испарились. Через четыре часа после вступления в Сити он попытался пробиться обратно в Эссекс-Хаус. Однако перед ним закрыли ворота Ладгейт, начался бой, и отряд Эссекса с потерями отступил. Они прошли через кладбище церкви Боу и Боу-Лейн к берегу Темзы у Квинхит, оттуда те, кто сумел найти лодки, по воде вернулись в Эссекс-Хаус. Однако сэр Фердинандо Горджес их опередил и выпустил заложников. Затем Эссекс приготовился к осаде Эссекс-Хауса, которая и началась в сумерках.

Когда из Тауэра доставили тяжелую артиллерию, сторонники Эссекса сдались на условиях достойного обращения и справедливого суда — мятеж продлился почти ровно 12 часов. Командиров отправили в Тауэр, рядовых распределили по нескольким тюрьмам. Осужденный за государственную измену, Эссекс взошел на эшафот 25 февраля. Несмотря на то что Елизавета выказала привычное нежелание подписывать ему смертный приговор, казнь состоялась. Хотя она искренне скорбела о погибшем фаворите, королева в письме Якову VI ясно дала понять, что считает приговор справедливым. Тем не менее ко многим последователям графа отнеслись снисходительно — разумная стратегия, поскольку после смерти лидера фракция Эссекса распалась. Да, личных слуг и близких приверженцев графа казнили, но графов Саутгемптона, Рэтленда и Бедфорда пощадили. Саутгемптон оставался в тюрьме до кончины Елизаветы, а Рэтленда, Бедфорда и 36 менее значительных последователей Эссекса освободили после выплаты штрафов[1144].

Историк Уильям Сэмден, очевидец мятежа, писал: «По сей день немного найдется людей, кто когда-либо считал это преступлением, заслуживающим смертной казни». Более того, граф Линкольн полагал, что это был бунт, а не восстание. Однако если акция Эссекса и не была изменнической в узком смысле и он не намеревался прибегать к насилию, а хотел лишь призвать лондонцев к действию блестящей демонстрацией рыцарства, то факт остается фактом: инакомыслящий аристократ, обратившийся к лондонской толпе, вышел за рамки законной политической акции. Кроме того, когда его призыв «За королеву, за королеву; меня замышляют убить» оказался неэффективным, он добавил голословное обвинение, что Сесил и Рэли продали Англию инфанте Испании. В заключение он призвал горожан с оружием в руках поддержать его дело[1145].

Смерть Эссекса обеспечила триумф Роберта Сесила. Один сатирик насмехался:

Маленький Сесил скачет вверх-вниз,

Он правит и двором, и короной,

Со своим братом-клоуном Берли,

В большом халате с лисьим мехом;

Длинной прокламацией

Клянется, что спас город[1146][1147].

«Длинная прокламация» осудила Эссекса за изменнические действия начиная с 1599 года. Однако обвинения Сесила (что Эссекс добивался короны, намеревался силой захватить Елизавету, устраивал заговор для убийства судей, участвовал в католическом заговоре и договорился с Тироном, что он высадит армию из 8000 солдат, чтобы низложить королеву) были сфабрикованы[1148]. При всей неразборчивости в средствах Сесил стремился создать условия, в которых он сможет спокойно возвести на английский престол Якова VI и сохранить место главного министра, несмотря на особую роль Берли в казни Марии Стюарт.

С этой целью Сесил начал тайную переписку с Яковом, чтобы установить взаимное доверие, проинструктировать будущего короля по задачам, которые ожидают его в Лондоне, и таким образом сделаться для него незаменимым[1149]. Обмен первыми письмами произошел в марте-июне 1601 года, далее переписка шла на оговоренных условиях. Во-первых, Елизавете следовало оказывать всемерное уважение, Яков должен отказаться от попыток получить власть раньше времени или стремиться к парламентскому признанию своего титула. Во-вторых, их договор следовало держать в тайне, поскольку, как сказал Сесил, «если бы Ее Величество узнала о том, что я сделал… возраст в сочетании с женской подозрительностью могли бы навести ее на дурные мысли о том, что на деле направлено к охранению королевы»[1150].

Последнее недомогание застигло Елизавету в Ричмонде в феврале 1603 года. «Я здорова, у меня ничего не болит, — сказала она, — но все равно чахну». Симптомы выражались в бессоннице, потере аппетита и физической слабости. 20 дней она практически не спала, отказываясь от услуг докторов. Сесил 12 дней обеспечивал полную секретность, но в марте начал готовить окончательный переход власти. Граф Нортумберленд, с которым он консультировался, 17 марта сказал Якову VI: «Эта катастрофа заставила всю страну наводить справки, люди открыто обсуждают право Вашего Величества, и все в общем принимают вас». Граф полагал, что общественное мнение целиком на стороне Якова, «хотя некоторые хранят молчание». Он также рассказал о шагах, предпринятых Тайным советом, чтобы обеспечить наследование престола: «Они вызвали к себе некоторых вельмож… в дальнейшем соберут еще больше». В Лондоне усилили стражу и разослали указания президентам региональных советов и лорд-лейтенантам в графствах. Тайный совет рассматривал роль аристократии как особо важную «и для консультаций, и в других отношениях для блага государства и подавления того, что может вызвать волнения»[1151].

Примерно 20 марта Сесил отправил Якову проект прокламации о наследовании престола, документ, который «так сладко звучал» в его ушах, что «он не мог изменить ни ноты в такой замечательной гармонии»[1152]. После краткой ремиссии Елизавету залихорадило, и к 21 марта она уже хотела умереть. Вечером 23 марта она потеряла сознание и пришла в себя рано утром. Королева скончалась незадолго до 3 часов ночи 24 марта в окружении тайных советников и епископов во главе с архиепископом Уитгифтом. Советники немедленно сообщили в Уайтхолл. В 6 утра текст прокламации о восшествии на престол Якова был одобрен. Через несколько часов прокламацию зачитали у ворот Уайтхолла, а затем повторили на организованной церемонии на лондонском Чипсайд-Кросс. Четыре графа, четыре барона, весь Тайный совет, судьи, мэр Лондона и члены городского совета проследовали через Сити в своих мантиях. Впереди шли трубачи, герольды и главный герольдмейстер Английской геральдической коллегии. Сесил сам провозгласил: «Яков I, король Англии, Франции и Ирландии, Защитник Веры и т. д.». Затем прокламацию напечатали для распространения в графствах[1153].

Обсуждение других претендентов на престол было запрещено. Иной раз говорят, что Елизавета на смертном одре назвала Якова своим наследником, но надежных подтверждений этому нет. Скорее всего, Яков I унаследовал престол, потому что Сесил и лорд Генри Говард подготовили почву, потому что он был самым реалистичным выбором и потому что 15 пэров и советников подписали ордер на прокламацию в его пользу. По сути, его мирное престолонаследие показало, что централизация политики и победа придворного круга стали всеобъемлющими, хотя насколько продолжительным окажется влияние двора на национальную политику — это другой вопрос.

За период после битвы при Босуорте до кончины Елизаветы произошли большие перемены. Население страны удвоилось, монастыри и пожертвования на помин души были ликвидированы, церковь подчинилась короне и мирянам. Национальное самосознание очертили антипапская кампания Генриха VIII и война Елизаветы с Испанией: «государственность» стали определять в понятиях английской культуры и закона. Утвердили и провели в жизнь требования унитарного государства и общего права; в церковных приходах укоренилась англиканская церковь; северные графства и Уэльс были подчинены региональным советам, а Ирландия покорена. Идеи «неофеодального» несогласия потеряли актуальность: власть «старой» аристократии перешла к «новому» поколению придворных. Несмотря на то что политическая власть в 1600 году была более широко распределена, чем в 1480-м, это, безусловно, укрепило стабильность. Джентри входили в парламент и играли ключевую роль в местных органах управления как заместители лейтенантов и мировые судьи. Более того, с ростом значения местных налогов в гражданской и военной администрации такие служащие, как констебли, церковные старосты и инспекторы по делам бедных, тоже приобрели влияние. Однако если Генрих VII правил в сотрудничестве с территориальными магнатами и их зависимыми родственниками, то Елизавета руководила через своих придворных, их слуг и протеже. И последнее, развивалось книгопечатание, что повлекло за собой технологические и языковые нововведения, повышавшие уровень грамотности народа, начиная с йоменов.

Особенно важно отметить в сравнении с Францией, что религиозное урегулирование 1559 года было проведено без применения оружия. Почти единогласная поддержка, оказанная покупателями бывшей церковной собственности, сыграла решающую роль в возвращении королевской супрематии, но насилие было менее характерно для тюдоровского общества, чем в XV столетии. Споры решались в суде, а не мечом, особенно после восстаний 1549 года. С одной стороны, Тюдоры настаивали на уважении статутного и общего права, а с другой — увеличение количества «работающих бедных» побуждало собственников к сплочению своих рядов. Во Франции XVI века стены и рвы укрепленных городов поддерживали, а в Англии они развалились или их разбирали. Несмотря на угрозу католического вторжения и возможных гражданских волнений, Генрих VIII и Елизавета никогда не придавали своим замкам и оборонительным сооружениям внутренних полицейских функций. Только в северных гарнизонах Берика и Карлайла существовала крепость внутри города. Неоготические внутренние дворы, караульные помещения у ворот, рвы с водой, парапетные ограждения, башни и башенки тюдоровских «удивительных» домов имели декоративное, а не практическое значение.

Да, попытки второй половины XV века «воссоздать» английскую монархию при помощи дополнительного финансирования оказались безуспешными. Особенно знаменательно, что Генрих VIII пустил по ветру львиную долю доходов от бывших церковных земель в 1540-е годы, а Елизавета и Берли отказались вводить новые налоги или увеличить таможенные поступления, пересмотрев книгу тарифов, чтобы сбалансировать инфляцию. Однако подъем корпоративного Тайного совета как органа «государственной» финансовой администрации явился более чем достаточной заменой. Был проделан существенный переход от недифференцированного придворного управления казной короны при Генрихе VII к диверсифицированной администрации посредством различных департаментов при Генрихе VIII и Кромвеле и, наконец, к слаженному финансовому контролю на базе казначейства при Марии и Елизавете. Если в 1490-х годах отчетность частью производилась устно в королевской казне, то к 1550-м годам ее совместно осуществляли в Тайном совете. Несмотря на неспособность Елизаветы развивать инновационную фискальную теорию 1534, 1540, 1543, 1553 и 1555 годов, дело «государственных» финансов в достаточной мере поддержало ее согласие, что «чрезвычайные» расходы должны оплачиваться из налоговых поступлений.

В этой книге я доказал, что мощь государства и корпоративное управление были взаимосвязаны. Тогда как череда интенсивной фракционности разделяла придворных и советников при Генрихе VIII, неизбежно нанося ущерб не только личным карьерам, но и управлению страной, однородность состава двора и Тайного совета при Елизавете была главным источником стабильности. Нередко заявляют, что правительство в последние годы правления Елизаветы было внутренне слабым, что «коррупция подорвала жизнеспособность системы» до «ее полного развала»[1154]. Однако прямого пути к гражданской войне не существовало. Если провал 1640–1642 годов и имел некоторое количество долговременных причин, то роковой движущей силой всегда были поступки и политика Карла I. Кларендон начал свою «Историю мятежа и гражданских войн» замечанием: «Я не столь зорок, как те, что разглядели истоки этого восстания во времена кончины королевы Елизаветы (если не раньше)»[1155].Он понимал, что если читать историю в обратном направлении, то можно сказать, что пассивность и инертность Елизаветы в 1590-е годы в сочетании с подъемом «коррумпированности» при дворе создали структуру, которая препятствовала всеобъемлющей реформе. Разумеется, никто не станет отрицать, что последние годы Елизаветы омрачались совокупным напряжением экономики военного времени, ирландскими делами, мятежом Эссекса и плохими урожаями 1594–1597 годов. Также очевидно, что к 1620-м годам Англия не могла вести боевые действия, не вызвав внутренних политических разногласий, а «актуальные» проблемы 1620-х годов поразительно напоминали стоявшие в 1590-х годах.

Тем не менее историю следует читать в направлении от прошлого к будущему. При этом становится понятно, что «сползания в катастрофу» в XVI веке не ощущалось. Елизавета контролировала свою политику, Тайный совет был жестко организованным органом, связи с регионами были налажены, протестантский консенсус установился. Да, управление финансами не обходилось без постыдных событий, но Елизавета оставила преемнику относительно небольшой долг. Ополчение и местное управление претерпели реорганизацию и вполне соответствовали задачам, стоящим перед ними до 1603 года. В частности, двойная роль тайных советников как членов центральной исполнительной власти и лорд-лейтенантов на местах приносила пользу, пока объем работы не превышал человеческие пределы.

В конечном счете успех Тюдоров был делом политической проницательности. Каждый последующий режим, за исключением, возможно, правления Марии, искал поддержки и сотрудничества широких правящих классов. Если Тайный совет оставался небольшим по составу органом, то консультативный процесс не сокращался. Сэр Томас Элиот в книге «Правитель» выразил опасения по этому вопросу: он убеждал «не пропускать и не обходить вниманием ни одного хорошего советника»[1156]. Однако, несмотря на ограниченный состав реконструированного Тайного совета, голоса магнатов и старших джентри не игнорировались тюдоровскими правящими кругами, даже желания такого не возникало. Право Генриха VII на трон, разрыв с Римом, акты Генриха о престолонаследии, Первый и Второй акты о единообразии, елизаветинское урегулирование и законы против рекузанства — все было одобрено парламентом. Мария знала, что не может короновать Филиппа без парламентского одобрения. Да и дело Марии Стюарт рассматривалось парламентом, что, вероятно, не нравилось Елизавете, но частью было организовано лояльными тайными советниками. Кроме того, Генрих VII семь раз созывал Большой совет, чтобы обсудить, а также легализовать в принципе взимание налогов и ведение войны. Генрих VIII во время каникул парламента в 1530 году в июне созывал дворянство в Виндзор для обсуждения и подписания письма к папе с просьбой разрешить ему развод с Екатериной Арагонской, поскольку это было делом национальной политики; это собрание по существу, если не по факту было Большим советом. В ноябре 1533 года Генрих обсуждал с дворянством дело кентской монахини, следующая встреча ожидалась в январе 1534 года, а в начале 1537 года говорили об ассамблее пэров или Большом совете, чтобы обдумать положение на севере после «Благодатного паломничества»[1157]. 50 лет спустя, в разгар кризиса 1584 года, именно аристократию и старших джентри призвали рекрутировать членов для так называемой Ассоциации, чтобы защищать жизнь Елизаветы, а если не получится, то преследовать ее убийц и не допустить до английского престола Марию Стюарт. И последнее, Тайный совет заручился поддержкой аристократии при подготовке прокламации Якова I как преемника Елизаветы.

Якобитский Тайный совет, напротив, увеличил свой состав, но фактически сократил консультативную базу. Тогда как Тайный совет Генриха VIII состоял из 19 членов, а у Елизаветы из 12–19 человек, у Якова их было 23, причем эффективность Совета вызывала сомнения. Он занимался то тем, то этим, не имея представления о своей корпоративной сущности или контроле над потоком дел. Его работа была настолько разнообразна, а значительная часть дел касалась непрошеных петиций от отдельных людей и институтов, что Совету не оставалось времени на поддержание своей роли как органа по выработке государственной политики. Решения принимались наугад, без перекрестных ссылок. Переписке с графствами не хватало внимания к деталям, встречались даже противоречия. И наконец, письма неделями ожидали отправки[1158].

Центральное правительство начального периода правления Стюартов еще не получило достаточного внимания историков, однако представляется, что оно не имело тюдоровской хватки. Когда «Великий договор» провалился под возобновившиеся требования, что король должен «жить на свои», работа парламента приостановилась. Соответственно, доверие стало ослабевать. Роберт Сесил называл парламентские сессии «муками Иова», а Рэли в «Диалоге тайного советника с мировым судьей», написанном в камере Тауэра, в ответ писал о Великой хартии вольностей, парламентском утверждении налогов и ответственности министров[1159]. Рэли процитировал совет Макиавелли, что порочных советников следует передавать народу: он утверждал, что честолюбивые политики разрушают монархическое государство. Конечно, подобные аргументы приводили такие разные оппозиционеры, как Симон де Монфор, герцог Ричард Йорк, участники «Благодатного паломничества» и граф Эссекс. Тем не менее мы входим в изменившийся политический мир. Тогда как тюдоровские правительства доводили дело до конца, политики эпохи Стюартов зря тратили время. Яков I и Сесил закончили войну с Испанией в 1604 году, но провал «Великого договора» имел символическое значение. Считать ли елизаветинское правительство «слабым» или «надежным» — вопрос для серьезного обсуждения. Факт состоит в том, что, пока Елизавета была жива, правительство работало.

Благодарности

В основе замысла этой книги лежат довольно простые и, наверное, наивные устремления. Во-первых, я хотел написать о периоде английской истории с 1460 года до кончины Елизаветы I доступно для всех: и для массового читателя, и для студенчества. Во-вторых, я стремился наиболее полно и на современном уровне обобщить огромное количество работ по истории эпохи Тюдоров, которые вышли за последние тридцать лет. Понятно, книга стала заметно объемней, чем я планировал, однако даже в большой книге невозможно описать все. Поэтому я ограничил свою работу главным образом изложением политических и религиозных аспектов жизни той эпохи, проанализировав основные проблемы. Кроме того, написал главы об экономике и обществе, теории и развитии государства, а также политической культуре, считая данные вопросы необходимым контекстом для основного содержания книги. Мне попросту пришлось выбирать главнейшие темы, чтобы книга не превратилась в невыносимо длинную. Хотя сделанный мной выбор может понравиться не всем, неоспоримый факт в том, что моменты, с моей точки зрения самые интересные и важные, не представлены в недавних трудах Дэвида Паллисера, Пенри Уильямса и Джойса Юингса. В частности, несмотря на то что появились многочисленные исследования начального периода эпохи Тюдоров (из них особым мастерством отличается работа сэра Джеффри Элтона), за долгие годы так и не было создано современной книги, в которой бы последовательно описывался весь период вплоть до кончины королевы Елизаветы. Однако за последние десять лет радикально изменились взгляды на такие важнейшие вопросы, как достижения Реформации, «революция в управлении», сильные и слабые стороны тюдоровской политики и управления, включая местные власти. Я твердо стою на позиции, что для того, чтобы должным образом осознать значение периодов Генриха VIII и Елизаветы, эпоху Тюдоров и институты этого периода необходимо рассматривать в целом. Данная книга воплощает именно это мое убеждение. И наконец, поскольку логика исторического рассуждения препятствует мне согласиться с некоторыми аспектами авторитетной оценки фигуры Томаса Кромвеля и его реформ, выполненной Джеффри Элтоном, я хочу подчеркнуть свое уважение к бывшему учителю.

Работая над книгой, я испытывал бесконечную признательность специалистам по эпохе Тюдоров за их труды, глубоко благодарен всем за помощь и постарался отразить свои чувства в примечаниях и списке избранных работ.

Наверное, будет несправедливо назвать не всех, но в нескольких вступительных строках я не могу не подчеркнуть, какую огромную роль сыграли для меня труды Саймона Адамса, Эрика Айвза, Джорджа Бернарда, Маргарет Боукер, Сьюзен Бригден, Майкла Буша, Р. Б. Вернема, Майкла Грейвса, Питера Гуина, Мервина Джеймса, Нормана Джонса, Джеффа Диккенса, Клиффа Дэвиса, Патрика Коллинсона, Маргарет Кондон, Кристофера Коулмана, Дэвида Лоудза, Дженнифер Лоуч, Тома Майера, Диармайда Маккалоха, Уоллеса Маккэффри, Ричарда Мариуса, Вирджинии Мерфи, Хелен Миллер, Грэма Николсона, Джима Олсопа, Рэкса Погсона, Джека Скарисбрика, Роджера Скофилда, Джо Славина, Хейзел Смит, Дэвида Старки, Боба Уайтинга, Пенри Уильямса, Грега Уолкера, Алистера Фокса, Рональда Хаттона, Криса Хейга, Дейла Хоука, Стива Эллиса и Джеффри Элтона. Я также искренне благодарен за вклад, который внесли в мою работу британские и североамериканские диссертации, цитируемые в примечаниях. Моя особая благодарность Дэвиду Старки за неопубликованные доклады, прочитанные в Бристольском университете, Институте Фолджера и на 101-й ежегодной конференции Американской исторической ассоциации. Они в первую очередь сподвигли меня иначе посмотреть на «Благодатное паломничество», Тайный совет и роль аристократии при королевском дворе в период Элтемского указа и в 1530-е годы. За глубокие, полезные замечания по моей рукописи благодарю Алистера Фокса, Рейчел Гай и Джона Моррилла, а также анонимного рецензента издательства. Рейчел Гай и Хилари Уолфорд любезно помогли мне с окончательной подготовкой машинописного текста, корректурой и созданием предметно-именного указателя. Генеалогическую таблицу составила Рейчел Гай, она же совместно с Ричардом Гаем взяла на себя тяжкий труд по фотокопированию. Рукописи из Государственного архива Великобритании, Британской библиотеки, Шекспировской библиотеки Фолджера (Вашингтон, федеральный округ Колумбия), библиотеки Хантингтона (Сан-Марино, штат Калифорния) и отдела специальных коллекций библиотеки Спенсера (Канзасский университет) цитируются по великодушному разрешению руководителей этих учреждений. И наконец, моя глубокая благодарность издателю за позволение увеличить объем книги и отсрочить дату представления рукописи.

Комментарий

APC — Acts of the Privy Council of England, ed. J. R. Dasent et al. (NS; 46 vols.; London, 1890–1964).

BL — British Library

CSPD — Calendar of State Papers, Domestic

CSPF — Calendar of State Papers, Foreign

CSPI–Calendar of State Papers, Ireland

CW — The Complete Works of St Thomas More (15 vols.; New Haven, Conn., 1963–).

EHD — English Historical Documents, ed. D. C. Douglas et al. (12 vols.; London, 1953–1977).

LP — Letters and Papers, Foreign and Domestic, of the Reign of Henry VIII, ed. J. S. Brewer, J. Gairdner, R. H. Brodie, et al. (21 vols. and Addenda, London, 1862–1932).

MS — Manuscript

PRO — Public Record Office

St. Pap. — State Papers during the Reign of Henry VIII (11 vols.; Record Commission, London, 1830–1852).

При цитировании рукописей, хранящихся в Государственном архиве Великобритании (PRO), указываются идентификационные номера, которые присвоены им в архиве. Описания фондов даются следующим образом:

C 193 — Chancery, Crown Office, Miscellaneous Books

C244 — Chancery, Files, Corpus Cum Causa

C254 — Chancery, Files, Dedimus Potestatem

E36 — Exchequer, Treasury of the Receipt, Miscellaneous Books

E159 — Exchequer, King’s Remembrancer, Memoranda Rolls

E192 — Exchequer, King’s Remembrancer, Private Collections

LC2 — Lord Chamberlain’s Department, Office of Robes, Special Events

PC2 — Privy Council Office, Registers

SP 1 — State Papers, Henry VIII, General Series

SP 2 — State Papers, Henry VIII, Folio Volumes

SP 6 — State Papers, Henry VIII, Theological Tracts

SP 10 — State Papers, Domestic, Edward VI

SP 11 — State Papers, Domestic, Mary

SP 12 — State Papers, Domestic, Елизавета I

STAC1 — Star Chamber Proceedings, Генрих VII

STAC2 — Star Chamber Proceedings, Генрих VIII

STAC10 — Star Chamber Proceedings, Miscellaneous

Библиография

Данный список избранных работ служит указателем к дальнейшему чтению, а также к трудам, часто цитируемым в примечаниях. Более полные списки литературы об Англии эпохи Тюдоров см. в: Bibliography of British History: Tudor Period, 1485–1603 / Ed. C. Read. 2nd edn., Oxford, 1959, repr. Brighton, 1978 and Tudor England, 1485–1603 / Ed. M. Levine. Cambridge, 1968. Полные списки книг и статей, опубликованных с 1967 по 1974 год, см. в: Writings on British History series / Ed. J. Creaton. London: Institute of Historical Research, 1982–1986. Работы, вышедшие после 1975 года, перечислены в: Royal Historical Society’s Annual Bibliography of British and Irish History. Brighton, 1976–. RHS Annual Bibliography под редакцией профессора сэра Джеффри Элтона до 1984 года, а в настоящий момент профессора Дэвида Паллисера — самый современный и полный список. Все упущения восполняются в следующем году. Названия последних британских диссертаций даются в: History Theses, 1971–1980 / Ed. J. M. Horn. Institute of Historical Research, London, 1984, и в периодическом издании института Historical Research for University Degrees in the United Kingdom. Полезный дополнительный справочник по периодической литературе — Recently Published Articles Американской исторической ассоциации.

Acts of the Privy Council of England / Ed. I. R. Dasent et al. NS; 46 vols. London, 1890–1964.

Adams S. L. Eliza Enthroned? The Court and its Politics // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 55–77.

Faction, Clientage and Party: English Politics, 1550–1603 // History Today, 32. Dec. 1982. P. 33–39.

The Protestant Cause: Religious Alliance with the West European Calvinist Communities as a Political Issue in England, 1585–1630. Unpublished Oxford D. Phil. dissertation, 1973.

Alexander G. Bishop Bonner and the Parliament of 1559 // Bulletin of the Institute of Historical Research, 56. 1983. P. 164–179.

Bonner and the Marian Persecutions // History, 60. 1975. P. 374–391.

Allen J. W. A History of Political Thought in the Sixteenth Century. London, 1928, repr. 1964.

Alsop I. D. Innovation in Tudor Taxation // English Historical Review, 99. 1984. P. 83–93.

Nicholas Brigham (d. 1558), Scholar, Antiquary, and Crown Servant // Sixteenth-century Journal, 12. 1981. P. 49–67.

The Revenue Commission of 1552 // Historical Journal, 22. 1979. P. 511–533.

The Structure of Early Tudor Finance, c. 1509–1558 // Revolution Reassessed / Ed. C. Coleman, D. R. Starkey. P. 135–162.

The Theory and Practice of Tudor Taxation // English Historical Review, 97. 1982. P. 1–30.

Andrews K. R. Elizabethan Privateering // Raleigh in Exeter: Privateering and Colonisation in the Reign of Elizabeth I / Ed. J. Youings. Exeter, 1985. P. 1–20.

Elizabethan Privateering: English Privateering during the Spanish War, 1585–1603. Cambridge, 1964.

Trade, Plunder and Settlement: Maritime Enterprise and the Genesis of the British Empire, 1480–1630. Cambridge, 1984.

Anglo S. Spectacle, Pageantry, and Early Tudor Policy. Oxford, 1969.

Appleby A. B. Disease or Famine? Mortality in Cumberland and Westmorland, 1580–1640 // Economic History Review, 2nd ser. 26. 1973. P. 403–432.

Famine in Tudor and Stuart England. Liverpool, 1978.

Aston M. Lollardy and Sedition, 1381–1431 // Past and Present, no. 17. 1960. P. 1–44.

Lollardy and the Reformation: Survival or Revival? // History, 49. 1964. P. 149–170.

Aveling J. C. H. The Handle and the Axe: The Catholic Recusants in England from Reformation to Emancipation. London, 1976.

Baker T. H. The Legal Profession and the Common Law: Historical Essays. London, 1985.

Barnes T. G. Star Chamber and the Sophistication of the Criminal Law // Criminal Law Review. 1977. P. 316–326.

Bartlett K. R. The English Exile Community in Italy and the Political Opposition to Queen Mary I // Albion, 13. 1981. P. 223–241.

The Role of the Marian Exiles // The House of Commons, 1558–1603 / Ed. P. W. Hasler. i, aP. xi.

Beer B. L. Northumberland: The Political Career of John Dudley, Earl of Warwick and Duke of Northumberland. Kent, Ohio, 1973.

Rebellion and Riot: Popular Disorder in England during the Reign of Edward VI. Kent, Ohio, 1982.

Beier A. L. The Social Problems of an Elizabethan County Town: Warwick, 1580–1590 // Country Towns in Pre-industrial England / Ed. P. Clark. Leicester, 1981. 46–85.

Vagrants and the Social Order in Elizabethan England // Past and Present, no. 64. 1974. P. 3–29.

Beier A. L. Masterless Men: The Vagrancy Problem in England, 1560–1640. London, 1985.

Bennett H. S. English Books and Readers, 1475–1557. Cambridge, 1952.

English Books and Readers, 1558 to 1603. Cambridge, 1965.

Bernard G. W. The Pardon of the Clergy Reconsidered // Journal of Ecclesiastical History, 37. 1986. P. 258–282.

The Power of the Early Tudor Nobility: A Study of the Fourth and Fifth Earls of Shrewsbury. Brighton, 1985.

War, Taxation and Rebellion in Early Tudor England: Henry VIII, Wolsey and the Amicable Grant of 1525. Brighton, 1986.

Bevan A. S. The Role of the Judiciary in Tudor Government, 1509–1547. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1985.

The House of Commons, 1509–1558 / Ed. S. T. Bindoff. 3 vols. London, 1982.

Bittle W. G., Todd Lane R. Inflation and Philanthropy in England: A Re-assessment of W. K. Jordan’s Data // Economic History Review, 29. 1976. P. 203–210.

Blanchard I. S. W. Population Change, Enclosure and the Early-Tudor Economy // Economic History Review, 2nd ser. 23. 1970. P. 427–445.

Blatcher M. The Court of King’s Bench, 1450–1550. London, 1978.

An Apology of the Church of England / Ed. J. E. Booty. Charlottesville, Va.: Folger Books, 1963, repr. 1974.

Bossy J. A. The English Catholic Community, 1570–1850. London, 1975.

Bottigheimer K. S. The Reformation in Ireland Revisited // Journal of British Studies, 15. 1976. P. 140–149.

Bowker M. Lincolnshire 1536: Heresy, Schism or Religious Discontent? // Schism, Heresy and Religious Protest / Ed. D. Baker. Cambridge, 1972. P. 195–212.

The Supremacy and the Episcopate: The Struggle for Control, 1534–1540 // Historical Journal, 18. 1975. P. 227–243.

The Henrician Reformation: The Diocese of Lincoln under John Longland, 1521–1547. Cambridge, 1981.

The Secular Clergy in the Diocese of Lincoln. Cambridge, 1968.

Boynton L. The Elizabethan Militia, 1558–1638. London, 1967.

Braddock R. C. The Rewards of Office-holding in Tudor England // Journal of British Studies, 14. 1975. P. 29–47.

Bradshaw B. The Irish Constitutional Revolution of the Sixteenth Century. Cambridge, 1979.

Bridbury A. R. Sixteenth-century Farming // Economic History Review, 2nd ser. 27. 1974. P. 538–556.

Economic Growth: England in the Later Middle Ages. 2nd edn.; London, 1979.

Brigden S. E. Popular Disturbance and the Fall of Thomas Cromwell and the Reformers, 1539–1540 // Historical Journal, 24. 1981. P. 257–278.

Religion and Social Obligation in Early Sixteenth-century London // Past and Present, no. 103. 1984. P. 67–112.

The Early Reformation in London, 1520–1547: The Conflict in the Parishes. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1979.

Youth and the English Reformation // Rebellion, Popular Protest and the Social Order in Early Modern England / Ed. P. Slack. P. 77–107.

Brooks C. W. Pettyfoggers and Vipers of the Commonwealth: The «Lower Branch» of the Legal Profession in Early Modern England. Cambridge, 1986.

Bush M. L. The Lisle-Seymour Land Disputes: A Study of Power and Influence in the 1530s’// Historical Journal, 9. 1966. P. 255–274.

The Government Policy of Protector Somerset. London, 1975.

Calendar of Letters, Despatches, and State Papers Relating to the Negotiations between England and Spain. 13 vols. London, 1862–1954.

Calendar of State Papers, Domestic: Edward VI, Mary, Elizabeth I, and James I. 12 vols. London, 1856–1872.

Calendar of State Papers, Foreign: Edward VI, Mary, Elizabeth I. 25 vols. London, 1861–1950.

Canny N. The Elizabethan Conquest of Ireland: A Pattern Established, 1565–1576. Hassocks, 1976.

Challis C. E. The Tudor Coinage. Manchester, 1978.

Chambers D. S. Cardinal Wolsey and the Papal Tiara // Bulletin of the Institute of Historical Research, 38. 1965. P. 20–30.

Chambers J. D. Population, Economy and Society in Pre-industrial England. Oxford, 1972.

Chambers R. W. Thomas More. London, 1935, repr. 1957.

Cheyney E. P. A History of England from the Defeat of the Armada to the Death of Elizabeth. 2 vols. London, 1914–1926.

Chrimes S. B. English Constitutional Ideas in the Fifteenth Century. Cambridge, 1936.

Henry VII. London, 1972, repr. 1977.

Fifteenth-century England: Studies in Politics and Society / Ed. C. D. Ross, R. A. Griffiths. Manchester, 1972.

Clark P. English Provincial Society from the Reformation to the Revolution: Religion, Politics and Society in Kent, 1500–1640. Hassocks, 1977.

The Early Modern Town / Ed. _.(London, 1976).

Crisis and Order in English Towns, 1500–1700 / Ed. _and P. Slack. London, 1972.

English Towns in Transition, 1500–1700 / Ed. P. Clark, P. Slack. Oxford, 1976.

Clay C. G. A. Economic Expansion and Social Change: England, 1500–1700. 2 vols. Cambridge, 1984.

Clebsch W. A. England’s Earliest Protestants, 1520–1535. New Haven, Conn., 1964.

Cliffe J. T. The Yorkshire Gentry from the Reformation to the Civil War. London, 1969.

Cockburn J. S. A History of English Assizes, 1558–1714. Cambridge, 1972.

Crime in England, 1550–1800 / Ed. _. London, 1977.

Coleman C. Artifice or Accident? The Reorganization of the Exchequer of Receipt, c. 1554–1572 // Revolution Reassessed / Ed. Coleman, D. R. Starkey. P. 163–198.

Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. _, D. R. Starkey. Oxford, 1986.

Coleman D. C. The Economy of England, 1450–1750. Oxford, 1977.

Collinson P. The Elizabethan Church and the New Religion // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 169–194.

Archbishop Grindal, 1519–1583: The Struggle for a Reformed Church. London, 1980.

Godly Rule: Essays on English Protestantism and Puritanism. London, 1983.

The Elizabethan Puritan Movement. London, 1967.

The Religion of Protestants: The Church in English Society, 1559–1625. Oxford, 1982.

Colvin H. M. The History of the King’s Works. iv. 1485–1660. Part II. London, 1982.

Condon M. M. Ruling Elites in the Reign of Henry VII // Patronage, Pedigree and Power / Ed. C. Ross. Gloucester, 1979. P. 109–142.

Cooper J. P. Henry VII’s Last Years Reconsidered // Historical Journal, 2. 1959. P. 103–129.

Land, Men and Beliefs: Studies in Early Modern History. London, 1983.

Cornwall J. English Population in the Early Sixteenth Century // Economic History Review, 2nd ser. 23. 1970. P. 32–44.

_. Revolt of the Peasantry, 1549. London, 1977.

