Лев Рубинштейн

Время политики

Фото на обложке: Ольга Паволга

© Л. С. Рубинштейн, 2021

© Н. А. Теплов, оформление обложки, 2021

© Издательство Ивана Лимбаха, 2021

Все напрасно?

«Ничего нельзя сделать, – говорят все чаще, – ничего не будет». А еще говорят: «Все напрасно».

Все напрасно, согласен. Ну не совсем, конечно, всё. Но в целом да, напрасно. Практически всё. За редким исключением.

Напрасно, например, дергаться понапрасну. Напрасно объяснять что-либо себе и другим.

Напрасно спорить. И правда ведь, какой безумец встанет перед асфальтовым катком и затеет с ним дискуссию об истине, добре и красоте?

Дергаться напрасно, это правда. И даже, прямо скажем, опасно.

Но еще опаснее не дергаться.

«Напрасно ветреной порой мы бьемся из последней силы – уж в предвкушении могилы едва родившийся герой», – написал автор этих строк в середине далеких восьмидесятых годов, когда умные люди так же, как и сегодня, говорили, – и вполне справедливо, – что все напрасно.

Так и было. Все и было напрасно, кроме, конечно, различных художнических усилий. А усилия эти были необходимы для того, чтобы посредством ярких художественных приемов и запоминающихся образов еще и еще раз сообщать друг другу о том, что эти усилия напрасны. Как и все остальное. Такой вот отчасти комический парадокс, на котором, кстати, во многом и держится то, что принято называть искусством.

Сообщать-то сообщали. Но все при этом точно знали, хотя и не говорили, что они, усилия, вовсе не напрасны. А напрасно как раз другое. Примерно то же самое, что и теперь.

Напрасно, например, впадать в уныние.

Напрасно забывать о том, что самое, может быть, главное – это поиск наиболее адекватных форм сочувствия друг другу.

Напрасно считать сражения проигранными.

Напрасно пораженному суицидальным синдромом государству все время кажется, что если стране отпилить голову, вырезать у нее сердце, оттяпать гениталии, отрубить руки, если останутся, по выражению Зощенко, «кругом живот да ноги», то ему, государству, будет сподручнее двигаться. Куда и зачем, неважно. «Цель ничто», как было сказано.

Кому-нибудь приходилось когда-нибудь видеть, как кругами носится по двору обезглавленная курица? Я однажды видел. В детстве. В деревне. Случайно. Если честно, больше не хочу.

Напрасно сидеть и не шевелиться.

Напрасно не видеть, не слышать и не дышать.

Напрасно также терпеть, вертеть, зависеть, гнать и ненавидеть.

И совсем уж напрасно думать, что все напрасно. Уже хотя бы потому, что это не так.

Дух и буква

Кто что сказал

Мы испытываем внутренний дискомфорт всякий раз, когда слышим, что человек нам несимпатичный и не вызывающий особого нашего доверия – в силу ряда биографических и прочих обстоятельств – вдруг говорит или пишет нечто такое, под чем мы готовы подписаться прямо сейчас, причем обеими руками.

В этих случаях нам было бы намного комфортнее, если бы несимпатичный нам человек и тексты произносил бы несимпатичные, и поступки совершал бы нам неприятные.

Дискомфорт, да.

Я вспоминаю такой, например, давний эпизод из своей литературной биографии. Однажды, в те времена, когда основным способом бытования литературных текстов были квартирные чтения, меня позвали почитать стихи в некий малознакомый дом. Я и пошел, почему нет. И дом был незнакомый, и публика там была почти незнакомая, что всегда вызывает невольные опасения у человека, не слишком уверенного в себе. А я, – к сожалению или к счастью, я до сих пор так и не решил, – именно таков.

К моему облегчению, я почти сразу ощутил отчетливое дружелюбие и отзывчивость аудитории. После чтения началось нечто вроде обсуждения. Разные люди высказывали разной, прямо скажем, глубины и точности соображения, но в основном они были со знаком плюс, что автора со здоровыми рефлексами не может не тешить.

Среди прочих присутствовал там и некий молодой человек, все время молчавший и, как мне показалось, очень чем-то недовольный.

Когда все отговорили и возник, как бывало обычно в таких случаях, общий стол, я оказался рядом с этим молодым человеком. Он представился и сказал, что ему ужасно нравится, причем уже давно, то, что я делаю. «А мне по вашему выражению лица, – сказал я, – показалось, что как раз наоборот!»

Он засмеялся и сказал, понизив голос и обводя рукой публику: «Это они меня разозлили!» «Это чем же?» – поинтересовался я. «Дело в том, что многих из этих людей я знаю, и знаю их как людей не слишком умных. Вот я и приготовился к тому, что все будут вас ругать, а я буду защищать. А вот не получилось! Конечно, я мог бы в пику им сам начать вас ругать. Но это было бы совсем глупо. В общем, досадно, согласитесь!» Я согласился.

Ну и все, разумеется, помнят ставшую почти фольклорной и к нашим дням уже довольно надоедливой байку про «Евтушенко и колхозы».

Когда памятники жертвам коммунистических злодеяний торжественно открывают выходцы из все тех же самых преступных контор и произносят при этом слова, ничем на вид не хуже тех, которые мог бы сказать и ты, то ясно понимаешь, что нет, это не те слова, они другие, хотя и звучат они точно так же, как и твои, и, как и твои, расставлены в том же самом порядке.

Что могут означать, о чем могут говорить те случаи, когда люди, которым ты не веришь совсем или не очень веришь, вдруг выступают, условно говоря, «против колхозов»?

О том, что человек внезапно, под воздействием каких-то неведомых вам, но очень сильных обстоятельств в одночасье прозрел, немедленно и радикально изменился в лучшую сторону и нельзя лишать его шанса? Мало ли что было? Мало ли, что он или она говорили или вытворяли еще прямо позавчера! Важно ведь не то, что было, а то, что сейчас! Было – так! А сейчас стало – вот эдак!

Возможно. Но вряд ли.

Или это значит, что сам факт такого досадного дискурсивного совпадения свидетельствует о необходимости подвергнуть решительной ревизии круг собственных, сложившихся долгими годами чувственного и социального опыта убеждений?

Тем более – вряд ли.

Дело в том, что значения отдельных слов и всегда существенно зависимы от контекста, а в наше время – они как-то особенно несамостоятельны.

Высказывания сами по себе вообще не слишком-то отвечают за свои слова.

Дело вообще не в том, кто какой текст предъявляет миру. Текст, разумеется, важен. Но еще важнее обстоятельства его репрезентации. Необычайно важна, например, цель высказывания. А еще важнее – его субъект.

Говоря попросту, важнее всего не ЧТО и не КАК и даже не ЗАЧЕМ, а КТО.

Именно в «кто» содержится и подлинное содержание любого высказывания, и его целеполагание.

И если мы задумываемся над тем, кто, что и зачем сказал, то, по крайней мере, не следует забывать, что мы думаем не о том, кто ЧТО сказал, а о том, КТО что сказал.

«И» или «или»

Друзья мои, как вам кажется, прекрасен наш союз? Или так, не очень?

Это я всего лишь про соединительный союз «и» в словосочетании «свобода и порядок».

Во всех обществах современного мира, во всех обществах, где этот союз сохраняет свою непреходящую актуальность, он подвергался и продолжает подвергаться серьезным испытаниям истории. Войны, стихийные бедствия, кризисы, терроризм постоянно ставят перед государством и обществом сакраментальный вопрос: «и» или «или»?

С такой роковой альтернативой столкнулся цивилизованный мир после атаки на Нью-Йоркские башни-близнецы. Эта была атака на прекрасный и, в общем-то, единственно возможный союз, хотя за его спиной, потирая ручонки и глумливо скалясь, всегда маячит и ждет своего часа коварный «или».

Современный цивилизованный мир, чья история развивалась мучительно и кроваво, но – что главное – линейно и поступательно, выстрадал свое прочное «и», каким бы испытаниям оно ни подвергалось. Общества же, исторически склонные к тоталитарности, живут с «или».

И очень неравные части такого общества по своим социальным устремлениям располагаются по разные стороны от этого «или».

Когда-то в среде советской интеллигенции был популярен журнал «Химия и жизнь». Он, несмотря на скучное название, был довольно веселым, как тогда говорили, отвязным, современно иллюстрированным и при этом весьма познавательным. Шутники же называли его «Химия или жизнь».

Словосочетание «свобода и порядок» не очень работает в наших широтах, и это надо признать.

Необходимо выбирать. Выбирать между гвалтом и толкотней привокзальной площади и благоговейной тишиной анатомического театра. Между крикливым базаром и торжественным кладбищенским покоем.

И никуда не деться от фатальной необходимости выбора между свободой и порядком, притом что свобода, как правило, понимается как безнаказанное битье витрин, а порядок – как сплошной, равномерно размазанный по всей необъятной территории страны опорный пункт милиции – вроде как в знаменитом стихотворении Дмитрия Александровича Пригова: «Когда все братья будут люди, и каждый – милиционер».

А вот другая, параллельная реальность предполагает, что свобода и порядок не только совместимы, но и вполне претворены в жизнь в одной отдельно взятой, то есть в нашей, стране.

Всё, в общем-то, так и есть, если, конечно, и то и другое подвергнуть тщательной «суверенной» интерпретации. В этих делах мастеров у нас хватает.