_, MacCulloch D. Debate: Kett’s Rebellion in Context // Past and Present, no. 93. 1981. P. 160–173.

Correspondence of King James VI of Scotland with Sir Robert Cecil and Others in England during the Reign of Queen Elizabeth / Ed. J. Bruce. London: Camden Society, OS78, 1861.

Cressy D. Levels of Illiteracy in England, 1530–1730 // Historical Journal, 20. 1977. P. 1–23.

Spectacle and Power: Apollo and Solomon at the Court of Henry VIII // History Today, 32. Oct. 1982. P. 16–22.

Literacy and the Social Order: Reading and Writing in Tudor and Stuart England. Cambridge, 1980.

Cross C. Church and People, 1450–1660. Fontana edn., 1976.

Cruickshank C. G. Elizabeth’s Army. Oxford, 1946, 2nd edn., 1966.

Davies C. S. L. Bishop John Morton, the Holy See, and the Accession of Henry VII // English Historical Review, 102. 1987. P. 2–30.

England and the French War, 1557–9 // The Mid-Tudor Polity / Ed. J. Loach, R. Tittler. P. 159–185.

Peasant Revolt in France and England: A Comparison // Agricultural History Review, 21. 1973. P. 122–134.

Popular Religion and the Pilgrimage of Grace // Order and Disorder in Early Modern England / Ed. A. Fletcher, J. Stevenson. P. 58–91.

Slavery and Protector Somerset: The Vagrancy Act of 1547 // Economic History Review, 2nd ser. 19. 1966. P. 533–549.

The Pilgrimage of Grace Reconsidered // Past and Present, no. 41. 1968. P. 54–76.

Peace, Print and Protestantism, 1450–1558. London, 1976.

Davies H. Worship and Theology in England from Cranmer to Hooker, 1534–1603. Princeton, NJ, 1970.

Davis J. F. Heresy and Reformation in the South-East of England, 1520–1559. London, 1983.

Dawley P. M. John Whitgift and the Reformation. London, 1955.

Dent C. M. Protestant Reformers in Elizabethan Oxford. Oxford, 1983.

Dewar M. Sir Thomas Smith: A Tudor Intellectual in Office. London, 1964.

Dickens A. G. Secular and Religious Motivation in the Pilgrimage of Grace // Studies in Church History, iv. The Province of York / Ed. G. J. Cuming. Leiden, 1968. P. 39–54.

Lollards and Protestants in the Diocese of York, 1509–1558. Oxford, 1959.

The English Reformation. London, 1964, repr. 1966.

The Marian Reaction in the Diocese of York. Borthwick Institute, York, 1957.

Thomas Cromwell and the English Reformation. London, 1959.

Dietz F. C. English Public Finance, 1485–1641. 2 vols. Urbana, Ill., 1921, 2nd edn., London, 1964.

Dobson R. B. Urban Decline in Late Medieval England // Transactions of the Royal Historical Society, 5th ser. 27. 1977. P. 1–22.

Dodds M. H., Dodds R. The Pilgrimage of Grace, 1536–1537, and the Exeter Conspiracy, 1538. 2 vols. Cambridge, 1915.

Donaldson G. All the Queen’s Men: Power and Politics in Mary Stewart’s Scotland. London, 1983.

The Scottish Reformation. Cambridge, 1960.

Dop J. A. Elizabeth’s Knights: Soldiers, Poets, and Puritans in the Netherlands, 1572–1586. Alblasserdam, Netherlands, 1981.

Edwards J. G. The Principality of Wales, 1267–1967. Caernarvon, 1969.

Ellis S. G. Crown, Community and Government in the English Territories, 1450–1575 // History, 71. 1986. P. 187–204.

England in the Tudor State // Historical Journal, 26.1983. P. 201–212.

Henry VII and Ireland, 1491–1496 // England and Ireland in the Later Middle Ages: Essays in Honour of Jocelyn Otway-Ruthven / Ed. J. F. Lydon. Dublin, 1981. P. 237–254.

Nationalist Historiography and the English and Gaelic Worlds in the Late Middle Ages // Irish Historical Studies, 25. 1986. P. 1–18.

The Kildare Rebellion and the Early Henrician Reformation // Historical Journal, 19. 1976. P. 807–830.

Tudor Policy and the Kildare Ascendancy in the Lordship of Ireland, 1496–1534 // Irish Historical Studies, 20. 1977. P. 235–271.

Reform and Revival: English Government in Ireland, 1470–1534. Woodbridge, 1986.

Tudor Ireland: Crown, Community and the Conflict of Cultures, 1470–1603. London, 1985.

Elton G. R. Mid-Tudor Finance // Historical Journal, 20. 1977. P. 737–740.

Parliament // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 79–100.

Wales in Parliament, 1542–1581 // Welsh Society and Nationhood: Historical Essays Presented to Glanmor Williams / Ed. R. R. Davies, R. A. Griffiths, I. G. Jones, K. O. Morgan. Cardiff, 1984. P. 108–121.

England under the Tudors. London, 1955, 2nd edn., 1974.

Policy and Police: The Enforcement of the Reformation in the Age of Thomas Cromwell. Cambridge, 1972.

Reform and Reformation: England, 1509–1558. London, 1977.

Reform and Renewal: Thomas Cromwell and the Common Weal. Cambridge, 1973.

Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols. Cambridge, 1974–1983.

The Parliament of England, 1559–1581. Cambridge, 1986.

The Tudor Constitution. Cambridge, 1960, 2nd edn., 1982.

The Tudor Revolution in Government. Cambridge, 1953.

Ferguson A. B. The Tudor Commonweal and the Sense of Change // Journal of British Studies, 3. 1963. P. 11–35.

Clio Unbound: Perceptions of the Social and Cultural Past in Renaissance England. Durham, NC, 1979.

Fines J. Heresy Trials in the Diocese of Coventry and Lichfield, 1511–1512 // Journal of Ecclesiastical History, 14. 1963. P. 160–174.

Fisher F. J. Influenza and Inflation in Tudor England // Economic History Review, 2nd ser. 18. 1965. P. 120–129.

Order and Disorder in Early Modern England / Ed. A. Fletcher, J. Stevenson. Cambridge, 1985.

Foster F. F. The Politics of Stability: A Portrait of the Rulers of Elizabethan London. London, 1977.

Fox A. G. Thomas More: History and Providence. Oxford, 1982.

_, Guy J. A. Reassessing the Henrician Age: Humanism, Politics, and Reform, 1500–1550. Oxford, 1986.

[Foxe J.] The Acts and Monuments of John Foxe / Ed. G. Townsend. 8 vols., London, 1843–1849.

Gammon S. R. Statesman and Schemer: William, First Lord Paget. Newton Abbot, 1973.

Garrett C. H. The Marian Exiles: A Study in the Origins of Elizabethan Puritanism. Cambridge, 1938, repr. 1966.

Garrett-Goodyear R. H. Revival of Quo Warranto and Early Tudor Policy towards Local Governors, 1485–1540. Unpublished Harvard Ph. D. dissertation, 1973.

Gee H. The Elizabethan Clergy and the Settlement of Religion, 1558–1564. Oxford, 1898.

Documents Illustrative of English Church History / Ed. _, W. J. Hardy. London, 1910.

Gillingham J. The Wars of the Roses. London, 1981.

Girouard M. Robert Smythson and the Elizabethan Country House. London, 1983.

Goodman A. Henry VII and Christian Renewal // Religion and Humanism / Ed. K. Robbins. Oxford, 1982. P. 115–125.

The Wars of the Roses: Military Activity and English Society, 1452–1497. London, 1981.

Goring J. J. Social Change and Military Decline in Mid-Tudor England // History, 60. 1975. P. 185–197.

The General Proscription of 1522 // English Historical Review, 86. 1971. P. 681–705.

Gould J. D. The Great Debasement: Currency and the Economy in Mid-Tudor England. Oxford, 1970.

Grace F. R. The Life and Career of Thomas Howard, Third Duke of Norfolk. Unpublished Nottingham MA dissertation, 1961.

Gransby D. M. Tithes Disputes in the Diocese of York, 1540–1639. Unpublished York M. Phil. dissertation, 1966.

Graves M. A. R. The Management of the Elizabethan House of Commons: The Council’s «Men of Business» // Parliamentary History, 2. 1983. P. 11–38.

Thomas Norton the Parliament Man: An Elizabethan M. P., 1559–1581 // Historical Journal, 23.1980. P. 17–35.

Elizabethan Parliaments, 1559–1601. London, 1987.

The House of Lords in the Parliaments of Edward VI and Mary I: An Institutional Study. Cambridge, 1981.

The Tudor Parliaments: Crown, Lords and Commons, 1485–1603. London, 1985.

Griffiths R. A. The Principality of Wales in the Later Middle Ages: The Structure and Personnel of Government, i. South Wales, 1277–1536. Cardiff, 1972.

The Reign of Henry VI: The Exercise of Royal Authority, 1422–1461. London, 1981.

_, Thomas R. S. The Making of the Tudor Dynasty. Gloucester, 1985).

Gunn S. J. The Duke of Suffolk’s March on Paris in 1523 // English Historical Review, 101. 1986. P. 596–634.

Guth D. J. Exchequer Penal Law Enforcement, 1485–1509. Unpublished Pittsburg Ph. D. dissertation. 1967.

Guy J. A. A Conciliar Court of Audit at Work in the Last Months of the Reign of Henry VII // Bulletin of the Institute of Historical Research, 49. 1976. P. 289–295.

Henry VIII and the Praemunire Manoeuvres of 1530–1531 // English Historical Review, 97. 1982. P. 481–503.

Law, Faction, and Parliament in the Sixteenth Century // Historical Journal, 28. 1985. P. 441–453.

Law, Lawyers, and the English Reformation // History Today, 35. Nov. 1985. P. 16–22.

The Privy Council: Revolution or Evolution? // Revolution Reassessed / Ed. C. Coleman, D. R. Starkey. P. 59–85.

Thomas More as Successor to Wolsey // Thought: Fordham University Quarterly, 52. 1977. P. 275–292.

Wolsey and the Parliament of 1523 // Law and Government under the Tudors / Ed. D. Loades et al. Cambridge, 1988. hp. 1–18.

Christopher St German on Chancery and Statute. London: Selden Society, 1985.

The Cardinal’s Court: The Impact of Thomas Wolsey in Star Chamber. Hassocks, 1977.

The Court of Star Chamber and its Records to the Reign of Elizabeth I. London, 1985.

The Public Career of Sir Thomas More. Brighton, 1980.

Gwyn P. J. Wolsey’s Foreign Policy: The Conferences at Calais and Bruges Reconsidered // Historical Journal, 23. 1980. P. 755–772.

Hadwin J. F. Deflating Philanthropy // Economic History Review, 2nd ser. 31. 1978. P. 105–128.

Haigh C. Anticlericalism and the English Reformation // History, 68. 1983. P. 391–407.

From Monopoly to Minority: Catholicism in Early Modern England // Transactions of the Royal Historical Society, 5th ser. 31. 1981. P. 129–147.

Puritan Evangelism in the Reign of Elizabeth I // English Historical Review, 92. 1977. P. 30–58.

Revisionism, the Reformation and the History of English Catholicism // Journal of Ecclesiastical History, 36. 1985. P. 394–405.

The Church of England, the Catholics and the People // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 195–220.

The Continuity of Catholicism in the English Reformation // Past and Present, no. 93. 1981. P. 37–69.

Reformation and Resistance in Tudor Lancashire. Cambridge, 1975.

The English Reformation Revised. Cambridge, 1987.

The Reign of Elizabeth I. London, 1984.

Foxe’s Book of Martyrs and the Elect Nation / Ed. W. Haller. London, 1963.

The Rise of Puritanism. New York: Harper Torchbook edn., 1957.

Harris B. J. Edward Stafford, Third Duke of Buckingham, 1478–1521. Stanford, Ca., 1986.

Harrison C. J. Grain Price Analysis and Harvest Qualities, 1465–1634 // Agricultural History Review, 19. 1971. P. 135–155.

The Petition of Edmund Dudley // English Historical Review, 87. 1972. P. 82–99.

Harrison S. M. The Pilgrimage of Grace in the Lake Counties, 1536–1537. London, 1981.

Harriss G. L. Thomas Cromwell’s «New Principle» of Taxation // English Historical Review, 93. 1978. P. 721–738.

Proceedings in the Parliaments of Elizabeth I, i. 1559–1581 / Ed. T. E. Hartley. Leicester, 1981.

The House of Commons, 1558–1603 / Ed. P. W. Hasler, 3 vols. London, 1981.

Hassell Smith A. Militia Rates and Militia Statutes, 1558–1663 // The English Commonwealth, 1547–1640 / Ed. P. Clark, A. G. R. Smith, N. Tyacke. Leicester, 1979. P. 93–110.

Hassell Smith A. County and Court: Government and Politics in Norfolk, 1558–1603. Oxford, 1974.

Hatcher J. Plague, Population and the English Economy, 1348–1530. London, 1977.

Haugaard W. P. Elizabeth and the English Reformation: The Struggle for a Stable Settlement of Religion. Cambridge, 1970.

Hay M. V. The Life of Robert Sidney: Earl of Leicester. Folger Books, Washington DC, 1984.

Collection of State Papers… left by William Cecil, Lord Burghley / Ed. S. Haynes, W. Murdin. 2 vols., London, 1740–1759.

Heal F. The Bishops and the Act of Exchange of 1559 // Historical Journal, 17. 1974. P. 227–246.

Of Prelates and Princes: A Study of the Economic and Social Position of the Tudor Episcopate. Cambridge, 1980.

Church and Society in England: Henry VIII to James I / Ed. _, R. O’Day. London, 1977.

Heath P. The English Parish Clergy on the Eve of the Reformation. London, 1969.

Heinze R. W. The Proclamations of the Tudor Kings. Cambridge, 1976.

Hexter J. H. Reappraisals in History. London, 1961.

Hicks M. Attainder, Resumption and Coercion, 1461–1529 // Parliamentary History, 3. 1984. P. 15–31.

Hill C. Economic Problems of the Church from Archbishop Whitgift to the Long Parliament. Oxford, 1956, repr. 1968.

Society and Puritanism in Pre-Revolutionary England. London, 1964, repr. 1966.

Historical Manuscripts Commission, Calendar of the Manuscripts of the Most Honourable the Marquis of Salisbury. 24 vols.; London, 1883–1976.

Hoak D. E. Rehabilitating the Duke of Northumberland: Politics and Political Control, 1549–1553 // The Mid-Tudor Polity / Ed. J. Loach, R. Tittler. P. 29–51.

The King’s Privy Chamber, 1547–1553 // Tudor Rule and Revolution / Ed. D. J. Guth, W. McKenna. Cambridge, 1982. P. 87–108.

The Secret History of the Tudor Court: The King’s Coffers and the King’s Purse, 1542–1553 // Journal of British Studies, 26. 1987. P. 208–231.

Two Revolutions in Tudor Government: The Formation and Organization of Mary I’s Privy Council // Revolution Reassessed / Ed. C. Coleman, D. R. Starkey. P. 87–115.

The King’s Council in the Reign of Edward VI. Cambridge, 1976.

Hodgett G. A. J. Tudor Lincolnshire. Lincoln, 1975.

Holmes P. J. The Great Council in the Reign of Henry VII // English Historical Review, 101. 1986. P. 840–862.

Elizabethan Casuistry // Catholic Record Society, 67. London, 1981.

Resistance and Compromise: The Political Thought of the Elizabethan Catholics. Cambridge, 1982.

Horowitz M. R. Richard Empson, Minister of Henry VII // Bulletin of the Institute of Historical Research, 55. 1982. P. 35–49.

Hoskins W. G. Harvest Fluctuations and English Economic History, 1480–1619 // Agricultural History Review, 12. 1964. P. 28–46.

The Age of Plunder: The England of Henry VIII, 1500–1547. London, 1976.

Houlbrooke R. A. Church Courts and the People during the English Reformation, 1520–1570. Oxford, 1979.

House S. B. Sir Thomas More and Holy Orders: More’s Views of the English Clergy, both Secular and Regular. Unpublished St Andrews Ph. D. dissertation, 1987.

Howarth D. The Voyage of the Armada: The Spanish Story. London, 1981.

Hudson W. S. The Cambridge Connection and the Elizabethan Settlement of 1559. Durham, NC, 1980.

Hughes P. The Reformation in England. 3 vols., London, 1950–1954.

Tudor Royal Proclamations / Ed. P. L. Hughes, J. F. Larkin. 3 vols., New Haven, Conn., 1964–1969.

Hurstfield J. Elizabeth I and the Unity of England. London, 1960.

Freedom, Corruption and Government in Elizabethan England. London, 1973.

The Queen’s Wards: Wardship and Marriage under Elizabeth I. London, 1958.

Hutton R. The Local Impact of the Tudor Reformations // The English Reformation Revised / Ed. C. Haigh. P. 114–38.

Ives E. W. Faction at the Court of Henry VIII: The Fall of Anne Boleyn // History, 57. 1972. P. 169–88.

Anne Boleyn. Oxford, 1986.

The Common Lawyers of Pre-Reformation England. Cambridge, 1983.

James M. E. Obedience and Dissent in Henrician England: The Lincolnshire Rebellion, 1536 // Past and Present, no. 48. 1970. P. 3–78.

The Concept of Order and the Northern Rising, 1569 // Past and Present, no. 60. 1973. P. 49–83.

Change and Continuity in the Tudor North: The Rise of Thomas, First Lord Wharton. Borthwick Institute, York, 1965.

Family, Lineage and Civil Society: A Study of Society, Politics and Mentality in the Durham Region, 1500–1640. Oxford, 1974.

James M. E. Society, Politics and Culture: Studies in Early Modern England. Cambridge, 1986.

Johnson P. Elizabeth I: A Study in Power and Intellect. London, 1974.

Jones N. L. Elizabeth’s First Year: The Conception and Birth of the Elizabethan Political World // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 27–53.

Fine Tuning the Reformation // Law and Social Change in British History / Ed. J. A. Guy, H. G. Beale. London, 1984. P. 86–95.

Profiting from Religious Reform: The Land Rush of 1559 // Historical Journal, 22. 1979. P. 279–294.

Faith by Statute: Parliament and the Settlement of Religion, 1559. London, 1982.

Jones W. J. The Elizabethan Court of Chancery. Oxford, 1967.

Jordan W. K. Edward VI: The Threshold of Power. The Dominance of the Duke of Northumberland. London, 1970.

Edward VI: The Young King. The Protectorship of the Duke of Somerset. London, 1968.

Philanthropy in England, 1480–1660. London, 1959.

Kelly H. A. The Matrimonial Trials of Henry VIII. Stanford, Ca., 1976.

Kelly M. J. Canterbury Jurisdiction and Influence during the Episcopate of William Warham, 1503–1532. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1963.

Kent J. R. The English Village Constable, 1580–1642. Oxford, 1986.

Kerridge E. Agrarian Problems in the Sixteenth Century and After. London, 1969.

King J. N. Freedom of the Press, Protestant Propaganda, and Protector Somerset // Huntington Library Quarterly, 40. 1976. P. 1–10.

Kipling G. Henry VII and the Origins of Tudor Patronage // Patronage in the Renaissance / Ed. G. F. Lytle, S. Orgel. Princeton, NJ, 1981. P. 117–64.

Knappen M. M. Tudor Puritanism. Chicago, 1939.

Knecht R. J. The Episcopate and the Wars of the Roses // University of Birmingham Historical Journal, 6. 1957–1958. P. 108–131.

Knowles D. The Matter of Wilton // Bulletin of the Institute of Historical Research, 31. 1958. P. 92–96.

The Religious Orders in England, iii. The Tudor Age. Cambridge, 1959, repr. 1971.

Kreider A. English Chantries: The Road to Dissolution. Cambridge, Mass., 1979.

Lake P. G. Calvinism and the English Church, 1570–1635 // Past and Present, no. 114. 1987. P. 32–76.

Moderate Puritans and the Elizabethan Church. Cambridge, 1982.

Land S. K. Kett’s Rebellion. Ipswich, 1977.

Lander J. R. Conflict and Stability in Fifteenth-century England. London, 1969.

Crown and Nobility, 1450–1509. London, 1976.

Government and Community: England, 1450–1509. London, 1980.

Langbein J. H. Prosecuting Crime in the Renaissance. Cambridge, Mass., 1974.

Torture and the Law of Proof: Europe and England in the Ancien Regime. Chicago, Ill., 1977.

Lehmberg S. E. Sir Thomas Elyot: Tudor Humanist. Austin, Texas, 1960.

Sir Walter Mildmay and Tudor Government. Austin, Texas, 1964.

The Later Parliaments of Henry VIII, 1536–1547. Cambridge, 1977.

The Reformation Parliament, 1529–1536. Cambridge, 1970.

Leonard E. M. The Early History of English Poor Relief. Cambridge, 1900.

Letters and Papers, Foreign and Domestic, of the Reign of Henry VIII / Ed. J. S. Brewer, J. Gairdner, R. H. Brodie, et al. 21 vols. and Addenda, London, 1862–1932.

Levy F. J. Tudor Historical Thought. San Marino, Ca., 1967.

Loach J. Pamphlets and Politics, 1553–1558 // Bulletin of the Institute of Historical Research, 48. 1975. P. 31–44.

Parliament: A «New Air»? // Revolution Reassessed / Ed. C. Coleman, D. R. Starkey. P. 117–134.

The Marian Establishment and the Printing Press // English Historical Review, 101. 1986. P. 135–148.

Parliament and the Crown in the Reign of Mary Tudor. Oxford, 1986.

The Mid-Tudor Polity, c. 1540–1560 / Ed. _, R. Tittler. London, 1980.

Loades D. M. Anabaptism and English Sectarianism in the Midsixteenth Century // Reform and Reformation: England and the Continent, c. 1500-c. 1750 / Ed. D. Baker, Oxford, 1979. P. 59–70.

The Enforcement of Reaction, 1553–1558 // Journal of Ecclesiastical History, 16. 1965. P. 54–66.

Politics and the Nation, 1450–1660. London, 1974.

The Oxford Martyrs. London, 1970.

The Reign of Mary Tudor: Politics, Government, and Religion in England, 1553–1558. London, 1979.

The Tudor Court. London, 1986.

Two Tudor Conspiracies. Cambridge, 1965.

Lupton J. H. A Life of John Colet. London, 1887, 2nd edn., 1909.

Lusardi J. P. The Career of Robert Barnes // The Complete Works of St Thomas More, viii. The Confutation of Tyndale’s Answer / Ed. Schuster, R. C. Marius, J. P. Lusardi, R. J. Schoeck. New Haven, Conn., 1973. pt. 3. P. 1365–1415.

Luxton I. The Reformation and Popular Culture // Church and Society in England / Ed. F. Heal, R. O’Day. P. 57–77.

Lyons S. M. Conflict and Controversy: English Bishops and the Reformation, 1547–1558. Unpublished Brown Ph. D. dissertation, 1980.

MacCaffrey W. T. Parliament: The Elizabethan Experience // Tudor Rule and Revolution / Ed. D. J. Guth, J. W. McKenna. Cambridge, 1982. P. 127–147.

Place and Patronage in Elizabethan Politics // Elizabethan Government and Society: Essays Presented to Sir John Neale / Ed. S. T. Bindoff, Hurstfield, C. H. Williams. London, 1961. P. 95–126.

Exeter, 1540–1640. Cambridge, Mass., 1958, 2nd edn., 1975.

Queen Elizabeth and the Making of Policy, 1572–1588. Princeton, NJ, 1981.

The Shaping of the Elizabethan Regime: Elizabethan Politics, 1558–1572. London, 1969.

McConica J. K. English Humanists and Reformation Politics. Oxford, 1965, repr. 1968.

The History of the University of Oxford, iii. The Collegiate University. Oxford, 1986.

MacCulloch D. Catholic and Puritan in Elizabethan Suffolk // Archiv fur Reformationsgeschichte, 72. 1981. P. 232–289.

Kett’s Rebellion in Context // Past and Present, no. 84. 1979. P. 36–59.

The Vita Mariae Angliae Reginae of Robert Wingfield of Brantham // Camden Miscellany, XXVIII. London: Camden Society, 4th ser. 29. 1984. P. 181–301.

Suffolk and the Tudors: Politics and Religion in an English County, 1500–1600. Oxford, 1986.

McFarlane K. B. England in the Fifteenth Century: Collected Essays. London, 1981.

McGrath P. A Reply to Dr Haigh // Journal of Ecclesiastical History, 36. 1985. P. 405–406.

Elizabethan Catholicism: A Reconsideration // Journal of Ecclesiastical History, 35. 1984. P. 414–428.

Papists and Puritans under Elizabeth I. London, 1967.

McKenna J. W. How God Became an Englishman // Tudor Rule and Revolution / Ed. D. J. Guth, J. W. McKenna. Cambridge, 1982. P. 25–43.

Manning, R. B., ‘The Crisis of Episcopal Authority during the Reign of Elizabeth V, Journal of British Studies, 11 (1971), 1–25.

Violence and Social Conflict in Mid-Tudor Rebellions // Journal of British Studies, 16. 1977. P. 18–40.

Religion and Society in Elizabethan Sussex. Leicester, 1969.

Marius R. Thomas More. New York, 1984.

Martin J. W. A Sidelight on Foxe’s Account of the Marian Martyrs // Bulletin of the Institute of Historical Research, 58. 1985. P. 248–251.

The Marian Regime’s Failure to Understand the Importance of Printing // Huntington Library Quarterly, 44. 1980–1981. P. 231–247.

Mattingly G. The Defeat of the Spanish Armada. London, 1959.

Further Supplement to Letters, Despatches and State Papers Relating to the Negotiations between England and Spain. London, 1940.

Mayhew G. J. The Progress of the Reformation in East Sussex, 1530–1559: The Evidence from Wills // Southern History, 5. 1983. P. 38–67.

Life and Letters of Thomas Cromwell / Ed. R. B. Merriman. 2 vols., Oxford, 1902.

Metzger F. Das Englische Kanzleigericht Unter Kardinal Wolsey 1515–1529. Unpublished Erlangen Ph. D. dissertation, 1976.

Miller H. Henry VIII’s Unwritten Will: Grants of Land and Honours in 1547 // Wealth and Power in Tudor England / Ed. E. W. Ives, R. J. Knecht, J. J. Scarisbrick. London, 1978. P. 87–105.

London and Parliament in the Reign of Henry VIII // Bulletin of the Institute of Historical Research, 35. 1962. P. 128–149.

Henry VIII and the English Nobility. Oxford, 1986.

A New History of Ireland, Vol. iii. Early Modern Ireland, 1534–1691 / Ed. T. W. Moody, F. X. Martin, F. J. Byrne. Oxford, 1976.

Moran J. A. H. The Growth of English Schooling, 1340–1548: Learning, Literacy and Laicization in Pre-Reformation York Diocese. Princeton, NJ, 1985.

[More T.], Yale Edition of the Complete Works of St Thomas More. 15 vols., New Haven, Conn., 1963–.

The Correspondence of Sir Thomas More / Ed. E. F. Rogers. Princeton, NJ, 1947.

Morgan V. Whose Prerogative in Late Sixteenth and Early Seventeenth Century England? // Custom, Courts and Counsel / Ed. A. Kiralfy, M. Slatter, R. Virgoe. London, 1985. P. 39–64.

Morris C. Political Thought in England: Tyndale to Hooker. London, 1953, repr. 1965.

Muller J. A. Stephen Gardiner and the Tudor Reaction. New York, 1926.

Mumford Jones H. Origins of the Colonial Idea in England // Proceedings of the American Philosophical Society, 85. 1942. P. 448–465.

Murphy V. M. The Debate over Henry VIII’s First Divorce: An Analysis of the Contemporary Treatises. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1984.

Neale J. E. The Lord Keeper’s Speech to the Parliament of 1592–1593 // English Historical Review, 31. 1916. P. 128–137.

Elizabeth I and her Parliaments. 2 vols., London, 1953–1957, repr. 1969.

Essays in Elizabethan History. London, 1958.

Queen Elizabeth I. London, 1934, repr. 1961.

The Elizabethan House of Commons. London, 1949, rev. edn., 1963.

The Progresses, and Public Processions, of Queen Elizabeth / Ed. J. Nichols. 3 vols., London, 1788–1805.

Nicholson G. D. The Nature and Function of Historical Argument in the Henrician Reformation. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1977.

O’Day R. Education and Society, 1500–1800: The Social Foundations of Education in Early Modern Britain. London, 1982.

The English Clergy: Emergence and Consolidation of a Profession, 1558–1642. Leicester, 1979.

Continuity and Change: Personnel and Administration of the Church of England, 1500–1642 / Ed. _, F. Heal. Leicester, 1976.

Orme N. English Schools in the Middle Ages. London, 1973.

Outhwaite R. B. Royal Borrowing in the Reign of Elizabeth I: The Aftermath of Antwerp // English Historical Review, 86. 1971. P. 251–263.

Oxley J. E. The Reformation in Essex to the Death of Mary. Manchester, 1965.

Palliser D. M. Dearth and Disease in Staffordshire, 1540–1670 // Rural Change and Urban Growth, 1500–1800: Essays in English Regional History in Honour of W. G. Hoskins / Ed. C. W. Chalklin, M. A. Havinden. London, 1974. P. 54–75.

Tawney’s Century: Brave New World or Malthusian Trap // Economic History Review, 2nd ser. 35. 1982. P. 339–353.

The Age of Elizabeth: England under the Later Tudors, 1547–1603. London, 1983.

Tudor York. Oxford, 1979.

Parker G. Spain and the Netherlands, 1559–1659. London, 1979.

The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659. Cambridge, 1972.

The Dutch Revolt. London, 1977.

Phelps Brown E. H., Hopkins S. V. Seven Centuries of the Prices of Consumables, Compared with Builders’ Wage Rates // Economica, NS23. 1956. P. 296–314.

Pickthorn K. Early Tudor Government: Henry VII. Cambridge, 1934.

Pocock J. G. A. The Sense of History in Renaissance England // William Shakespeare, i. His World / Ed. J. F. Andrews. New York, 1985. P. 143–157.

Pogson R. H. Cardinal Pole: Papal Legate to England in Mary Tudor’s Reign. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1972.

Reginald Pole and the Priorities of Government in Mary Tudor’s Church // Historical Journal, 18. 1975. P. 3–20.

Revival and Reform in Mary Tudor’s Church: A Question of Money // Journal of Ecclesiastical History, 25. 1974. P. 249–265.

The Legacy of the Schism: Confusion, Continuity and Change in the Marian Clergy // The Mid-Tudor Polity / Ed. J. Loach, R. Tittler. P. 116–136.

Pollard A. F. Henry VIII. London, 1902, new edn., 1951, repr. 1963.

Wolsey. London, 1929.

Pound J. Poverty and Vagrancy in Tudor England. London, 1971; repr. 1978.

Power M. J. London and the Control of the «Crisis» of the 1590s’// History, 70. 1985. P. 371–385.

Prest W. R. Legal Education of the Gentry at the Inns of Court, 1560–1640 // Past and Present, no. 38. 1967. P. 20–39.

The Inns of Court under Elizabeth and the Early Stuarts, 1570–1640. London, 1972.

Women in English Society, 1500–1800 / Ed. M. Prior. London, 1985.

The Marcher Lordships of South Wales, 1415–1536 / Ed. T. B. Pugh. Cardiff, 1963.

The Elizabethan Privy Council in the Fifteen-Seventies / Ed. M. B. Pulman. Berkeley, Ca., 1971.

Pythian-Adams C. Desolation of a City: Coventry and the Urban Crisis of the Late Middle Ages. Cambridge, 1979.

Quinn D. B. England and the Discovery of America, 1481–1620. New York, 1974.

Ramsay G. D. English Overseas Trade during the Centuries of Emergence. London, 1957.

Read C. Lord Burghley and Queen Elizabeth. London, 1960.

Mr Secretary Cecil and Queen Elizabeth. London, 1955.

Mr Secretary Walsingham and the Policy of Queen Elizabeth. 3 vols., Oxford, 1925.

Redworth G. Study in the Formulation of Policy: The Genesis and Evolution of the Act of Six Articles // Journal of Ecclesiastical History, 31. 1986. P. 42–67.

Rees W. The Union of England and Wales // Transactions of the Honourable Society of Cymmrodorion. 1937. P. 27–100.

Reid R. R. The King’s Council in the North. London, 1921, repr. 1975.

Rhodes J. Private Devotion in England on the Eve of the Reformation. Unpublished Durham Ph. D. dissertation. 1974.

Richardson W. C. The History of the Court of Augmentations, 1536–1554. Baton Rouge, La., 1961.

Tudor Chamber Administration, 1485–1547. Baton Rouge, La., 1952.

The Report of the Royal Commission of 1552. Morgantown, W. Va, 1974.

Ridley J. Thomas Cranmer. Oxford, 1962, repr. 1966.

Riegler E. G. Printing, Protestantism and Politics: Thomas Cromwell and Religious Reform. Unpublished UCLA Ph. D. dissertation (1978).

Roberts P. R. The “Acts of Union” and the Tudor Settlement of Wales. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1966.

Robertson M. L. Thomas Cromwell’s Servants: The Ministerial Household in Early Tudor Government and Society. Unpublished UCLA Ph. D. dissertation, 1975.

Rose-Troup F. The Western Rebellion of 1549. London, 1913.

Roskell J. S. Perspectives in English Parliamentary History // Historical Studies of the English Parliament / Ed. B. Fryde, E. Miller. 2 vols., Cambridge, 1970. ii. 296–323.

Ross C. D. Edward IV. London, 1974.

Richard III. London, 1981.

Rowse A. L. The England of Elizabeth. London, 1950, repr. 1953.

Tudor Cornwall. London, 1941, 2nd edn., 1969.

Rupp E. G. Studies in the Making of the English Protestant Tradition. London, 1947.

Russell E. The Influx of Commoners into the University of Oxford before 1581: An Optical Illusion? // English Historical Review, 92. 1977. P. 721–745.

Scarisbrick J. J. Cardinal Wolsey and the Common Weal // Wealth and Power in Tudor England / Ed. E. W. Ives, R. J. Knecht, and Scarisbrick. London, 1978. P. 45–67.

Clerical Taxation in England, 1485 to 1547 // Journal of Ecclesiastical History, 11. 1960. P. 41–54.

The Pardon of the Clergy, 1531 // Cambridge Historical Journal, 12. 1956. P. 22–39.

Henry VIII. London, 1968.

The Reformation and the English People. Oxford, 1984.

Schofield R. S. Parliamentary Lay Taxation, 1485–1547. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1963.

The Measurement of Literacy in Pre-Industrial England // Literacy in Traditional Societies / Ed. Goody. Cambridge, 1968. P. 311–325.

Seaver P. S. The Puritan Lectureships: The Politics of Religious Dissent, 1560–1662. Stanford, Ca., 1970.

Sharp B. In Contempt of All Authority: Rural Artisans and Riot in the West of England, 1586–1660. Berkeley, Ca., 1980.

Sharpe J. A. Crime in Early Modern England, 1550–1750. London, 1984.

Simon J. Education and Society in Tudor England. Cambridge, 1966.