Все вполне совмещается и существует в нежном диалектическом единстве и согласии, если под «порядком» понимать тотальную безальтернативность политической и общественной жизни, а под свободой – полную свободу гражданина выбрать, что ему больше нравится: пойти на протестный митинг и получить там увесистой дубиной по пояснице или остаться дома и смотреть душераздирающие новости про то, как наймиты НАТО и Госдепа пытаются расшатать нашу лодку.

Именно такая свобода и такой порядок отлично уживаются в нашем государстве.

Интересный, кстати, возникает вопрос такого, например, свойства.

Вот, скажем, избиения силами полиции и нацгвардии безоружных людей, вышедших на улицы и якобы мешающих проходу других граждан к своим телевизорам, имеют отношение к порядку или к чему-то еще? А дикие в своем демонстративном беззаконии судебные приговоры? А абсолютно презрительные по отношению к основным пунктам Основного закона высказывания того, кто в соответствии с этим самым Законом числится его гарантом?

Это все про порядок?

Вроде бы да, если учитывать, что все эти карательно-хватательно-запретительные мероприятия проводятся разнообразными органами правоПОРЯДКА.

Или это все же своеобразные проявления свободы, если принять во внимание абсолютную, ничем не ограниченную свободу действий этих самых органов?

Сложный вопрос.

А что общество?

Та его часть, которая, несмотря ни на что, наделена неистребимым стремлением к свободе в общечеловеческом понимании этого слова, разными цивилизованными путями и способами отстаивает эту свою свободу.

Но когда планомерно и последовательно затыкаются рты, когда слова стремительно теряют смысл, то рано или поздно слово берут руки, ноги, палки и камни.

А это – свобода или порядок? Порядком это вряд ли кто-нибудь назовет. А свободой – могут.

Кому-то это, может быть, и понравится. Мне – решительно нет. Потому что давно и хорошо известно, что насилие порождает насилие, и больше ничего. Но меня, вас, нас всех никто и не спросит.

Честно признаюсь: в школе я довольно плохо учился по физике. Прогуливал ее или просто читал книжку под партой. Если бы я учился чуть лучше, то знал бы, например, о том, что ни в коем случае нельзя одновременно плотно закупоривать стеклянный сосуд и нагревать его на спиртовке.

Узнал я об этом не из учебника, а из личного персонального опыта. Узнал, чтобы никогда больше об этом не забывать. Я и сейчас сижу и рассматриваю хорошо заметный шрам на большом пальце левой руки. Кому интересно, могу показать. И это я, судя по всему, еще очень легко отделался.

Норма и геноцид

Уже не раз, не два и не три мы вновь и вновь поражаемся тому, как катастрофически обесцениваются значения тех или иных слов и как они на наших глазах самым драматическим образом лишаются смысла.

Ну, допустим, я наткнулся на зачем-то скопированное мною какое-то из очередных сообщений о трудах, делах и, главное, высказываниях нашего министра иностранных дел.

Сообщение выглядело так:

«Он (то есть министр. – Л. Р.) заявил, что страны Запада одержимы русофобией, „которая выглядит как геноцид через санкции“».

Сначала не вполне равнодушный к родной речи человек от души порадуется диковинному словосочетанию «геноцид через санкции». Потом он, видимо, испытает необходимость заглянуть в толковый словарь, чтобы узнать, не существует ли, случайно, неизвестного ему до сей поры значения слова «геноцид». Нет, бесполезно! Правды он не узнает, потому что ее, этой правды, нет не только в словаре, но нет ее и выше. А понять из всего этого и многого другого можно только одно: такое вот массовое истребление смысла на всех уровнях как раз тот самый геноцид и есть.

И не ищите, кстати, в словаре слова «русофобия». Там вас только запутают. Потому что из контекста бесконечных и самых разнообразных словоупотреблений можно понять всего лишь то, что русофобия – это когда кто-нибудь подвергает осторожному сомнению исключительную правдивость российского президента, а также его иностранных и прочих министров, а также их пресс-секретарей, пресс-секретарей пресс-секретарей и прочую дворню. И не надо спрашивать, почему именно это следует называть русофобией и, соответственно, почему именно эту стаю ненасытных помоечных птиц следует именовать «Россией». Никто вам этого не объяснит. Это, как в известном анекдоте про «сол», «фасол», «вильку» и «тарельку»: надо твердо запомнить, потому что объяснить это невозможно.

«Огорчает только одно, – сокрушается знакомая, – что в наше время нет пера, сравнимого с Кафкой, Аверченко, Зощенко, Ионеско, чтобы описать окружающий нас абсурд».

А я думаю, что все перья, какие требуются, в наличии есть. Дело в другом. Перечисленные «перья» описывали абсурд, творившийся на фоне внешне упорядоченной жизни, то есть абсурд скрытый, «нутряной». В наши дни, когда абсурд нагляден и всеобъемлющ, мне кажется, у «перьев» совсем другая задача. А именно – упорное утверждение социальной, этической, эстетической НОРМЫ. «Нормы» не в сорокинском смысле, а в самом буквальном.

Я ловлю себя на том, что в последнее время все чаще употребляю слово «нормальный». И всегда, конечно, рискую нарваться на законный вопрос, что именно я подразумеваю под этим словом. Или на еще более каверзный и, в общем-то, тоже законный вопрос, почему это я ощутил себя вправе решать, что нормально, а что нет.

Приходится быть готовым и к вопросам, и к ответам. И это хорошо. И хорошо, когда есть лишняя возможность объяснить, что, когда я, например, употребляю выражение «нормальное общество», «нормальное государство», я под словом «нормальный» ничуть не подразумеваю «идеальный». Ничего идеального нет, я знаю, спасибо, как говорится, что объяснили. Нет, идеал тут ни при чем.

Нормальным обществом я называю то, где многочисленные и неизбежные проблемы, глупости, подлости, ложь называются проблемами, глупостями, подлостями и ложью, и они не становятся объектами национальной гордости и признаками самобытности.

Удивительно: норма при всей ее кажущейся обыденности и доступности оказывается в наших пределах практически недостижимой. Поэтому ее все время приходится подменять то «величием», то «суверенностью», то и вовсе какими-нибудь «славными традициями».

Риск нарваться на неудобные вопросы – риск скорее полезный. А вот другой риск – вполне опасный. Дело в том, что мы рискуем привыкнуть. Привыкнуть к беззаконию как к норме, к абсурду как к норме, к тотальной лжи как к норме, к насилию и жестокости как к норме. К катастрофическому размыванию значений слов как к норме. Нельзя к этому привыкать!

Необходимо помнить, что ненависть к современности и страх перед ней, какие бы формы и обличья они ни принимали, – иррациональны. И они столь же иррациональны, сколь и соблазнительны.

И они, эта ненависть и этот страх, не молчат. Они не корчатся безъязыкие. Да, они косноязычны, но они говорят.

«Кто-то же должен в самом-то деле дать отпор наглому напору мировой цивилизации! – говорят они. – Кто-то же должен сопротивляться ненавистной, разрушительной Норме! Кто-то ж должен сучковатым бревном улечься поперек истории. Так пусть это будем мы, если все другие такие продажные изнеженные слабаки!»

Нет, они не молчат. У них есть свои институты и, страшно сказать, аналитические центры. И не важно, чем они там занимаются. Главное – название. И главное, чтобы в названиях не было таких подозрительных слов, как «европейский» или «международный». Заведения с такими названиями лучше бы как раз позакрывать, – что явочным путем и происходит, – потому что все это попахивает «иностранным агентством».

А все, что останется, лучше всего назвать чем-нибудь «военно-патриотическим» – это дело надежное. А делать там можно все, что угодно. Хоть голышом бегать.

Каждая эпоха характерна тем или иным официальным стилем, той или иной авторитетной эстетикой. Нынешняя официальная эстетика – это так называемая попса, всепроникающая и все более агрессивная. Самые заметные политические или общественные мероприятия, включая президентские выборы и прочие «прямые линии», осуществляются и, что главное, воспринимаются публикой по законам и правилам функционирования шоу-бизнеса.

Так и только так можно и нужно все это воспринимать, чтобы не спятить.

С некоторых пор для описания (а также объяснения) самых разных явлений нашей общественной, политической, культурной, художественной жизни необычайно удобной – в силу своей ограниченной ответственности – оказалась приставка «пост».

Относительно недавно, например, многих заворожило словечко «постправда», послужившее не только объяснением, но и в каком-то даже смысле интеллектуальным оправданием того удивительного факта, что в основе нынешней официальной риторики лежит тотальное и вполне демонстративное, ничуть не скрываемое вранье.

Ну и постнорма, конечно. Я бы ввел такое понятие, если его еще нет.

Потому что все чаще возникает ощущение, что нынешние общественно-политические кошачьи концерты и собачьи свадьбы происходят ПОСЛЕ цивилизации, после какого-то гипотетического – в духе всевозможных антиутопий – Большого взрыва, уничтожившего все сложившиеся и худо-бедно усвоенные человечеством институции и представления о норме.

Давно замечено, что в официальной риторике, завороженной мифами, легендами и бабушкиными сказками «великого прошлого», практически отсутствует такая категория, как «будущее».

Но если будущего нет (и это скорее хорошо) для носителей и потребителей этой риторики, то это же не значит, что его нет вообще.

Оно, разумеется, есть. А вот гадать о том, каким оно будет, дело неблагодарное. Это знают все люди старшего поколения, кто – как я, например, – читали в детстве научно-фантастические книжки, где в качестве будущего описывалось в том числе и наше с вами время.