Skinner Q. Sir Thomas More’s Utopia and the Language of Renaissance Humanism // The Languages of Political Theory in Early Modern Europe / Ed. A. Pagden. Cambridge, 1987. P. 123–157.

The Foundations of Modern Political Thought. 2 vols. Cambridge, 1978, repr. 1979.

Skipp V. H. T. Economic and Social Change in the Forest of Arden, 1530–1649 // Agricultural History Review, 18. 1970. Supplement. P. 84–111.

Slack P. Books of Orders: The Making of English Social Policy, 1577–1631 // Transactions of the Royal Historical Society, 5th ser. 30. 1980. P. 1–22.

Mortality Crises and Epidemic Disease in England, 1485–1610 // Health, Medicine and Mortality in the Sixteenth Century / Ed. C. Webster. Cambridge, 1979. P. 9–59.

Poverty and Social Regulation in Elizabethan England // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 221–241.

Social Policy and the Constraints of Government, 1547–1558 // The Mid-Tudor Polity / Ed. J. Loach, R. Tittler. P. 94–115.

Vagrants and Vagrancy in England, 1598–1664 // Economic History Review, 2nd ser. 27. 1974. P. 360–379.

The Impact of Plague in Tudor and Stuart England. London, 1985.

Rebellion, Popular Protest and the Social Order in Early Modern England. Cambridge, 1984.

Slavin A. J. Cromwell, Lisle and the Calais Sacramentarians: The Politics of Conspiracy // Albion, 9. 1977. P. 316–336.

Lord Chancellor Wriothesley and Reform of Augmentations: New Light on an Old Court // Tudor Men and Institutions / Ed. Slavin. Baton Rouge, La., 1972. P. 49–69.

The Fall of Lord Chancellor Wriothesley: A Study in the Politics of Conspiracy // Albion, 1. 1975. P. 265–286.

The Gutenberg Galaxy and the Tudor Revolution // Print and Culture in the Renaissance: Essays on the Advent of Printing in Europe / Ed. G. P. Tyson, S. S. Wagonheim. Newark, NJ, 1986. P. 90–109.

The Rochepot Affair // Sixteenth-century Journal, 10. 1979. P. 3–19.

Politics and Profit: A Study of Sir Ralph Sadler, 1507–1547. Cambridge, 1966.

Smith A. G. R. Servant of the Cecils: The Life of Sir Michael Hickes, 1543–1612. London, 1977.

The Emergence of a Nation State: The Commonwealth of England, 1529–1660. London, 1984.

The Government of Elizabethan England. London, 1967.

Smith L. B. Henry VIII: The Mask of Royalty. London, 1971.

Smith R. B. Land and Politics in the England of Henry VIII: The West Riding of Yorkshire, 1530–1546. Oxford, 1970.

Somerset A. Ladies in Waiting: From the Tudors to the Present Day. New York, 1984.

Somerville R. Henry VII’s «Council Learned in the Law» // English Historical Review, 54. 1939. P. 427–442.

Spufford M. Puritanism and Social Control? // Order and Disorder in Early Modern England / Ed. A. Fletcher, J. Stevenson. P. 41–57.

Contrasting Communities: English Villagers in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Cambridge, 1974.

Starkey D. R. Court and Government // Revolution Reassessed / Ed. C. Coleman and Starkey. P. 29–58.

From Feud to Faction: English Politics c. 1450–1550 // History Today, 32. Nov. 1982. P. 16–22.

Representation through Intimacy: A Study in the Symbolism of Monarchy and Court Office in Early Modern England // Symbols and Sentiments: Cross-cultural Studies in Symbolism / Ed. I. Lewis. London, 1977. P. 187–224.

The King’s Privy Chamber, 1485–1547. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1973.

Which Age of Reform? // Revolution Reassessed / Ed. C. Coleman, Starkey. P. 13–27.

The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War. London, 1987.

The Reign of Henry VIII: Personalities and Politics. London, 1985.

State Papers during the Reign of Henry VIII. 11 vols. Record Commission, London, 1830–1852.

Stone L. Patriarchy and Paternalism in Tudor England: The Earl of Arundel and the Peasants Revolt of // Journal of British Studies, 13. 1974. P. 19–23.

Social Mobility in England, 1500–1700 // Past and Present, no. 33. 1966. P. 16–55.

An Elizabethan: Sir Horatio Palavicino. Oxford, 1956.

Family and Fortune: Studies in Aristocratic Finance in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Oxford, 1973.

The Crisis of the Aristocracy, 1558–1641. Oxford, 1965.

The Family, Sex and Marriage in England, 1500–1800. London, 1977.

_, Fawtier Stone J. C. An Open Aristocracy? England, 1540–1880. Oxford, 1983.

The University in Society. 2 vols. Princeton, NJ, 1975.

Storey R. L. Diocesan Administration in Fifteenth-century England. Borthwick Institute, York, 1959, 2nd edn., 1972.

The Reign of Henry VII. London, 1968.

Strong R. Nicholas Hilliard. London, 1975.

The Cult of Elizabeth: Elizabethan Portraiture and Pageantry. London, 1977.

Swales T. H. The Redistribution of the Monastic Lands in Norfolk at the Dissolution // Norfolk Archaeology, 34/1. 1966. P. 14–44. Swensen P. C. Noble Hunters of the Romish Fox: Religious Reform at the Tudor Court, 1543–1564. Unpublished UC Berkeley Ph. D. dissertation, 1981.

Two Early Tudor Lives / Ed. R. S. Sylvester, D. P. Harding. New Haven, Conn., 1962, repr. 1969.

Tudor Economic Documents / Ed. R. H. Tawney, E. Power. 3 vols., London, 1924.

The Agrarian History of England and Wales, iv. 1500–1640 / Ed. J. Thirsk. Cambridge, 1967.

Thomas D. Leases in Reversion on the Crown’s Lands, 1558–1603 // Economic History Review, 2nd ser. 30. 1977. P. 67–72.

Thomas K. Religion and the Decline of Magic. London, 1971, repr.1978.

Thompson I. A. A. Spanish Armada Guns // Mariner’s Mirror, 61. 1975. P. 355–371.

Thomson G. S. Lords Lieutenants in the Sixteenth Century. London, 1923. Thomson J. A. F. The Later Lollards, 1414–1520. Oxford, 1965. Thornley I. D. The Destruction of Sanctuary // Tudor Studies Presented to A. F. Pollard / Ed. R. W. Seton-Watson. London, 1924. P. 182–207.

Tighe W. J. Gentlemen Pensioners in Elizabethan Politics and Government. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1983. Tillyard E. M. W. The Elizabethan World Picture. London, 1963, repr. 1968.

Tittler R. The Reign of Mary I. London, 1983.

Ullmann W. «This Realm of England is an Empire» // Journal of Ecclesiastical History, 30. 1979. P. 175–203.

Vale M. The Gentleman’s Recreations: Accomplishments and Pastimes of the English Gentleman, 1580–1630. Ipswich, 1977.

[Vergil Polydore] The Anglica Historia of Polydore Vergil / Ed. D. Hay. London: Camden Society, 3rd ser. 74., 1950.

Walker G. John Skelton and the Politics of the 1520s. Cambridge, 1988.

Wallace D. D. Puritans and Predestination: Grace in English Protestant Theology, 1525–1695. Chapel Hill, NC, 1982.

Walter J. A «Rising of the People»? The Oxfordshire Rising of 1596 // Past and Present, no. 107. 1985. P. 90–143.

The Cambridge History of English Literature / Ed. A. W. Ward, A. R. Waller. 15 vols., Cambridge, 1907–1927.

Warnicke R. M. Sexual Heresy at the Court of Henry VIII // Historical Journal, 30. 1987. 247–268.

Weiss R. Humanism in England during the Fifteenth Century. Oxford, 1941, 2nd edn., 1957.

Wernham R. B. English Policy and the Revolt of the Netherlands // Britain and the Netherlands, 1 / Ed. J. S. Bromley, E. H. Kossmann. Groningen, 1960. P. 29–40.

Queen Elizabeth and the Portugal Expedition of 1589 // English Historical Review, 66. 1951. P. 1–26, 194–218.

After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595. Oxford, 1984.

Before the Armada: The Emergence of the English Nation, 1485–1588. New York, 1966, repr. 1972.

The Making of Elizabethan Foreign Policy, 1558–1603. Berkeley, Ca., 1980.

Henry VIII [an edition of Hall’s Chronicle] / Ed. C. Whibley. 2 vols., London, 1904.

Whiting R. Abominable Idols: Images and Image-Breaking under Henry NWV // Journal of Ecclesiastical History, 33. 1982. P. 30–47.

«For the Health of my Soul»: Prayers for the Dead in the Tudor South-West // Southern History, 5. 1983. P. 68–94.

The Reformation in the South-West of England. Unpublished Exeter Ph. D. dissertation, 1977.

Wilkie W. E. The Cardinal Protectors of England: Rome and the Tudors before the Reformation. Cambridge, 1974.

Wilks M. Reformatio Regni: Wyclif and Hus as Leaders of Religious Protest Movements // Schism, Heresy and Religious Protest / Ed. D. Baker. Cambridge, 1972. P. 109–130.

Willen D. John Russell, First Earl of Bedford: One of the King’s Men. London, 1981.

English Historical Documents, 1485–1558 / Ed. C. H. Williams. London, 1967.

Williams N. The Risings in Norfolk, 1569 and 1570 // Norfolk Archaeology, 32. 1961. P. 73–81.

Thomas Howard, Fourth Duke of Norfolk. London, 1964.

Williams P. Court and Polity under Elizabeth I // Bulletin of the John Rylands Library, 65. 1983. P. 259–286.

The Crown and the Counties // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 125–146.

The Council in the Marches of Wales under Elizabeth I. Cardiff, 1958.

The Tudor Regime. Oxford, 1979.

Wilson C. Queen Elizabeth and the Revolt of the Netherlands. London, 1970.

Wolffe B. P. Henry VII’s Land Revenues and Chamber Finance // English Historical Review, 79. 1964. P. 225–254.

The Crown Lands, 1461–1536. London, 1970.

The Royal Demesne in English History: The Crown Estate in the Governance of the Realm from the Conquest to 1509. London, 1971.

Woodward D. The Background to the Statute of Artificers: The Genesis of Labour Policy, 1558–1563 // Economic History Review, 33. 1980. P. 32–44.

Woodward G. W. O. The Dissolution of the Monasteries. London, 1966, repr. 1969.

Wormald L. James VI and I: Two Kings or One? // History, 68. 1983. P. 187–209.

Court, Kirk and Community: Scotland, 1470–1625. London, 1981.

Wrightson K. English Society, 1580–1680. London, 1982.

_, Levine D. Poverty and Piety in an English Village: Terling, 1525–1700. New York, 1979.

Wrigley E. A., Schofield R. S. The Population History of England, 1541–1871: A Reconstruction. London, 1981.

Wyndham K. S. H. Crown Land and Royal Patronage in Mid-sixteenth-century England // Journal of British Studies, 19. 1980. P. 18–34.

Yates F. A. Astraea: The Imperial theme in the Sixteenth Century. London, 1975.

Youings J. A. The Council of the West // Transactions of the Royal Historical Society, 5th ser. 10. 1960. P. 41–60.

The South-Western Rebellion of 1549 // Southern History, 1. 1979. P. 99–122.

The Terms of Disposal of the Devon Monastic Lands, 1536–1558 // English Historical Review, 69. 1954. P. 18–38.

Sixteenth-century England. Harmondsworth, 1984.

The Dissolution of the Monasteries. London, 1971.

Youngs F. A. The Proclamations of the Tudor Queens. Cambridge, 1976.

Zagorin P. Rebels and Rulers, 1500–1660. 2 vols., Cambridge, 1982.

Zeeveld W. G. Foundations of Tudor Policy. Cambridge, Mass., 1948.

Zell M. L. Early Tudor JPs at Work // Archaeologia Cantiana, 93. 1977. P. 25–43.

Иллюстрации

Генрих VII (неизвестный художник, 1509 г.). © Wikimedia Commons

Кардинал Томас Уолси (неизвестный художник, ок. 1520 г.). © Wikimedia Commons

Генрих VIII (Йос ван Клеве, между 1530 и 1535 гг.). © Wikimedia Commons

Анна Болейн (неизвестный художник, между 1584 и 1603 гг.). © Wikimedia Commons

Династическая фреска для личных покоев дворца Уайтхолл, 1537 г.: Генрих VIII, Генрих VII, Елизавета Йоркская и Джейн Сеймур (Ремигиус ван Лемпут, 1667 г., по картине Ганса Гольбейна Младшего). © Wikimedia Commons

Томас Гранмер (Герлах Фликке, ок. 1545 г.). © Wikimedia Commons

Томас Кромвель (Ганс Гольбейн Младший, 1532–1533 гг.). Получил титул графа Эссекса в апреле 1540 г. © Wikimedia Commons

Томас Мор — канцлер герцогства Ланкастер (Ганс Гольбейн Младший, 1527 г.). © Wikimedia Commons

Проповедь с «официальной» государственной кафедры во дворе собора Святого Павла. Хотя Джон Джипким в 1616 г. изобразил проповедь, на которой присутствовали Яков I и Анна Датская, восьмигранная крытая кафедра и сам собор сохранили облик XIV в. © Wikimedia Commons

Хэмптон-Корт, Миддлсекс. Уолси построил этот величественный дворец для себя, но благоразумно подарил его Генриху VIII в 1525 г. Рисунки из кн.: Law Ernest. The history of Hampton Court Palace in Tudor times (London: G. Bell and Sons, 1885). © Wikimedia Commons

Эдуард VI и папа римский: аллегория Реформации, написанная вскоре после того, как Тайный совет отдал приказ окончательно уничтожить церковные изображения (февраль 1548 г.). Со смертного одра Генрих VIII указывает на своего преемника, сидящего на троне под балдахином. Справа от Эдуарда стоит протектор Сомерсет. Первые три фигуры у стола (смотрят вперед) слева направо — Джон Дадли (герцог Нортумберленд), архиепископ Кранмер и Джон Рассел (граф Бедфорд). Картина Джоан Карлайл (между 1547 и 1570-ми гг.). © Wikimedia Commons

Корабль «Мэри Роуз» (Энтони Ролл, 1546 г.). © Wikimedia Commons

Эдвард Сеймур, граф Хертфорд, герцог Сомерсет (неизвестный художник, 1540-е гг.). © Wikimedia Commons

Кардинал Поул (Себастьяно дель Пьомбо, 1549 г.). © Wikimedia Commons

Эдуард VI, принц Уэльский (приписывается Уильяму Скротсу, ок. 1546 г.). © Wikimedia Commons

Возможно, портрет леди Джейн Грей (неизвестный художник, 1590-е гг.). © Wikimedia Commons

Филипп II Испанский (Тициан, 1549–1550 гг.). © Wikimedia Commons

Королева Мария (Антонис Мор, 1554 г.). © Wikimedia Commons

Елизавета I (Николас Хиллиард, ок. 1575 г.). © Wikimedia Commons

Мария Стюарт (неизвестный художник, 1578 г., по картине Николаса Хиллиарда). © Wikimedia Commons

Роберт Дадли, граф Лестер (неизвестный художник, 1564 г.; ранее приписывалось Стевену ван дер Мейлену). © Wikimedia Commons

Сэр Кристофер Хаттон (неизвестный художник, XVII в.). © Wikimedia Commons

Томас Рэдклиф, третий граф Сассекс (неизвестный художник школы Антониса Мора, между 1560 и 1565 гг.). © Wikimedia Commons

Сэр Фрэнсис Уолсингем (приписывается Джону де Крицу, 1585 г.). © Wikimedia Commons

Сэр Филип Сидни (неизвестный художник, XVIII в., по картине Антониса Мора). © Wikimedia Commons

Сэр Уолтер Рэли (приписывается Уильяму Сегару, ок. 1598 г.). © Wikimedia Commons

Фрагмент панорамы Лондона работы Класа Янсона Висхера. Вид на Саутуоркские ворота с головами предателей на шестах (1616 г.). © Wikimedia Commons

Битва при Кадисе (голландские и английские корабли атакуют испанскую Непобедимую армаду) (Арт Антонис, 1608 г.). Непобедимая армада на пути к Дувру, 8 августа 1588 г. Флагманский корабль Медины-Сидонии «Сан-Мартин» атакует в левый борт английский «Рейнбоу», а в корму — голландский «Гоуден Лееув». © Wikimedia Commons

Уильям Сесил, лорд Берли (приписывается Маркусу Герардсу Младшему, ок. 1585 г.). © Wikimedia Commons

Роберт Девере, 2-й граф Эссекс (Маркус Герардс Младший, ок. 1596 г.). © Wikimedia Commons

Елизавета I в сопровождении джентльменов (Джордж Вертью, ок. 1600 г.). © Wikimedia Commons

Лонглит, построенный на границе Уилтшира и Сомерсетшира в 1570-е гг. (Джордж Стаббс, 1805 г.). © Wikimedia Commons

Переговоры в Сомерсет-Хаусе (неизвестный художник, 1604 г.), которые положили конец войне Елизаветы с Испанией. Слева испано-фламандская делегация. Справа (с дальнего конца) Томас Саквилл, граф Дорсет (прежде лорд Бакхерст); Чарльз Говард, граф Ноттингем; Чарльз Блаунт, граф Девоншир (прежде лорд Маунтджой); Генри Говард, граф Нортгемптон; Роберт Сесил, виконт Гранборн. © Wikimedia Commons

Примечания

1

Пер. А. Радловой.

2

В зарубежной литературе принято обозначение во множественном числе — Войны Алой и Белой розы или Войны роз. В этой книге используется традиционное для русской историографии название Война Алой и Белой розы. — Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

3

McFarlane К. B. England in the Fifteenth Century: Collected Essays. London, 1981. P. 231–261; Goodman A. The Wars of the Roses: Military Activity and English Society, 1452–1497. London, 1981; Gillingham J. The Wars of the Roses. London, 1981; Lander J. R. The Wars of the Roses. London, 1965; Griffiths R. A. The Reign of King Henry VI: The Exercise of Royal Authority, 1422–1461. London, 1981; Ross C. D. Edward IV. London, 1974; Ross C. D. Richard III. London, 1981.

4

Согласно другим версиям, Эдуард был взят в плен и казнен после боя. Именно такой вариант излагает Шекспир в «Ричарде III».

5

The Governance of England / Ed. C. Plummer. Oxford, 1885; 2nd edn., 1926. P. 348–353.

6

Ibid. P. 109–157.

7

Wolffe В. P. The Royal Demesne in English History: The Crown Estate in the Governance of the Realm from the Conquest to 1509. London, 1971. P. 112–123; EHDw. 1327–1485 / Ed. A. R. Myers. London, 1969. P. 516–522; Griffiths. Henry VI. P. 107–122.

8

Morgan D. A. L. The House of Policy: The Political Role of the Late Plantagenet Household, 1422–1485 // The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War / Ed. D. R. Starkey. London, 1987. P. 55–56; Wolffe В. P. The Crown Lands, 1461–1536. London, 1970. P. 33–41, 52–54, 67–70, 84–85; Royal Demesne. P. 79–84, 113–116, 124–158, 196–201.

9

Lander J. R. Crown and Nobility, 1450–1509. London, 1976. P. 127–158, 307–308; Hicks M. Attainder, Resumption and Coercion, 1461–1529 // Parliamentary History, 3. 1984. P. 15–31; Stacy W. R. Richard Roose and the Use of Parliamentary Attainder in the Reign of Henry VIII // Historical Journal, 29. 1986. P. 1–15.

10

Lander. Crown and Nobility. P. 127–158, 307–308; Ross. Edward IV. P. 66–70; Chrimes S. B. Henry VII. London, 1972; repr. 1977. P. 207, 328–329.

11

Wolffe. Crown Lands. P. 51–75; Royal Demesne. P. 158–212; Ross. Edward IV. P. 373–377.

12

Wolffe. Royal Demesne. P. 212–225; Crown Lands. P. 66–86; Ross. Edward IV. P. 371–387; Chrimes. Henry VII. P. 194–218.

13

Lander. Crown and Nobility. P. 171–219, 309–320; Select Cases in the Council of Henry VII / Ed. C. G. Bayne, W. H. Dunham. Selden Society, London, 1958. P. xix — xli; Chrimes. Henry VII. P. 97–114; Guy J. A. The Cardinal’s Court: The Impact of Thomas Wolsey in Star Chamber. Hassocks, 1977. P. 9–10.

14

Elton G. R. The Tudor Constitution. Cambridge, 1960; 2nd edn., 1982. P. 102.

15

Governance / Ed. Plummer. P. 145–149, 349–350.

16

Guy. The King’s Council and Political Participation // Reassessing the Henrician Age: Humanism, Politics, and Reform, 1500–1550 // Ed. A. G. Fox, J. A. Guy. Oxford, 1986. P. 121–147; Sir John Fortescue: De Laudibus Legum Anglie / Ed. S. B. Chrimes. Cambridge, 1949. P. 86; Lehmberg S. E. The Later Parliaments of Henry VIII, 1536–1547. Cambridge, 1977. P. 170.

17

The Monarchy of France / Ed. D. R. Kelley, J. H. Hexter, etal. New Haven: Conn., 1981. P. 41.

18

Starkey D. R. After the Revolution // Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. C. Coleman and Starkey. Oxford, 1986. P. 199–208; Knecht R. J. Francis I. Cambridge, 1982. P. 128–131; The English Court / Ed. D. R. Starkey. P. 71–118. См. также: P. 312–313.

19

Elton G. R. Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols. Cambridge, 1974–1983. iii. 216–233; Alsop J. D. The Theory and Practice of Tudor Taxation // English Historical Review, 97. 1982. P. 1–30; его же Innovation in Tudor Taxation // English Historical Review, 99. 1984. P. 83–93; Harriss G. L. Thomas Cromwell’s “New Principle” of Taxation // English Historical Review, 93. 1978. P. 721–738; его же Theory and Practice in Royal Taxation: Some Observations // English Historical Review, 97. 1982. P. 811–819.

20

McConica J. K. English Humanists and Reformation Politics. Oxford, 1965; repr. 1968. P. 13–149; Weiss R. Humanism in England during the Fifteenth Century. Oxford, 1941; 2nd edn., 1957. P. 39–70.

21

Weiss. P. 84–140, 160–178.

22

A Fifteenth Century School Book / Ed. W. Nelson. Oxford, 1956. P. vii-xxix; Lupton J. H. A Life of John Colet. London, 1887; 2nd edn., 1909. P. 271–284.

23

Lupton J. H. A Life of John Colet. London, 1887; 2nd edn., 1909. P. 45–87.

24

Froude J. A. Life and Letters of Erasmus. London, 1895. P. 43–44.

25

Ives E. W. The Common Lawyers of Pre-Reformation England. Cambridge, 1983. P. 36–59; Ives E. W. The Common Lawyers // Profession, Vocation, and Culture in Later Medieval England. Liverpool, 1982. P. 181–217; The Reports of Sir John Spelman / Ed. J. H. Baker. 2 vols. London: Selden Society. 1977–1978. ii. 28–46, 123–142. Kelley D. R. Foundations of Modern Historical Scholarship. New York, 1970. P. 19–148.

26

Ives E. W. The Common Lawyers of Pre-Reformation England. Cambridge, 1983. P. 37–53.

27

De Laudibus Legum Anglie / Ed. Chrimes. P. 116–120; The Book Named the Governor / Ed. S. E. Lehmberg. London, 1962. P. 51–56.

28

Reports / Ed. Baker, ii. 193–298; Blatcher M. The Court of King’s Bench, 1450–1550. London, 1978. P. 90–137; Guy J. A. The Public Career of Sir Thomas More. Brighton, 1980. P. 37–79.

29

Rhodes J. Private Devotion in England on the Eve of the Reformation. Unpublished Durham Ph. D. dissertation. 1974, fos. 73–196.

30

Scarisbrick J. J. The Reformation and the English People. Oxford, 1984. P. 3–39.

31

Heath P. The English Parish Clergy on the Eve of the Reformation. London, 1969. P. 93–103.

32

Heath P. The English Parish Clergy on the Eve of the Reformation. London, 1969. P. 81–92; Bowker M. The Secular Clergy in the Diocese of Lincoln. Cambridge, 1968. P. 44–45.

33

Piers the Ploughman / Ed. J. F. Goodridge. London, 1959. 2nd edn., 1966; repr. 1968. P. 72–74.

34

Owst G. R. Literature and Pulpit in Medieval England. Cambridge, 1933. P. 278–279.

35

Bowker. Secular Clergy. P. 110–154; Heath. English Parish Clergy. P. 104–134.

36

Heath. English Parish Clergy. P. 187–196.

37

Thomson J. A. F. The Later Lollards, 1414–1520. Oxford, 1965. P. 4–15; Aston M. Lollardy and Sedition, 1381–1431 // Past and Present, no. 17. 1960. P. 1–44; McFarlane К. B. Lancastrian Kings and Lollard Knights. Oxford, 1972.

38

Guy J. A. The Legal Context of the Controversy: The Law of Heresy // CW x. The Debellation of Salem and Bizance / Ed. Guy, R. Keen, С. H. Miller. New Haven, Conn., 1987. P. xlvii-lxvii.

39

Ibid.

40

Thomson. Later Lollards; C. Cross, Church and People, 1450–1660. Fontana edn., 1976. P. 31–52.

41

Davis J. F. Heresy and Reformation in the South-East of England, 1520–1559. London, 1983. P. 5.

42

Wilks M. Reformatio Regni: Wyclif and Hus as Leaders of Religious Protest Movements // Schism, Heresy and Religious Protest / Ed. D. Baker. Cambridge, 1972. P. 109–130.

43

Political Poems and Songs Relating to English History / Ed. T. Wright. 2 vols. London, 1859–1861. ii. 202.

44

Keep then the sea about in special, / Which of England is the round wall, / As though England were likened to a city, / And the wall environ were the sea.

45

The Works of Sir John Fortescue, Knight, Chief Justice of England and Lord Chancellor to King Henry the Sixth / Ed. T. Fortescue [Lord Clermont]. 2 vols.; London, 1869. i. 549–554.

46

Chrimes S. B. English Constitutional Ideas in the Fifteenth Century. Cambridge, 1936. P. 300–324; Elton. Studies, ii. 28–29.

47

Wilks. ‘Reformatio Regni’. P. 123.

48

Wrigley E. A., Schofield R. S. The Population History of England, 1541–1871: A Reconstruction. London, 1981. P. 645–685; Palliser D. M. Tawney’s Century: Brave New World or Malthusian Trap // Economic History Review, 2nd ser. 35. 1982. P. 339–353; The Agrarian History of England and Wales, iv. 1500–1640 / Ed. J. Thirsk. Cambridge, 1967; Hoskins W. G. Harvest Fluctuations and English Economic History, 1480–1619 // Agricultural History Review, 12, 1964. P. 28–46; Harrison C. J. Grain Price Analysis and Harvest Qualities, 1465–1634 // Agricultural History Review, 19, 1971. P. 135–155.

49

Wrigley, Schofield. Population History. P. 174–179, 207–210, 234, 531, 645–685; Hatcher J. Plague, Population and the English Economy, 1348–1530. London, 1977; Cornwall J. English Population in the Early Sixteenth Century // Economic History Review, 2nd ser. 23, 1970. P. 32–44; Appleby A. B. Famine in Tudor and Stuart England. Liverpool, 1978; Appleby A. B. Disease or Famine? Mortality in Cumberland and Westmorland, 1580–1640 // Economic History Review, 2nd ser. 26, 1973. P. 403–432; Fisher F. J. Influenza and Inflation in Tudor England // Economic History Review 18, 1965. P. 120–129; Slack P. Mortality Crises and Epidemic Disease in England, 1485–1610 // Health, Medicine and Mortality in the Sixteenth Century / Ed. C. Webster, Cambridge, 1979. P. 9–59; Slack P. The Impact of Plague in Tudor and Stuart England. London, 1985; Palliser D. M. Dearth and Disease in Staffordshire, 1540–1670 // Rural Change and Urban Growth, 1500–1800: Essays in English Regional History in Honour of W. G. Hoskins / Ed. C. W. Chalklin, M. A. Havinden. London, 1974. P. 54–75.

50

Clay C. G. A. Economic Expansion and Social Change: England, 1500–1700. 2 vols.; Cambridge, 1984. i. 13.

51

Wrigley, Schofield. Population History. P. 234, 528.

52

Bridbury A. R. Sixteenth-century Farming // Economic History Review, 2nd ser. 27, 1974. P. 538–556.

53

e. g. Norfolk Record Office, Norwich Mayor’s Court Book 1510–1532. P. 201–202, 207, 227, 269 ff.; King’s Lynn Assembly Book, 1497–1544 (KL/C7/5), fo. 197v.

54

Palliser D. M. The Age of Elizabeth: England under the Later Tudors, 1547–1603. London, 1983. P. 135–150.

55

Идея предупредительного препятствия появилась в «Опыте о законе народонаселения» издания 1803 года. Последний раз Мальтус редактировал свой труд для издания 1816 года, этот окончательный текст впоследствии и переиздавали.

56

Wrigley, Schofield. Population History. P. 356–401.

57

Wrightson K. English Society, 1580–1680. London, 1982. P. 130–142.

58

The Description of England / Ed. G. Edelen. Ithaca, NY: Folger Books, 1968. P. 200–203.

59

Wrightson. English Society. P. 125–130; Appleby J. O. Economic Thought and Ideology in Seventeenth-century England. Princeton, NJ, 1978. P. 129–157.

60

Humanist Scholarship and Public Order / Ed. D. S. Berkowitz. Washington DC: Folger Books, 1983. P. 136–137.

61

Kingdon R. M. Social Welfare in Calvin’s Geneva // American Historical Review, 76, 1971. P. 50–69; Davis N. Z. Poor Relief, Humanism and Heresy: The Case of Lyon // Studies in Medieval and Renaissance History, 5, 1968. P. 217–275; Grimm H. J. Luther’s Contributions to Sixteenthcentury Organization of Poor Relief // Archiv fur Reformationsgeschichte, 61, 1970. P. 222–234; Heller H. Famine, Revolt and Heresy at Meaux, 1521–25 // Archivfur Reformationsgeschichte, 68, 1977. P. 133–156; Pullan B. Rich and Poor in Renaissance Venice. Oxford, 1971. P. 239–291; Fideler P. A. Discussions of Poverty in Sixteenth-century England. Brandeis University, Ph. D. dissertation; published University Microfilms, Ann Arbor, 1971.

62

Leonard E. M. The Early History of English Poor Relief. Cambridge, 1900. P. 25–40; Poor Relief in Elizabethan Ipswich / Ed. J. Webb. Ipswich: Suffolk Records Society, 1966. P. 11–20; Pound J. An Elizabethan Census of the Poor: The Treatment of Vagrancy in Norwich, 1570–1580 // University of Birmingham Historical Journal, 8, 1962. P. 135–161; Pound J. Poverty and Vagrancy in Tudor England. London, 1971; repr. 1978; Beier A. L. The Social Problems of an Elizabethan County Town: Warwick, 1580–1590 // Country Towns in Pre-industrial England / Ed. P. Clark. Leicester, 1981. P. 46–85.

63

Description of England. P. 180–186.

64

Crisis and Order in English Towns, 1500–1700 / Ed. P. Clark, P. Slack. London, 1972; The Early Modern Town / Ed. P. Clark. London, 1976; Palliser M. Tudor York. Oxford, 1979; MacCaffrey W. T. Exeter, 1540–1640. Cambridge, Mass., 1958; 2nd edn., 1975.

65

Данные для последующих абзацев взяты из: Cooper J. P. Land, Men and Beliefs: Studies in Early Modern History. London, 1983; Stone L. The Crisis of the Aristocracy, 1558–1641. Oxford, 1965; Miller H. Henry VIII and the English Nobility. Oxford, 1986; Agrarian History / Ed. Thirsk. iv. 276–306; Graves M. A. R. The Tudor Parliaments: Crown, Lords, and Commons, 1485–1603. London, 1985.

66

Description of England. P. 113–114.

67

Cooper. Land, Men and Beliefs. P. 25–26.

68

Palliser. Age of Elizabeth. P. 86.

69

Clay. Economic Expansion and Social Change, i. 143.

70

Clay. Economic Expansion and Social Change, i. 158.

71

Palliser. Age of Elizabeth. P. 70; cf. Cooper. Land, Men and Beliefs. P. 43–77.

72

Clay. Economic Expansion and Social Change, ii. 6.

73

Clay. Economic Expansion and Social Change, ii. 36–37.

74

В русской историографии сформировалась традиция немецкоязычной огласовки имен европейских монархов. Правильнее именовать королей династии Стюарт Джеймсами. См.: Устинов В. Почему Генрих — не Генрих, а Людовик — не Людовик? // Наука и жизнь, 2, 2020.

75

Pickthorn Cf. K. Early Tudor Government: Henry VII. Cambridge, 1934. 141 n.1.

76

Starkey D. R. Court and Government // Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. C. Coleman and Starkey. Oxford, 1986. P. 48.

77

См. с. 74–77.

78

Lander J. R. Crown and Nobility, 1450–1509. London, 1976. P. 209–210, 219.

79

Дерби не постоянно служил констеблем: Тюдоры при любой возможности держали эту должность вакантной.

80

Condon M. M. Ruling Elites in the Reign of Henry VII // Patronage, Pedigree and Power / Ed. C. Ross. Gloucester, 1979. P. 113–114.

81

Guy J. A. The Cardinal’s Court: The Impact of Thomas Wolsey in Star Chamber. Hassocks, 1977. P. 19.

82

См. с. 3.

83

Condon. Ruling Elites, p. 113.

84

Chronicles of London / Ed C. L. Kingsford. Oxford, 1905. P. 213–216.

85

Chrimes S. B. Henry VII. London, 1972; repr. 1977), 135.

86

Holmes P. J. The Great Council in the Reign of Henry VII // English Historical Review, 101, 1986. P. 840–862; Kings and Nobles in the Later Middle Ages / Ed. R. A. Griffiths, J. Sherborne. Gloucester, 1986. P. 242–243, 275–276; The Monarchy of France / Ed. D. R. Kelley, J. H. Hexter, et al. New Haven, Conn., 1981. P. 73–74.

87

Schofield R. S. Parliamentary Lay Taxation, 1485–1547, unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1963, fos. 61–64, 156–159, table 40 (facing fo. 416).

88

Ibid., fos. 160–198, table 40.

89

Роупер утверждал, будто Генриху VII было сказано, что «неопытный юнец обманулся в своих надеждах», однако нет никаких свидетельств, что Мор хотя бы был избран в парламент 1504 года. Two Early Tudor Lives / Ed. R. S. Sylvester, D.-P. Harding. New Haven, Conn., 1962; repr. 1969. P. 199.

90

Bacon’s Works. Chandos edn. P. 423, 425.

91

Chrimes. Henry VII. P. 177.

92

3 Henry VII, c. 1; Select Cases in the Council of Henry VII / Ed. C. G. Bayne, W. H. Dunham. London: Selden Society, 1958. P. xlix-lxiv; Guy. The Cardinal’s Court. P. 20.

93

11 Henry VII, c. 25; Cases in the Council of Henry VII / Ed. C. G. Bayne, W. H. Dunham. London: Selden Society, 1958. P. Ixii-lxiii; Guy. The Cardinal’s Court, p. 20 and n. 173.

94

Many laws and little right, / Many acts of Parliament, / And few kept with true intent.

95

Political Poems and Songs Relating to English History / Ed. T. Wright. 2 vols. London, 1859–1861. ii. 252.

96

Chrimes. Henry VII. P. 185.

97

Condon. Ruling Elites. P. 115, 121, 125; Clark P. English Provincial Society from the Reformation to the Revolution: Religion, Politics and Society in Kent, 1500–1640. Hassocks, 1977. P. 17–20; Elton G. R. Policy and Police: The Enforcement of the Reformation in the Age of Thomas Cromwell. Cambridge, 1972. P. 293–400.

98

4 Henry VII, c. 13.

99

The Reports of Sir John Spelman / Ed. J. H. Baker. 2 vols. London: Selden Society, 1977–1978. ii. 329–330.

100

Выражаю глубокую благодарность мисс Маргарет Кондон за многочисленные обсуждения системы договоров-бондов Генриха VII.

101

Прошение Дадли 1509 года, адресованное Фоксу и Ловеллу, опубликовано в: Harrison C. J. The Petition of Edmund Dudley. English Historical Review, 87. 1972. P. 82–99.

102

Chrimes. Henry VII, p. 213 and n. 1.

103

Ibid. P. 212.

104

Condon. Ruling Elites. P. 122.

105

The Anglica Historia of Polydore Vergil / Ed. D. Hay. Camden Society, 3rd ser. 74; London, 1950. P. 127–129.

106

Lander. Crown and Nobility. P. 292.

107

Condon. Ruling Elites. P. 122.

108

The Anglica Historia of Polydore Vergil / Ed. D. Hay. Camden Society, 3rd ser. 74; London, 1950. P. 127.

109

Elton G. R. Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols.; Cambridge, 1974–1983. i. 45–99; cf. Cooper J. P. Henry VII’s Last Years Reconsidered // Historical Journal, 2. 1959. P. 103–129.

110

Somerville R. Henry VII’s “Council Learned in the Law” // English Historical Review, 54. 1939. P. 427–442; Condon. Ruling Elites. P. 133–134.

111

Condon. Ruling Elites. P. 134.

112

Lander. Crown and Nobility. P. 293.

113

Harrison. Petition of Edmund Dudley. P. 87.

114

Elton. Studies. i. 73–76.

115

Condon. Ruling Elites. P. 127–128.

116

Там же; Ives E. W. The Common Lawyers of Pre-Reformation England. Cambridge, 1983. P. 85–86. В декабре 1503 года Шаа и судья Лондона предлагали до £7500 за то, чтобы король отменил хартию гильдии портных и подтвердил хартию лондонского Сити. Он частично уступил за 5000 марок, которые Сити пытался вернуть после восшествия на престол Генриха VIII. Corporation of London RO, Repertories of the Court of Aidermen 1, fo. 149; 2, fos. 27, 75v.

117

Starkey D. R. After the Revolution // Revolution Reassessed / Ed. Coleman, Starkey. P. 203.

118

Davies C. S. L. Bishop John Morton, the Holy See, and the Accession of Henry VII // English Historical Review, 102. 1987. P. 2–30.

119

Reports, ed. Baker, ii. 65.

120

Davies. Bishop John Morton. P. 18, 22; Chrimes S. B. English Constitutional Ideas in the Fifteenth Century. Cambridge, 1936. P. 379–380.

121

Davies. Bishop John Morton. P. 16–19; Reports, ed. Baker, ii. 334–346.

122

Davies. Bishop John Morton. P. 17; Storey R. L. Diocesan Administration in Fifteenth-century England. York: Borthwick Institute, 1959; 2nd edn., 1972. P. 29.

123

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS2652, fo. 6.

124

Storey. Diocesan Administration. P. 31.

125

35 Edward I, st. 1; 25 Edward III, st. 5, c. 22; and st. 6, c. 2; 27 Edward III, st. 1, c. 1; 38 Edward III, st. 1, c. 4; and st. 2, c. 1–4; 3 Richard II, c. 3; 7 Richard II, c. 12; 12 Richard II, c. 15; 13 Richard II, st. 2, c. 2–3; 16 Richard II, c. 5; 2 Henry IV, c. 3–4; 6 Henry IV, c. 1; 7 Henry IV, c. 8; 9 Henry IV, c. 8; 3 Henry V, c. 4.

126

Storey. Diocesan Administration. P. 30–31; Harrison. Petition of Edmund Dudley. P. 87–90.

127

Reports, ed. Baker, ii. 66–68.

128

Condon. Ruling Elites. P. 110–111.

129

Там же, 111 and n. 9.

130

Там же, 112.

131

Данная точка зрения на внешнюю политику изложена в: Wernham R. B. Before the Armada: The Emergence of the English Nation, 1485–1588. New York, 1966; repr. 1972. P. 27–76; Chrimes. Henry VII. P. 272–297.

132

Столь огромная сумма была предоставлена в наличных, посуде и драгоценностях в распоряжение Максимилиана, Филиппа или его сына Карла. Это говорит о серьезных намерениях Генриха VII, поскольку она равнялась доходу за три года. Возможно, его главным образом привлекала предполагаемая женитьба на Маргарите Савойской, но в 1508 году Маргарита отвергла предложение Генриха.

133

Kipling G. Henry VII and the Origins of Tudor Patronage // Patronage in the Renaissance / Ed. G. F. Lytle, S. Orgel. Princeton, NJ, 1981. P. 117–164.

134

Duff E. G. The Printers, Stationers and Bookbinders of Westminster and London from 1476 to 1535. Cambridge, 1906; repr. New York, 1971. P. 133–134, 169.

135

The Whole Workes of W. Tyndall, John Frith, and Doct. Barnes / Ed. J. Foxe. London, 1573 [1572]), sig. A2.

136

Bennett H. S. English Books and Readers, 1475 to 1557. Cambridge, 1952. P. 194.

137

Starkey D. R. From Feud to Faction: English Politics c. 1450–1550 // History Today, 32. Nov. 1982. P. 16–18.

138

Wolffe В. P. The Crown Lands, 1461–1536. London, 1970. P. 76–88, 162–163.

139

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS2655, fo. 8.

140

LP I (2nd edn.), i, no. 448 (4).

141

Ives E. W. Anne Boleyn. Oxford, 1986. P. 75.

142

Отсылка к тому, что рыцарь во время турнира носил на рукаве свое «сердце», ленту дамы, — и сразу становились очевидны его чувства.

143

The Acts and Monuments of John Foxe / Ed. G. Townsend. 8 vols.; London, 1843–1849. v. 605–606.

144

Murphy V. M. The Debate over Henry VIII’s First Divorce: An Analysis of the Contemporary Treatises. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1984, fo. 261.

145

Cf. Bernard G. W. War, Taxation and Rebellion in Early Tudor England: Henry VIII, Wolsey and the Amicable Grant of 1525. Brighton, 1986; Wilkie W. E. The Cardinal Protectors of England: Rome and the Tudors before the Reformation. Cambridge, 1974; Walker G. John Skelton and the Politics of the 1520s. Cambridge, 1988. К сходным соображениям пришел и P. Гуин в двух неопубликованных работах.

146

Two Early Tudor Lives / Ed. R. S. Sylvester, D. P. Harding. New Haven, Conn., 1962; repr. 1969. P. 14.

147

Ibid. P. 13.

148

Why come ye nat to court? / To which court? / To the king’s court? / Or to Hampton Court?

149

The Complete English Poems / Ed. J. Scattergood. London, 1983. P. 289.

150

Walker. John Skelton and the Politics of the 1520s.

151

Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 155.

152

Further Supplement to Letters, Despatches and State Papers Relating to the Negotiations between England and Spain / Ed. G. Mattingly. London, 1940. P. xv; cf. Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 60–63.

153

Scarisbrick J. J. Henry VIII. London, 1968. P. 90–92; Supplement / Ed. Mattingly. P. xvi.

154

LP I. ii, nos. 3139–3140.

155

LP II. i, no. 967.

156

LP II. i, no. 894.

157

LP IV. iii, no. 5750 (p. 2559).

158

St Thomas More: Selected Letters / Ed. E. F. Rogers. New Haven, 1961; repr. 1967. P. 68.

159

Guy J. A. The Cardinal’s Court: The Impact of Thomas Wolsey in Star Chamber. Hassocks, 1977; Guy J. A. Thomas More as Successor to Wolsey // Thought: Fordham University Quarterly, 52. 1977. P. 275–92; Metzger F. Das Englische Kanzleigericht Unter Kardinal Wolsey 1515–1529. Unpublished Erlangen Ph. D. dissertation. 1976.

160

St. Pap. iv. 155.

161

Guy J. A. The Court of Star Chamber and its Records to the Reign of Elizabeth I. London, 1985. P. 6–17.

162

Scarisbrick J. J. Cardinal Wolsey and the Common Weal // Wealth and Power in Tudor England / Ed. E. W. Ives, R. J. Knecht, Scarisbrick. London, 1978. P. 45–67.

163

Guy J. A. Wolsey and the Parliament of 1523 // Law and Government under the Tudors / Ed. D. Loades el al. Cambridge, 1988. P. 1–18.

164

LP iv. ii, no. 4796. Cf. LP HI. ii, aP. no. 21.

165

A Discourse of the Commonweal of this Realm of England / Ed. M. Dewar. Charlottesville, Va., 1969. P. 50.

166

PRO STAC2/15/188–90.

167

Tudor Royal Proclamations, i. The Early Tudors / Ed. P. L. Hughes, J. F. Larkin. New Haven, Conn., 1964. nos. 118, 121, 125, 127.

168

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS2655, fo. 16.

169

PRO STAC2/26/103; 2/32/bundle of unlisted fragments (Roger Barbor’s case); Guy, Cardinal’s Court. P. 70–71.

170

PRO SP 1/232, Pt. 1, fos. 58–69 (LP Add. I, no. 206).

171

LP ill. i, no. 365.

172

BL Cotton MS Titus B. l, fos. 178–84 (LP III. i, no. 576).

173

LP iv. iii, no. 5750 (p. 2562).

174

Придворный, ведавший туалетом короля, одно из самых влиятельных лиц его личных покоев.

175

Starkey D. R. Court and Government // Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. Coleman, Starkey. Oxford, 1986. P. 30–46; The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War / Ed. D. R. Starkey. London, 1987. P. 71–118; Starkey D. R. Representation through Intimacy: A Study in the Symbolism of Monarchy and Court Office in Early Modern England // Symbols and Sentiments: Cross-cultural Studies in Symbolism / Ed. I. Lewis. London, 1977. P. 187–224.

176

Ellis S. G. Tudor Policy and the Kildare Ascendancy in the Lordship of Ireland, 1496–1534 // Irish Historical Studies, 20. 1977. P. 239.

177

LPII. i, no. 1959; Miller H. Henry VIII and the English Nobility. Oxford, 1986. P. 108–109. Cf. Bernard G. W. The Power of the Early Tudor Nobility: A Study of the Fourth and Fifth Earls of Shrewsbury. Brighton, 1985. P. 11–26.

178

К этому времени — герцог Норфолк.

179

BL Cotton MS Titus B. l, fo. 94 (LPXXI. ii, no. 554); Grace F. R. The Life and Career of Thomas Howard, Third Duke of Norfolk. Unpublished Nottingham MA dissertation, 1961.

180

Miller. Henry VIII. P. 108–109.

181

Harris B. J. Edward Stafford, Third Duke of Buckingham. 1478–1521. Stanford, Ca., 1986.

182

Miller. Henry VIII. P. 50–51, 166–167.

183

LP III. i, no. 1 (misdated).

184

Harris. Edward Stafford; Miller. Henry VIII. P. 50–51; Fox A. G. Thomas More: History and Providence. Oxford, 1982. P. 101–104.

185

Goring J. J. The General Proscription of 1522 // English Historical Review, 86. 1971. 681–705.

186

Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 119–120.

187

LP III. ii, no. 2484; BL Cotton MS Cleopatra F. VI, fos. 316–320.

188

PRO SP 1/25, fo. 55 (LP ill. ii, no. 2393).

189

Schofield R. S. Parliamentary Lay Taxation, 1485–1547. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1963. fos. 198–215.

190

Schofield R. S. Parliamentary Lay Taxation, 1485–1547, table 40 (facing fo. 416); Kelly M. J. Canterbury Jurisdiction and Influence during the Episcopate of William Warham, 1503–1532. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1963. fos. 301, 316–317.

191

Dietz F. C. English Public Finance, 1485–1641. 2 vols.; Urbana, Ill., 1921; 2nd edn., London, 1964. i. 90–102; Wolffe. Crown Lands. P. 84–85.

192

Henry VIII [an edition of Hall’s Chronicle] / Ed. C. Whibley. 2 vols., London, 1904. i. 286–287; The Anglica Histona of Polydore Vergil / Ed. D. Hay. Camden Society, 3rd ser. 74, London, 1950. P. 306; Two Early Tudor Lives / Ed. Sylvester, Harding. Р. 206; Original Letters Illustrative of English History, 1st ser. / Ed. H. Ellis. 3 vols.; 2nd edn., London, 1825. i. 221; LP III. ii, no. 2484; BL Cotton MS Cleopatra F. VI, fos. 316–320; Goring. The General Proscription of 1522. P. 700.

193

Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 110–130; Guy. Wolsey and the Parliament of 1523.

194

Ellis, 1st ser. i. 221.

195

Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 115–117.

196

Henry VIII / Ed. Whibley. i. 287; Ellis, 1st ser. i. 221.

197

Henry VIII / Ed. Whibley. i. 287–288; Guy. Wolsey and the Parliament of 1523.

198

Schofield. Parliamentary Lay Taxation, table 40 (facing fo. 416).

199

Guy. Wolsey and the Parliament of 1523.

200

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS2472; PRO E159/303, communia Mich. rot. 1; PRO C193/3, fos. 24–25; LP III. ii, no. 3504.

201

Schofield. Parliamentary Lay Taxation, table 41 (facing fo. 432); Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 118, 122–123.

202

Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 53–72.

203

Henry VIII / Ed. Whibley. ii. 37; Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 154.

204

Henry VIII / Ed. Whibley. ii. 36; Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 154.

205

MacCulloch D. Suffolk and the Tudors: Politics and Religion in an English County, 1500–1600. Oxford, 1986. P. 290–293; Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 136–148.

206

MacCulloch D. Suffolk and the Tudors. Р. 293.

207

Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 56–60; MacCulloch D. Suffolk and the Tudors. Р. 293.

208

LP IV. ii, nos. 3318, 3360; The English Court / Ed. Starkey. P. 105–107; Starkey. Privy Secrets: Henry VIII and the Lords of the Council // History Today, 37. Aug. 1987. P. 27–28.

209

Bodleian Library MS Laud. Misc. 597, fos. 24–31.

210

Мнение A. F. Pollard (Wolsey [London, 1929], 121–122, 161–164, 330–332) оспаривают D. S. Chambers в Cardinal Wolsey and the Papal Tiara // Bulletin of the Institute of Historical Research, 38. 1965. P. 20–30, и Scarisbrick. Henry VIII. P. 46–48, 107–110. Этот вопрос не полностью разрешен, однако они согласны, что Поллард существенно преувеличил личное стремление Уолси стать папой римским; Wilkie. Cardinal Protectors. P. 125–141.

211

LP ill. ii, no. 1960.

212

McKenna J. W. How God Became an Englishman’, in D. J. Guth and McKenna (eds.), Tudor Rule and Revolution (Cambridge, 1982), 25–43.

213

Ellis, 1st ser. i. 136 (LP II. ii, no. 2911). Дополнительные доказательства «имперскости» суверенной власти Герниха VIII можно найти у Ullmann W. “This Realm of England is an Empire” // Journal of Ecclesiastical History, 30. 1979. P. 175–203.

214

Точка зрения Скарисбрика (Henry VIII. P. 49–162), что «политика Уолси была политикой мира, и около пятнадцати лет он старался воплотить ее в жизнь», успешно опровергнута в: Gwyn P. J. Wolsey’s Foreign Policy: The Conferences at Calais and Bruges Reconsidered // Historical Journal, 23. 1980. P. 755–772. Мы безмерно обязаны автору своим описанием событий. См. также: Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 3–45.

215

Gwyn. Wolsey’s Foreign Policy.

216

St. Pap. i. 51.

217

LP ill. ii, no. 2755.

218

LP III. ii, nos. 2948, 2952, 2966–2967, 2984, 2996, 2998, 3071–3072, 3107, 3114–3116, 3118, 3123, 3134, 3138, 3149, 3153–3154, 3194, 3203, 3207, 3215, 3220–3225, 3232–3233, 3268, 3271–3273, 3281, 3291, 3307; PRO SP 1/27, fos. 189–204 (LPlll, ii, no. 2958); Guy, ‘Wolsey and the Parliament of 1523’.

219

LP Ш. ii, nos. 2476, 2728.

220

What say ye of the Scottish king? / That is another thing. / He is but an youngling. / A stalworthy stripling. / There is a whispering and a whipling / He should be hither brought; / But and it were well sought, / I trow all will be nought.

221

Complete English Poems // Ed. Scattergood. Р. 287.

222

St. Pap. i. 143; Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 44–45.

223

Gunn S. J. The Duke of Suffolk’s March on Paris in 1523 // English Historical Review, 101. 1986. P. 596–634.

224

Scarisbrick. Henry VIII, p. 136.

225

Bernard. War, Taxation and Rebellion. P. 30–31.

226

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS6109; LP II. i, no. 1313; Guy J. A. Henry VIII and the Praemunire Manoeuvres of 1530–1531 // English Historical Review, 97. 1982. P. 495–498.

227

Дискуссию о противоречиях между «общим правом» и «кесаропапистской» теорией верховенства монарха см. в: Fox A. G., Guy J. A. Reassessing the Henrician Age: Humanism, Politics, and Reform, 1500–1550. Oxford, 1986. P. 164–173.

228

Kelly. Canterbury Jurisdiction and Influence, fos. 148–206; Pollard. Wolsey. P. 165–216; Knowles D. The Religious Orders in England, iii. The Tudor Age. Cambridge, 1959; repr. 1971. P. 157–164.

229

LP HI. i, no. 1122 (misdated).

230

Wilkie. Cardinal Protectors. Р. 158.

231

LP ill. i, nos. 77, 693; LP IV. i, nos. 80, 953; LP IV. ii, no. 4900; LP IV. iii, nos. 5607–5608, 5638–5639; The York Provinciate / Ed. R. M. Woolley. London, 1931; Knowles. Religious Orders, iii. 159–160; Heath P. The English Parish Clergy on the Eve of the Reformation. London, 1969. P. 189–190; House S. B. Sir Thomas More and Holy Orders: More’s Views of the English Clergy, both Secular and Regular. Unpublished University of St Andrews Ph. D. dissertation, 1987, fo. 105.

232

Heath. English Parish Clergy. P. 124–125.

233

The History of the University of Oxford, iii. The Collegiate University / Ed. J. K. McConica. Oxford, 1986. P. 26–32, 337–341; Taunton E. L. Thomas Wolsey, Legate and Reformer. London, 1902. P. 111.

234

Two Tudor Lives / Ed. Sylvester and Harding. Р. 24.

235

В католическом и лютеранском богослужении краткая молитва, обычно читаемая в начале мессы.

236

Two Tudor Lives / Ed. Sylvester and Harding. P. 24, 62.

237

Kelly. Canterbury Jurisdiction and Influence, fos. 164–173.

238

Wilkie. Cardinal Protectors. P. 157–158; Pollard A. F. Henry VIII. London, 1902; new edn., 1951, repr. 1963. P. 190. Сходный тезис утверждал П. Гуин (P. J. Gwyn) в двух неопубликованных докладах, которые мне посчастливилось слышать, за что выражаю свою искреннюю благодарность.

239

Sylvester and Harding (eds.), Two Tudor Lives. Р. 183.

240

«Если кто возьмет жену брата своего: это гнусно; он открыл наготу брата своего, бездетны будут они» (Левит, 20: 21).

241

«Если братья живут вместе, и один из них умрет, не имея у себя сына, то жена умершего не должна выходить на сторону за человека чужого, но деверь должен войти к ней и взять ее себе в жены, и жить с нею» (Второзаконие, 25: 5).

242

Официально ни один ребенок Мэри Болейн не был признан королевским бастардом, однако факт близости с Мэри Болейн Генрих использовал в 1536 году при расторжении брака с Анной.

243

Murphy V. M. The Debate over Henry VIII’s First Divorce: An Analysis of the Contemporary Treatises. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1984.

244

Lupton J. H. A Life of John Colet. London, 1887; 2nd edn., 1909. P. 299.

245

Davis J. F. Heresy and Reformation in the South-East of England, 1520–1559. London, 1983.

246

Aston M. Lollardy and the Reformation: Survival or Revival? // History, 49. 1964. P. 149–170.

247

Wallace D. D. Puritans and Predestination: Grace in English Protestant Theology, 1525–1695. Chapel Hill, NC, 1982. P. 1–15; Davies H. Worship and Theology in England from Cranmer to Hooker, 1534–1603. Princeton, NJ, 1970. P. 95–103; Davis. Heresy and Reformation. P. 26–65.

248

Wallace. Puritans and Predestination. P. 12–13.

249

Благодаря докладу профессора Ричарда Мариуса, содержащемуся в документах семинара Института Фолджера, у меня сформировалось лучшее понимание политических взглядов Тиндейла.

250

Doctrinal Treatises and Introductions to Different Portions of the Holy Scriptures by William Tyndale / Ed. H. Walter. Cambridge: Parker Society, 1848. P. 177.

251

Guy J. A. Christopher St German on Chancery and Statute. London: Selden Society, 1985. P. 19–55.

252

Guy J. A. The Legal Context of the Controversy: The Law of Heresy // CW x. The Debellation of Salem and Bizance / Ed. Guy, R. Keen, С. H. Miller. New Haven, Conn., 1987. P. xlvii-lxvii.

253

PRO SP 6/2. P. 110–111.

254

CW ix. The Apology / Ed. J. B. TraP. New Haven, Conn., 1979. P. Ivi-vii.

255

The Correspondence of Sir Thomas More / Ed. E. F. Rogers. Princeton, NJ, 1947. P. 496.

256

Elton G. R. Reform and Reformation: England, 1509–1558. London, 1977. P. 130–56; Guy J. A. The Public Career of Sir Thomas More. Brighton, 1980. P. 113–174.

257

Marius R. Thomas More. New York, 1984. P. 397–401; Guy. Public Career. P. 167–171.

258

Two Early Tudor Lives / Ed. R. S. Sylvester, D. P. Harding. New Haven, Conn., 1962; repr. 1969. P. 228.

259

LP XVI, no. 101.

260

Doctor and Student / Ed. T. F. T. Plucknett, J. L. Barton. London: Selden Society, 1974. P. 327.

261

Ibid. P. 317.

262

Guy J. A. Henry VIII and the Praemunire Manoeuvres of 1530–1531 // English Historical Review, 97. 1982. P. 481–503; Bernard G. W. The Pardon of the Clergy Reconsidered // Journal of Ecclesiastical History, 37. 1986. P. 258–282.

263

The Collectanea is BL Cotton MS Cleopatra E. VI, fos. 16–135, обнаружено и проанализировано в Nicholson G. D. The Nature and Function of Historical Argument in the Henrician Reformation. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1977; Fox A. G., Guy J. A. Reassessing the Henrician Age: Humanism, Politics, and Reform, 1500–1550. Oxford, 1986. P. 151–178.

264

C. Whibley (ed.), Henry VIII [an edition of Hall’s Chronicle]. 2 vols.; London, 1904. ii. 185.

265

LP V, no. 171; Sir Thomas More: Neue Briefe / Ed. H. Schulte Herbriiggen. Munster, 1966. P. 97.

266

Guy. Public Career, aP. 2 (P. 207–212).

267

Ives E. W. Anne Boleyn. Oxford, 1986. P. 195–214.

268

Elton G. R. Studies tn Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols.; Cambridge, 1974–1983. ii. 82–106.

269

Fox, Guy. Reassessing the Henrician Age. P. 162–163.

270

The House of Commons, 1509–1558 / Ed. S. T. Bindoff. 3 vols.; London, 1982. i. 10–11.

271

Ibid.

272

Elton G. R. The Tudor Constitution. Cambridge, 1960; 2nd edn., 1982. P. 364–365.

273

Scarisbrick J. J. Clerical Taxation in England, 1485 to 1547 // Journal of Ecclesiastical History, 11. 1960. P. 41–54.

274

Так в англиканстве именовался папа римский.

275

Elton G. R. Policy and Police: The Enforcement of the Reformation in the Age of Thomas Cromwell. Cambridge, 1972. P. 171–216.

276

Ibid. 231–243; Bevan A. S. The Role of the Judiciary in Tudor Government, 1509–1547. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1985. chs. 7–8.

277

Elton. Policy and Police. P. 217–262.

278

Haigh C. Reformation and Resistance in Tudor Lancashire. Cambridge, 1975. P. 113; Bowker M. The Henrician Reformation: The Diocese of Lincoln under John Langland, 1521–1547. Cambridge, 1981. P. 137–139.

279

Miller H. Henry VIII and the English Nobility. Oxford, 1986. P. 68.

280

House of Commons, 1509–1558 / Ed. Bindoff. i. 12–13.

281

Chambers R. W. Thomas More. London, 1935; repr. 1957. P. 320; LP viii, no. 856. P. 326.

282

Fox, Guy. Reassessing the Henrician Age, p. 164.

283

Correspondence. Р. 498.

284

CWix. De Tristitia Christi / Ed. С. H. Miller. 2 vols.; New Haven, Conn., 1976. ii. 1073; Correspondence. Р. 498.

285

В 1537 году Уилсон принес клятву и был прощен; LPXII. i, no. 1330 (64).

286

Two Early Tudor Lives / Ed. Sylvester, Harding. P. 250.

287

Guy. Public Career. P. 75–77.

288

После расторжения брака короля с Екатериной Арагонской Мария была лишена титула принцессы Уэльской и объявлена бастардом. Та же участь постигла Елизавету, также вначале объявленную принцессой Уэльской, а затем бастардом. Ко времени женитьбы Генриха на Джейн Сеймур обе дочери короля считались незаконнорожденными, так как оба брака короля последовательно были признаны недействительными.

289

Warnicke R. M. Sexual Heresy at the Court of Henry VIII // Historical Journal, 30 (1987), 247–268; Ives. Anne Boleyn. P. 343–408.

290

Robertson M. L. Thomas Cromwell’s Servants: The Ministerial Household in Early Tudor Government and Society. Unpublished UCLA Ph. D. dissertation. 1975, fo. 316; The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War / Ed. D. R. Starkey, London, 1987. P. 110–115.

291

Sir Thomas Wyatt: The Complete Poems / Ed. R. A. Rebholz. London, 1978. P. 155.

292

Elton. Policy and Police. P. 383–400.

293

Calendar of Letters, Despatches, and State Papers Relating to the Negotiations between England and Spain, iv, pt. ii / Ed. P. de Gayangos. London, 1882. P. 623.

294

Youings J. The Dissolution of the Monasteries. London, 1971. P. 145.

295

Elton G. R. The Tudor Revolution in Government. Cambridge, 1953. P. 198; Schofield R. S. Parliamentary Lay Taxation, 1485–1547. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1963. Table 40 (facing fo. 416); Kelly M. Canterbury Jurisdiction and Influence during the Episcopate of William Warham, 1503–1532. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1963, fos. 312–313.

296

Elton. Studies, iii. 216–233; Alsop J. D. The Theory and Practice of Tudor Taxation // English Historical Review, 91. 1982. P. 5–7.

297

Dietz F. C. English Public Finance, 1485–1641. 2 vols., Urbana, Ill., 1921; 2nd edn., London, 1964. i. 137–149; Knowles D. The Religious Orders in England, iii. The Tudor Age. Cambridge, 1959; repr. 1971. P. 393–401; Youings. Dissolution of the Monasteries. P. 117–131; Fisher H. A. L. The History of England from the Accession of Henry VII to the Death of Henry VIII. 2nd edn., London, 1913, aP. 2. P. 499.

298

Starkey D. Court and Government // Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. C. Coleman, Starkey. Oxford, 1986. P. 45–46; The English Court / Ed. Starkey. P. 96–98.

299

Elton. Tudor Constitution. P. 143–144; The English Court / Ed. Starkey. P. 97–98.

300

LP XVII, no. 267; Starkey. Court and Government. P. 45; Alsop. Theory and Practice of Tudor Taxation. P. 19; The English Court / Ed. Starkey. P. 97–98.

301

Dietz, i. 130.

302

Gasquet F. A. Henry VIII and the English Monasteries. London, 1906. Table at p. 360 n. 1. По какой-то причине роспуск Уолтема откладывался, великий грабеж действительно завершился в январе 1540 года.

303

Knowles. Religious Orders, iii. 389–392, 402–417; Swales T. H. The Redistribution of the Monastic Lands in Norfolk at the Dissolution // Norfolk Archaeology, 34 /1. 1966. P. 14–44.

304

Dodds M. H., Dodds R. The Pilgrimage of Grace, 1536–1537, and the Exeter Conspiracy, 1538. 2 vols., Cambridge, 1915; Davies C. S. L. The Pilgrimage of Grace Reconsidered // Past and Present, no. 41. 1968. P. 54–76; Davies C. S. L. Popular Religion and the Pilgrimage of Grace // Order and Disorder in Early Modern England /A. Fletcher, J. Stevenson. Cambridge, 1985. P. 58–91; James M. E. Obedience and Dissent in Henrician England: The Lincolnshire Rebellion 1536 // Past and Present, no. 48. 1970. P. 3–78; Haigh C. The Last Days of the Lancashire Monasteries and the Pilgrimage of Grace. Chetham Society, 3rd ser. 17, 1969; Haigh C. Reformation and Resistance. P. 118–138; Smith R. B. Land and Politics in the England of Henry VIII: The West Riding of Yorkshire, 1530–1546. Oxford, 1970. P. 165–212; Harrison S. M. The Pilgrimage of Grace in the Lake Counties, 1536–1537. London, 1981.

305

Alack! Alack! / For the church sake / Poor commons wake, / And no marvel! / For clear it is / The decay of this / How the poor shall miss / No tongue can tell.

306

Fletcher A. Tudor Rebellions. London, 1968; 2nd edn., 1973. P. 24.

307

Davies. Popular Religion and the Pilgrimage of Grace. P. 68–72.

308

Ibid. P. 75–78.

309

Elton. Studies, iii. 183–215; James. Obedience and Dissent. P. 51–68; Smith. Land and Politics. Р. 208; Davies. Popular Religion and the Pilgrimage of Grace. P. 89–91.

310

LP VII, no. 1206.

311

Davies. Popular Religion and the Pilgrimage of Grace. P. 90; James. Obedience and Dissent. P. 57–68.

312

James. Obedience and Dissent. P. 62–63; Smith. Land and Politics. P. 171–176.

313

Dodds. Pilgrimage of Grace, ii. 297–327; Elton. Reform and Reformation. P. 279–281. Графиня была осуждена по акту дознавателя в мае 1539 года.

314

All Souls College, Oxford, MS258, fo. 64; Block J. S. Religious Nonconformity and Social Conflict: Philip Gammon’s Star Chamber Story // Albion, 13. 1981. P. 331–346; cf. Guy. Christopher St German. P. 27–28, 131.

315

Merriman R. B. Life and Letters of Thomas Cromwell. 2 vols. Oxford, 1902. ii. 129. В описании начала карьеры Томаса Кромвеля использована информация из следующих работ: Merriman R. B. Life and Letters of Thomas Cromwell. i. 1–55; Elton R. Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols.; 1974–1983. ii. 215–235, iii. 373–390; Merriman R. B. Reform and Renewal: Thomas Cromwell and the Common Weal. Cambridge, 1973; Slavin A. J. The Gutenberg Galaxy and the Tudor Revolution // Print and Culture in the Renaissance: Essays on the Advent of Printing in Europe / Ed. G. P. Tyson, S. S. Wagonheim. Newark, NJ, 1986. P. 90–109.

316

The Acts and Monuments of John Foxe / Ed. G. Townsend. 8 vols.; London, 1843–1849, v. 362–403.

317

Pocock J. G. A. The Machiavellian Moment. Princeton, NJ, 1975. P. 277.

318

Fox A. G., Guy J. A. Reassessing the Henrician Age: Humanism, Politics, and Reform, 1500–1550. Oxford, 1986. P. 143–144; Burnet G. History of the Reformation of the Church of England. 3 vols. in 6 parts. Oxford, 1820, I. ii. 278–279; Starkey D. R. Privy Secrets: Henry VIII and the Lords of the Council // History Today, 37. Aug. 1987. P. 30.

319

Основные работы по этой теме: Elton G. R. The Tudor Revolution in Government. Cambridge, 1953; Elton G. R. Reform and Reformation: England 1509–1558. London, 1977; Elton G. R. Studies, i. 173–188, iii. 373–390; Elton G. R. The Tudor Revolution: A Reply // Past and Present, no. 29. 1974. P. 26–49; Elton G. R. A New Age of Reform? // Historical Journal, 30. 1987. P. 709–716; Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. C. Coleman, D. R. Starkey. Oxford, 1986; Fox, Guy. Reassessing the Henrician Age; Hoak D. E. The Secret History of the Tudor Court: The King’s Coffers and the King’s Purse, 1542–1553 // Journal of British Studies, 26. 1987. P. 208–231; Williams P., Harriss G. L. A Revolution in Tudor History? // Past and Present, no. 25. 1963. P. 3–58; Williams P., Harriss G. L. A Revolution in Tudor History? ibid., no. 31. 1965. P. 87–96; The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War / Ed. D. R. Starkey. London, 1987.

320

Elton. Tudor Revolution, esp. P. 415–416, 420, 426–427.

321

The English Court / Ed. Starkey, passim.

322

Alsop J. D. The Structure of Early Tudor Finance, c. 1509–1558 // Revolution Reassessed / Ed. Coleman, Starkey. P. 135–162; Hoak. Secret History of the Tudor Court, esp. P. 215–231; Elton. A New Age of Reform? P. 714–715.

323

Elton. Tudor Revolution, p. 416.

324

Oxford English Dictionary, s. v. ‘revolution’.

325

Bacon’s Works / Ed. Chandos, 102; цит. в: The English Court / Ed. Starkey, p. 21.

326

The English Court / Ed. Starkey. Р. 21.

327

Davis N. Z. Poor Relief, Humanism and Heresy. The Case of Lyon // Studies in Medieval and Renaissance History, 5. 1968. P. 217–275; Grimm H. J. Luther’s Contributions to Sixteenth-century Organization of Poor Relief // Archiv fhr Reformationsgeschichte, 61. 1970. P. 222–234; Heller H. Famine, Revolt and Heresy at Meaux, 1521–1525. ibid. 68. 1977. P. 133–156; Kingdon R. M. Social Welfare in Calvin’s Geneva // American Historical Review, 76. 1971. P. 50–69; Pullan B. Rich and Poor in Renaissance Venice. Oxford, 1971. P. 239–291; Some Early Tracts on Poor Relief / Ed. F. R. Salter. London, 1926.