Да, гадать о том, каким будет будущее, довольно глупо, а вот высказать некоторые опасения, я считаю, можно.

Например, очень бы не хотелось, чтобы разрозненные записи некоторых телевизионных «шоу» нашего времени легли в основу общественных представлений о политической, общественной, культурной норме далекого для них прошлого, а для нас – настоящего, данного нам в наших непосредственных ощущениях.

Впрочем, будем надеяться, что они – там и тогда – с тем, что норма, а что патология, разберутся как-нибудь сами. А нам это необходимо здесь и теперь.

Ответ, оставшийся без вопроса

В 1906 году классик американской музыки Чарльз Айвз написал знаменитую оркестровую пьесу под названием «Вопрос, оставшийся без ответа». Это сочинение со временем стало считаться чуть ли не эмблемой всей академической музыки Соединенных Штатов. И не только потому, что оно стало вехой в истории американской и мировой музыкальной культуры. Эмблемой стало и само название.

Думаю, не зря. Думаю, что «вопрос, оставшийся без ответа» – это емкая формула всего того, чем занимается искусство. Во всяком случае – современное.

Искусство занято тем, что оно задает вопросы. Иногда – ужасно неприятные. Не потому ли современное искусство многих раздражает, а иногда и искренне возмущает? Кому охота выслушивать бесконечные вопросы, особенно мучительные? Особенно те, на которые ты не готов дать немедленный ответ?

Читатель, зритель и слушатель ждут уж рифмы «розы», а ему предлагают рифмовать самому. Вот еще!

Та цельная картина мира, которую предлагают обществу и которую значительная часть общества с облегчением принимает, начинает расползаться по швам от любого вопроса. А если кто-нибудь и решится ответить, то ответы будут примерно такими: «Ты что, сам, что ли, не понимаешь?», «Сам-то как думаешь?», «Дурак ты, что ли, такие вещи спрашивать?». Или, допустим, «Кто не понял, тот поймет».

Ну а самым традиционным и испытанным ответом на всякие вопросы, конечно же, является универсальный: «Здесь вопросы задаю я».

А иногда еще «вопросами» называют претензии, «предъявы». «Есть у нас к нему кое-какие вопросы» – звучит довольно зловеще. А еще есть выражение «порешать вопрос». Есть, есть различные «вопросы», означающие что угодно, но только не вопросы.

Так называемая общественная и политическая жизнь нашего места и нашего времени строится на основах своеобразной этикетности, вопросов не предполагающей. Вопрос – это сомнение. А сомнениям тут не место. А потому и любой нарушитель этого этикета не может не вызвать разной степени агрессии. А потому любой человек, упорно задающий вопросы, обозначается, как правило, различными синонимами слова «враг».

«Враг», «русофоб» или «пятая колонна» – абсолютно исчерпывающие ответы на все вопросы. В общественном обиходе все большее и большее распространение приобретают разные слова, наделенные определенной эмоциональной энергией, но начисто лишенные какого бы то ни было смысла. Впрочем, их бессмысленность в каком-то смысле и является причиной их инструментальной успешности.

Поэтому такие вопросы, как «что такое „враг“ и кому он враг?», «кто такие в данном случае «мы»?», «что вы понимаете под словом «хунта?» и «в чем, по-вашему, конкретно выражаются „национальные интересы“ и вообще, что это такое?», и очень многие другие только кажутся социально и культурно ответственному человеку разумными и даже необходимыми. На самом деле они в лучшем случае неприличны.

То безоглядное, казалось бы, доверие к нескончаемому потоку самозарождающегося и передаваемого электронным путем собачьего бреда – это, в общем-то, никакое не доверие.

Это вообще не вопрос веры. Это добровольное коллективное согласие жить в условном, символическом, фантастическом мире.

Этот мир привлекателен не только тем, что здесь на самые сложные и мучительные вопросы даются самые простые ответы, рассматривать которые с точки зрения даже не правды, а, прямо скажем, элементарного правдоподобия считается вопиющим нарушением общественных приличий.

И нет, мне кажется, никакого плана. И стратегии никакой нет. А есть безумная попытка (это иногда называют «геополитикой») создать параллельный, альтернативный «бумажный» мир, сляпанный при поддержке всех родов пропагандистских войск и всех видов медиа-орудий.

Параллельный мир, идея, этика и эстетика которого восходит либо к компьютерным играм, либо к классическим играм времен моего детства, когда двое приятелей выдумывали страну наподобие Швамбрании, страну, в которой один из них – уж как умеет – играл роль строгого и мудрого короля, а второй, допустим, великого полководца, не ведавшего преград ни в море, ни на суше.

Эта страна великая и могущественная. В ней до хренища лесов, полей и рек. Ее все вокруг боятся и уважают. Эта страна с легкостью завоевывает соседние, тоже придуманные, страны, и король с маршалом становятся все могущественнее и могущественнее. А их великое государство становится все мощнее и мощнее, все обширнее и обширнее, покуда хватает площади ватманского листа, на котором оно в состоянии уместиться.

Нашим фантазерам почти удалось создать этот «ватманский» мир. И им удалось заставить поверить в реальное существование этого мира множество так и не выросших из тревожного и буйного подросткового возраста мужчин и женщин. И похоже, они заигрались настолько, что в этот свой фантомный мир поверили сами.

Когда негодяи очень долго и интенсивно морочат головы идиотам, то рано или поздно происходит злокачественная диффузия: безвредные поначалу идиоты постепенно становятся еще и вредоносными негодяями, а негодяи неизбежно впадают в беспокойный идиотизм.

Традиция-то эта, в общем, давняя. Вот была, например, в истории отечественной культуры такая причудливая штука, как «социалистический реализм». Это был как бы художественный метод, предполагавший изображение действительности не такой, какая она есть, а такой, какая она по идее должна была бы быть. Или «действительность в ее развитии», как с лукавым изяществом формулировали тогдашние теоретики. Я же главную особенность этого метода обозначил бы как «специфическое культурное явление, которое не задает вопросов, а дает лишь ответы на никем не поставленные вопросы».

И мало кому тогда могло прийти в голову сравнивать, например, веселые картинки из ярчайшего образца этого самого «метода», прославленного кинофильма «Кубанские казаки», вышедшего на экраны вскорости после войны, с реальными картинками из реальной жизни.

Вы что! Это же сказка. А сказка – ложь. Но красивая. А фрукты там какие! А рояль – практически «в кустах»! А песни Дунаевского на стихи Исаковского! А скачки-то, скачки! А изобилие! Почти как в «Книге о вкусной и здоровой пище».

Какая еще правда жизни? Ну ее, эту правду, без нее тошно.

Параллельный мир заманчив еще и тем, что он по-детски красочен и сказочно героичен.

Там чудеса. Там леший бродит… И тридцать три богатыря… И ступа с Бабою-ягой…

Это, в сущности, нечто вроде бахтинского карнавала, бесконечно растянутого во времени и пространстве.

Карнавал – явление старинное и, в общем-то, душеполезное. Он существует не только для того, чтобы перевести дух от постылой повседневности, постоянно докучающей разными вопросами.

Он и для того еще, чтобы грань между реальным миром и миром карнавальным, сказочным проявилась еще очевиднее.

Когда же карнавал подменяет саму жизнь, а его красочные условности воспринимаются как пресловутая «правда жизни» – это уже, прямо скажем, социальная и антропологическая катастрофа.

Но начали-то мы с Чарльза Айвза и его музыкального сочинения с многозначительным названием. А также с того, что «вопрос, оставшийся без ответа» – это в каком-то смысле формула искусства вообще. И с того, что очень трудно, хотя и совершенно необходимо понять, что искусство – это прежде всего искусство задавать вопросы, умение их задавать.

И именно поэтому в тех обществах, где легитимными признаются только ответы, не предполагающие вопросов, искусство всегда под подозрением.

И это касается не только современного искусства. Это касается и классического искусства тоже. Просто те, старые, вопросы настолько со временем укоренились в культурном сознании, настолько стерлись от многократного употребления, что уже стали восприниматься как вопросы риторические, то есть в каком-то смысле – ответы.

Но если заново, непредвзято вчитаться, вслушаться и вглядеться, то легко можно будет заметить, что все эти вопросы вполне актуальны и что они по-прежнему остаются без ответа. Разве, например, кто-нибудь ответил на вечный гоголевский вопрос «куда несешься ты?».

Но многие живут не в мире вопросов, а в мире ответов. Особенно ответов на те вопросы, которые сами они не задавали и задавать не собираются. Да и зачем решать задачу, если в конце задачника дан ответ? Ответ, оставшийся без вопроса.

Хор жалобщиков

На вопрос «как дела» испокон веков существуют два универсальных ответа. Первый, к сожалению, не самый популярный: «Жаловаться грех». Второй, куда более распространенный: «Ой, не спрашивай!» После чего обычно следует череда самых разнообразных жалоб.

Лет десять тому назад возник интересный и довольно масштабный арт-проект, который назывался «Хор жалобщиков». Проект был международным, кочевавшим из страны в страну. Его придумали художники из Финляндии и Германии.

Хор жалобщиков – это действительно хор, поучаствовать в котором мог каждый. Достаточно было сформулировать и прислать ту или иную жалобу, дождаться, пока поэт и композитор придадут этой жалобе соответствующий вид, а потом, после нескольких репетиций, выступить в составе хора на площадках своего родного города.