328

De la vicissitude ou variete des choses en 1’univers. Paris, 1579; Davis N. Z. A New Montaigne. The New York Review of Books. 19 Nov. 1987. P. 53.

329

Guy J. A. Christopher St German on Chancery and Statute. London: Selden Society, 1985. P. 25–33, 127–135; Guy J. A. The Tudor Commonwealth: Revising Thomas Cromwell // Historical Journal, 23. 1980. P. 681–687; Elton G. R. Reform and Renewal. P. 66–157; Elton G. R. English Law in the Sixteenth Century: Reform in an Age of Change // Studies, iii. 274–288; Elton G. R. A New Age of Reform? P. 716. Несмотря на то что Сен-Жермен не был лютеранином, многие его мысли о церкви и помощи бедным предвосхищались в брошюре Лютера The Address to the German Nobility, 1520. Slavin A. J. Upstairs, Downstairs: Or the Roots of Reformation. Huntington Library Quarterly. 1986. P. 243–260; Grimm. Luther’s Contributions to Sixteenth-century Organization of Poor Relief. P. 225–233.

330

Elton. Tudor Revolution. P. 316–52; Elton. Studies, iii. 21–38.

331

Ellis S. G. Reform and Revival: English Government in Ireland, 1470–1534. London, 1986. P. 31–48; A Collection of Ordinances and Regulations for the Government of the Royal Household. London, 1790. P. 159–160; Guy J. A. The Privy Council: Revolution or Evolution? // Revolution Reassessed / Ed. Coleman, Starkey. P. 67–68; Fox, Guy. Reassessing the Henrician Age. P. 135–136.

332

PRO SP 1/59, fo. 77; SP 1/235, fo. 37; LP IV. iii, aP. 67; LP Add. I, no. 481.

333

27 Henry VIII, c. 63. Вдохновителем принятия Закона Кале был сэр Уильям Фицуильям (впоследствии граф Саутгемптон). См.: Starkey. Privy Secrets. Р. 31.

334

LP Add. I, no. 944.

335

LP VI, no. 551.

336

The English Court / Ed. Starkey. P. 16–20.

337

LP VI, no. 1071.

338

Guy. Privy Council. P. 68–75. Cf. Starkey. Privy Secrets. P. 29–31.

339

LPXIII. i, no. 1 (неверно датировано LP 1538 годом); как следует из самого документа, он был составлен вскоре после подавления «Благодатного паломничества». Guy. Privy Council. P. 74–85; Guy. The Court of Star Chamber and its Records to the Reign of Elizabeth I. London, 1985. P. 6–8.

340

Elton. Studies, iii. 27–28.

341

Elton G. R. Revisionism Reassessed: The Tudor Revolution a Generation Later // Encounter. issue for July/Aug. 1986. P. 38, где говорится, что Кромвель создал Тайный совет «до первых признаков восстания в Линкольншире, о чем говорит исключение лорд-мэра Лондона, который прежде всегда назначался в Совет».

342

BL Lansdowne MS160, fo. 312; St. Pap. i. 384–385; LPAdd. I, no. 1053.

343

BL Lansdowne MS160, fo. 312; St. Pap. i. 384–385; LPAdd. I, no. 1053; Elton. Studies, iii. 27 n. 55 (где зафиксирована ссылка на LP VII, no. 1060, она не относится к мэру Лондона); Stow J. Survey of London / Ed. G. B. Wheatley. London, 1912; rev. edn. 1956, repr. 1970. P. 469.

344

LP Add. I, no. 1053, процитировано в: Elton. Studies, iii. 27–28. Факт состоит в том, что Уоррен просто исчезает из протоколов, как и другие второстепенные советники и судьи. Однако, учитывая малочисленность источников и то, что подобные разнообразные исчезновения случаются в совершенно разное время, сей факт никак не проливает свет на вопрос о дате исключения лорд-мэра Лондона из состава Совета.

345

Guy. Privy Council. P. 76–80; Fox, Guy. Reassessing the Henrician Age. P. 121–147.

346

Guy. Privy Council. P. 78–79; Starkey. Privy Secrets. P. 29–31; Elton. Studies, i. 190–200. По-новому представлен этот вопрос в: Mayer T. F. Thomas Starkey and the Commonweal: Humanist Politics and Religion in the Reign of Henry VIII. Cambridge, 1988. Однако идеологический вклад по-прежнему более мощно подчеркивается в: Starkey D. R. The Lords of the Council: Aristocracy, Ideology, and the Formation of the Tudor Privy Council, неопубликованный доклад, прочитанный на 101-м ежегодном собрании Американской исторической ассоциации, 27–30 декабря 1986 года. Я глубоко благодарен доктору Старки за то, что он выслал мне копию доклада до публикации.

347

Elton. Tudor Revolution. P. 330, 337; Guy. Privy Council. P. 77–80.

348

Elton. Tudor Revolution. P. 331, 338–339; Guy. Privy Council. P. 77–79.

349

Elton. Tudor Revolution. P. 331, 338.

350

St. Pap. i. 508.

351

Elton. Tudor Revolution, p. 338; Guy. Privy Council. Р. 77.

352

Repr. Humanist Scholarship and Public Order / Ed. D. S. Berkowitz. Washington DC: Folger Books, 1984. P. 181–182.

353

Guy. Privy Council. P. 78–80.

354

LP XIII. i, no. 1. К 1540 году из Совета 1536–1537 годов было удалено семь советников; Guy. Privy Council. Р. 79.

355

По этому вопросу, полагаю, критика доктора Старки моей книги Privy Council вполне уместна; см.: The Lords of the Council и Privy Secrets. P. 30–31.

356

PRO PC2/1. Р. 1; Guy. Privy Council. Р. 74.

357

См. с. 185–188.

358

Здесь я полемизирую с собственной книгой «Тайный совет», с. 85, соглашаясь с доктором Старки, что был не вполне конкретен относительно того, когда «чрезвычайный Совет» 1536–1537 годов стал зрелым Тайным советом 1540 года. См.: ‘The Lords of the Council’, and his ‘Privy Secrets’. P. 30–31.

359

The English Court / Ed. Starkey. Р. 21.

360

Главным образом см.: Hirst D. Court, Country, and Politics before 1629 // Faction and Parliament: Essays on Early Stuart History / Ed. K. Sharpe. Oxford, 1978. P. 105–137.

361

Smith R. B. Land and Politics in the England of Henry VIII: The West Riding of Yorkshire, 1530–46. Oxford, 1970. P. 123; Williams P. The Tudor Regime. Oxford, 1979.

362

The Governance of England / Ed. C. Plummer. Oxford, 1885; 2nd edn., 1926. P. 129.

363

Given-Wilson C. The Royal Household and the King’s Affinity: Service, Politics and Finance in England, 1360–1413. New Haven, Conn., 1986. P. 203–257.

364

Quoted in ibid. 219.

365

Morgan D. A. L. The House of Policy: The Political Role of the Late-Plantagenet Household, 1422–1485 // The English Court / Ed. Starkey. P. 64–67.

366

Ibid. P. 66.

367

Mousnier R. Le Conseil du Roi de Louis XII a la Revolution // Travaux du Centre de Recherches sur la Civilisation de 1’Europe Moderne, 6. Paris, 1970. P. 5–20.

368

Harsgor M. Recherches sur le personnel du Conseil du Roi sous Charles VIII et Louis XII. 4 vols. Lille, 1980; Decrue F. De consilio regis Francisci I. Paris, 1885; Guy J. A. The French King’s Council, 1483–1526 // Kings and Nobles in the Later Middle Ages: A Tribute to Charles Ross / Ed. R. A. Griffiths, J. Sherborne. Gloucester, 1986. P. 274–294.

369

La Monarchic de France / Ed. J. Poujol. Paris, 1961. esp. P. 135–142; The Monarchy of France / Ed. D. R. Kelley, J. H. Hexter, etal.(New Haven, Conn., 1981, esp. P. 73–81.

370

BL Cotton MS Titus B. l, fo. 466 (LP VII, no. 420).

371

Об этой политике в конце Средних веков см. в: Given-Wilson. Royal Household and the King’s Affinity. P. 203–217.

372

Классификация такова: 50 королевских рыцарей, 70 королевских оруженосцев, 69 герольдмейстеров, 65 помощников герольдмейстера, 82 мажордома личных покоев, 39 хранителей личных покоев, 68 камердинеров и 50 пажей личных покоев. Эти цифры предварительны и получены в результате моего текущего исследования.

373

Среди них герцог Саффолк, сэр Томас Чейни, сэр Уильям Сэндис, сэр Уильям Парр, сэр Томас Болейн, сэр Уильям Фицуильям, сэр Энтони Брауни, сэр Джон Рассел и сэр Эдвард Сеймур.

374

BL Cotton MS Titus B. l, fo. 184 (LP III. i, no. 576 (3).

375

LP III. i, no. 578; Miller H. Henry VIII and the English Nobility. Oxford, 1986. P. 83–84.

376

LP II. i, no. 2735 (ошибочно датируется 1516 годом; верные данные см. на с. 1535); LP IV. i, no. 1939 (8).

377

Об этом процессе в действии до Булонской кампании 1544 года см.: LP XIX. i, nos. 273–276.

378

OED здесь под названием ‘manred’.

379

LP XIV. i. 643.

380

Несколько примеров см. в: The English Court / Ed. Starkey. P. 90–91.

381

St. Pap. i. 411–415, 545–547.

382

Jacob G. Law Dictionary, rev. T. E. Tomlins. 2 vols.; London, 1797, s. v. ‘posse comitatus’, ‘sheriff’; List of Sheriffs for England and Wales From the Earliest Times to AD1831. London, PRO, 1898; Smith. Land and Politics. P. 129–130; Given-Wilson. Royal Household and the King’s Affinity. P. 246–254.

383

Jacob. Law Dictionary, s. v. ‘coroner’, ‘escheator’, ‘constable’; Hunnisett R. F. The Medieval Coroner. Cambridge, 1961; Kent J. R. The English Village Constable, 1580–1642. Oxford, 1986.

384

Эта оценка основана на следующих работах: Zell M. L. Early Tudor JPs at Work // Archaeologia Cantiana, 93. 1977. P. 125–143; Forster G. C. F. The East Riding Justices of the Peace in the Seventeenth Century. East Yorks. Local History Society, York, 1973; Gleason J. H. The Justices of the Peace in England, 1558–1640. Oxford, 1969; Putnam B. Early Treatises on the Practice of the Justices of the Peace. Oxford, 1924.

385

LPiv. ii, nos. 3665, 3712, 3819, 3822; PRO E36/257, art. 6; Tudor Royal Proclamations, i. The Early Tudors / Ed. P. L. Hughes, J. F. Larkin. New Haven, Conn., 1964. P. 172–174; Calendar of State Papers, Venetian, 1527–1533. London, 1871. P. 701; Hodgett G. A. J. Tudor Lincolnshire. Lincoln, 1975; Jones M. K. Lady Margaret Beaufort, the Royal Council and an Early Fenland Drainage Scheme // Lincolnshire History and Archaeology, 21. 1986. P. 11–16.

386

PRO SP 1/14, fos. 108–113 (LP II. i, 2579*); дата установлена в: Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS2652, fo. 7.

387

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS2655, fo. 15v; Ellesmere MS2652, fo. 12; PRO C254/161/25–26; Tudor Royal Proclamations / Ed. Hughes and Larkin. i. 153–154.

388

Zell. Early Tudor JPs at Work. P. 126–127; Smith. Land and Politics. P. 153–155, table 15.

389

St. Pap. iv. 155; Guy J. A. The Cardinal’s Court: The Impact of Thomas Wolsey in Star Chamber. Hassocks, 1977. P. 30–35, 72–78, 119–131.

390

Guy. Cardinal’s Court. P. 121–124.

391

Edwards J. G. The Principality of Wales, 1267–1967. Caernarvon, 1969; The Marcher Lordships of South Wales, 1415–1536 / Ed. T. B. Pugh. Cardiff, 1963; Griffiths R. A. The Principality of Wales in the Later Middle Ages: The Structure and Personnel of Government, i. South Wales, 1277–1536. Cardiff, 1972; Chrimes S. B. Henry VII. London, 1972; repr. 1977. P. 245–257; Williams P. The Council in the Marches of Wales under Elizabeth I. Cardiff, 1958. P. 3–15.

392

LPvi, nos. 386 (2), 1381 (1, 3), 1382; LP vn, no. 781; Roberts P. R. The “Acts of Union” and the Tudor Settlement of Wales. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1966.

393

Roberts. The “Acts of Union” fos. 376–380; Williams. Council in the Marches of Wales. P. 21–33; Rees W. The Union of England and Wales // Transactions of the Honourable Society of Cymmrodorion. 1937. P. 27–100.

394

Reid R. R. The King’s Council in the North. London, 1921; repr. 1975. P. 149–159; Haigh C. Reformation and Resistance in Tudor Lancashire. Cambridge, 1975. P. 136–137; Smith. Land and Politics. P. 155–159.

395

LPxiV. i, no. 743; Youings J. A. The Council of the West // Transactions of the Royal Historical Society, 5th ser. 10. 1960. P. 41–60; Willen D. John Russell, First Earl of Bedford: One of the King’s Men. London, 1981. P. 30–31, 39, 65–68, 76–79, 81.

396

Harold Garrett-Goodyear R. Revival of Quo Warranto and Early Tudor Policy towards Local governors, 1485–1540. Unpublished Harvard University Ph. D. dissertation. 1973, fo. 429.

397

27 Hen. VIII, c. 24.

398

Garrett-Goodyear, fo. 561.

399

The Acts and Monuments of John Foxe / Ed. G. Townsend. 8 vols. London, 1843–9, v. 378. P. 403.

400

Elton G. R. Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols. Cambridge, 1974–1983. iii. 377–378.

401

EHDv. 1485–1558 / Ed. С. H. Williams. London, 1967, nos. 113, 115.

402

Whiting R. The Reformation in the South-West of England. Unpublished Exeter Ph. D. dissertation. 1977. fos. 168–178, 253–265; Brigden S. E. The Early Reformation in London, 1520–1547: The Conflict in the Parishes. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1979. fo. 199; Clark P. English Provincial Society from the Reformation to the Revolution: Religion, Politics, and Society in Kent, 1500–1640. Hassocks, 1977. P. 34–68; The English Reformation Revised / Ed. C. Haigh. Cambridge, 1987. P. 12–13.

403

EHDv, no. 112; Ridley J. Thomas Cranmer. Oxford, 1962; repr. 1966. P. 113–115; Elton G. R. Reform and Renewal: Thomas Cromwell and the Common Weal. Cambridge, 1973. P. 35.

404

Reassessing the Henrician Age: Humanism, Politics, and Reform, 1500–1550 / Ed. A. G. Fox, J. A. Guy. Oxford, 1986. P. 199–205.

405

EHD v, no. 114; Ridley. Cranmer. P. 121–126.

406

Ridley. Cranmer. P. 131–153. Это был второй брак Кранмера, его первая жена умерла; Ibid. P. 16–17.

407

Brooks P. N. The Principle and Practice of Primitive Protestantism in Tudor England: Cranmer, Parker and Grindal as Chief Pastors, 1535–1577 // Reformation Principle and Practice / Ed. Brooks. London, 1980. P. 121–133.

408

Brigden. Early Reformation in London. fos. 118–122. P. 142–147; Lyons S. M. Conflict and Controversy: English Bishops and the Reformation, 1547–1558 // Unpublished Brown University Ph. D. dissertation. 1980. fos. 49–90; Block J. Thomas Cromwell’s Patronage of Preaching // Sixteenth-century Journal, 8. 1977. P. 37–50; Ridley. Cranmer. P. 125–130.

409

Slavin A. J. The Rochepot Affair // Sixteenth-century Journal, 10. 1979. P. 3–19; Whiting. Reformation in the South-West. fos. 36, 49.

410

Guy J. A. The Public Career of Sir Thomas More. Brighton, 1980. P. 110–111; H. A. L. Fisher. The History of England from the Accession of Henry VII to the Death of Henry VIII. London, 1913. P. 442; Ridley. Cranmer. P. 254–255; Swensen P. C. Noble Hunters of the Romish Fox: Religious Reform at the Tudor Court, 1543–1564. Unpublished UC Berkeley Ph. D. dissertation. 1981. fos. 160–174.

411

Knecht R. J. Francis I. Cambridge, 1982. P. 248–252; Knecht R. J. Francis I, “Defender of the Faith”? // Wealth and Power in Tudor England / Ed. E. W. Ives, R. J. Knecht, J. J. Scarisbrick. London, 1978. P. 106–127.

412

Redworth G. A Study in the Formulation of Policy: The Genesis and Evolution of the Act of Six Articles // Journal of Ecclesiastical History, 37. 1986. P. 42–67; Life and Letters of Thomas Cromwell / Ed. R. B. Merriman. 2 vols. Oxford, 1902. i. 233–237.

413

Foxe, v. 230. На Тайной вечере Христос сказал: «Сие есть тело мое, которое за вас предается; сие творите в Мое воспоминание» (Евангелие от Луки, 22: 19).

414

The History of the King’s Works iv. 1485–1660. Part II / Ed. H. M. Colvin. London, 1982. P. 6–7, 369–401.

415

Вероятнее всего, имеется в виду Мария де Гиз, к тому времени овдовевшая в первом браке герцогиня Лонгвиль.

416

Вильгельм V Богатый, герцог Юлих-Клеве-Берг.

417

Redworth. The Genesis and Evolution of the Act of Six Articles. P. 45–67; Life and Letters of Thomas Cromwell / Ed. Merriman. i. 285–292.

418

Redworth. The Genesis and Evolution of the Act of Six Articles. P. 42–67; Elton. Studies, iii. 221–222; Starkey D. R. Privy Secrets: Henry VIII and the Lords of the Council // History Today. Aug. 1987. P. 30–31; Lehmberg S. E. The Later Parliaments of Henry VIII, 1536–1547. Cambridge, 1977. P. 57–74.

419

31 Henry VIII, c. 10; Starkey D. R. The Lords of the Council: Aristocracy, Ideology, and the Formation of the Tudor Privy Council (неопубликованный доклад, прочитанный на 101-м ежегодном собрании Американской исторической ассоциации 27–30 декабря 1986 года; я глубоко благодарен доктору Старки за то, что он прислал мне копию); Lehmberg. Later Parliaments. P. 299.

420

Miller H. Henry VIII and the English Nobility. Oxford, 1986. P. 113–116; Starkey D. R. History without Politics // Journal of Ecclesiastical History, 28. 1977. P. 397–400.

421

The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War / Ed. D. R. Starkey. London, 1987. P. 114–116.

422

Potter D. L. Diplomacy in the Mid-Sixteenth Century: England and France, 1536–1550. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1973. fos. 27–35; Merriman. Life and Letters of Thomas Cromwell. i. 284–285.

423

The Lisle Letters / Ed. M. St Clare Byrne. 6 vols.; Chicago, 1981. vi. 61–66.

424

Ibid. 58–59.

425

Elton G. R. Reform and Reformation: England, 1509–1558. Cambridge, 1977. P. 290.

426

Lisle Letters, vi. 74–234; Slavin A. J. Cromwell, Lisle and the Calais Sacramentarians: The Politics of Conspiracy // Albion, 9. 1977. P. 316–336.

427

LP xv, no. 850 (11).

428

Головной убор, разновидность берета Тюдоровской эпохи, круглая мягкая шляпа с небольшими полями.

429

Sir Thomas Wyatt: The Complete Poems / Ed. R. A. Rebholz. London, 1978. P. 86.

430

The pillar perished is whereto I leant, / The strongest stay of mine unquiet mind; The like of it no man again can find.

431

Elton. Studies, i. 189–230; Merriman. Life and Letters of Thomas Cromwell, i. 285–302; Redworth G. Whatever happened to the English Reformation? // History Today. Oct. 1987. P. 36.

432

Guy J. A. The Privy Council: Revolution or Evolution? // Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. C. Coleman, D. R. Starkey. Oxford, 1986. P. 74; Slavin A. J. Politics and Profit: A Study of Sir Ralph Sadler, 1507–1547. Cambridge, 1966. P. 140–144; LP XVI, no. 394 (6).

433

Starkey. Privy Secrets. P. 30–31; Starkey. Stewart Serendipity: A Missing Text of the Modus Tenendi Parliamentum // Fenway Court. 1986. P. 38–49; Starkey. The Lords of the Council; Mayer T. F. Thomas Starkey and the Commonweal: Humanist Politics and Religion in the Reign of Henry VIII. Cambridge, 1988.

434

Остальные десять членов Тайного совета посещали заседания значительно реже. В число девяти входили граф Хартфорд (лорд-адмирал, 1542–1543; лорд — управляющий двором, 1543–1547; позже лорд-протектор Сомерсет); лорд Рассел (лорд-адмирал, 1540–1543; лорд — хранитель Малой печати, 1542–1555); лорд Сент-Джон (лорд-управляющий; лорд — президент Тайного совета, 1545–1550); сэр Томас Райотсли (лорд-канцлер, 1544–1547); Стивен Гардинер (епископ Винчестер); сэр Джон Гейдж (управляющий королевским двором); сэр Энтони Браун (королевский конюший); сэр Энтони Уингфилд (помощник управляющего королевским двором) и сэр Уильям Пэджет (генеральный секретарь, 1543–1547). Посещаемость была вычислена по APC i. (London, 1890), 3–302. Я глубоко благодарен профессору Славину, который предложил мне этот полезный способ получения информации.

435

Дядя королевы Екатерины Говард.

436

Речь, скорее всего, идет о кишечном заболевании. Есть предположения о холере или дезинтерии.

437

Кардинал Дэвид Битон находился в заключении в замке Далкит, принадлежащем фамилии Дуглас.

438

Противостояние проанглийской партии, возглавляемой регентом графом Арраном, и профранцузской, возглавляемой королевой-матерью Марией де Гиз и кардиналом Битоном, продолжалось несколько лет, до тех пор, пока не появилась возможность заключить для Марии Стюарт французский брак.

439

Начались войны «грубого сватовства». Термин, впрочем, возник намного позже события.

440

Дочь Маргариты Тюдор, вдовы Якова IV Стюарта, и старшей сестры Генриха VIII Тюдора, от Арчибальда Дугласа, 6-го графа Ангуса, бывшего регентом Шотландии во времена малолетства короля Якова V.

441

Мэтью Стюарт, граф Леннокс — один из претендентов на престол Шотландии по боковой линии, впоследствии на короткий срок — регент Шотландии при Якове VI.

442

Автор несколько преувеличивает масштаб военной помощи, оказываемой Генрихом Валуа Шотландии. Битон был не единственным главой профранцузской шотландской оппозиции, его смерть оказалась результатом внутренних конфликтов канцлера и шотландской знати (впрочем, его убийцам, осажденным в замке Сент-Эндрюс, англичане оказывали помощь морским путем).

443

LP XX. ii. P. xxxviii-xliv.

444

LP XXI. i, no. 1014.

445

Schofield R. S. Parliamentary Lay Taxation, 1485–1547. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1963. Table 40 (facing fo. 416); Dietz F. C. English Public Finance, 1485–1641. 2 vols.; Urbana, Ill., 1921; 2nd edn., London, 1964. i. 144–177.

446

Существенная переоценка приведена в Gunn S. J. The French Wars of Henry VIII // The Origins of War in Early Modern Europe. London, 1987. P. 28–47.

447

History of the King’s Works / Ed. Colvin. iv. 373.

448

Alsop J. D. The Theory and Practice of Tudor Taxation // English Historical Review, 97. 1982. P. 1–30.

449

A Discourse of the Commonweal of this Realm of England / Ed. M. Dewar. Charlottesville, Va., 1969. P. 36, 89; Alsop. Theory and Practice ofTudor Taxation. P. 12–13.

450

Alsop. Theory and Practice ofTudor Taxation. P. 19–20; Hoak D. E. The Secret History of the Tudor Court: The King’s Coffers and the King’s Purse, 1542–1553 // Journal of British Studies, 26. 1987. P. 208–231.

451

Последующее описание в значительной степени строится на убедительной гипотезе, изложенной в: Redworth. Whatever happened to the English Reformation? P. 29–36. См. также: Davis. Heresy and Reformation in the South-East. P. 66–97.

452

Tudor Royal Proclamations, i. The Early Tudors / Ed. P. L. Hughes, J. F. Larkin. New Haven, Conn., 1964. P. 349–350.

453

Redworth. Whatever happened to the English Reformation?’ P. 34.

454

APC i. 127.

455

Miscellaneous Writings and Letters of Thomas Cranmer / Ed. J. E. Cox. Parker Society, Cambridge, 1846. P. 83 n. 1.

456

Muller J. A. Stephen Gardiner and the Tudor Reaction. New York, 1926. P. 104–105.

457

Lehmberg. Later Parliaments. P. 186–188.

458

Ibid. P. 198.

459

Clark. English Provincial Society. P. 60–66.

460

Muller. Stephen Gardiner. P. 109–110.

461

Ibid. P. 110–112; Ridley. Cranmer. P. 229–245; заслуживающие внимания документы напечатаны в: LP XVIII. ii. 546 (P. 291–378).

462

Clark. English Provincial Society. P. 59–61.

463

Дополнительную информацию о народной Реформации, представленную Кларком, см. в: Davis. Heresy and Reformation in the South-East. P. 80–97. Я искренне благодарен профессору А. Дж. Славину за дискуссию о заговоре пребендариев в Институте Фолджера.

464

Swensen. Noble Hunters of the Romish Fox. fos. 60–156, 192–208. См. также: Elton. Reform and Reformation. P. 318–330.

465

Foxe, v. 464–497.

466

Ibid. P. 464–497, 537–550, 553–561, aP. xvi; Davis. Heresy and Reformation in the South-East. P. 96–97; Slavin. The Fall of Lord Chancellor Wriothesley. P. 273–274.

467

Последующее изложение событий по поводу завещания Генриха VIII и регентского совета Эдуарда VI в значительной степени основано на новом исследовании профессора Дейла Хоука, в частности находке в библиотеке лондонской юридической школы Inner Temple копии завещания Генриха, датированной 13 декабря 1546 года. Этот текст был неизвестен предыдущим исследователям проблемы. Выражаю глубокую признательность профессору Хоуку за разрешение изучить его выводы до публикации. См.: Hoak D. E. The Reign of Edward VI. London, forthcoming.

468

APC i. 158–302; LP XX. ii, aP. 2.

469

Starkey D. R. Court and Government // Revolution Reassessed / Ed. Coleman, Starkey. P. 46–55.

470

LPxxi. i, no. 1537 (34).

471

Это самая важная находка профессора Хоука; см. его предстоящую работу Reign of Edward VI.

472

Я обязан этой информацией любезности профессора Хоука.

473

Foxe, vi. 163–164.

474

LP XXI. ii. 634; Miller H. Henry VIII’s Unwritten Will: Grants of Lands and Honours in 1547 // Wealth and Power in Tudor England / Ed. Ives et al. P. 87–105; Starkey D. R. From Feud to Faction: English Politics c. 1450–1550 // History Today, 32. Nov. 1982. P. 22.

475

Starkey. From Feud to Faction. P. 22. Профессор Хоук любезно предоставил мне текст фрагментов завещания короля.

476

Slavin. The Fall of Lord Chancellor Wriothesley. P. 268–270, 283–285.

477

Hoak D. E. The King’s Privy Chamber, 1547–1553 // Tudor Rule and Revolution / Ed. D. J. Guth, J. W. McKenna, Cambridge, 1982. P. 105–107; Hoak D. E. The King’s Council in the Reign of Edward VI. Cambridge, 1976. P. 118, 149–1451, 260–261, 325 n. 44.

478

Hoak. King’s Council. P. 233.

479

Томас Сеймур, барон Садли, без одобрения Регентского совета уговорил вдову короля Екатерину Парр вступить с ним в брак. Сомерсет был в бешенстве, но Садли поддержал король Эдуард. Под опекунством Екатерины Парр находилось несколько знатных молодых девушек, в том числе наследница престола принцесса Елизавета и вероятная наследница престола леди Джейн Грей. В пользу обручения последней с королем Эдуардом плел интриги Садли, но неудачно. Искомой власти Садли браком с Парр не добился, вдобавок скомпрометировав юную Елизавету недвусмысленными знаками внимания, ввиду чего та была выслана из дома Екатерины Парр в Вудсток. Сама Екатерина умерла вскоре после того, как родила единственного ребенка — Мэри Сеймур. Таким образом, Томас Сеймур вновь оказался завидным, но недальновидным женихом, потому как попытка жениться на сестре короля без одобрения Регентского совета и короля была государственной изменой.

480

Slavin. The Fall of Lord Chancellor Wriothesley. P. 271.

481

Bush M. L. The Government Policy of Protector Somerset. London, 1975. P. 1–6, 160–161.

482

Ibid. P. 7–39.

483

Ibid. 33; Dietz, i. 178–187; Alsop. Theory and Practice of Tudor Taxation. P. 23.

484

Bush. Protector Somerset. P. 100–126; King J. N. Freedom of the Press, Protestant Propaganda, and Protector Somerset // Huntington Library Quarterly, 40. 1976. P. 1–9.

485

APC ii. 312.

486

Brigden. Early Reformation in London. fos. 336, 364.

487

Bush. Protector Somerset. P. 119–123.

488

Scarisbrick J. J. The Reformation and the English People. Oxford, 1984. P. 112–131.

489

Foxe, v. 716–718; Hutton R. The Local Impact of the Tudor Reformations // The English Reformation Revised / Ed. C. Haigh. Cambridge, 1987. P. 114–138.

490

Hutton. Local Impact of the Tudor Reformations. P. 121, 125.

491

Foxe, v. 716–721.

492

Bush. Protector Somerset. P. 103.

493

Lords Journals, i. 331, 343.

494

Bush. Protector Somerset. P. 40–83; Elton. Studies. iii. 249–251.

495

Bush. Protector Somerset. P. 84–99; Cornwall J. Revolt of the Peasantry, 1549. London, 1977; Beer B. L. Rebellion and Riot: Popular Disorder in England during the Reign of Edward VI. Kent, Ohio, 1982. P. 38–139; Manning R. B. Violence and Social Conflict in Mid-Tudor Rebellions // Journal of British Studies, 16. 1977. P. 18–40; MacCulloch D. Kett’s Rebellion in Context // Past and Present, no. 84. 1979. P. 36–59; Youings J. A. The South-Western Rebellion of 1549 // Southern History, 1. 1979. P. 99–122.

496

Manning. Violence and Social Conflict. P. 28.

497

Ibid. P. 27.

498

Youings. South-Western Rebellion. P. 103–107, 114–115, 117–119.

499

MacCulloch. Kett’s Rebellion in Context. P. 58–59.

500

Bush. Protector Somerset. P. 98.

501

PRO SP 10/8, fos. 8–11.

502

Hoak D. E. The King’s Council in the Reign of Edward VI. Cambridge, 1976. P. 53–55, 241–258.

503

APC ii. 340–345; Hoak D. E. The King’s Privy Chamber, 1547–1553 // Tudor Rule and Revolution / Ed. D. J. Guth, J. W. McKenna. Cambridge, 1982. P. 91, 98–102.

504

Hoak. King’s Council. P. 55–71; Hoak. The King’s Privy Chamber. P. 93–94.

505

The Acts and Monuments of John Foxe / Ed. G. Townsend. 8 vols. London, 1843–1849. vi. 287–290.

506

Slavin A. J. The Fall of Lord Chancellor Wriothesley: A Study in the Politics of Conspiracy // Albion 7. 1975. P. 275; Stone L. Patriarchy and Paternalism in Tudor England: The Earl of Arundel and the Peasants Revolt of 1549 // Journal of British Studies, 13. 1974. P. 19–23.

507

Hoak D. E. Rehabilitating the Duke of Northumberland: Politics and Political Control, 1549–1553 // The Mid-Tudor Polity c. 1540–1560 / Ed. J. Loach, R. Tittier. London, 1980. P. 29–51; Hoak D. E. King’s Council. P. 91–110, 142–144, 146–1451, 262–268; Hoak D. E. The King’s Privy Chamber. P. 97–103.

508

Hoak. King’s Council. P. 73–76.

509

Очередность рассаживания на торжественных мероприятиях и место за столом были очень иллюстративны для обозначения положения в обществе в ту эпоху.

510

APC iii. 411; Hoak. King’s Council. P. 150–151.

511

Hoak. King’s Council. P. 199–201.

512

Hoak. Rehabilitating the Duke of Northumberland. P. 41–42; Lehmberg S. E. Sir Walter Mildmay and Tudor Government. Austin, Texas, 1964. P. 28–39; Richardson W. C. The History of the Court of Augmentations, 1536–1554. Baton Rouge, La., 1961. P. 111–196; Alsop J. D. The Structure of Early Tudor Finance, c. 1509–1558 // Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. C. Coleman, D. R. Starkey. Oxford, 1986. P. 135–162.

513

Hoak. King’s Council. P. 203–213; Hoak. The King’s Privy Chamber. P. 106–107; Dietz F. C. English Public Finance, 1485–1641. 2 vols.; Urbana, Ill., 1921; 2nd edn., London, 1964. i. 188–201.

514

APC iv. 109.

515

Alsop J. D. The Revenue Commission of 1552 // Historical Journal, T1. 1979. P. 511–533; Elton G. R. Mid-Tudor Finance. ibid., 20. 1977. P. 737–740; Elton G. R. The Tudor Revolution in Government. Cambridge, 1953. P. 230–238; The Report ojthe Royal Commission of 1552 / Ed. W. C. Richardson. Morgantown, W. Va., 1974; его же History of the Court of Augmentations. P. 197–213.

516

Documents Concerning the Negotiations of the Anglo-French Treaty of March 1550 // Camden Miscellany, XXVIII / Ed. D. L. Potter. Camden Society, 4th ser., 29. London, 1984. P. 58–180.

517

Лидер шотландской Реформации, основатель шотландской пресвитерианской церкви.

518

Beer B. L. Northumberland: The Political Career of John Dudley, Earl of Warwick and Duke of Northumberland. Kent, Ohio, 1973. P. 143. За день до смерти Нортумберленд заявил, что впервые принял протестантские догматы в 1537 году, тут есть противоречие. Его «исповедь» логична, поскольку он признал верховную власть Марии и надеялся, что она может пощадить его. Кроме того, Мария и Гардинер добивались обращения герцога в католичество в целях пропаганды. Ibid. P. 158–159; Hoak. King’s Council. P. 243.

519

Инфекционное заболевание неизвестной этиологии, в царствование Тюдоров было несколько эпидемий.

520

Spufford M. Puritanism and Social Control? // Order and Disorder in Early Modern England / Ed. A. Fletcher, J. Stevenson. Cambridge, 1985. P. 41–57.

521

Hutton R. The Local Impact of the Tudor Reformations // The English Reformation Revised / Ed. C. Haigh. Cambridge, 1987. P. 114–138; Strype J. The Life of the Learned Sir John Cheke, Knight. Oxford, 1821. P. 189–218.