Так, например, жители Бирмингема в форме хорового пения пожаловались на дороговизну пива и проблемы с городским транспортом. А жители Хельсинки выразили хоровое недовольство плохим климатом и отсутствием туалетной бумаги в общественных уборных.

Идея проекта проста и в то же время весьма терапевтична – трансформация жалоб и недовольств в веселое, объединяющее разных людей художественное событие.

Объектами самых частых жалоб были, разумеется, неразделенная любовь и недостаток денег.

Жалобы, принявшие художественную форму, не обязательно были хоровыми. Бывали они и индивидуальными.

В девяностые годы стали возникать одна за другой и даже поначалу привлекать некоторое внимание культурного сообщества различные литературные премии. Самой, кажется, заметной на некоторое время стала премия «Русский Букер».

Помню, что даже я, всегда довольно-таки скептично относившийся к институту премий, на первых порах как-то слегка заинтересовался ходом этих процессов. И даже, помнится, пытался читать книги, попавшие в длинные премиальные списки.

Читая или хотя бы пролистывая эти книги, я стал замечать некую странную на первый взгляд закономерность.

Не раз и не два главным героем романа оказывался кто-то, за физиономией и биографическими обстоятельствами которого довольно легко угадывался сам автор. Довольно часто, чтобы это свое сходство с автором усугубить, герой этот назначался литератором. Но кем бы он ни был, он – герой, разумеется, – непременно нуждался в деньгах. Причем нуждался довольно остро.

Все это, конечно, было не впрямую, не в лоб. Писатели всё же.

Герой в романе мог активно или пассивно действовать, как-то шевелиться, куда-то ходить и ездить, с кем-то разговаривать, о чем-то даже иногда думать, влюбляться, сходиться и расставаться, драться и мириться. Но непременным, даже в каком-то смысле каноническим фоном его романного функционирования с подозрительным постоянством служили то не выплаченная за полгода зарплата, то печально пустынный холодильник, то украденные на вокзале деньги, скопленные на пишущую машинку или на теплое пальто, то откуда-то появлялся сосед-алкоголик, клянчивший пятерку до второго, а у героя и у самого-то в кармане последний трояк, то – совсем уж запрещенный, хотя и сильный прием – нечем было заплатить за музыкалку, где учился сын-вундеркинд.

Я не стану утверждать, что вся романная продукция тех лет, претендовавшая на благосклонность премиальных жюри, была именно таковой. Но удивительным образом именно она попадалась мне на глаза. Первые два романа, герои которых страшно бедствовали, могли показаться случайным совпадением. Но мне как нарочно попалось таких сочинений штуки четыре подряд.

Тогда-то и закралась в мою голову коварная мысль: не пытаются ли авторы книг таким образом – бессознательно, разумеется – разжалобить, смягчить суровые сердца распорядителей заветных конвертов? Ну и не могла, конечно, не припомниться полузабытая картежная поговорка «карта слезу любит».

Жаловаться иногда полезно, иногда выгодно. Но лишь иногда. В большинстве же случаев жалоба – жанр вполне самоценный. Искусство ради искусства.

Самой, возможно, популярной книгой в СССР была ни в коем случае не Библия, и не «Евгений Онегин», и не «Война и мир», и не «Манифест коммунистической партии», и не «12 стульев», и даже не «Книга о вкусной и здоровой пище», хотя трудно было найти что-нибудь более всенародное.

Но нет, самой народной книгой была совсем другая, «Жалобная книга». Так она называлась в народе, а официально это была «Книга жалоб и предложений».

И называлась она так вовсе не потому, что собиралась кого-нибудь разжалобить, вовсе нет. Она призывала кого-нибудь наказать и приструнить, кому-то на что-то указать, поставить на вид, обратить чье-то внимание на нарушение и безобразие.

Повсюду – в продуктовом магазине и в рабочей столовой, в парикмахерской и приемном пункте стеклотары, в прачечной и сберкассе, в районной библиотеке и психдиспансере висела на стене на гвоздике неопределенного цвета растрепанная тетрадка с этой надписью на обложке.

Взвинченно-надрывное восклицание «Дайте жалобную книгу!» до сих пор звенит в моих ушах.

Человек всегда любил жаловаться. И всегда было на что. В основном люди жаловались друг другу. Шепотом – в супружеских постелях. Намеками и полунамеками – на коммунальных кухнях. Иногда заполошные тетки или нетрезвые (море по колено) мужчины – в длинных очередях. Существовала и, кажется, до сих пор существует особая порода людей, писавших письма в газеты.

Жалобщики не ограничивались, так сказать, общественной сферой. Они заглядывали в окна, в кастрюли, в постели. Жаловались на бытовое разложение, на двоеженство и прочую «аморалку».

Жалобы не только разрешались, но как бы даже и поощрялись. Сам жанр этой бесконечной и безразмерной «Жалобной книги» был близко родственен другому почтенному жанру, в становлении и творческом развитии которого участвовали самые широкие слои населения – а именно жанру доноса.

Да, жалобы поощрялись. Но, жалуясь на многочисленные и разнообразные недостатки, недочеты, грубость торговых работников и должностных лиц, как и на все прочие досадные явления, мешающие «нашему продвижению вперед», советский человек не вправе был даже на минутку забывать о том, что недостатки бывают только «отдельными», а трудности «временными». Никогда нельзя было забывать о том, что все уродства и нелепости, сопровождавшие нашу общую повседневность, существовали не «благодаря», а сугубо «вопреки».

«Благодаря» были достижения, а «отдельные недостатки» были «вопреки».

Разнообразные «отдельные недостатки» и «временные трудности» во все времена служили неиссякаемым источником вдохновения для различных сатириков-юмористов – писателей, артистов, кинорежиссеров, исполнителей куплетов, художников-карикатуристов. Что и понятно. По крайней мере, психологически. Дело, я думаю, в том, что такие объекты сатиры, как вредители, враги народа, империалисты и их приспешники, голодающие американские дети, африканские диктаторы и их заокеанские покровители, требовали особого душевного состояния, когда очевидное вранье, плотно переплетенное с постоянной готовностью к подлости, не могло существовать без острой необходимости самооправдания.

Это процесс, я думаю, не такой уж и легкий. А пьяницы, грубияны, подхалимы и криворукие неумехи – вот же они, рядом с нами. Живые, настоящие! Они существуют НА САМОМ ДЕЛЕ. По той же, видимо, причине артистам кино или театра куда лучше и убедительнее удавались отрицательные роли, чем положительные. Просто потому, что их герои воспринимались как знакомые, как живые. Таковыми они, впрочем, и были.

Бичуя бытовое хамство и жизненную неустроенность, сатирик мог иногда ощутить себя дерзким и непримиримым борцом со «свинцовыми мерзостями».

Граждане жаловались. Жаловались на всё подряд. Армия сатириков воплощала их бесформенные жалобы в художественную форму той или иной степени выразительности и изобразительной силы. Но никому никогда даже в голову не могло прийти публично пожаловаться на то, что иносказательно называлось «системой».

Никакая сатира, даже самая дерзновенная, не могла позволить себе даже близко к этой самой «системе» подойти.

И лишь в свободном, могучем и бессмертном жанре анекдота мог появиться такой, например, маленький шедевр. У человека в квартире прорвало канализационную трубу. Он вызывает сантехника. Сантехник приходит, долго возится с трубой, а потом говорит: «Тут я ничего сделать не смогу. Тут надо всю систему менять».

Дух и буква

Те, кто имеет терпение читать меня более или менее регулярно, наверное, заметили, что я довольно часто пытаюсь рассуждать о словах, о ключевых, заряженных темной энергией словах и понятиях нашей нынешней общественной и культурной жизни, о словах, чья инструментальная энергия обеспечивается вольностью и безграничностью их толкований.

Хочется иногда поговорить о чем-нибудь незыблемом и определенном, о чем-нибудь таком, что избавлено от изнурительной двусмысленности и блудливой склонности улечься под любую проезжую конъюнктуру.

О букве, например.

Магическое, сакральное или мистическое содержание букв мы оставим в стороне, хотя это, конечно, очень интересно. Хочется поговорить о буквах и обозначаемых ими звуках, из которых образуются слова нашей речи. Всего лишь.

Буква, в отличие от слова, слава богу, не способна оскорбить ничьих нежных чувств. За ней, слава богу, не таскается неопрятная и шумливая толпа перекрикивающих друг друга значений.

Известно, впрочем, что буквами иногда обозначаются слова или даже явления социальной или культурной жизни. Примеров, разумеется, полно.

В моем детстве, например, говорили: «Она та еще „б“». Я, еще не научившись читать, уже, разумеется, знал, что это такое. У меня, слава богу, был старший брат, главный в те годы профессор «моих университетов».

Названия некоторых букв дореволюционного алфавита сами стали словами. И очень многие из тех, кто этими словами-буквами пользуются напропалую, даже и не знают об этом. Такое слово, например, слово «хер».

В середине тридцатых годов буквой «м» стали обозначать не только мужскую уборную, но и Метрополитен имени Кагановича, или – в просторечии – «метро».

В дни открытия первой линии метро поэт Семен Кирсанов сочинил и опубликовал в какой-то из газет праздничное стихотворение, прославлявшее доблестный труд славных метростроевцев. Стихотворение было бы вполне типовым и мало отличавшимся от прочих стихотворных изделий, сочиненных по этому случаю, если бы не одна его «художественная особенность». В этом стихотворении по воле не окончательно еще преодолевшего к тому времени недуг зловредного формализма автора все слова начинались с буквы «м». Ну, «метро» же! Понятно же!

Дерзкий новаторский прием был замечен и оценен не столько широкими читательскими массами, сколько записными шутниками и остроумцами из числа литераторов и журналистов. Один из них, например, сочинил нечто вроде эпиграммы, имевшей хождение лишь в устной форме: «Молодой моэт Мемён Мирсанов – мольшой чудак».

Это случаи особые. А в обычной жизни буквы, в отличие от слов, значение которых – если мы, конечно, заинтересованы в том, чтобы понять собеседника и чтобы он понял нас, – приходится всякий раз устанавливать заново, так же примерно, как всякий раз заново приходится настраивать струнный инструмент, если и наделены значениями, то эти значения сугубо интимны, а потому и не предполагают дискуссий.

Вопросы типа «какие буквы тебе нравятся, а какие – нет?» или – пуще того – «какая твоя самая любимая буква?» кажутся на первый взгляд ужасно нелепыми. Еще бы они спросили, что мне больше по душе – пол, стены или потолок.

Но это и так и не так. Потому что и правда ведь существуют потаенные и трудно объяснимые симпатии или антипатии, обусловленные частными биографическими обстоятельствами иногда и самого случайного свойства. Но нам ли с вами не знать, что случайного ничего не бывает, и все то, что застенчиво таится в закоулках и складках нашей памяти, может быть, самое главное и есть.

У каждого есть свои «заветные» буквы, хотя и не каждому свойственно об этом задумываться.

Могу твердо сказать, что для меня такой буквой является буква «р». А точнее – звук, обозначаемый этой буквой. Звук, конечно же. Что и понятно: я, как и все прочие дети, до определенного возраста пользовался звуками, еще не зная, что они обозначаются буквами. Буквы до поры до времени были исключительно ничего не означавшими графическими объектами.

И, кстати, буква «р» была далеко не первой, которую я осознал именно как букву. Я отлично помню, какие буквы я выучил первыми. Этих букв было, собственно, две. Я отлично помню, как соседка Галя Фомина протянула мне бублик и сказала: «Посмотри. Это буква „о“». Потом она разломила этот бублик пополам и сказала: «А это буква „с“». «А это, – сказала она, показав на вторую половинку, – тоже „с“».

Но это было позже. А в начале было не слово, не буква, а был звук.

Они были разные, но с «р» не сравнится ничто.

С «р» начинается фамилия моего отца, деда и прадеда. Ну и моя, само собой. С «р» начинается название страны, в которой я живу. А родился и вырос я в стране с иным названием, хотя и в одном и том же городе. В имени страны, где я родился, «р» был в самом конце. Но все равно он там был.

В названии моего родного города «р» не было. А вот в именах тех московских мест, где я родился и жил в детстве, он был. Арбат, роддом имени Грауэрмана, улица Герцена, Скарятинский переулок.

В каких-то главных словах моего раннего, почти еще утробного детства – в словах «мама», «папа», «Миша», «бабушка», «война», «Сталин», «ангина» – этого звука не было. А в других, тоже не самых пустяковых – «радио», «брат», «ура», «драка», «кровать», «бритвенныйприбор», «врагинарода», «папанаработе» – он был.

Я этого, разумеется, помнить не могу, но мама мне рассказывала, что в отличие от многих детей многих поколений, для кого именно этот звук считается чуть ли не самым трудным, а потому и позже других побежденным и усвоенным, я начал его произносить практически сразу.

Я произносил его не просто четко, а как-то особенно форсированно, с явным удовольствием, со смакованием, с переливами и перекатами, граничащими с рычанием.

Слово «дурак», благодаря старшему брату и его многочисленным приятелям, было одним из наиболее оперативных в моем небогатом словарном запасе. И вполне естественно, что в довольно замкнутом речевом контексте это слово какое-то время существовало для меня лишь в форме единственного числа мужского рода.

Когда мне было года три с чем-то, я залег в больницу со «скар-р-рлатиной». Однажды, рассказывала мама, в палату пришла медсестра, чтобы сделать мне укол пенициллина. Увидев в ее руке шприц, я заверещал на манер дурно воспитанного попугая: «Тетя вр-р-рач – дур-р-р-рак!»

Эта буква и этот звук в годы моего раннего детства, то есть в начале пятидесятых годов, играли особую и очень, прямо скажем, дурную, чтобы не сказать зловещую, роль. Потому что считалось, что некоторые особенности произношения этого звука прямо и непосредственно указывали на этническое происхождение говорившего.

Где-то я читал, что во время погромов начала двадцатого века черносотенцы останавливали на улице мальчишку, чья наружность казалась им подозрительной, и требовали, чтобы он произнес слово «кукуруза». От того или иного произношения этого невинного мирного слова могла зависеть человеческая судьба.

Ни буквы, ни звука «р» не было ни в моем имени, ни в именах моих родителей и моего брата. Всего лишь первая буква фамилии. Но и этого было достаточно, чтобы мой дворовый враг Витька Леонов, увидев меня, раскатисто орал: «Посмотгите! Губинштейн пгишел!»

Я – в отличие от многих сверстников, а также и некоторых взрослых – никогда не картавил.

Но концепт в нашу информационную эпоху – и нам ли, концептуалистам, этого не знать – во многих случаях существенно сильнее и означаемого, и означающего, и формы, и содержания. Он сильнее любого, самого очевидного факта. А рукотворный образ реальности сильнее и нагляднее самой реальности.

Я никогда не картавил. Зато картавил долговязый и вечно сопливый альбинос Женька из соседнего подъезда. Но этого никто не замечал. Потому что он был признанный силач и, главное, потому, что его фамилия была не Рубинштейн, а Никушкин.

От слова «буква» образовано слово «буквальный». То есть нечто, не допускающее вольных толкований и переносных значений.

Есть также устойчивое выражение «дух и буква закона».

Буква – это то, что твердо и неколебимо занимает свое законное место в алфавите. А вот трудно уловимый дух ее веет где хочет, время от времени чуть задевая нас своими легкими невидимыми крылами.

Метафизика чернил

Кляксы были повсюду. На указательном пальце правой руки. На серых форменных штанах. На парте. На тетрадных листках – за это снижались оценки.

Кляксами были густо покрыты столы в почтовых отделениях, в читальных залах, в кабинете врача и начальника ЖЭКа.

Какая же жизнь без клякс. Без клякс – никуда. Клякса – хоть и бесформенный, хоть и бесконечно досадный, но, безусловно, надежный и убедительный символ Великой Чернильной эпохи.

Она ушла, эта эпоха. Причем давно. Она дотянулась лишь до художников, рисующих тушью. Но тушь – хоть и близкая родственница чернил, но все же не чернила. Да и далеко не все – художники.

Эпоха ушла, но оставила след в виде роковых нестираемых клякс. Клякс нашей неугомонной памяти.

Эта память иногда во всей своей красе пробуждается в самых неожиданных обстоятельствах.

Однажды я получил удивительный подарок. Один мой приятель, примерно мой сверстник, на одном из европейских блошиных рынков обнаружил невероятную для наших дней вещь. Обнаружил, купил и подарил ее мне.

Это была круглая деревянная ручка со вставленным в нее перышком. Ручка, выкрашенная в красный цвет. Она имела совершенно новый вид – как будто только что со склада, как будто бы не прошли несколько эпох. Ручка из нашего школьного советского детства.

Я взял ее в руки. Навсегда, казалось бы, ушедшая в небытие мускульная память немедленно встрепенулась, а за ней проснулась и вся неизбывная школьная тоска. И перышки-«солдатики», коварно и мстительно царапавшие бумагу, и безуспешно подавляемая зевота в ожидании спасительного звонка, и все остальное, включая густой снотворный снег за школьным окном.

И чернильницы, конечно. Чернильницы-«непроливайки», которые еще как проливались, причем прямо на брюки.

И сами чернила!

Странно, что мне не приходило в голову раньше, что такая, казалось бы, чисто служебная субстанция, как чернила, – точнее, их цвет, – была наделена мощным семиотическим зарядом. Что они служили казавшимся незыблемым символом социального неравенства. Символом непоколебимости установленных раз и навсегда иерархий. Символом власти или подчиненности.

Учащийся писал фиолетовыми чернилами. Только фиолетовыми. Любые отклонения от этой фатальной фиолетовости самым решительным образом пресекались.

Учитель писал красными чернилами. Красные чернила – это власть. Причем власть, объединявшая в себе (к чему нам, в общем-то, не привыкать) все ее ветви.

Обладатель красных чернил – вершитель судеб, законодатель истины и, разумеется, прокурор и судья. Власть, абсолютная и непререкаемая, осуществлялась посредством красных чернил.

Впрочем, красный цвет власти был присущ не только чернилам и не только школьным учителям. Флаги, лозунги и транспаранты тоже были исключительно красными. Прилагательное «красный» присутствовало в названиях улиц, городов, заводов, колхозов, клубов и санаториев.

Одна из подружек моей юности на все майские празднества уезжала за город, причем, как она уверяла, совсем не из идейных соображений. Точнее – не только из них. Она уверяла, что переизбыток красного цвета в оформлении городского пространства вызывал у нее сильную воспаленность носоглотки и что в эти дни у нее ужасно чесались и слезились глаза. Мы называли это явление «майским конъюнктивитом».