522

Катализатором послужил гуманизм. И протестанты, и католики выступали за проекты социального обеспечения, так происходило, например, в Монсе, Ипре, Лионе, Венеции, Виттенберге, Нюрнберге и Страсбурге. Elton G. R. Reform and Renewal: Thomas Cromwell and the Common Weal. Cambridge, 1973; Elton G. R. Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols.; Cambridge, 1974–1983. ii. 137–154; Guy J. A. Christopher St German on Chancery and Statute. Selden Society, London, 1985. P. 28–32.

523

Slack P. Social Policy and the Constraints of Government, 1547–1558 // The Mid-Tudor Polity / Ed. Loach, Tittier. P. 94–115.

524

Davies H. Worship and Theology in England from Cranmer to Hooker, 1534–1603. Princeton, NJ, 1970. P. 106–111; Wallace D. D. Puritans and Predestination: Grace in English Protestant Theology, 1525–1695. Chapel Hill, NC, 1982. P. 3–19; Puritanism in Tudor England / Ed. H. C. Porter, London, 1970. P. 295–300.

525

Среднее количество, по правде говоря, дает искаженное представление: в 1550 году было напечтано 206 названий, затем выходило в среднем по 82 названия в год. После восстаний 1549 года Тайный совет снова ввел цензуру, назначив цензорами Петре, Смита и Сесила (APC312). King J. N., Freedom of the Press, Protestant Propaganda, and Protector Somerset // Huntington Library Quarterly, 40. 1976. P. 2–8.

526

Lords Journals, i. 384, 387.

527

The Two Liturgies… in the Reign of King Edward VI / Ed. J. Ketley. Parker Society, Cambridge, 1844. P. 179; Common Places of Martin Bucer / Ed. D. F. Wright. Appleford, 1972. P. 26.

528

Foxe, vi. 4–7.

529

Hutton. The Local Impact of the Tudor Reformations. P. 125–126.

530

Я обязан этой информацией любезности доктора Сьюзен Бригден. При Марии радикалов преследовали не только по обвинениям в ереси, но и, например, по обвинениям в сексуальных преступлениях. Cf. Loades D. M. The Reign of Mary Tudor: Politics, Government, and Religion in England, 1553–1558. London, 1979. P. 284.

531

Haigh C. Reformation and Resistance in Tudor Lancashire. Cambridge, 1975. P. 145.

532

Whiting R. The Reformation in the South-West of England. Unpublished Exeter University Ph. D. dissertation. 1977. fos. 295–297.

533

APC iii. 228.

534

Heal F. Of Prelates and Princes: A Study of the Economic and Social Position of the Tudor Episcopate. Cambridge, 1980. P. 126–150.

535

Hudson W. S. The Cambridge Connection and the Elizabethan Settlement of 1559. Durham, NC, 1980. P. 43–89.

536

Strype. Life of Cheke. P. 69–86.

537

5 & 6 Edw. VI, c. 1.

538

Lords Journals, i. 421; Graves M. A. R. The House of Lords in the Parliaments of Edward VI and Mary I: An Institutional Study. Cambridge, 1981. P. 81, 90.

539

Сарумский обряд (сарумский чин) — католический богослужебный обряд, практиковавшийся в Средние века в Солберийском кафедральном соборе. Изначально был местным чином, использовавшимся в диоцезе Солсбери, затем постепенно распространился на всю Англию. Со второй половины XVI века не применялся, но сильно повлиял на форму англиканской литургии, приведенной в «Книге общих молитв».

540

Davies. Worship and Theology. P. 201–210.

541

APC iv. 173.

542

Jones N. L. Fine Tuning the Reformation // Law and Social Change in British History / Ed. J. A. Guy, H. G. Beale. London, 1984. P. 86.

543

Дадли носил народное прозвище «злобный герцог», в отличие от «доброго герцога» Сомерсета.

544

Beer. Northumberland. P. 147–166; Hoak. Rehabilitating the Duke of Northumberland. P. 48–49; The Vita Mariae Angliae Reginae of Robert Wingfield of Brantham // Camden Miscellany, XXVIII / Ed. D. Mac-Culloch. Camden Society, 4th ser. 29. London, 1984. P. 181–301; Mac-Culloch D. A Rejoinder // Past and Present, no. 93. 1981. P. 172–173.

545

Традиционное описание правления Марии см. в: Loades. Mary Tudor; более благоприятная оценка в: Loach J. Parliament and the Crown in the Reign of Mary Tudor. Oxford, 1986. Основные положения даются в: Pogson R. H. Cardinal Pole: Papal Legate to England in Mary Tudor’s Reign. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1972; Lemasters G. A. The Privy Council in the Reign of Queen Mary I. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation. 1971.

546

PRO LC2/4/2 (unfoliated); Loades. Mary Tudor. P. 30–31, 70–100, 119, 227, 252–284, 382–383, 412, 469; Somerset A. Ladies in Waiting: From the Tudors to the Present Day. New York, 1984. P. 48–60; Hoak D. E. Two Revolutions in Tudor Government: The Formation and Organization of Mary I’s Privy Council // Revolution Reassessed / Ed. Coleman, Starkey. P. 87–115. Профессор Хоук в настоящее время изучает положение при дворе Марии Тюдор.

547

Hoak. Two Revolutions. P. 104–113; Lemasters. The Privy Council. aP. 2; Guy J. A. The Court of Star Chamber and its Records to the Reign of Elizabeth I. London, 1985. P. 8–9.

548

Hoak. Two Revolutions. P. 106.

549

Loades. Mary Tudor. P. 109–139.

550

Ibid. P. 95–96, 124–129; Loades D. M. Two Tudor Conspiracies. Cambridge, 1965. P. 15–127.

551

Tudor Tracts, 1532–1588 / Ed. A. F. Pollard. London, 1903. P. 212.

552

Loades. Mary Tudor. P. 148–177; Haigh. Reformation and Resistance. P. 178–194; Oxley J. E. The Reformation in Essex to the Death of Mary. Manchester, 1965. P. 179–209; Loach. Parliament and the Crown. P. 74–90.

553

Браки Генриха объявлялись недействительными.

554

Pogson. Cardinal Pole. fos. 5–106; Pogson. Reginald Pole and the Priorities of Government in Mary Tudor’s Church // Historical Journal, 18. 1975. P. 3–20; Pogson. Revival and Reform in Mary Tudor’s Church: A Question of Money // Journal of Ecclesiastical History, 25. 1974. P. 249–265; Pogson. The Legacy of the Schism: Confusion, Continuity and Change in the Marian Clergy // The Mid-Tudor Polity / Ed. Loach, Tittier. P. 116–136; Fenlon D. Heresy and Obedience in Tridentine Italy: Cardinal Pole and the Counter Reformation. Cambridge, 1972.

555

Pogson. Cardinal Pole. fos. 139–235, 261–305; Pogson. Pole and the Priorities of Government. P. 8–20; Loades. Mary Tudor. P. 321–355.

556

Pogson. Cardinal Pole. fos. 236–260; Hutton. The Local Impact of the Tudor Reformations. P. 128–133; Whiting. The Reformation in the South-West. fos. 64–75, 205–223, 278–282; Oxley. Reformation in Essex. P. 190–191.

557

Pogson. Cardinal Pole. fos. 71–87; Davis J. F. Heresy and Reformation in the South-East of England, 1520–1559. London, 1983. P. 105–149; Oxley. Reformation in Essex. P. 210–237; Martin J. W. A Sidelight on Foxe’s Account of the Marian Martyrs // Bulletin of the Institute of Historical Research, 58. 1985. P. 248–251; Brigden S. E. Youth and the English Reformation, repr. // Rebellion, Popular Protest and the Social Order in Early Modern England / Ed. P. Slack. Cambridge, 1984. P. 77–107; Loades. Mary Tudor. P. 332–333, 445–448. К 1558 году сожжения устраивали на рассвете, чтобы огласка была минимальной (ibid. 448).

558

Garrett С. H. The Marian Exiles: A Study in the Origins of Elizabethan Puritanism. Cambridge, 1938; repr. 1966; Bartlett K. R. The English Exile Community in Italy and the Political Opposition to Queen Mary I // Albion, 13. 1981. P. 223–241; Loades. Two Tudor Conspiracies. P. 151–175; Loach J. Pamphlets and Politics, 1553–1558 // Bulletin of the Institute of Historical Research, 48. 1975. P. 31–44; Loach J. The Marian Establishment and the Printing Press // English Historical Review, 101. 1986. P. 135–148.

559

Pogson. Cardinal Pole. fos. 108–138; Loades. Mary Tudor. P. 230–233, 240, 349–350, 428–452.

560

Pogson. Cardinal Pole. fo. 313; Loades. Mary Tudor. P. 432–436.

561

Loades. Mary Tudor. P. 183–205, 291–316, 404–423.

562

Ibid. P. 276, 297–301, 386–387, 401 n. 116, 404–409; Davies C. S. L. England and the French War, 1557–1559 // The Mid-Tudor Polity / Ed. Loach, Tittier. P. 179–180; Alsop J. D. The Theory and Practice of Tudor Taxation // English Historical Review, 97. 1982. P. 1–30; Alsop J. D. Innovation in Tudor Taxation. ibid. 99. 1984. 83–93.

563

Loades. Mary Tudor. P. 204, 305–310, 414–418; Dietz, i. 208–209.

564

Coleman C. Artifice or Accident? The Reorganization of the Exchequer of Receipt, c. 1554–1572 // Revolution Reassessed / Ed. Coleman and Starkey. P. 163–198; Alsop. The Structure of Early Tudor Finance. ibid. 135–162; Salmon J. H. M. Society in Crisis: France in the Sixteenth Century. London, 1975. P. 303–306.

565

Coleman. Artifice or Accident? P. 164–178; Alsop. The Structure of Early Tudor Finance. P. 140–150.

566

Loades. Mary Tudor. P. 83–84, 168–170, 270–277; Graves. House of Lords. P. 58–119, 173–201; Graves. The Tudor Parliaments: Crown, Lords and Commons, 1485–1603. London, 1985. P. 99–113; The House of Commons, 1509–1558 / Ed. S. T. Bindoff. 3 vols. London, 1982. i. 4; D. E. Hoak, in Parliamentary History, 2. 1983. P. 232–234.

567

Loach. Parliament and the Crown. P. 172–235.

568

Loades. Mary Tudor. P. 274–275; Langbein J. H. Prosecuting Crime in the Renaissance. Cambridge, Mass., 1974. P. 1–125, 202–209, 248–251.

569

Goring J. J. Social Change and Military Decline in Mid-Tudor England // History, 60. 1975. P. 185–197; Cruickshank C. G. Elizabeth’s Army. Oxford, 1946; 2nd edn., 1966. P. 17–24; Boynton L. The Elizabethan Militia, 1558–1638. London, 1967. P. 7–12; Loades. Mary Tudor. P. 276, 386–387, 388–389; Davies. England and the French War. P. 183; Graves. House of Lords. P. 135, 150, 200.

570

Thomson G. S. Lords Lieutenants in the Sixteenth Century. London, 1923. P. 14–42; Loades. Mary Tudor. P. 382–388. Сначала были охвачены уязвимые районы графства; 12 апреля 1558 года Винчестеру дали общие полномочия на контроль графств, еще не находящихся в подобной юрисдикции.

571

Loades. Mary Tudor. P. 314, 411. Информацией о количестве королевских кораблей я обязан неопубликованному докладу доктора Саймона Адамса. Флот военного времени в основном состоял из торговых судов: 140 кораблей атаковали Брест в 1558 году.

572

Guy. The Court of Star Chamber and its Records. P. 57.

573

Loades. Two Tudor Conspiracies. P. 128–217.

574

Loades. Mary Tudor. P. 234–244, 365–395; Loades. Two Tudor Conspiracies. P. 172–174.

575

Davies. England and the French War. P. 159–172; Loades. Mary Tudor. P. 371–376.

576

Davies. England and the French War. P. 178–181; Loades. Mary Tudor. P. 377–379, 389–395.

577

Tudor Tracts, 1532–1588 / Ed. A. F. Pollard. London, 1903. P. 367–392; Anglo S. Spectacle, Pageantry, and Early Tudor Policy. Oxford, 1969. P. 344–359; The Reign of Elizabeth I / Ed. C. Haigh. London, 1984. P. 2–3.

578

Therefore as civil war and shed of blood did cease; / When these two Houses were united into one: / So now, that jar shall stint and quietness increase, / We trust, O noble Queen! Thou wilt be cause alone!

579

Jablin, of Canaan King, had long, by force of arms, / Oppressed the Israelites; which for God’s people went: / But God minding, at last, for to redress their harms; / The worthy Deborah, as judge among them sent.

580

Tudor Tracts / Ed. Pollard. P. 387–388.

581

Ibid. P. 375–376; Collinson P. The Elizabethan Church and the New Religion // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 176.

582

Historical Manuscripts Commission, Calendar of the Manuscripts of the Most Honourable the Marquis of Salisbury. 24 vols.; London, 1883–1976. ii. 462; Wernham R. B. Before the Armada: The Emergence of the English Nation, 1485–1588. New York. 1966. repr. 1972. P. 234; MacCaffrey W. T. The Shaping of the Elizabethan Regime: Elizabethan Politics, 1558–1572. London, 1969. P. 298–301; Adams S. L. Eliza Enthroned? The Court and its Politics // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 72–77.

583

Fragmenta Regalia: Memoirs of Elizabeth, her Court and Favourites. London, 1824. P. 8–14.

584

MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 299; MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy, 1572–1588. Princeton, NJ, 1981. P. 16, 433–435; Adams S. L. The Protestant Cause: Religious Alliance with the West European Calvinist Communities as a Political Issue in England, 1585–1630. Unpublished Oxford D. Phil. dissertation. 1973. fos. 1–25.

585

Hudson W. S. The Cambridge Connection and the Elizabethan Settlement of 1559. Durham, NC, 1980. P. 9–42, 75–89; MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 27–40.

586

Сидни был женат на Мэри Дадли, сестре Эмброуза и Роберта. Отец поэта Филипа Сидни.

587

Fragmenta Regalia. P. 8.

588

Adams. Eliza Enthroned? P. 62–71; Adams. Faction, Clientage and Party: English Politics, 1550–1603 // History Today, 32. Dec. 1982. P. 33–39.

589

Collection of State Papers… left by William Cecil, Lord Burghley / Ed. S. Haynes, W. Murdin. 2 vols.; London, 1740–1759. ii. 760–761; Folger Shakespeare Library, MS V. a. 459, fo. 9.

590

Adams. Eliza Enthroned? P. 67.

591

Folger Shakespeare Library, MSS Z. d.12–14, 16; MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 27–40, 289–295; MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 431–62; Adams. Eliza Enthroned? P. 59–71; Somerset A. Ladies in Waiting: From the Tudors to the Present Day. New York, 1984. P. 61–66. Я признателен доктору Саймону Адамсу за всестороннее изучение положения Сесила на посту секретаря.

592

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MSS2580, 2625 (две версии одного и того же документа). См. Hoak D. E. The Secret History of the Tudor Court: The King’s Coffers and the King’s Purse, 1542–1553 // Journal of British Studies, 26. 1987. P. 230–231 и n. 89; The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War / Ed. D. R. Starkey. London, 1987. P. 13–14.

593

Adams. Eliza Enthroned? P. 72–77; MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 27–40, 126–130.

594

Somerset. Ladies in Waiting. P. 65; Calendar of the Manuscripts of the Marquis of Salisbury, i. 465; Wright P. A Change in Direction: The Ramifications of a Female Household, 1558–1603 // The English Court / Ed. Starkey. P. 153, n. 26.

595

Парры были кровными родственниками мачехи королевы, Екатерины Парр.

596

Adams. Faction, Clientage and Party. P. 37.

597

Ibid.; Adams. Eliza Enthroned? p. 63; Adams. Protestant Cause. fos. 25–35; MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 94–101, 106, 138–141, 245–254, 294–295, 301–307; MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 440–448, 455–462; MacCaffrey. Place and Patronage in Elizabethan Politics // Elizabethan Government and Society: Essays Presented to Sir John Neale / Ed. S. T. Bindoff, J. Hurstfield, С. H. Williams. London, 1961. P. 108–110.

598

Folger Shakespeare Library, MS L. b. 516.

599

Jones N. L. Faith by Statute: Parliament and the Settlement of Religion, 1559. London, 1982. P. 43–47; Hudson. Cambridge Connection. P. 131–137.

600

Burnet G. History of the Reformation of the Church of England. 3 vols. in 6 parts; London, 1820. II. ii. 450–455; Jones. Faith by Statute. P. 20–30; Jones. Elizabeth’s First Year: The Conception and Birth of the Elizabethan Political World // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 32–33; Hudson. Cambridge Connection. P. 111–114.

601

Hudson. Cambridge Connection. P. 113; Burnet. History of the Reformation, II. ii. 451, 454.

602

Wemham. Before the Armada. P. 278–305; Jones. Faith by Statute. P. 50–54.

603

Jones. Faith by Statute. P. 83–103.

604

Ibid. P. 114–129; Hudson. Cambridge Connection. P. 121–123.

605

Jones. Faith by Statute. P. 129–151; Jones. Elizabeth’s First Year. P. 43–48; Hudson. Cambridge Connection. P. 93–99, 123–130.

606

Jones. Faith by Statute. P. 150.

607

Ibid. 160–168; Heal F. Of Prelates and Princes: A Study of the Economic and Social Position of the Tudor Episcopate. Cambridge, 1980. P. 204–213.

608

Jones. Faith by Statute. P. 104–112; Alexander G. Bishop Bonner and the Parliament of 1559 // Bulletin of the Institute of Historical Research, 56. 1983. P. 164–179.

609

Lords Journals, i. 568.

610

По брачному договору Маргариты Тюдор и завещанию Генриха VIII потомство Маргариты было исключено из линии наследования английского престола, однако Генриху было выгодно забыть об этом, втягивая «возлюбленную дочь» Марию Стюарт в конфронтацию с Елизаветой.

611

Мария де Гиз, королева-мать, была популярным политическим деятелем в Шотландии — в отличие от графа Аррана, который проводил проанглийскую политику и покинул пост с растратами в казне чудовищного размера. Однако удалить его с поста регента в пользу королевы-матери было сложно и заняло много времени ввиду могущества семьи Гамильтон и его родства с правящей династией Стюартов.

612

Речь идет об устранении с поста регента самой Марии де Гиз.

613

CSPF 1558–1559, no. 1300.

614

Folger Shakespeare Library, MS V. b.214, fos. 118–125v.

615

Adams. Eliza Enthroned? P. 63–66. Cf. MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 93, 130–133, 154–155, 163, 169, 183, 235, 245; Read C. Mr Secretary Cecil and Queen Elizabeth. London, 1955. P. 211, 265–266, 342–344, 410; Pulman M. B. The Elizabethan Privy Council in the Fifteen-Seventies. Berkeley, Ca., 1971. P. 17–63.

616

Swensen P. C. Noble Hunters of the Romish Fox: Religious Reform at the Tudor Court, 1543–1564. Unpublished UC Berkeley Ph. D. dissertation. 1981. fos. 300–474.

617

Вероятнее всего, имеется в виду смерть жены Роберта Дадли Эми Робсарт в 1560 году при странных обстоятельствах. В гибели Эми обвиняли мужа. Официально Лестер был оправдан.

618

CSPF 1562, no. 765.

619

CSPF 1562, nos. 667–674.

620

MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 86–101.

621

Elton G. R. The Parliament of England, 1559–1581. Cambridge, 1986. P. 363–364.

622

Дарнли также приходился внуком Маргарите Тюдор — через ее второй брак с шотландским аристократом Арчибальдом Дугласом, 6-м графом Ангусом, его мать была дочерью Маргариты от Ангуса. По линии отца, Мэтью Стюарта, графа Леннокса, он имел отдаленные права на престол Шотландии (через принцессу Марию Стюарт, дочь Якова II). Родился в Англии, поскольку отец бежал из Шотландии, переметнувшись к Генриху VIII, в период войн «грубого сватовства».

623

И графы Ленноксы, и графы Арраны имели право на престол Шотландии — очень отдаленное по женской линии. Третий граф Арран, сын бывшего регента, также рассматривался в качестве жениха, но Мария предпочла сына Леннокса.

624

Donaldson G. All the Queen’s Men: Power and Politics in Mary Stewart’s Scotland. London, 1983. P. 48–116; MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 149–166.

625

Neale J. E. Elizabeth I and her Parliaments. 2 vols. London, 1953–1957; repr. 1969, i. 144; Elton. Parliament of England. P. 366.

626

PRO SP 12/28/20 (fos. 68–9); Elton. Parliament of England. P. 358–363.

627

Haynes and Murdin (eds.), ii. 756, 761–762; Elton. Parliament of England. P. 364–374; MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 137–140.

628

Elton. Parliament of England. P. 356–357, 369–374; Neale. Elizabeth I and her Parliaments. i. 151–164.

629

Reid R. R. The King’s Council in the North. London, 1921; repr. 1975. P. 191–208; Stone L. The Crisis of the Aristocracy, 1558–1641. Oxford, 1965. P. 250–253; MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 70, 124–125, 129, 139; Williams P. The Tudor Regime. Oxford, 1979. P. 446.

630

James M. E. Society, Politics and Culture: Studies in Early Modern England. Cambridge, 1986. P. 354–356; MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 221–246.

631

James. Society, Politics and Culture. P. 355 n. 190.

632

Ibid. P. 270–307; James M. E. Family, Lineage, and Civil Society: A Study of Society, Politics and Mentality in the Durham Region, 1500–1640. Oxford, 1974. P. 49–63; MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 221–262.

633

James. Family, Lineage, and Civil Society. P. 60; Stone. Crisis of the Aristocracy. P. 252–253.

634

PRO SP 12/66/45; Stone. Crisis of the Aristocracy. P. 253, 737–738; Reid. King’s Council in the North. P. 209–230.

635

Parker G. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659. Cambridge, 1972; Wilson C. Queen Elizabeth and the Revolt of the Netherlands. London, 1970; Wernham. Before the Armada. P. 290–305.

636

Neale. Elizabeth I and her Parliaments, i. 177–234.

637

Ibid. P. 310–311; Elton. Parliament of England. P. 374–379; Graves M. A. R. The Management of the Elizabethan House of Commons: The Council’s “Men of Business” // Parliamentary History, 2. 1983. P. 24–29.

638

Wernham. Before the Armada. P. 317; Read C. Lord Burghley and Queen Elizabeth. London, 1960. P. 51–108.

639

Read. Lord Burghley. P. 87.

640

Ibid. P. 87–91.

641

Parker G. Spain and the Netherlands, 1559–1659. London, 1979. P. 65–81; MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 157–163; Zagorin P. Rebels and Rulers, 1500–1660. 2 vols. Cambridge, 1982. ii. 51–129.

642

Придворное гвардейское подразделение. По сути, охрана королевы.

643

MacCaffrey. Elizabethan Regime. P. 289–295; MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 431–462; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. ii. 276–279; Adams. ‘Eliza Enthroned?’ P. 66–67.

644

Haynes and Murdin (eds.), ii. 771; MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 431–462; Adams. Eliza Enthroned? P. 63. Cf. Read. LordBurghley. P. 21–22, 40, 224–225, 227, 270, 283, 297, 345, 366–367, 401.

645

MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 438–439.

646

Read C. Mr Secretary Walsingham and the Policy of Queen Elizabeth. 3 vols. Oxford, 1925; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. iii. 572.

647

См. с. 335–336.

648

Провинция на юго-западе Нидерландов.

649

Read. Lord Burghley. P. 188.

650

House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. iii. 572.

651

MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 164–190, 243–301; Wernham. Before the Armada. P. 324–372. В 1574 году герцог Алансонский унаследовал после брата титул герцога Анжуйского, но обычно во избежание путаницы его именуют титулом, который он имел при Карле IX.

652

Wilson. Queen Elizabeth and the Revolt of the Netherlands. P. 34–41, 129–136; CSPF 1575–1577, nos. 567, 574, 578, 598–599, 736–737, 1037, 1042, 1321–1322, 1445, 1475; Adams. Protestant Cause. fo. 25.

653

Read. Lord Burghley. P. 265; MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 296–297.

654

MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 302–347, 402–422; Wernham. Before the Armada. P. 337–354; Read. LordBurghley. P. 256–292; Elliott J. H. Europe Divided, 1559–1598. London, 1968, repr. 1977. P. 265–321; A New History of Ireland, iii. Early Modern Ireland, 1534–1691 / Ed. T. W. Moody, F. X. Martin, F. J. Byrne. Oxford, 1976. P. 104–109.

655

Parker. Army of Flanders. P. 241.

656

MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 338.

657

Parker. Spain and the Netherlands. P. 71.

658

Folger Shakespeare Library, MS V. b.214, fos. 83V-85V.

659

MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 348–349; Wernham. Before the Armada. P. 371–372.

660

Stone L. An Elizabethan: Sir Horatio Palavicino. Oxford, 1956. P. 153; Dietz F. C. English Public Finance, 1485–1641. 2 vols. Urbana, Ill., 1921, 2nd edn., London, 1964. ii. 40 n. 17; Adams. Protestant Cause. fos. 42–75; MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 353–356.

661

Parker. Army of Flanders. P. 231.10.

662

1 Eliz. I, c. 2.

663

Hudson W. S. The Cambridge Connection and the Elizabeth Settlement of 1559. Durham, NC, 1980. P. 105.

664

Collinson P. The Elizabethan Puritan Movement. London, 1967. P. 59–70.

665

Documents Illustrative of English Church History / Ed. H. Gee, W. J. Hardy. London, 1910. P. 417–442.

666

При Елизавете неуклонно повышался объем выпуска печатных изданий. Общий ежегодный объем публикаций был больше, чем при лорде-протекторе Сомерсете, хотя только после 1570 года он превысил пиковые показатели 1548 и 1550 годов. King J. N. Freedom of the Press, Protestant Propaganda, and Protector Somerset // Huntington Library Quarterly, 40. 1976. P. 1–2.

667

Haugaard W. P. Elizabeth and the English Reformation: The Struggle for a Stable Settlement of Religion. Cambridge, 1970. P. 135–144; Hutton R. The Local Impact of the Tudor Reformations // The English Reformation Revised / Ed. C. Haigh. Cambridge, 1987. P. 114–138.

668

Hutton. The Local Impact of the Tudor Reformations. P. 134.

669

Haigh C. The Church of England, the Catholics and the People // The Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. London, 1984. P. 197; Hutton. The Local Impact of the Tudor Reformations. P. 135.

670

Whiting R. The Reformation in the South-West of England. Unpublished Exeter University Ph. D. dissertation. 1977. fos. 218–226, 286–291.

671

Gee H. The Elizabethan Clergy and the Settlement of Religion, 1558–1564. Oxford, 1898. P. 247–251.

672

Davies H. Worship and Theology in England from Cranmer to Hooker, 1534–1605. Princeton, NJ, 1970. P. 210–219, 358–359; Cox J. C., Harvey A. English Church Furniture. London, 1907; Whiting. Reformation in the South-West. fos. 230–235.

673

Davies. Worship and Theology. P. 214; CSPD1547–1580, xxxvi. 41.

674

Haigh C. Anticlericalism and the English Reformation // History, 68. 1983. P. 402; Gransby D. M. Tithes Disputes in the Diocese of York, 1540–1639. Unpublished York University M. Phil. dissertation. 1966.

675

Ibid.

676

Haigh. Anticlericalism and the English Reformation. P. 404–405; Bittie W. G., Todd Lane R. Inflation and Philanthropy in England: A Re-assessment of W. K. Jordan’s Data // Economic History Review, 29. 1976. P. 209.

677

Ibid.

678

Whiting. Reformation in the South-West. fos. 86–91, 144–152. См. также Collinson P. The Elizabethan Church and the New Religion // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 184–187.

679

O’Day R. The English Clergy: Emergence and Consolidation of a Profession, 1558–1642. Leicester, 1979; Collinson P. The Religion of Protestants: The Church in English Society, 1559–1625. Oxford, 1982. P. 94–95; Collinson P. Elizabethan Church. P. 186; Hill C. Economic Problems of the Church from Archbishop Whitgift to the Long Parliament. Oxford, 1956, repr. 1968. P. 207.

680

Collinson. Religion of Protestants. P. 220–230.

681

Ibid. 203.

682

1 Eliz. I, c. 2.

683

Collinson. Religion of Protestants. P. 210–220.

684

Clark P. English Provincial Society from the Reformation to the Revolution: Religion, Politics and Society in Kent, 1500–1640. Hassocks, 1977. P. 156; Collinson. Religion of Protestants. P. 203.

685

Spaeth D. A. Parsons and Parishioners: Lay-Clerical Conflict and Popular Piety in Wiltshire Villages, 1660–1740. Unpublished Brown University Ph. D. dissertation. 1985. fo. 355.

686

Folger Shakespeare Library, MS L. b.215.

687

Праздник, отмечаемый в понедельник-вторник второй недели после Пасхи.

688

Разновидность церковных сборов с представителей конкретной группы прихода.

689

Hutton. The Local Impact of the Tudor Reformations. P. 136–137.

690

Folger Shakespeare Library, MS L. b.183.

691

Collinson. Religion of Protestants. P. 207.

692

Documents / Ed. Gee and Hardy. P. 434.

693

Collinson. Religion of Protestants. P. 208–209.

694

Ibid. P. 209–210.

695

Haigh. Church of England. P. 197; см. также Haigh. The Continuity of Catholicism in the English Reformation // Past and Present, no. 93. 1981. P. 37–69.

696

MacCulloch D. Catholic and Puritan in Elizabethan Suffolk // Archiv fur Reformationsgeschichte, 72. 1981. P. 247–261.

697

13 Eliz. I, c. 1, 2.

698

The House of Commons, 1558–1603 / Ed. P. W. Hasler. 3 vols.; London, 1981. i. 329.

699

23 Eliz. I, c. 1; Neale J. E. Elizabeth I and her Parliaments. 2 vols. London, 1953–7; repr. 1969. i. 378–392.

700

Haigh C. Revisionism, the Reformation and the History of English Catholicism // Journal of Ecclesiastical History, 36. 1985. P. 400–401. Cf. McGrath P. Elizabethan Catholicism: A Reconsideration // Journal of Ecclesiastical History, 35. 1984. P. 414–428.

701

Holmes P. J. Elizabethan Casuistry. Catholic Record Society, 67. London, 1981.

702

Haigh C. From Monopoly to Minority: Catholicism in Early Modern England // Transactions of the Royal Historical Society, 5th ser. 31. 1981. P. 129–147; Haigh C. Continuity. P. 37–69; Haigh C. Church of England. P. 195–219; Haigh C. Revisionism. P. 394–405; Haigh C. Reformation and Resistance in Tudor Lancashire. Cambridge, 1975. P. 247–315. Cf. Bossy J. A. The English Catholic Community, 1570–1850. London, 1975; Aveling J. С. H. The Handle and the Axe: The Catholic Recusants in England from Reformation to Emancipation. London, 1976; McGrath. Elizabethan Catholicism. P. 414–428.

703

Haigh. Continuity. P. 48–49; Haigh. Reformation and Resistance. P. 255–259.

704

Haigh. Continuity. P. 48–49.

705

Haigh. From Monopoly to Minority. P. 145.

706

Haigh. Revisionism. P. 402.

707

McGrath. Elizabethan Catholicism. P. 422–425. Выражаю глубокую признательность профессору Макграту за консультацию по статусу семинаристов, перечисленных в: Anstruther G. The Seminary Priests. 2 vols.; Ware and Great Wakering, 1969–1975.

708

McGrath P. A Reply to Dr Haigh // Journal of Ecclesiastical History, 36. 1985. P. 405–406.

709

McGrath P. Papists and Puritans under Elizabeth I. London, 1967. P. 192–193.

710

Cf. Haigh. Revisionism. P. 399–400; Haigh. Puritan Evangelism in the Reign of Elizabeth I. English Historical Review, 92. 1977. P. 30–58; Haigh. Church of England. P. 195–219.

711

Haigh. Revisionism. P. 400.

712

Collinson. Elizabethan Church. P. 179.

713

An Apology of the Church of England / Ed. J. E. Booty. Folger Books, Charlottesville, Va., 1963, repr. 1974. P. 100–101, 120–121.

714

Haugaard. Elizabeth and the English Reformation. P. 247–272.

715

The Acts and Monuments of John Foxe / Ed. G. Townsend. 8 vols. London, 1843–9; Haller W. Foxe’s Book of Martyrs and the Elect Nation. London, 1963; Collinson. Elizabethan Church. P. 176.

716

Moulton W. F. The History of the English Bible. 5th edn., London, n. d. P. 150–180.

717

Collinson. Religion of Protestants. P. 232–234; Collinson. Elizabethan Church. P. 182; Haigh. Church of England. P. 211–212; Bennett H. S. English Books and Readers, 1558 to 1603. Cambridge, 1965. P. 146–148.

718

Collinson. Religion of Protestants. P. 242–283; Collinson. Elizabethan Puritan Movement. P. 159–239; Collinson. Elizabethan Church. P. 187–194.

719

Collinson. Religion of Protestants. P. 242–283. См. также Collinson. Elizabethan Puritan Movement, Collinson. Archbishop Grindal, 1519–1583: The Struggle for a Reformed Church. London, 1980; Seaver P. S. The Puritan Lectureships: The Politics of Religious Dissent, 1560–1662. Stanford, Ca., 1970.

720

Hill C. Society and Puritanism in Pre-Revolutionary England. London, 1964. Repr. 1966; Lake P. Moderate Puritans and the Elizabethan Church. Cambridge, 1982; Dent С. M. Protestant Reformers in Elizabethan Oxford. Oxford, 1983. См. Также обзор Лэйка в English Historical Review, 102. 1987. 204–206.

721

Lake. Moderate Puritans. P. 282–286.

722

Ibid.; Haller W. The Rise of Puritanism. New York, Harper Torchbook edn., 1957. P. 83–172; Wallace D. D. Puritans and Predestination: Grace in English Protestant Theology, 1525–1695. Chapel Hill, NC, 1982. P. 43–55.

723

См. 9 главу.

724

Cf. Neale. Elizabeth I and her Parliaments. i. 351–353, 398–404; Elton G. R. The Parliament of England, 1559–1581. Cambridge, 1986. P. 216.

725

Collinson. Elizabethan Puritan Movement. P. 159–288, 303–316; Knappen M. M. Tudor Puritanism. Chicago, 1939; Elton G. R. The Tudor Constitution. Cambridge, 1960, 2nd edn., 1982. P. 442–461; Elton G. R. Parliament of England. P. 198–216.

726

Lake. Moderate Puritans. P. 284–285.

727

MacCulloch D. Suffolk and the Tudors: Politics and Religion in an English County, 1500–1600. Oxford, 1986. P. 192–219; MacCulloch D. Catholic and Puritan. P. 278–281.

728

Pulman M. B. The Elizabethan Privy Council in the Fifteen-Seventies. Berkeley, Ca., 1971. P. 52–63.

729

Guy J. A. The Privy Council: Revolution or Evolution? // Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. C. Coleman, D. R. Starkey. Oxford, 1986. P. 59–85; The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War / Ed. D. R. Starkey. London, 1987. P. 1–24.