Очевидная гипотеза о том, что это вполне могла быть обычная сезонная аллергия, почему-то даже не обсуждалась.

Впрочем, в школьные, и особенно в ранние школьные, годы репрессивная природа кровавых учительских чернил давалась нам в более непосредственных ощущениях, чем какие-то флаги и знамена, которые нам, детям, скорее нравились, как нравилось все то, что имело отношение к празднику, а соответственно, и к праздности.

Этот «красно-фиолетовый» миропорядок казался нам естественным, и нас не посещала до поры до времени идея чернильного бунта.

Впрочем, не совсем так. Яркий, хотя и не слишком успешный образец такого спонтанного бунта однажды имел место.

Мой дружок Володя Шухов, большой выдумщик и шутник, однажды, в классе примерно шестом, проделал такой как бы эксперимент, радикальной символической революционности которого сам он даже и не подозревал. Он просто решил пошутить. Вот он и пошутил. Пошутил он так.

Очередное домашнее сочинение он написал именно что красными чернилами, пузырек которых специально для этого дела он купил в писчебумажном магазине.

На следующий день он сдал это сочинение учительнице русского языка и литературы Ирине Павловне.

А на следующий день он получил это сочинение обратно с крупной нарядной двойкой, выполненной, соответственно, фиолетовыми чернилами и с короткой – теми же чернилами – надписью «Больше так не шути».

Больше он так не шутил. Но мне эта шутка запомнилась как неосознанное, но очень яркое проявление стихийного нонконформизма, как решительно и успешно навязанный учителю опыт карнавальной смены социальных ролей.

Цвет вообще и цвет чернил в частности – вещь очень важная и даже, можно сказать, сущностная, хотя и не всегда объяснимая.

Не так давно я наткнулся на большую связку своих записных книжек и блокнотов времен студенческой юности. Я стал их бегло просматривать. Но в процессе пролистывания поймал себя на том, что мое внимание фиксируется не столько на содержании записей, сколько на постоянно меняющемся цвете чернил.

Я очень хорошо помню свою тогдашнюю авторучку, подаренную мне на восемнадцатилетие и довольно долго прослужившую.

Наверняка были какие-то важные внутренние причины, по которым я заправлял эту ручку то черными, то синими, то зелеными чернилами. Какие-то неуловимые изменения в моем интеллектуальном или эстетическом состоянии они, конечно, отражали. Но какие именно – сказать трудно. А вот почему в этой моей ручке, а также и во всех последующих никогда не было ни красных, ни фиолетовых чернил, сказать легко.

Глаголы настоящего времени

Совершенно сознательно опустим все околоакадемические упражнения на тему «что такое либерализм» и что, в сущности, означает это слово, внятный смысл которого доступен немногим, включая тех, кто сам себя считает либералом.

В данном случае интереснее те, кто это слово и все производные от него употребляют с исключительно негативными коннотациями.

Да, такие слова, как «либерализм», «либеральный», особенно в тех случаях, когда эти слова употребляются в негативных значениях, не слишком-то внятны с точки зрения их прямых словарных значений. Особенно в таких словосочетаниях, как «либеральный террор» или, пуще того, «либеральный фашизм».

Кстати, с употреблением слова «фашизм» в последние годы произошли и вовсе удивительные – весьма причудливые и практически необратимые – изменения. Оно употребляется всего лишь как усиленный синоним слова «плохой». Не удивлюсь, что если так дело пойдет и дальше, то в бытовом речевом обиходе вполне могут возникнуть «фашистский борщ», «фашистская погода» и «что-то у меня сегодня какое-то фашистское настроение». А может быть, уже появились, почему бы и нет.

Слово «либеральный» в контексте этой риторики, в общем-то, тоже означает «плохой». Но есть, как сказано в одном неприличном анекдоте, нюанс.

И этот важный нюанс в том, что все время получается так, что слово «либеральный» служит псевдонимом слова «современный».

Получается так, что в слове «либеральный», какими бы причудливыми значениями ни наделяли это «фашистское» слово его носители, воплощается и кристаллизуется мучительный ужас перед современностью, ненависть к современности.

Многие, очень многие панически боятся современности, которая, как им кажется, резко вышибает шаткую табуретку из-под их задов.

В ужасе они хватаются за что попало. За «традиции», за «устои», за поверхностно-косметические призна-ки «религии», за «славную историю», за «спасибо деду за победу».

Самые незамысловатые из них по любому поводу включают «национальное», облегченно оправдывая чем-нибудь «национальным» любые тупость и подлость «своих» и в той же мере убедительности объясняя то же самое «национальным» у «чужих» или у всех тех, кого им для простоты картины мира угодно таковыми считать.

Существует современный мир. Но существует и антисовременный мир. В наших широтах его иногда называют «Русским миром» или «особым путем».

Этот мир активно пользуется материальными и техническими достижениями современного мира и даже использует его достижения, а иногда и риторику в борьбе с ним же, в борьбе с самой современностью. Существуют, разумеется, люди, вполне искренне боящиеся современности. Они вызывают определенное сочувствие. Но ровно до того момента, пока они не начинают ощущать и реализовывать свое право на диктат.

Они неопасны сами по себе. Опасны и зловредны те вполне модернизированные, вполне информированные люди, не только ни секунду не верящие в то, что в «европах» обитают мужики с песьими головами и девки с рыбьими хвостами, беспрерывно водящие бесовские гей-хороводы, но и сами ловко, умело и со знанием дела и со вкусом умеющие пользоваться достижениями и реалиями растленной современной цивилизации.

Они запросто включают в свой публичный дискурс архаическую, мракобесную, то есть по всем признакам фашистскую, риторику потому, что лишь в условиях интеллектуальной, духовной, технологической изоляции отпадает необходимость воспринимать самих себя в сравнении с цивилизованным миром, потому что лишь внутри вечно отстающего колхоза не так бросаются в глаза их собственная убогость, их вороватость и полная идейная несостоятельность.

Много лет ведется изнурительная борьба. И она ведется не только за «настоящее время», но и за «прошедшее», то есть за прошлое.

И главный, как мне кажется, вопрос здесь не «как было на самом деле». Этим вопросом задается академическая наука, но ее гипотезы и выводы если и доходят до «нижних этажей», то, как правило, в сильно изувеченном виде.

Главный и самый интересный вопрос – почему, по какой причине одним людям хочется, чтобы дело обстояло именно так, а не по-другому, а другим, допустим, – совсем наоборот.

Обобщенный образ прошлого, даже недавнего, даже того, который кто-нибудь из современников успел чувственно пережить, в той или иной мере всегда мифологизирован. Таково свойство социальной или индивидуальной памяти, потому что память не умеет быть беспристрастной. И этот образ всегда соответствует нашим представлениям о современности.

Понятно, что у каждого человека или у каждой социальной группы о современности свои представления. Для меня, например, современность характерна прежде всего тем, что границы между «своим» и «чужим», «нашим» и «не нашим», «правильным» и «неправильным», «нами» и «ими» никогда не совпадают с границами государственными.

Современность – в моем, разумеется, понимании – не локализована географически. Она, как дух, веет где хочет. Пусть и не везде одинаково интенсивно, пусть кое-где едва уловимо. Но дышит и живет.

Не признавая межгосударственных и тем более национальных границ, она живет повсюду. И в нашей стране, где яростное сопротивление современности горделиво называется «суверенитетом», – в том числе.

Люди моего близкого окружения, как авторы, как читатели, как зрители, как слушатели и, главное, как социальные личности, сформировавшиеся в поздние советские годы, совместными усилиями выстраивали, и – как я был убежден тогда, так убежден и теперь, – выстроили свою современность, подземными потоками сообщавшуюся с современностью мировой.

Географически и биографически обитая в душном внеисторическом безвременье, называемом «развитым социализмом», мы при этом жили вовсе не в нем. Мы жили в современности.

Вспоминаю один из бесконечных разговоров тех лет. Кто-то из нас сказал: «Мы живем при советской власти». «Да нет, – сказал другой, – уж скорее мы живем посреди советской власти. А она – вокруг нас».

Если «советскую власть» заменить, допустим, «особым путем», «традиционными ценностями» и прочими «скрепами», то примерно так же можно сказать и теперь.

Хорошее в хорошем смысле

Наткнувшись на сообщение о чьей-то очередной инициативе по созданию «лингвистической полиции», я даже не стал интересоваться, что конкретно имеется в виду, настолько заворожило меня само это словосочетание.

Все правильно, в общем-то. В полицейском государстве так и должно быть. Географическая полиция, биохимическая полиция, философская полиция, алгебраическая… Почему нет?

Впрочем, про эти полиции я пока еще ничего не слышал. А вот про лингвистическую – пришлось.

Видимо, те, кто придумал эту «полицию», что-то имеют в виду. Но какая, в сущности, разница, если уже в «первом чтении» сами собой рождаются в воображении веселые картинки из старых детских книжек или кинофильмов, где, допустим, розовощекий бодрый милиционер в белоснежной гимнастерке подходит к гражданину, гуляющему в парке со своей, допустим, невестой, браво козыряет и строго говорит: «Так, гражданин! Вы только что громко сказали „зря я не одел пальто“. А правильно говорить „не надел пальто“. Нехорошо, гражданин. Последнее предупреждение. В другой раз будем штрафовать».

Но, как говорится, шутки в сторону.

Существует устойчивая идиома «владеть языком». «Какими языками владеете?» – спрашивают в анкетах.

Вот и власти разных уровней пытаются «владеть языком», предполагая при этом, что это примерно то же самое, что, например, «владеть оружием». Или, допустим, «захватить языка».

Они не знают, что для того, чтобы овладеть языком, надо сначала с ним совладать. А ты, поди, попробуй.

Власть может владеть оружием, деньгами, ресурсами – хоть природными, хоть административными. Но вот языком? Ха! Язык, знаете ли, сам кем угодно овладеет. И, главное, – кем хочет он сам. Но хочет он, как правило, овладевать скорее поэтами, чем, например, чиновниками, депутатами, пропагандистами и прочими «лингвистическими полицейскими».

Легко заметить, что мы живем в условиях тотального недоверия. Недоверия к власти, к государству, к общественным институтам, к декларациям, к обещаниям, к предвыборным программам, друг к другу.

И к языку.

Недоверие к языку, недоверие к тому, что правда и смысл высказывания находятся в нем самом, а не где-то сбоку, и порождает, казалось бы, паразитические, хотя и вполне сущностные словечки, как, например, «типа» или «как бы».

Моя приятельница, проницательный филолог и просто наблюдательный человек, заметила такую вещь.

Многие в наши дни, употребляя различные слова, все чаще подкрепляют их формулой «в хорошем смысле».

Такие конструкции, как «по-хорошему завидовать» или «отругать любя», в силу их повышенной потрепанности тоже не слишком-то ласкали слух и зрение, но они были все же, как и прочие, построенные на оксюморонах, хоть чем-то мотивированы. И эти конструкции, кстати, побуждали к пародированию по принципу «по-доброму злой» или «убийца в лучшем смысле слова». Или, допустим, «за внешней грубоватостью скрывалось чудовищное хамство».

Но слова, которые и сами по себе имеют как будто бы вполне позитивное значение, почему-то стали требовать такого вот тавтологического уточнения.

«Новый в хорошем смысле». «Необычный в хорошем смысле». «Оригинальный в хорошем смысле». Что там еще?

Мы, разумеется, стали творчески развивать это любопытное наблюдение и наперебой предлагать различные варианты. Так возникли «скромный», «добрый», «великодушный», «талантливый»… В хорошем, разумеется, смысле.

Этот чреватый неисчерпаемостью ряд был закономерно завершен «хорошим в хорошем смысле».

Язык попал под подозрение.

А я вот при этом считаю себя убежденным «язычником». В том смысле, что я верю в язык, в его неистребимость, всемогущество и справедливость. Именно язык, а не кто-нибудь другой умеет «шельму метить», умеет выставлять на всеобщее обозрение и осмеяние то, как именно владеет им тот, кто думает, будто бы он им владеет.

Читаешь, допустим, нечто полемическо-патриотическое с неизбежными и даже не всегда предусмотренными авторами, а просто имманентно присущими этому типу сознания стукаческими обертонами, натыкаешься на какие-нибудь безнадежно протухшие еще в середине прошлого века конструкции вроде «падких на западные подачки горе-ученых» и сразу же понимаешь про человека всё и понимаешь, что дальше читать не надо.

Язык никогда не даст себя ни поработить, ни изнасиловать, сколько бы «полиций» на него не напускали.

Именно он, язык, – тот самый судия, который все мысли и дела знает наперед.

Существует давнее представление о том, что поэту дано иногда предсказывать различные события. Что поэт типа – это пророк. Но поэт никакой не пророк. Пророк сам язык. А поэзия всего лишь высшая стадия его существования. И именно она предоставляет языку самое надежное убежище. Именно она возвращает словам их значения или наделяет их новыми – «по-хорошему» новыми.

У поэзии, как и у прочих искусств, великое множество различных функций, бесконечно спорящих друг с другом за первенство. Но в те времена, когда «улица корчится безъязыкая», в те времена, когда все то, что почему-то – видимо, по инерции или по аналогии с нормальным миром – называют политикой или общественной жизнью, совсем лишается человеческого языка, а радостно переходит на рычание, на лай, на мычание, на чириканье, кряканье и хрюканье, с разной степенью правдоподобия подражающие человеческой речи, главной функцией поэзии является не только спасение языка, но и восстановление доверия к нему.

Поэт – это тот, кто полностью доверяет языку, за что язык платит ему тем же. А поэтический акт – это и есть результат взаимного доверия между языком и поэтом.

Если и можно чему-то научиться или хотя бы попытаться научиться у поэзии, то скорее всего – именно этому.

Ода к радости

«У» и «при»

Нерусское, но довольно часто в разных контекстах употребляемое слово «апроприация» согласно словарям имеет два грамматически родственных, но, в сущности, очень разных значения.

Переводится это слово и как «усвоение», и как «присвоение».

Когда мы наблюдаем за тем, как власть на всех своих уровнях и во всех своих ветвях лихо, с нарастающей энергией, с двумя притопами и тремя прихлопами апроприирует давнюю или недавнюю историю, мы все отчетливее видим, что чем очевиднее и нагляднее их неспособность (да и нежелание, что там говорить) усвоить уроки истории, тем сильнее их стремление присвоить все, что плохо или хорошо лежит.

Когда распался СССР и на его месте возникли несколько государств, новообразованная Российская Федерация в лице ее государственных институтов торжественно взяла на себя обязательства (в том числе и международные) бывшей большой страны. Тогда некоторые понимали это так, что самая большая страна среди прочих, столица которой была когда-то столицей всей советской империи, взяла на себя прежде всего долги – перед историей, перед миром, перед гражданами сопредельных государств, перед собственными гражданами и их предками. Этот жест мог показаться и казался кому-то вполне благородным и вполне достойным.

Все оказалось иначе. То есть – по бессмертной Черномырдинской формуле – «как всегда».

Нет, не долги – прежде всего нравственные – они взяли на себя. С долгами обошлись по стародавнему принципу «кому должен, я всем прощаю».

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе Космос и Победу. Победу – особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Нет, зачем, им много не надо, они ребята не жадные. Из всей войны они скромно взяли себе всего лишь один день – 9 мая 1945 года. Они взяли себе не войну, нет. Они взяли себе победу. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.

Мой отец был фронтовик, вполне типичный человек своего поколения. Мягко говоря, не диссидент. Комсомолец 30-х годов, а потом совершенно искренний коммунист, до конца жизни веривший во все подряд передовые статьи газеты «Правда». Но и из его скупых воспоминаний о военных годах можно было понять, как фронтовики ненавидели и боялись особистов. Кажется, не меньше, чем немцев.

Сейчас у власти в стране именно особисты, присвоившие выстраданную мучительную победу. Воевали, гибли, сидели в мокрых окопах, валялись в госпиталях, попадали в окружение и в плен, горели в танках и в самолетах, теряли руки и ноги, взрывали и наводили мосты фронтовики. Прятались в бомбоубежищах, гибли под бомбежками, по двенадцать часов в сутки стояли у станков или в километровых очередях, чтобы отоварить свои скудные карточки, месяцами сидели или стояли в тесных и зябких теплушках по дороге на восток, в эвакуацию, их жены, родители и дети. А победили, получается, особисты и их многочисленные идейные наследники.

«Да разве плохо? – спросит выдранный из исторического контекста голос казенного резонера. – Разве ж плохо, что в Москве стоит памятник Мандельштаму? Разве ж плохо, что в центре города воздвигнута скорбная стена памяти обо всех убитых и замученных коммунистическим режимом? И на открытии памятника присутствовали первые лица государства. Плохо, что ли? Это ли не очищение? Это ли не движение вперед?»

Да вроде бы хорошо. Да вот только стоит ли забывать, что памятники, монументы и мемориальные доски при всех благородных намерениях их создателей и установителей являются всего лишь неживыми, неодушевленными предметами материальной культуры. И таковыми будут они оставаться до тех пор, пока история не усвоена. Властью, обществом, отдельными людьми.

«Плохо разве, – спросит тот же голос, – что совсем недавно по случаю юбилейной даты на всех телеканалах можно было увидеть и услышать Галича? Это же хорошо! Многие же услышали! А кто-то ведь и впервые! Их жизнь уже не будет прежней!»

Ага, не будет, как же. Точно такие же разговоры я слышал в конце восьмидесятых годов. «Если вдруг в стране опубликуют „Архипелаг“, – возбужденно говорили тогда, – то это будет уже совсем другая страна».

Через пару лет опубликовали. А чуть позже страна стала действительно другой. А еще чуть позже – даже и совсем другой. Только мне почему-то кажется, что в восторженных этих предсказаниях имелось в виду что-то совсем не то, что получилось.

И «ГУЛАГ» опубликовали. И его автора практически канонизировали. И?

Лет десять тому назад, когда умер Солженицын, я написал небольшой некролог, где было в том числе и такое место:

«Все будет: памятники и имена улиц, конференции и семинары, статьи и монографии».

И вот пожалуйста. До меня из мутных информационных вод доплыло что-то такое, например:

«В 2018 году известному русскому писателю-классику Александру Солженицыну исполнилось бы сто лет. В связи с этим Президент Российской Федерации Владимир Путин подписал указ о праздновании этой даты на государственном уровне. По всей стране проходит множество мероприятий».