730

Guy J. A. The Cardinal’s Court: The Impact of Thomas Wolsey in Star Chamber. Hassocks, 1977; Hoak D. E. The King’s Council in the Reign of Edward VI. Cambridge, 1976; Smith A. G. R. The Government of Elizabethan England. London, 1967; Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 150–172.

731

Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 156.

732

Ibid. P. 164–168.

733

Ibid. P. 53.

734

Alsop J. D. The Structure of Early Tudor Finance, c. 1509–1558 // Revolution Reassessed / Ed. Coleman, Starkey. P. 156–162; Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 86–93.

735

Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 90.

736

Folger Shakespeare Library, MS459, fo. 23v; Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 87.

737

Alsop. Structure of Early Tudor Finance. P. 161–162; Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 87.

738

The Egerton Papers / Ed. J. P. Collier. Camden Society, OS12; London, 1840. P. 215–217; Collection of State Papers… left by William Cecil, LordBurghley / Ed. S. Haynes, W. Murdin. 2 vols. London, 1740–1759. ii. 809.

739

Elton G. R. The Tudor Revolution in Government. Cambridge, 1953. P. 276–289; см. с. 54.

740

A Collection of Original Letters from the Bishops to the Privy Council, 1564 // Camden Miscellany / Ed. M. Bateson. Camden Society, NS53, London, 1895.

741

Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 123–130; The Papers of Nathaniel Bacon of Stiffkey / Ed. A. Hassell Smith, G. M. Baker, R. W. Kenny. 2 vols. Norwich, 1979–1983. ii. 201–204, 237–238, 265–267, 271–272, 274–276, 281–282, 286, 310–312.

742

Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 109.

743

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS6206B, fos. 14–23.

744

Графства можно было объединять в двойки или тройки: в 1587 году Берли назначили в объединенное лейтенантство Линкольншира, Эссекса и Хартфордшира; граф Пембрук руководил Уэльсом и приграничными марками. Впрочем, одно графство могло иметь двух или даже трех лейтенантов, действующих сообща, как, например, в Гемпшире и Сассексе.

745

Thomson G. S. Lords Lieutenants in the Sixteenth Century. London, 1923. P. 43–73; Hassell Smith A. County and Court: Government and Politics in Norfolk, 1558–1603. Oxford, 1986. P. 112–138; Cheyney E. P. A History of England from the Defeat of the Armada to the Death of Elizabeth. 2 vols.; London, 1914–1926. ii. 359–377.

746

Thomson. Lords Lieutenants. P. 73–83; Hassell Smith. County and Court. P. 127–133; Cruickshank C. G. Elizabeth’s Army. Oxford, 1946. 2nd edn., 1966. P. 19–21.

747

Youings J. A. Sixteenth-century England. Harmondsworth, 1984. P. 254–303; Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 139–149; Elton G. R. The Parliament of England, 1559–1581. Cambridge, 1986. P. 260–262; Tudor Economic Documents / Ed. R. H. Tawney, E. Power. 3 vols. London, 1924. P. 330–334; Tudor Royal Proclamations / Ed. P. L. Hughes, J. F. Larkin. 3 vols. New Haven, Conn., 1964–1969. ii-iii passim.

748

Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 120.

749

Ibid. P. 132.

750

Langbein J. H. Torture and the Law of Proof: Europe and England in the Ancien Regime. Chicago, 1977. P. 81–123; Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 211–212.

751

Pulman. Elizabethan Privy Council. P. 176–181.

752

Elton G. R. The Tudor Constitution. Cambridge, 1960. 2nd edn., 1982. P. 102–111.

753

Парламент созывался в 1559, 1563–1567 годах (сессии в 1563, 1566–1567 годах), 1571, 1572–1581 годах (сессии в 1572, 1576, 1581-м), 1584–1585, 1586–1587, 1589, 1593, 1597–1598 годах и 1601 году. Самые продолжительные сессии состоялись в 1559-м (15 недель), 1566–1567 годах (13 с половиной недель), в 1563-м (13 недель), в 1597–1598 годах (12 недель), в 1584–1585 годах (11 недель), 1586–1587 годах (10 недель), в 1581 (9 недель) и в 1571 году (8 недель). Другие сессии продолжались 7 с половиной недель (1572, 1589, 1601 годы), 7 недель (1593 год) и 5 недель (1576 год).

754

Не было парламентских сессий в следующие годы: 1560–1562, 1564–1565, 1568–1570, 1573–1575, 1577–1580, 1582–1583, 1588, 1590–1592, 1594–1596, 1599–1600, 1602–1603 (Елизавета умерла 24 марта 1603 года).

755

Neale J. E. The Lord Keeper’s Speech to the Parliament of 1592–1593 // English Historical Review, 31. 1916. P. 130; Roskell J. S. Perspectives in English Parliamentary History // Historical Studies of the English Parliament / Ed. E. B. Fryde, E. Miller, 2 vols. Cambridge, 1970. ii. 296–323.

756

De republica anglorum. Menston: Scholar Press edn., 1970. P. 34–35.

757

The House of Commons, 1553–1603 / Ed. P. W. Hasler. 3 vols. London, 1981; S. The House of Commons, 1509–1553 / Ed. T. Bindoff. 3 vols. London, 1982.

758

Neale J. E. Elizabeth land her Parliaments. 2 vols.; London, 1953–1957; repr. 1969, passim; Neale J. E. The Elizabethan House of Commons. London, 1949, rev. edn., 1963. Сходные тезисы см. в: Notestein W. The Winning of the Initiative by the House of Commons // Proceedings of the British Academy, 11. 1926. P. 125–176. Критику этой позиции см. в: Elton. Parliament of England; Elton. Parliament in the Sixteenth Century: Functions and Fortunes // Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols. Cambridge, 1974–1983, iii. 156–182; Elton. Parliament // The Reign of Elizabeth I / Ed. C. Haigh. London, 1984. P. 79–100; См. также его доклады, объединенные под названием: The Materials of Parliamentary History // Studies, iii. 58–155; Elton. Parliament // Studies, iii. 3–21; Graves M. A. R. The Tudor Parliaments: Crown, Lords and Commons, 1485–1603. London, 1985; Graves M. A. R. Thomas Norton the Parliament Man: An Elizabethan MP, 1559–1581 // Historical Journal, 23. 1980. P. 17–35; Graves M. A. R. The Management of the Elizabethan House of Commons: The Council’s «Men of Business» // Parliamentary History, 2. 1983. P. 11–38.

759

Elton. Parliament of England. P. 378–379.

760

Select Documents of English Constitutional History, 1307–1485 / Ed. S. B. Chrimes, A. L. Brown. London, 1961. P. 11–17; Miller E. The Origins of Parliament. Historical Association, London, 1960, repr. 1967. P. 21–22.

761

Richardson H. G., Sayles G. O. Parliaments and Great Councils in Medieval England // The English Parliament in the Middle Ages. London, 1981. xxvi. 2.

762

Fleta, Bk. II, c. 2; Richardson, Sayles, xxvi. 2.

763

‘Pur voier le estat du reaume et pur treter des communes busoignes du roy et du reaume’; Richardson, Sayles, xxvi. 2 n. 1.

764

Miller. Origins. P. 22; Elton. Parliament of England. P. 378; Elton. Studies. iii. 3–21.

765

Richardson, Sayles, xxvi. P. 19–24.

766

Graves M. A. R. Elizabethan Parliaments, 1559–1601. London, 1987. P. 45.

767

Miller H. Henry VIII and the English Nobility. Oxford, 1986. P. 131–122, 255. Cf. Elton. Parliament of England. P. 378.

768

Ibid. P. 399–402.

769

Neale. Elizabeth I and her Parliaments. i. 177–240; Graves. Management. P. 12–13, 24; Jones N. L. Fine Tuning the Reformation // Law and Social Change in British History / Ed. A. Guy, H. G. Beale. London, 1984. P. 86–95.

770

Elton. Parliament of England. P. 376; Graves. Management. P. 24–29; Neale. Elizabeth I and her Parliaments. i. 309–310.

771

Elton. Parliament of England. P. 375–376; MacCaffrey W. T. Parliament: The Elizabethan Experience // Tudor Rule and Revolution / Ed. D. J. Guth J. W. McKenna. Cambridge, 1982. P. 137.

772

Neale. Elizabeth I and her Parliaments. ii. 133.

773

Elton. Parliament of England. P. 343; Roskell J. S. The Commons and their Speakers in English Parliaments, 1367–1523. Manchester, 1965.

774

Graves. Management. P. 11–32; Graves. Thomas Norton. P. 17–35.

775

Graves. Management. P. 31.

776

Ibid. P. 16, 33 n. 35.

777

Ibid. P. 14; Elton. Parliament of England. P. 52.

778

Graves. Management. P. 14.

779

Данные взяты из таблиц в: The Statutes at Large. London, 1786 edn. Cf. Elton. Parliament // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 94; Elton. Parliament of England. P. 52.

780

5 Eliz. I, c. 3; Elton. Parliament of England. P. 268; J. Pound. Poverty and Vagrancy in Tudor England. London, 1971, repr. 1978. P. 45.

781

14 Eliz. I, c. 5; Elton. Parliament of England. P. 269–271; Williams P. The Tudor Regime. Oxford, 1979. P. 200; Pound. Poverty and Vagrancy. P. 47–48.

782

18 Eliz. I, c. 3; Elton. Parliament of England. P. 270–271; Williams. Tudor Regime. P. 200.

783

39 Eliz. I, c. 3; 43 Eliz. I, cc. 2, 3; Pound. Poverty and Vagrancy. P. 53–57.

784

39 Eliz. I, c. 5; 43 Eliz. I, c. 4.

785

39 Eliz. I, c. 4.

786

Beier A. L. Masterless Men: The Vagrancy Problem in England, 1560–1640. London, 1985. См. с. 43–44.

787

Woodward D. The Background to the Statute of Artificers: The Genesis of Labour Policy, 1558–63 // Economic History Review, 33. 1980. P. 32–44.

788

Elton. Parliament of England. P. 265; Woodward. Background. P. 34–35.

789

5 Eliz. I, c. 4.

790

Elton. Parliament of England. P. 265–267; Woodward. Background. P. 41–44; Clay C. G. A. Economic Expansion and Social Change: England 1500–1700. 2 vols. Cambridge, 1984. i. 230, 234–235. Индексы зарплат см. выше: глава 2, таблица 3.

791

Barnes T. G. Star Chamber and the Sophistication of the Criminal Law // Criminal Law Review. 1977. P. 316–326.

792

Elton G. R. Reform and Renewal: Thomas Cromwell and the Common Weal. Cambridge, 1973. P. 129–157.

793

Guy J. A. The Court of Star Chamber and its Records to the Reign of Elizabeth I. London, 1985.

794

5 Eliz. I, c. 10, 16, 17; Elton. Parliament of England. P. 299.

795

5 Eliz. I, c. 9, 14.

796

Barnes. Star Chamber. P. 316–326.

797

13 Eliz. I, c. 5; 27 Eliz. I, c. 4.

798

8 Eliz. I, c. 4; Elton. Parliament of England. P. 301.

799

Имеется в виду молитва на латыни, подтверждающая, что обвиняемый имеет отношение к духовенству, стало быть, не подлежит мирскому суду.

800

18 Eliz. I, c. 7; Elton. Parliament of England. P. 63–66, 301–302.

801

Elton. Studies. iii. 12–16; Elton. Parliament of England. P. 43–61, 303–318.

802

Elton. Studies. iii. 14–15.

803

Elton. Parliament of England. P. 44–47, 55–57.

804

Ibid. P. 52 и n. 46.

805

Neale. Elizabethan House of Commons. P. 378. Я очень благодарен профессору Хасселу Смиту за всестороннее рассмотрение этого вопроса.

806

Ibid. P. 369; Elton. Studies. iii. 16.

807

PRO SP 12/174/1–11, 14–18; Folger Shakespeare Library, MS V. a.321, fos. 36v-8; The Papers of Nathaniel Bacon of Stiffkey / Ed. A. Hassell Smith, G. M. Baker, R. W. Kenny. 2 vols.; Norwich, 1979–1983. ii. 296–298; Cressy D. Binding the Nation: The Bonds of Association, 1584 and 1696 // Tudor Rule and Revolution / Ed. D. J. Guth, J. W. McKenna. Cambridge, 1982. P. 217–234.

808

The Reign of Elizabeth I / Ed. C. Haigh. London, 1984. P. 17–18; Garrett J. The Triumphs of Providence: The Assassination Plot, 1696. Cambridge, 1980.

809

Neale J. E. Elizabeth I and her Parliaments. 2 vols.; London, 1953–1957, repr. 1969. ii. 13–101.

810

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS1192 (проект написан рукой Попэма, поправки внесены Берли); PRO SP 12/176/22, 28–30.

811

Пер. А. Н. Баранова.

812

Correspondence of Robert Dudley, Earl of Leycester, during his Government of the Low Countries, in the Years 1585 and 1586 / Ed. J. Bruce. Camden Society, OS27. London, 1844. P. 342.

813

PRO SP 12/194/30.

814

Neale. Elizabeth I and her Parliaments. ii. 104. Члены судебной комиссии признали Марию виновной в заговоре с целью убить Елизавету, из чего по условиям Акта о безопасности королевы следовало, что она должна быть казнена.

815

Там же, ii. 129.

816

Folger Shakespeare Library, MS V. b.142, fo. 26.

817

Read C. LordBurghley and Queen Elizabeth. London, 1960. P. 366–368; Neale, Elizabeth I and her Parliaments, ii. 139–149.

818

Read. Lord Burghley. P. 366–370; Neale. Elizabeth I and her Parliaments. ii 137.

819

Neale. Elizabeth I and her Parliaments. ii. 140.

820

MacCaffrey W. T. Queen Elizabeth and the Making of Policy, 1572–1588. Princeton, NJ, 1981. P. 348–401; Adams S. L. The Protestant Cause: Religious Alliance with the West European Calvinist Communities as a Political Issue in England, 1585–1630. Unpublished Oxford D. Phil. dissertation. 1973. fos. 36–103; Read. Lord Burghley. P. 306–339.

821

Adams. Protestant Cause. fos. 52–87.

822

MacCaffrey. Queen Elizabeth and the Making of Policy. P. 379–391; Adams. Protestant Cause. fos. 91–103; Parker G. The Army of Flanders and the Spanish Road, 1567–1659. Cambridge, 1972. P. 241–244; Dop J. A. Eliza’s Knights: Soldiers, Poets, and Puritans in the Netherlands, 1572–1586. Alblasserdam, Netherlands. 1981.

823

He now is dead, and all his glory gone, / And all his greatness vapoured to naught, / That as a glass upon the water shone, / Which vanished quite, so soon as it was sought.

824

Spenser’s Minor Poems / Ed. E. de Selincourt. Oxford, 1960, repr. 1966. P. 134. Поэма в основном посвящена увековечению славы графа Лестера и сэра Филипа Сидни.

825

Folger Shakespeare Library, MS G. b.5, fos. 16–20v (Spanish intelligence summary); Parker G. Spain and the Netherlands, 1559–1659. London. 1979. P. 18–43, 135–147; Parker G. Army of Flanders. P. 243–244.

826

Parker. Spain and the Netherlands. P. 135–147; Andrews K. R. Trade, Plunder and Settlement: Maritime Enterprise and the Genesis of the British Empire, 1480–1630. Cambridge, 1984. P. 230–235.

827

Parker. Army of Flanders. P. 265–266.

828

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS6206B, fos. 14–15, 18V-19; Boynton L. The Elizabethan Militia, 1558–1638. London, 1967. P. 53–125; Cruickshank C. G. Elizabeth’s Army. Oxford, 1946, 2nd edn., 1966. P. 17–40.

829

Boynton. Elizabethan Militia. P. 126–164; Read. Lord Burghley. P. 410–436; Parker. Army of Flanders. P. 6.

830

CSPF 1559–1560. P. cxxviii-ix.

831

Henry E. Huntington Library, Ellesmere MS6206B, fos. 15v-16.

832

Информацией о численности королевского флота я обязан неопубликованному докладу доктора Саймона Адамса. Cf. Read. Lord Burghley. P. 420; Williams P. The Tudor Regime. Oxford, 1979. P. 130.

833

Область меловых холмов в Кенте, обращенная на пролив.

834

Mattingly G. The Defeat of the Spanish Armada. London, 1959; Howarth D. The Voyage of the Armada: The Spanish Story. London, 1981; Quinn D. B. Spaniards at Sea // Times Literary Supplement. 18 Dec. 1981. P. 1473–1474; Thompson I. A. A. Spanish Armada Guns // Mariner’s Mirror, 61. 1975. P. 355–371.

835

Один из самых северных городов Франции, расположен на побережье Северного моря между Дюнкерком и Кале.

836

Залив Северного моря близ Эдинбурга.

837

Quinn. Spaniards at Sea; Mattingly. The Defeat of the Spanish Armada.

838

Wernham R. B. After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595. Oxford, 1984; Adams. Protestant Cause. fos. 104–153.

839

Филипп II был женат на Елизавете Валуа, сестре королей Франциска, Карла и Генриха.

840

Wernham. After the Armada. P. 93–94, 181–184, 246–249, 262–269, 412–418, 555–566; Andrews, Trade, Plunder and Settlement. P. 223–255.

841

Луи де Гиз, архиепископ Реймсский.

842

Parker. Spain and the Netherlands. P. 70–73.

843

Wernham. After the Armada. P. 141–145, 149–151, 161–162, 179–181, 204, 271–280, 294–301, 358, 362–364, 381, 412–416, 421, 460–461, 503, 529–534, 542–547, 554.

844

Parker. Spain and the Netherlands. P. 70–73.

845

Wernham. After the Armada. P. 287–291, 414–420, 488–513, 520–522.

846

Adams. Protestant Cause. fos. 135–145; Wernham. After the Armada. P. 556–558.

847

Parker. Army of Flanders. P. 185–206, 244–251, 263–268; Parker. Spain and the Netherlands. P. 45–63, 106–121; Wernham. After the Armada. P. 23–47, 53–87.

848

Wernham. After the Armada. P. 207–233.

849

Там же, 407, 415–420.

850

Parker. Army of Flanders. P. 245–251, 264–265; Parker. Spain and the Netherlands. P. 18–43; Wernham. After the Armada. P. 563–566; Dietz F. C. English Public Finance, 1485–1641. 2 vols.; Urbana, Ill., 1921; 2nd edn., London, 1964. ii. 455–459.

851

Wernham. After the Armada. P. 514–559; Parker. Army of Flanders. P. 246–251.

852

Wernham. After the Armada. P. 114.

853

Там же, 92–130; Wernham R. B. Queen Elizabeth and the Portugal Expedition of 1589 // English Historical Review, 66. 1951. P. 1–26, 194–218; Andrews. Trade, Plunder and Settlement. P. 236–238.

854

Adams’s Chronicle of Bristol / Ed. F. F. Fox. Bristol, 1910. P. 137, цитируется в Andrews. Trade, Plunder and Settlement. P. 238.

855

Wernham. After the Armada. P. 235–261, 445–460; Andrews K. R. Elizabethan Privateering: English Privateering during the Spanish War, 1585–1603. Cambridge, 1964; Andrews K. R. Trade, Plunder and Settlement. P. 238–255.

856

Andrews. Trade, Plunder and Settlement. P. 240–242; Cruickshank. Elizabeth’s Army. P. 251–279.

857

Andrews. Trade, Plunder and Settlement. P. 242–340; Andrews K. R. Elizabethan Privateering // Raleigh in Exeter: Privateering and Colonisation in the Reign of Elizabeth I / Ed. J. Youings. Exeter, 1985. P. 1–19.

858

Об этом см. в: Skinner Q. The Foundations of Modem Political Thought. 2 vols. Cambridge, 1978, repr. 1979. ii. 349–358.

859

Salter E. G. Tudor England through Venetian Eyes. London, 1930. P. 68–79, 117–127; The Works of Sir John Fortescue, Knight, Chief Justice of England and Lord Chancellor to King Henry the Sixth / Ed. T. Fortescue [Lord Clermont]. 2 vols. London, 1869. i. 552.

860

Merchant of Venice, I. iii. 49.

861

Henry V, III. ii. 136.

862

Ellis S. G. Crown, Community and Government in the English Territories, 1450–1575 // History, 71. 1986. P. 194, 203.

863

Elton G. R. Wales in Parliament, 1542–1581 // Welsh Society and Nationhood: Historical Essays Presented to Glanmor Williams / Ed. R. R. Davies, R. A. Griffiths, I. G. Jones, К. O. Morgan. Cardiff, 1984. P. 108–121.

864

Ellis. Crown, Community and Government. P. 195–196; Hand G. J. Aspects of Alien Status in Medieval English Law, with Special Reference to Ireland // History Studies, 1972 / Ed. D. Jenkins Legal. Cardiff, 1975. P. 129–134.

865

Dewar M. Sir Thomas Smith: A Tudor Intellectual in Office. London, 1964. P. 157.

866

The Acts and Monuments of John Foxe / Ed. G. Townsend. 8 vols. London, 1843–9. iv. 447–555.

867

Пер. Михаила Донского.

868

Hurstfield J. The Queen’s Wards: Wardship and Marriage under Elizabeth I. London, 1958. P. 257.

869

Ellis S. G. England in the Tudor State // Historical Journal, 26. 1983. P. 201–212; Ellis S. G. Crown, Community and Government. P. 187–204; Williams P. The Tudor Regime. Oxford, 1979. P. 4–6, 421–452.

870

Ellis. England in the Tudor State. P. 212.

871

James M. E. Society, Politics and Culture: Studies in Early Modern England. Cambridge, 1986. P. 48–175; Reid R. R. The King’s Council in the North. London, 1921, repr. 1975. P. 147–165; Williams. Tudor Regime. P. 443–447.

872

Контроль над герцогствами Ланкастер и Корнуолл и палатинатами Честер и Ланкастер вернулся к короне к 1399 году. Юрисдикция епископа Дарема распространялась на территорию, выходящую за границы современного графства. В 1536 году Генрих VIII сократил уголовную юрисдикцию епископа, хотя именно он назначал мировых судей до 1836 года. Emsley K., Fraser С. M. The Courts of the County Palatine of Durham from Earliest Times to 1971. Durham, 1984.

873

Ellis S. G. Tudor Ireland: Crown, Community and the Conflict of Cultures, 1470–1603. London, 1985; A New History of Ireland, iii. Early Modem Ireland, 1534–1691 / Ed. T. W. Moody, F. X. Martin, F. J. Byrne. Oxford, 1976. См. также Ellis. Nationalist Historiography and the English and Gaelic Worlds in the Late Middle Ages // Irish Historical Studies, 25. 1986. P. 1–18.

874

Ellis S. G. Reform and Revival: English Government in Ireland, 1470–1534. Woodbridge, 1986; Ellis S. G. Tudor Ireland. P. 26–30, 53–148.

875

Ellis S. G. Tudor Policy and the Kildare Ascendancy in the Lordship of Ireland, 1496–1534 // Irish Historical Studies, 20. 1977. P. 235–271.

876

Ellis. Tudor Ireland. P. 124–129; Ellis. Tudor Policy and the Kildare Ascendancy. P. 260–271; Ellis. The Kildare Rebellion and the Early Henrician Reformation // Historical Journal, 19. 1976. P. 807–830.

877

Ellis. Tudor Ireland. P. 129–148; Ellis. Tudor Policy and the Kildare Ascendancy. P. 268–271.

878

Ellis. Tudor Ireland. P. 137.

879

St. Pap. iii. 278, 323; Ellis. Tudor Ireland. P. 137–140; New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 46–67; Bradshaw B. The Irish Constitutional Revolution of the Sixteenth Century. Cambridge, 1979.

880

New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 51–52.

881

Ellis. Tudor Ireland. P. 174–180, 228–249; New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 69–93.

882

Ellis. Tudor Ireland. P. 244–274.

883

Mumford Jones H. Origins of the Colonial Idea in England // Proceedings of the American Philosophical Society, 85. 1942. P. 452; Canny N. The Elizabethan Conquest of Ireland: A Pattern Established, 1565–1576. Hassocks, 1976.

884

CSPI1509–1573 (London, 1860), 289, 298–299; New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 76–86.

885

New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 79–86.

886

Там же, 86–100.

887

Ellis. Tudor Ireland. P. 251–285; New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii 94–113.

888

New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 102–109; Ellis. Tudor Ireland. P. 278–285.

889

New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 109–115; Ellis. Tudor Ireland. P. 285–297.

890

New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 115–127; Ellis. Tudor Ireland. P. 297–303.

891

New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 122–127; Ellis. Tudor Ireland. P. 302–306, 311.

892

New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 127–129; Ellis. Tudor Ireland. P. 306–307.

893

New History of Ireland / Ed. Moody et al. iii. 129–137; Ellis. Tudor Ireland. P. 307–312.

894

Ellis. Tudor Ireland. P. 183–223; Bottigheimer K. S. The Reformation in Ireland Revisited // Journal of British Studies, 15. 1976. P. 140–149.

895

LPxn. i, no. 901 (p. 410).

896

Elton G. R. Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols. Cambridge, 1974–1983. ii. 55.

897

PRO SP 12/66/54 (цитата из fo. 150r-v); Elton G. R. The Parliament of England, 1559–1581. Cambridge, 1986. P. 199–216.

898

Fox A. G., Guy J. A. Reassessing the Henrician Age: Humanism, Politics, and Reform. Oxford, 1986. P. 151–178, 199–220; Guy J. A. Christopher St German on Chancery and Statute. London: Selden Society, 1985.

899

Guy J. A. The Public Career of Sir Thomas More. Brighton, 1980. P. 198.

900

PRO SP 2/L, fos. 203–204 (LP V, no. 1016 (3).

901

De legibus, Bk. I, c. 8.

902

BL Cotton MS Cleopatra E. VI, fo. 28v.

903

Ullmann W. Principles of Government and Politics in the Middle Ages. London, 1961, 2nd edn., 1966. P. 176–178.

904

Foxe, vi. 43.

905

The Debate betwene the heraldes of Englande and Fraunce, compyled by Jhon Coke, clarke of the kynges recognysaunce, or vulgerly, called clarke of the Statutes of the staple of Westmynster, and fynyshed the yere of our Lorde. London, 1550.

906

Wilson E. C. England’s Eliza. New York, 1939, repr. 1966. P. 109; Yates F. A. Astraea: The Imperial Theme in the Sixteenth Century. London, 1975. P. 9–120.

907

Mount, Empress, whose praise for peace shall mount, / Whose glory, which thy solid virtues won, / Shall honour Europe whilst there shines a sun!

908

Dread sovereign goddess, that dost highest sit / In seat of judgement, in th’ Almighty stead, / And with magnifico might and wondrous wit / Dost to thy people righteous doom aread, / That furthest nations fills with awful dread.

909

St. Pap. i. 659; iii. 323.

910

Hall E. Henry VIII / Ed. C. Whibley. 2 vols. London, 1904. ii. 328. Благодарю профессора А. Славина за консультацию по данному вопросу.

911

Guy. Christopher St German. passim.

912

Doctor and Student / Ed. T. F. T. Plucknett, J. L. Barton. London: Selden Society, 1974. P. 327.

913

An Answer to a Letter. London, 1535. sigs. G5V-G6; Fox, Guy. Reassessing the Henrician Age. P. 208–220.

914

Ibid. 207–210.

915

Guy J. A. Law, Lawyers, and the English Reformation // History Today, 35. 1985. P. 16–22; Russell C. S. R. Types of Ambiguity // London Review of Books. 22 Jan. 1987. P. 15–16.

916

П. Лейк, обзор работы Mendle M. Dangerous Positions // Parliamentary History, 6. 1987. P. 336. П. Лейк цитирует неопубликованную лекцию профессора Патрика Коллинсона.

917

The Works of John Whitgift, D. D. / Ed. J. Ayre. 3 vols. Cambridge: Parker Society, 1851–1853. i. 20–21, 372.

918

Книги VI и VIII были напечатаны только в 1648 году, а книга VII оставалась недоступной до 1662 года.

919

The Works of that Learned and Judicious Divine, Mr Richard Hooker /Ed. J. Keble. 3 vols. 7th edn., Oxford, 1888. Laws of Ecclesiastical Polity, viii. vi. 11. См. Porter H. C. Hooker, the Tudor Constitution, and the Via Media // Studies in Richard Hooker: Essays Preliminary to an Edition of his Works / Ed. W. Speed Hill. Cleveland, Ohio, 1972. P. 77–116.

920

Polity, VIII. vi. 11.

921

Ibid.

922

Там же, ii. 13.

923

Lake P. G. Calvinism and the English Church, 1570–1635 // Past and Present, no. 114. 1987. P. 32–76; Adamson J. S. A. The Vindiciae Veritatis and the Political Creed of Viscount Saye and Sele // Historical Research, 60. 1987. P. 45–63.

924

Morgan V. Whose Prerogative in Late Sixteenth and Early Seventeenth Century England? // Custom, Courts and Counsel / Ed. A. Kiralfy, M. Slatter, R. Virgoe. London, 1985. P. 39–55.

925

Hurstfield J. Freedom, Corruption and Government in Elizabethan England. London, 1973. P. 105.

926

Challis С. E. The Tudor Coinage. Manchester, 1978. P. 126–127, 258, 263–265, 268–274.

927

PRO SP 12/287/59; Dietz F. C. English Public Finance, 1485–1641. 2 vols. Urbana, Ill., 1921, 2nd edn., London, 1964. ii. 4, 18–21, 44, 62–66, 296–301, 307–327.

928

The History of the King’s Works, iv. 1485–1660. Part II / Ed. H. M. Colvin. London, 1982. P. 8; Dietz. ii. 34–35.

929

Dietz. ii. 22–29, 53–55, 70–72, 80–81, 380–393.

930

PRO SP 12/263/80 (fos. 113–16).

931

Там же (fos. 115–16).

932

Alsop J. D. The Theory and Practice of Tudor Taxation // English Historical Review, 97. 1982. P. 1–30; Alsop J. D. Innovation in Tudor Taxation. ibid. 99. 1984. P. 83–93; Harriss G. L. Thomas Cromwell’s “New Principle” of Taxation. ibid. 93. 1978. P. 721–738; Elton G. R. Studies in Tudor and Stuart Politics and Government. 3 vols. Cambridge, 1974–1983. iii. 216–233; Elton G. R The Parliament of England, 1559–1581. Cambridge, 1986. P. 151–174; Dietz. ii. 22–24, 380–382.

933

Alsop. Theory and Practice of Tudor Taxation. P. 13; Dietz, ii. 380.

934

См. с. 5.

935

Alsop. Theory and Practice of Tudor Taxation. P. 26–30.

936

Coleman C. Artifice or Accident? The Reorganization of the Exchequer of Receipt, c. 1554–1572 // Revolution Reassessed: Revisions in the History of Tudor Government and Administration / Ed. Coleman, D. R. Starkey. Oxford, 1986. P. 195; Dietz. ii. 47–48.

937

Dietz. ii. 16.

938

Outhwaite R. B. Royal Borrowing in the Reign of Elizabeth I: The Aftermath of Antwerp // English Historical Review, 86. 1971. P. 251–263; Dietz. ii. 25–29.

939

Dietz. ii. 22, 84, 382–388.

940

Ibid. i. 161–162; ii. 382–393; Fletcher A. A County Community in Peace and War: Sussex 1600–1660. London, 1975. P. 203.

941

Cheyney E. P. A History of Englandfrom the Defeat of the Armada to the Death of Elizabeth. 2 vols. London, 1914–26. ii. 214–244; Dietz. ii. 384–393; Fletcher. A County Community. P. 203. В 1622 году состояние лорда верховного казначея Миддлсекса оценили для налогообложения в £150, однако на деле оно приближалось к £90 250. Доход герцога Бекингема оценили в £400, но его ежегодный доход в 1623 году составлял £15 000.

942

Dietz. ii. 384–388; Russell C. Parliaments and English Politics, 1621–1629. Oxford, 1979. P. 50.

943

Williams P. The Tudor Regime. Oxford, 1979. P. 459.

944

Department of Special Collections, Spencer Library, University of Kansas, MS Q12:39 (список долгов Елизаветы из документов сэра Джулиуса Цезаря).

945

Ibid.

946

Местная система потенциально была более эффективной, чем процедура субсидий, поскольку в ней у людей оценивали все их земли и недвижимость там, где они находились; субсидию после 1559 года можно было взыскать только по месту основного проживания налогоплательщика, хотя эта тема требует дальнейшего изучения.

947

Cruickshank C. G. Elizabeth’s Army. Oxford, 1946, 2nd edn., 1966. P. 17–40, 91–142; Williams P. The Crown and the Counties // The Reign of Elizabeth I / Ed. C. Haigh. London, 1984. P. 129–131; Williams P. Tudor Regime. P. 76–77; Clark P. English Provincial Society from the Reformation to the Revolution: Religion, Politics and Society in Kent, 1500–1640. Hassocks, 1977. P. 221–226; Hassell Smith A. Militia Rates and Militia Statutes, 1558–1663 // The English Commonwealth, 1547–1640 / Ed. P. Clark, A. G. R. Smith, N. Tyacke. Leicester, 1979. P. 93–110.

948

Smith A. G. R. The Government of Elizabethan England. London, 1967; Hassell Smith A. County and Court: Government and Politics in Norfolk, 1558–1603. Oxford, 1974; MacCulloch D. Suffolk and the Tudors: Politics and Religion in an English County, 1500–1600. Oxford, 1986; Clark. English Provincial Society; Hodgett G. A. J. Tudor Lincolnshire. Lincoln, 1975; Fletcher A. Reform in the Provinces: The Government of Stuart England. London, 1986. P. 3–5; Fletcher A. A County Community. P. 127–129.

949

Forster G. C. F. The East Riding Justices of the Peace in the Seventeenth Century. East Yorks. Local History Society, York, 1973. P. 12–19; Fletcher. Reform in the Provinces. P. 3–11; Elton G. R. The Tudor Constitution. Cambridge, 1960, 2nd edn., 1982. P. 464–468.

950

См. с. 315–317.

951

Williams. The Crown and the Counties. P. 126–127; Hassell Smith. County and Court. P. 127–131.

952

Cruickshank. Elizabeth’s Army. P. 17–40, 290–291; Wernham R. B. After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595. Oxford, 1984. P. 281, 381, 416–420, 462–463, 565–568; Cheyney. History of England. ii. 359–380. О проблеме в последующий период см.: Fissel M. C. Bellum Episcopale: The Bishops’ Wars and the End of the “Personal Rule” in England, 1638–1640. Unpublished UC Berkeley, Ph. D. dissertation, 1984.

953

Hassell Smith. Militia Rates and Militia Statutes. P. 96–99; Wernham. After the Armada. P. 418–419; Clark. English Provincial Society. P. 221–226; Power M. J. London and the Control of the “Crisis” of the 1590s’ // History, 70. 1985. P. 382.

954

Clark. English Provincial Society. P. 221–268; но также см. обзор Р. Эштона в Economic History Review, 2nd ser. 31, 1978. P. 468–469; Barnes T. G. Somerset 1625–1640: A County’s Government during the ‘Personal Rule’. Cambridge, Mass., 1961; Fissel. ‘Bellum Episcopate’. fos. 212–403; Fletcher. A County Community. P. 202–217; Kent J. R. The English Village Constable, 1580–1642. Oxford, 1986; MacCulloch. Suffolk and the Tudors. P. 258–282; Hassell Smith. County and Court. P. 229–342; Williams. The Crown and the Counties. P. 136–146.

955

The Manuscript of William Dunche / Ed. A. G. W. Murray, E. F. Bosanquet (privately printed, Exeter, 1914); Hoak D. E. The King’s Privy Chamber, 1547–1553 // Tudor Rule and Revolution / Ed. D. J. Guth, J. W. McKenna. Cambridge, 1982. P. 87–108; PRO LC2/4/2; Folger Shakespeare Library, MSS Z. d.11–14, 16–17; Tighe W. J. Gentlemen Pensioners in Elizabethan Politics and Government. Unpublished Cambridge Ph. D. dissertation, 1983; The House of Commons, 1509–1558 / Ed. S. T. Bindoff. 3 vols. London, 1982; The House of Commons, 1558–1603 / Ed. P. W. Hasler. 3 vols. London, 1981; The English Court: From the Wars of the Roses to the Civil War / Ed. D. R. Starkey. London, 1987. P. 1–24, 82–92. Я особенно благодарен доктору Старки и профессору Хоуку за подробные обсуждения данного вопроса.

956

Cheyney. History of England. ii. 359–375; Thomson G. S. Lords Lieutenants in the Sixteenth Century. London, 1923. P. 68–83.

957

Thomson. Lords Lieutenants. P. 77–83; Hassell Smith. County and Court. P. 128–138, 246–276.

958

Новейшее рассмотрение вопроса см. в: Hughes A. Politics, Society and Civil War in Warwickshire, 1620–1660. Cambridge, 1987.

959

Hurstfield. Freedom, Corruption and Government. P. 106.

960

Hassell Smith. County and Court. P. 303–304, 340–341; James M. E. Society, Politics and Culture: Studies in Early Modem England. Cambridge, 1986. P. 425 n. 35.

961

MacCulloch. Suffolk and the Tudors. P. 258–282; Williams. The Crown and the Counties. P. 138–139; Hassell Smith. County and Court. P. 128, 138, 277–304.

962

Braddock R. C. The Rewards of Office-holding in Tudor England // Journal of British Studies, 14. 1975. P. 29–47; MacCaffrey W. T. Place and Patronage in Elizabethan Politics // Elizabethan Government and Society: Essays Presented to Sir John Neale / Ed. S. T. Bindoff, J. Hurstfield, С. H. Williams. London, 1961. P. 95–126; Stone L. The Crisis of the Aristocracy, 1558–1641. Oxford, 1965. P. 403–504.

963

Neale J. E. Essays in Elizabethan History. London, 1958. 69–70.

964

Речь идет о том, чтобы не было семейственности в наследовании должности — должность не должна переходить от отца к сыну. Весьма распространенная по прежним временам практика.

965

Historical Manuscripts Commission, Calendar of the Manuscripts of the Most Honourable the Marquis of Salisbury. 24 vols. London, 1883–1976. iv. 364.

966

MacCaffrey. Place and Patronage. P. 125.

967

CSPD Addenda, 1566–1579. P. 46.

968

5 & 6 Edw. VI, c. 16.

969

For nothing there is done without a fee: / The Courtier needs must recompensed be.

970

Spenser’s Minor Poems / Ed. E. de Selincourt. Oxford, 1960. Repr. 1966. P. 210.

971

Neale. Essays in Elizabethan History. P. 59–81; Hurstfield. Freedom, Corruption and Government. P. 137–162.

972

Coleman. Artifice or Accident? P. 163–198.

973

PRO SP 12/22/59; Coleman. Artifice or Accident? P. 185.

974

Там же, 191.

975

Там же, 192.

976

13 Eliz. I, c. 4.

977

Elton. Parliament of England. P. 171–174.

978

Там же, 196.

979

Там же, 196 n. 124.

980

Folger Shakespeare Library, MSS V. a.459 (1581–2), V. a.460 (1593–1594), V. a. 461 (1596–1598); признание Стонли находится в: PRO E192/3 (ссылка дана в: Coleman. Artifice or Accident? P. 191 n. 101). Господин Коулман планирует опубликовать и статью о Стонли, и его дневники. Я глубоко благодарен ему за всестороннее рассмотрение дел Стонли.

981

Folger Shakespeare Library, MS V. a.459, fos. 7, 7V, 10, 18v, 21, 21v, 24, 24v, 27, 27v, 43, 67, 9Г, 92v.

982

Coleman. Artifice or Accident? P. 191 n. 101.

983

House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. iii. 450.

984

Stone L. An Elizabethan: Sir Horatio Palavicino. Oxford, 1956. P. 271–273; Coleman. Artifice or Accident? P. 197 n. 124; Elton G. R. The Elizabethan Exchequer: War in the Receipt // Studies, i. 355–388.

985

Historical Manuscripts Commission, Manuscripts of the Marquis of Salisbury, xxiii. 4.

986

Coleman. Artifice or Accident? P. 197 n. 124.

987

Folger Shakespeare Library, MS V. a.460, fo. 58 (21 Jan. 1594).

988

39 Eliz. I, c. 7.

989

Historical Manuscripts Commission, Manuscripts of the Marquis of Salisbury, iii. 311–312, 377; House of Commons, 1558–1603 // Ed. Hasler. iii. 450–451.

990

Hurstfield J. The Queen’s Wards: Wardship and Marriage under Elizabeth I. London, 1958. P. 181–217; Neale. Essays in Elizabethan History. P. 65–79.

991

Второй сын Уильяма Сесила, барона Берли, впоследствии министр короля Якова I.

992

Hurstfield. The Queen’s Wards. P. 266–269; Neale. Essays in Elizabethan History. P. 63–64, 72.

993

CSPD1591–1594. P. 326–327; Smith A. G. R. Servant of the Cecils: The Life of Sir Michael Hickes, 1543–1612. London, 1977. P. 66–68; Neale. Essays in Elizabethan History. P. 65–66; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. iii. 375–376.

994

Stone L. Family and Fortune: Studies in Aristocratic Finance in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Oxford, 1973. P. 56–59; Neale. Essays in Elizabethan History. P. 75; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. i. 578.

995

Neale. Essays in Elizabethan History. P. 77.

996

CSPD1591–1594. P. 219–220; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. iii. 15–17.

997

Guy J. A. The Court of Star Chamber and its Records to the Reign of Elizabeth I. London, 1985; Jones W. J. The Elizabethan Court of Chancery. Oxford, 1967; Brooks C. W. Pettyfoggers and Vipers of the Commonwealth: The ‘Lower Branch’ of the Legal Profession in Early Modern England. Cambridge, 1986.

998

Williams. The Crown and the Counties. P. 132–133; Hassell Smith. County and Court. P. 293–302.

999

Hassell Smith. County and Court. P. 295.

1000

Neale J. E. Elizabeth I and her Parliaments. 2 vols. London, 1953–1957, repr. 1969. ii. 203–215; Hassell Smith. County and Court. P. 294–302; MacCulloch. Suffolk and the Tudors. P. 270–271.

1001

Neale. Elizabeth I and her Parliaments. ii. 352–356; Williams. The Crown and the Counties. P. 133–136.

1002

A Dialogue between Reginald Pole and Thomas Lupset / Ed. К. M. Burton. London, 1948. P. 100.

1003

Elton. Parliament of England. P. 280.

1004

Elton G. R. Parliament // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 99; Graves M. A. R. The Management of the Elizabethan House of Commons: The Council’s «Men of Business» // Parliamentary History, 2. 1983. P. 31.

1005

Elton. Parliament of England. P. 278.

1006

House of Commons, 1558–1603 // Ed. Hasler. iii. 22–23, 275–276.

1007

Там же, ii. 238; iii. 661.

1008

Neale. Elizabeth I and her Parliaments. ii. 352–362; 376; Guy J. A. Law, Faction, and Parliament in the Sixteenth Century // Historical Journal, 28. 1985. P. 446 (table 1).

1009

Graves M. A. R. The Tudor Parliaments: Crown, Lords and Commons, 1485–1603. London, 1985. P. 155–156; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. i. 571–579; iii. 638–640.

1010

Речь идет о том, что протестующие представляли собой как бы все нации, находящиеся под управлением британской короны, — Англию, Уэльс и Ирландию. Термин «содружество наций» был введен в XIX веке.

1011

Neale. Elizabeth 1 and her Parliaments. ii. 376–384; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. i. 571–579; iii. 638–640.

1012

Tudor Royal Proclamations / Ed. P. L. Hughes, J. F. Larkin. 3 vols. New Haven, Conn., 1964–1969. iii. 235–238; Neale. Elizabeth 1 and her Parliaments. ii. 387–388.

1013

CSPD1601–1603. P. 210.

1014

Croft P. Parliamentary Preparations, September 1605: Robert Cecil, Earl of Salisbury on Free Trade and Monopolies // Parliamentary History, 6. 1987. P. 127–132; Ashton R. The City and the Court, 1605–1645. Cambridge, 1979.

1015

См. выше, ch. 2. Cf. Power. London and the Control of the «Crisis» of the 1590s’. P. 385; Walter J. A «Rising of the People»? The Oxfordshire Rising of 1596 // Past and Present, no. 107. 1985. P. 140.

1016

Slack P. Books of Orders: The Making of English Social Policy, 1577–1631 // Transactions of the Royal Historical Society, 5th ser. 30. 1980. P. 1–22; Fletcher. Reform in the Provinces. P. 43–62.

1017

Wrigley E. A., Schofield R. S. The Population History of England, 1541–1871: A Reconstruction. London, 1981. P. 313–336, 377–384, 642–644, 645–6493; Phelps Brown E. H., Hopkins S. V. Seven Centuries of the Prices of Consumables, Compared with Builders’ Wage Rates // Economica, NS23. 1956; The Agrarian History of England and Wales, iv. 1500–1640 / Ed. J. Thirsk. Cambridge, 1967. P. 846–850.

1018

Slack P. Poverty and Social Regulation in Elizabethan England // Reign of Elizabeth I / Ed. Haigh. P. 221–241; Sharpe J. A. Crime in Early Modern England, 1550–1750. London, 1984. P. 41–72.

1019

Hadwin J. F. Deflating Philanthropy // Economic History Review, 2nd ser. 31. 1978. P. 112 (table 2), 117.

1020

Slack. Poverty and Social Regulation. P. 239–241.

1021

Cf. Morrill J. S., Walter J. D. Order and Disorder in the English Revolution // Order and Disorder in Early Modern England / Ed. A. Fletcher, J. Stevenson. Cambridge, 1985. P. 152–153.

1022

Spufford M. Puritanism and Social Control? in ibid. 41–57; Wrightson K., Levine D. Poverty and Piety in an English Village: Terling, 1525–1700. New York, 1979; Sharpe. Crime in Early Modern England. P. 73–93; McIntosh M. K. Social Change and Tudor Manorial Leets // Law and Social Change in British History / Ed. J. A. Guy, H. G. Beale. London, 1984. P. 73–85.

1023

Восставшие под командованием Кетта поставили лагерь на пустоши.

1024

Walter. The Oxfordshire Rising. P. 91–92; Power. London and the Control of the «Crisis» of the 1590s’. P. 379; Sharp B. In Contempt of All Authority: Rural Artisans and Riot in the West of England, 1586–1660. Berkeley, Ca., 1980. P. 10–21.

1025

Walter. The Oxfordshire Rising. P. 95–126.

1026

Там же, 127–128.

1027

Там же, 127–138; Neale. Elizabeth I and her Parliaments. ii. 335–351.

1028

Walter. The Oxfordshire Rising. P. 138.

1029

The Progresses, and Public Processions, of Queen Elizabeth / Ed. J. Nichols. 3 vols. London, 1788–1805. ii; James M. E. Society, Politics and Culture: Studies in Early Modern England. Cambridge, 1986. P. 419–420.

1030

Fox A. G. Thomas More: History and Providence. Oxford, 1982. P. 218–219, 223–234.

1031

The Prose Works of Sir Philip Sidney / Ed. A. Feuillerat. 4 vols. Cambridge, repr. 1962–1968. iii. 22.

1032

Strong R. The Cult of Elizabeth: Elizabethan Portraiture and Pageantry. London, 1977. P. 81.

1033

Тексты «Аркадии» изданий 1590 и 1593 годов см. в: Prose Works of Sir Philip Sidney / Ed. Feuillerat. vols. i-ii, оригинальный вариант см. в: vol. iv. Полное собрание поэзии см. в: The Poems of Sir Philip Sidney / Ed. W. A. Ringler. Oxford, 1962, repr. 1971.

1034

Spenser’s Minor Poems / Ed. E. de Selincourt (Oxford, 1960; repr. 1966), 18–28, 105–114, 195–234; Hume A. Edmund Spenser: Protestant Poet. Cambridge, 1984.

1035

Cf. The Politics of Aristotle / Ed. E. Barker. Oxford, 1946, repr. 1948. P. 92–110.

1036

Skinner Q. Sir Thomas More’s Utopia and the Language of Renaissance Humanism // The Languages of Political Theory in Early Modern Europe / Ed. A. Pagden. Cambridge, 1987. P. 129–131; Cicero. De officiis / Ed. W. Miller. London, 1913. P. 116.

1037

Skinner. Sir Thomas More’s Utopia. P. 127–128; Fox A. G., Guy J. A. Reassessing the Henrician Age: Humanism, Politics, and Reform, 1500–1550. Oxford, 1986. P. 36.

1038

CWiv. Utopia / Ed. E. Surtz, J. H. Hexter. New Haven, Conn., 1965, repr. 1979. P. 87.

1039

Там же, 99–101; Skinner. Sir Thomas More’s Utopia. P. 132–133.

1040

A Dialogue between Reginald Pole and Thomas Lupset / Ed. К. M. Burton. London, 1948. P. 22; The Book Named the Governor / Ed. S. E. Lehmberg. London, 1962, repr. 1975. P. 95–99; A Discourse of the Commonweal of this Realm of England / Ed. M. Dewar. Charlottesville, Va., 1969. P. 16; Fox, Guy. Reassessing the Henrician Age. P. 52–73; McConica J. K. English Humanists and Reformation Politics. Oxford, 1965, repr. 1968. P. 209.

1041

Wernham R. B. Before the Armada: The Emergence of the English Nation, 1485–1588. New York, 1966, repr. 1972. P. 236–237; O’Day R. Education and Society, 1500–1800: The Social Foundations of Education in Early Modern Britain. London, 1982. P. 128.

1042

Discourse of the Commonweal / Ed. Dewar. P. xv-xvii; Ferguson A. B. The Tudor Commonweal and the Sense of Change // Journal of British Studies, 3. 1963. P. 11–35; Skinner Q. The Foundations of Modern Political Thought. 2 vols. Cambridge, 1973, repr. 1979. ii. 349–358.

1043

Prose Works of Sir Philip Sidney / Ed. Feuillerat. iii. 17; Tillyard E. M. W. The Elizabethan World Picture. London, 1943, new edn., 1963, repr. 1968. P. 33–34.

1044

The History of the University of Oxford, iii. The Collegiate University / Ed. J. K. McConica. Oxford, 1986. P. 707–709.

1045

Kelley D. R. The Beginning of Ideology: Consciousness and Society in the French Reformation. Cambridge, 1981, repr. 1983. P. 131–135; Knafla L. A. Law and Politics in Jacobean England: The Tracts of Lord Chancellor Ellesmere. Cambridge, 1977. P. 40–42; History of the University of Oxford, iii. / Ed. McConica. P. 713–714.

1046

Thomas K. Religion and the Decline of Magic. London, 1971, repr. 1978. P. 198–206, 681–698; Christopher Marlowe: The Complete Plays / Ed. J. B. Steane. Harmondsworth, 1969, repr. 1977. P. 10–15; Skinner. Foundations of Modem Political Thought. ii. 275–284.

1047

James. Society, Politics and Culture. P. 418–421; Ferguson A. B. Clio Unbound: Perceptions of the Social and Cultural Past in Renaissance England. Durham, NC, 1979; Levy F. J. Tudor Historical Thought. San Marino, Ca., 1967; Pocock J. G. A. The Sense of History in Renaissance England // William Shakespeare, i. His World / Ed. J. F. Andrews. New York, 1985. P. 143–157.

1048

CSPD1601–1603, p. 15; James. Society, Politics and Culture. P. 418–419, 437; Pocock. The Sense of History. P. 148.

1049

Bennett H. S. English Books and Readers, 1558 to 1603. Cambridge, 1965. P. 56–86; The Cambridge History of English Literature / Ed. A. W. Ward, A. R. Waller. 15 vols. Cambridge, 1907–27. vii. 343–344; Palliser D. M. The Age of Elizabeth: England under the Later Tudors, 1547–1603. London, 1983. P. 354–355.

1050

См.: Ellrodt R. Self-Consciousness in Montaigne and Shakespeare // Shakespeare Survey, 28. 1975. P. 37–50, и приведенные ссылки.

1051

CW ix. The Apology / Ed. J. B. TraP. New Haven, Conn., 1979. P. 13; Spufford M. Schooling of Peasantry in Cambridgeshire // Agricultural History Review, 18. 1970, Supplement. P. 112–147; Spufford M. Contrasting Communities: English Villagers in the Sixteenth and Seventeenth Centuries. Cambridge, 1974. P. 192–209, 262–263; cf. Cressy D. Literacy and the Social Order: Reading and Writing in Tudor and Stuart England. Cambridge, 1980. P. 44–45.

1052

Cressy. Literacy and the Social Order. P. 1–18, 142–174, 176; Cressy. Levels of Illiteracy in England, 1530–1730 // Historical Journal, 20. 1977. P. 1–23. Cf. Schofield R. S. The Measurement of Literacy in Pre-Industrial England // Literacy in Traditional Societies / Ed. J. Goody. Cambridge, 1967. P. 311–325.

1053

Cressy. Literacy and the Social Order. P. 1–41; Hull S. W. Chaste, Silent and Obedient: English Books for Women, 1475–1640. San Marino, Ca., 1982; Thomas К. V. The Meaning of Literacy in Early Modern England // The Written Word: Literacy in Transition / Ed. G. Baumann. Oxford, 1986.

1054

Cressy. Literacy and the Social Order. P. 142–164.

1055

Harris T. London Crowds in the Reign of Charles II: Propaganda and Politics from the Restoration until the Exclusion Crisis. Cambridge, 1987; Cressy. Literacy and the Social Order. P. 65–75, 128–129, 146–147, 154–155.

1056

Life and Letters of Thomas Cromwell / Ed. R. B. Merriman. 2 vols.; Oxford, 1902. ii. 27; см. также Slavin A. J. The Gutenberg Galaxy and the Tudor Revolution // Print and Culture in the Renaissance: Essays on the Advent of Printing in Europe / Ed. G. P. Tyson, S. S. Wagonheim. Newark, NJ, 1986. P. 90–109.

1057

The Notebook of Sir John Port / Ed. J. H. Baker. London: Selden Society, 1986. P. 136.

1058

Orme N. English Schools in the Middle Ages. London, 1973. P. 294; Simon J. Education and Society in Tudor England. Cambridge, 1966. P. 179–196, 215–244, 268–287; Cressy. Literacy and the Social Order. P. 164–170.

1059

Simon. Education and Society. P. 291–316; Cressy. Literacy and the Social Order. P. 34–38, 167–169.

1060

Cressy. Literacy and the Social Order. P. 28–41, 157–170.

1061

Было десять канцлерских иннов в 1468 году, но в 1540-м осталось только девять. В 1549 году Стрэнд-Инн снесли, чтобы дать возможность лорд-протектору Сомерсету построить Сомерсет-Хаус. См. в: Megarry R. Inns Ancient and Modern. London: Selden Society, 1972.

1062

Prest W. Legal Education of the Gentry at the Inns of Court, 1560–1640 // Past and Present, no. 38. 1967. P. 20–39; Guy J. A. Law, Faction, and Parliament in the Sixteenth Century // Historical Journal, 28. 1985. P. 446.

1063

Simon. Education and Society. P. 388–389; Palliser. Age of Elizabeth. P. 363.

1064

History of the University of Oxford / Ed. McConica. iii. 645–732; The University in Society / Ed. L. Stone. 2 vols. Princeton, NJ, 1975. i. 3–81, 93; Russell. The Influx of Commoners into the University of Oxford before 1581: An Optical Illusion? // English Historical Review, 92. 1977. P. 721–745; Palliser. Age of Elizabeth. P. 363–365.

1065

University in Society / Ed. Stone. i. 91–92; Russell. The Influx of Commoners. P. 721–745; History of the University of Oxford / Ed. McConica. iii. 1–68.

1066

History of the University of Oxford / Ed. McConica. iii. 721.

1067

Хэмфри, герцог Глостер — сын короля Генриха IV из Ланкастерской династии. В 1447 году перед смертью завещал коллекцию из 281 книги Оксфорду. В те годы университет имел в собственности всего 20 книг.

1068

Ibid. P. 465–466, 556, 633; Oates J. С. T. Cambridge University Library: A History From the Beginnings to the Copyright Act of Queen Anne. Cambridge, 1986; Cambridge History of English Literature / Ed. Ward and Waller. iv. 422–432.

1069

Последний король Ланкастерской династии, страдал психическими расстройствами, возможно, унаследованными от деда по материнской линии, короля Франции Карла VI Безумного.

1070

Последний герцог Бургундии из династии Валуа.

1071

Kipling G. Henry VII and the Origins of Tudor Patronage // Patronage in the Renaissance / Ed. G. F. Lytle, S. Orgel. Princeton, NJ, 1981. P. 117–164; Anglo S. Spectacle, Pageantry, and Early Tudor Policy. Oxford, 1969. P. 98–110; Cressy D. Spectacle and Power: Apollo and Solomon at the Court of Henry VIII // History Today, 32. Oct. 1982. P. 16–22; Wickham G. Early English Stages: 1300 to 1600. 3 vols. in 4 parts; 1959–81; vol. i, 2nd edn., 1980. i. 13–50.

1072

Красная роза — символ династии Ланкастер, к которой (очень отдаленно) принадлежали и Тюдоры.

1073

Anglo. Spectacle, Pageantry, and Early Tudor Policy. P. 266–270; Cressy. Spectacle and Power. P. 16–17; Kipling. Henry VII and the Origins of Tudor Patronage. P. 140–149; Strong R. Holbein and Henry VIII. London, 1967. P. 9.

1074

В 1524 году Генрих получил серьезную лицевую травму копьем от герцога Саффолка, забыв опустить забрало турнирного шлема перед конной сшибкой. В 1536 году после падения с лошади в полном доспехе (лошадь придавила упавшего всадника) он два часа оставался без сознания.

1075

Anglo. Spectacle, Pageantry, and Early Tudor Policy. P. 108–169.

1076

Там же, c. 261–280; Cressy. Spectacle and Power. P. 21–22; Strong. Holbein and Henry VIII. P. 14–16.

1077

Folger Shakespeare Library, MSS L. b. 41–42, 292, 327; Anglo. Spectacle, Pageantry, and Early Tudor Policy. P. 295–343.

1078

Folger Shakespeare Library, MS L. b. 42, fos. 71’-2V; MS L. b.123; Jones N. L. Faith by Statute: Parliament and the Settlement of Religion, 1559. London, 1982. P. 43; Welsford E. The Court Masque: A Study in the Relationship between Poetry and the Revels. Cambridge, 1927. P. 149–167.

1079

Prose Works of Sir Philip Sidney / Ed. Feuillerat. iii. 39; Gurr A. The Shakespearean Stage, 1574–1642. 2nd edn., Cambridge, 1980. P. 10–77; Chambers E. K. The Elizabethan Stage. 4 vols.; Oxford, 1923; repr. 1965. ii. 34–35.

1080

Chambers. Elizabethan Stage. ii. 104.

1081

Там же, c. 104–115, 134–220.

1082

Gurr. Shakespearean Stage. P. 4–77; Wickham. Early English Stages. ii. II. 110–117; Beal P. The Burning of the Globe // Times Literary Supplement. 20 June 1986. P. 689–690.

1083

Strong. Cult of Elizabeth. P. 114–162; Adams S. L. Eliza Enthroned? The Court and its Politics // The Reign ofElizabeth I / Ed. C. Haigh. London, 1984. P. 72–73.

1084

Strong. Cult of Elizabeth. P. 134–135; Girouard M. Robert Smythson and the Elizabethan Country House. London, 1983. P. 210–232.

1085

Bacon’s Essays. Chandos edn. P. 70–71.

1086

Strong. Cult of Elizabeth. P. 137–146.

1087

An yearly solemn feast she wonts to make, / The day that first doth lead the year around, / To which all knights of worth and courage bold, / Resort, to hear of strange adventures to be told.

1088

Yates F. A. Astraea: The Imperial Theme in the Sixteenth Century. London, 1975. P. 88–111; Strong. Cult of Elizabeth. P. 117, 146–151.

1089

Strong R. Nicholas Hilliard. London, 1975; Strong R. Artists of the Tudor Court: The Portrait Miniature Rediscovered, 1520–1620. Victoria and Albert Museum, London, 1983. P. 9–13; Jordan M. Tokens of Love and Loyalty // Times Literary Supplement. 5 Aug. 1983. P. 832.

1090

Strong. Nicholas Hilliard. P. 21–26.

1091

Джеймс Мелвилл — дипломат и доверенное лицо Марии Стюарт, отправленный ею в Лондон в том числе для переговоров с Елизаветой о браке Марии с Генри Дарнли. Елизавета тогда продвигала проект женить на Марии Роберта Дадли — и спектакль с миниатюрой должен был дать понять шотландской кузине, что Елизавета отрывает от сердца буквально самое дорогое. Прямой перевод надписи на миниатюре — не «портрет милорда», а «портрет моего господина».

1092

Там же, 14–19, 21–26; Strong. Artists of the Tudor Court. P. 9–13, 126–132.

1093

Strong. Artists of the Tudor Court. P. 10–11, 129–130.

1094

Prose Works of Sir Philip Sidney / Ed. Feuillerat, iii. 9; Butcher S. H. Aristotle’s Theory of Poetry and Fine Art. 3rd edn., London, 1902. P. 121–136.

1095

The Book Named the Governor / Ed. Lehmberg. P. 23–26.

1096

Strong. Artists of the Tudor Court. P. 97–116; Strong. Tudor and Jacobean Portraits. 2 vols.; London, 1969.

1097

The History of the King’s Works, iv. 1485–1660. Part 2 / Ed. H. M. Colvin, London, 1982. P. 28–31; Girouard. Robert Smythson. P. 2–162.

1098

Girouard. Robert Smythson. P. 18–20, 144–162.

1099

The Agrarian History of England and Wales, iv. 1500–1640 / Ed. J. Thirsk. Cambridge, 1967. P. 696–766; Skipp V. H. T. Economic and Social Change in the Forest of Arden, 1530–1649 // Agricultural History Review, 18. 1970. Supplement. P. 84–111.

1100

History of the King’s Works / Ed. Colvin. iv. 17–21; Agrarian History / Ed. Thirsk. iv. 698–710; Girouard. Robert Smythson. P. 54–65.

1101

The House of Commons, 1558–1603 / Ed. P. W. Hasler. 3 vols. London, 1981. iii. 273–276.

1102

Adams S. L. Eliza Enthroned? The Court and its Politics // The Reign of Elizabeth I /C. Haigh. London, 1984. P. 67–68.

1103

Его карьере помогала первая жена, одна из фрейлин королевы, ставшая к 1564 году наперсницей Елизаветы.

1104

House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. ii. 148–151.

1105

CSPD Addenda, 1580–1625, p. 320; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. i. 571–579.

1106

Самым молодым членом Тайного совета был четвертый герцог Норфолк.

1107

Read C. Lord Burghley and Queen Elizabeth. London, 1960. P. 477.

1108

Hurstfield J. Freedom, Corruption and Government in Elizabethan England. London, 1973. P. 104–162; Prestwich M. Cranfield: Politics and Profits under the Early Stuarts. Oxford, 1966. P. 9–48.

1109

O grief of griefs, O gall of all good hearts, / To see that virtue should despised be / Of him, that first was raised for virtuous parts, / And now broad spreading like an aged tree, / Lets none shoot up, that nigh him planted be.

1110

Spenser’s Minor Poems / Ed. E. de Selincourt. Oxford, 1960, repr. 1966. P. 141

1111

Epigrammes in the Oldest Cut, and Newest Fashion. London, 1599.

1112

Елизаветинцы верили, что здоровье и хорошее самочувствие человека определяет верное соотношение в его организме четырех жидкостей, гуморов: крови, флегмы, желтой желчи и черной желчи.

1113

Эссекс женился на леди Фрэнсис Уолсингем, вдове Филипа Сидни. Сидни в юности был влюблен в сестру Эссекса, Пенелопу.

1114

Hurstfield. Freedom, Corruption and Government. P. 126–134; James M. E. Society, Politics and Culture: Studies in Early Modern England. Cambridge, 1986. P. 416–465; Neale J. E. Queen Elizabeth I. London, 1934, repr. 1961. P. 343–355.

1115

Hurstfield. Freedom, Corruption and Government. P. 127; Adams. Eliza Enthroned? P. 68.

1116

Филип Сидни, сын леди Мэри Дадли, приходился племянником Роберту Дадли, графу Лестеру.

1117

CSPD Addenda, 1580–1625, P. 320.

1118

Adams S. L. The Protestant Cause: Religious Alliance with the West European Calvinist Communities as a Political Issue in England, 1585–1630. Unpublished Oxford D. Phil. dissertation, 1973. fos. 104–118; Neale J. E. Essays in Elizabethan History. London, 1958. P. 81–84; DNB s. v. Devereux, Robert.

1119

Томас Сесил — старший брат Роберта, сын лорда Берли от первого брака с Мэри Чик.

1120

Adams. Eliza Enthroned? P. 67–68; James. Society, Politics and Culture. P. 440; Hurstfield. Freedom, Corruption and Government. P. 126–134; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. passim.

1121

James. Society, Politics and Culture. P. 440–443; Hay M. V. The Life of Robert Sidney: Earl of Leicester. Folger Books, Washington DC, 1984. P. 163–167; Adams. Eliza Enthroned? P. 67–68; Hurstfield. Freedom, Corruption and Government. P. 126–134; Peck L. L. Northampton: Patronage and Policy at the Court of James I. London, 1982. P. 13–22; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. passim — CSPD1598–1601. P. 545–596.

1122

House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. i. 371–373, 374–379; Lord Burghley. P. 478–480.

1123

Wernham R. B. After the Armada: Elizabethan England and the Struggle for Western Europe, 1588–1595. Oxford, 1984. P. 419–420, 496; Neale. Queen Elizabeth I. P. 336–337; House of Commons, 1558–1603 / Ed. Hasler. iii. 219–220.

1124

James. Society, Politics and Culture. P. 427–430.

1125

Там же, c. 310–332, 427–434.

1126

Correspondence of King James VI of Scotland with Sir Robert Cecil and Others in England during the Reign of Queen Elizabeth / Ed. J. Bruce. London: Camden Society, OS78, 1861. P. 96, 98, 102–104.

1127

Dimock A. The Conspiracy of Dr Lopez // English Historical Review, 9. 1893. P. 440–472. Read. Lord Burghley. P. 533–537.

1128

Read. Lord Burghley. P. 533–537.

1129

Ps. 55: 23.

1130

James. Society, Politics and Culture. P. 445.

1131

Folger Shakespeare Library, MS V. a.321, fos. 1–2.

1132

James. Society, Politics and Culture. P. 445–446.

1133

The Progresses, and Public Processions, of Queen Elizabeth / Ed. J. Nichols. 3 vols. London, 1788–1805. ii.

1134

Пер. Е. Бируковой.

1135

Folger Shakespeare Library, MS V. a.321, fo. 4V.

1136

CSPD1598–1601, p. 441; Cheyney E. P. A History of England from the Defeat of the Armada to the Death of Elizabeth. 2 vols.; London, 1914–1926. ii. 513–515.

1137

CSPD1598–1601. P. 449.

1138

Там же, c. 450–453; James. Society, Politics and Culture. P. 418–423.

1139

CSPD1598–1601. P. 453–455.

1140

Там же, c. 573, 575; James. Society, Politics and Culture. P. 419–420, 423, 446; Neale. Essays in Elizabethan History. P. 83–84.

1141

James. Society, Politics and Culture. P. 424–426, 438–439.

1142

CSPD1598–1601. P. 577–581; James. Society, Politics and Culture. P. 446.

1143

Cheyney. History of England. ii. 522–527; CSPD1598–1601. P. 577–581; James. Society, Politics and Culture. P. 448–451.

1144

Folger Shakespeare Library, MS V. b.142, fo. 53; CSPD1598–1601. P. 549–585; James. Society, Politics and Culture. P. 450–452; Cheyney. History of England. ii. 525–548.

1145

Cheyney. History of England. ii. 530, 534; James. Society, Politics and Culture. P. 451.

1146

Little Cecil tripping up and down, / He rules both Court and Crown, / With his brother Burghley clown, / In his great fox-furred gown; / With the long proclamation / He swore he saved the town.

1147

Cheyney. History of England. ii. 535.

1148

CSPD1598–1601. P. 545–546, 553–557, 565–568, 582–585; Folger Shakespeare Library, MS V. a.321, fos. 9V-11.

1149

Hurstfield. Freedom, Corruption and Government. P. 129.

1150

Там же, c. 129–130; Correspondence of King James VI. P. xxxv-vii.

1151

Correspondence of King James VI. P. 72–75.

1152

Там же, 47.

1153

Folger Shakespeare Library, MS V. b.142, fos. 65–67.

1154

Neale J. E. Elizabeth I and her Parliaments. 2 vols. London, 1953–7, repr. 1967, ii. 353; Neale J. E. Essays in Elizabethan History. P. 59–81. Я сам разделял эту точку зрения до написания этой книги.

1155

The History of the Rebellion and Civil Wars in England. 2 vols. new edn., Oxford, 1840. i. 2.

1156

The Book Named the Governor / Ed. S. E. Lehmberg. London, 1962, repr. 1975. P. 238–240.

1157

Miller H. Henry VHI and the English Nobility. Oxford, 1986. P. 130–131.

1158

Fletcher A. Reform in the Provinces: The Government of Stuart England. London, 1986. P. 44–46; Peck. Northampton: Patronage and Policy. P. 84–89.

1159

Proceedings in Parliament, 1610 / Ed. E. R. Foster. 2 vols. New Haven, Conn., 1966. i. xi; Folger Shakespeare Library, MS V. b. 276, fos. 41 ff.

Content

Джон Гай
Англия Тюдоров. Полная история эпохи от Генриха VII до Елизаветы I

Предисловие

1 Приход Тюдоров к власти

2 Ситуация в стране

3 Генрих VII

4 Могущество Уолси

5 Разрыв с Римом

6 Система управления страной Генриха VIII

7 Политика, религия, война

8 Реформация и Контрреформация

9 Елизавета I: английская Дебора?

10 Религиозная политика Елизаветы

11 Тайный совет и парламент

12 Война с Испанией

13 Создание государства Тюдоров

14 Государство елизаветинского периода

15 Политика и культура

16 Конец эпохи Тюдоров

Благодарности

Комментарий

Библиография

Иллюстрации

Примечания