О некоторых «мероприятиях» сообщалось чуть подробнее. Вот какие-то волшебные в стилистическом отношении кусочки:

«Начальник отдела кадров и работы с личным составом ИК-18 Валентина Гаврилюк и пенсионер УИС Елена Саянная приняли участие в литературном марафоне „Читаем Солженицына вместе“, организованном библиотекой поселка Харп».

Или:

«Гаврилюк Валентина поделилась со слушателями микрорассказом 1964 года „Дыхание“ из цикла „Крохотки 1958–1963“. Данный рассказ о ценности свободы, о видении человеком маленьких радостей жизни после освобождения из концлагеря».

Или:

«Участие сотрудников и пенсионеров УИС в данном мероприятии позволит более интересно раскрыть тему по общественно-государственному информированию, посвященному столетию Солженицына».

Как вам? Не правда ли, есть все основания предполагать, что и сами «данные мероприятия» получились вполне конгениальными языку их описания.

Следы разухабистого процесса тотального присвоения по неистребимому приблатненному принципу «было ваше, стало наше» обнаруживаются повсеместно и, как водится, ярче всего проявляют себя в мелочах.

Ресторан «Доктор Живаго» в центре столицы уже есть. И я в нем однажды побывал.

А пятизвездочного отеля «Архипелаг» не было еще? Если не было, значит будет. А до горнолыжной базы «Крутой маршрут» никто еще не додумался? Нет? Жаль. Идея-то неплохая, согласитесь.

Мне как человеку своего поколения и своего социального и чувственного опыта довольно, прямо скажем, мучительно наблюдать всю эту историко-семиотическую вакханалию. Но так, видимо, испытываются на прочность нейронные связи. Хотя, надо признаться, провода искрят, а аварийные лампочки истерически мигают.

Что в подобных обстоятельствах должен чувствовать человек, – пусть в наше время уже и реликтовый, – наделенный памятью? Как ему быть? Как реагировать? Ужасаться? Смеяться? Хватать всех вокруг за пуговицы и кричать: «Как же так! Да ведь этого не может быть! Не должно этого быть!»

«Да мало ли, чего еще не может и не должно быть, но при этом есть», – рассудительно скажут тебе и будут, в общем-то, правы. «А ты лучше вглядись-ка, – скажут тебе еще, – в лукавое мерцание двух таких похожих, но таких фатально разных значений слова „апроприация“. Может, там что-нибудь путное и обнаружишь?»

Может быть.

Время политики

Теперь много говорят о вакууме официальной идеологии. И правильно говорят. Любая официальная идеология по определению репрессивна. Но зияющая дыра на ее месте на фоне заметно репрессивного поведения власти опасна не менее.

Поэтому мы даже помимо собственной воли пытаемся чем-нибудь засыпать этот болезненный ров.

В очередной раз размышляя на эту тему, я вдруг, как мне показалось, понял, что́ в наши дни играет роль официальной идеологии. Что именно генерируется, пестуется, пропагандируется, внушается государством.

На первый взгляд может показаться, что нынешней официальной идейной доктриной служит все то, что проходит по ведомству военно-патриотической тематики и риторики. Но эта идеология, если она и овладевает массами, то овладевает хотя и довольно эффектно, но ненадолго.

Я думаю, что подлинной и подспудной, устойчивой и молчаливо поддержанной значительным числом сограждан официальной идеологией является в наши дни агрессивный аполитизм.

Мэр Собянин – один из самых последовательных и, надо сказать, эффективных проводников этой идеологии.

В ней, конечно, немало привлекательного. Зачем, действительно, нужна эта беспокойная политика, если есть халявные велосипеды, самокаты, телевизоры в метро, столы для пинг-понга чуть ли не в каждом закоулке, камерная музыка в общественном сортире и вообще…

Завязывайте вы, ребята, с этой вашей гребаной политикой! Чего вы как эти! Депутаты-шмепутаты, допустили – не допустили: какая разница! Что изменится-то! Расслабьтесь! И не мешайте вы уже проходу граждан! Затрахали уже своими протестами, ей богу! Как вы сказали? Достоинство? А на хрена оно, если его на хлеб не намажешь.

Мой собственный социальный опыт, как и опыт многих, кто принадлежит к моему поколению и моему окружению, приучил нас к устойчивой аполитичности. Мы давно и сознательно презирали все, связанное с политикой.

В детстве-юности слово «политика» воспринималась лишь как не очень самостоятельная часть незыблемой формулы «Внутренняя и внешняя политика КПСС» или, на худой конец, «миролюбивая политика партии Советского Союза». Ну или всякие малозначимые маргиналии вроде «агрессивной политики военного блока НАТО».

В советские годы, в годы тоталитарного режима, казавшегося вечным, политика или, скорее, то, что этим словом называлось, вменялась гражданам в обязательном порядке. Она принимала хорошо утрамбованные формы регулярных политинформаций, политзанятий, открытых партийных собраний, а также бесконечной наглядной агитации. Политика в виде плакатов и красочных лозунгов, сообщавших о том, что народ и партия едины, с разной степенью успешности прикрывала собой дырки в заборах и неуклюже маскировала унылую обшарпанность социальной жизни.

«Политика» была везде, а фраза «аполитично рассуждаете, гражданин» звучала в различные десятилетия светской власти с разной степенью зловещести.

И мы, конечно же, как можно дальше держались от этой «политики», эмигрируя кто в искусство, кто в дружбу и любовь, кто в коллекционирование, кто в походы и странствия.

А вот в наши дни аполитичность стала распространенной, можно даже сказать, массовой формой самого отъявленного конформизма.

Я говорю не об аполитизме вообще. Не о безусловном праве человека на дистанцированность от «проклятых вопросов».

Именно об агрессивном аполитизме я говорю. Об аполитизме самодовольном и не терпящем ни возражений, ни сомнений.

В наши дни даже и те, кто, как я, например, всю жизнь сторонились политики, но при этом всегда твердо знали и знают, что от официальной идеологии (любой) необходимо держать санитарную дистанцию, а в каких-то случаях ей решительно противостоять, неизбежно политизируются.

В наши дни возникла политика не как род занятий небольшой группы лиц, называемых политиками, политтехнологами или политологами, а как массовое явление, как, если угодно, социальная мода.

В наши дни против выплеснувшейся на улицы и площади политики выступают не только дубинки ОМОНа и Росгвардии и не только декоративные суды и прочие следственные комитеты. Против политики как универсальный символ тупого и реакционного аполитизма выступает все то, что можно условно назвать «Праздником шашлыка».

В наши дни вполне отчетливо заявила о себе новая генерация политизированных молодых людей, мотивированных своими решительно не совпадающими с государственными представлениями о справедливости и достоинстве.

И если можно говорить о какой-нибудь надежде, то она в основном связана именно с ними.

Ода к радости

То, что условный срок лучше, чем реальный, едва ли требует доказательств.

А вот то, что нас с вами пытаются приучить – и все чаще это удается – к тому, что человека в принципе могут осудить за совершеннейшее «ничего» и что надо радоваться тому, что дали не больше, а меньше, – это очень скверно.

Это еще один из симптомов того, что прямо на глазах стремительно съеживается пространство дискуссионного маневра. Что все меньше и меньше становится общественно значимых тем (в том числе и острых, и болезненных – а куда без них) для цивилизованной общественной дискуссии, потому что почти каждая из них в потенциале является объектом судебно-карательных процедур.

Да, следует, по-видимому, радоваться. А что же еще остается делать.

Распространенная с давних времен словесная конструкция «скажите еще спасибо, что…» время от времени начинает нести в себе особенно заметный инструментальный заряд.

Советский человек тоже по большей части радовался. Радовался тому, что продавщица хоть и обхамила его, зато не обсчитала, что явились к нему с обыском, но ведь не арестовали, а если и арестовали, то выпустили и даже не отлупили, а если и отлупили, то хотя бы не посадили, а если и посадили, то не надолго, а если и надолго, то не на Колыму, а в Мордовию.

Несколько поколений пережил старый советский анекдот: «Тебе сколько дали?» – «Двадцать пять». – «А за что?» – «Да ни за что!» – «Брешешь! Ни за что только десятку дают». К слову сказать, анекдот хотя и хороший, но не точный. Потому что и двадцать пять давали, как правило, тоже ни за что.

Но и теперь человек беспрерывно радуется. Ну конечно, пока еще не так яростно, как в те суровые времена, но все же.

Свобода слова? Кто сказал, что она ущемлена? За такие утверждения знаете что бывает? Это же типичный подрыв. Чего подрыв? Чего надо! Сами знаете, не надо придуриваться.

И кто это сказал, что в нашем наисовременнейшем отечестве процветает какое-то там мракобесие? А ну-ка, поднимите руку, кто такое сказал? Никто не сказал? Ну и хорошо. Пошли дальше.

Цензуры нет, вы чего! Не верите, загляните в Конституцию!

И правильно, в Конституции битым словом сказано, что цензура запрещена в Российской Федерации. И будь моя воля, я бы распространил неукоснительное правило, в соответствии с которым публичное упоминание некоторых нехороших организаций должно сопровождаться префиксом «запрещенная в РФ», и на публичное упоминание слова «цензура». Пусть бы граждан обязали именно так и говорить, и писать. Я бы, во всяком случае, с готовностью и без всякого принуждения этим правилом воспользовался. Так бы и говорил, так бы и писал: «Запрещенная в Российской Федерации цензура принимает иногда самые причудливые формы».

Формы удивительных, штампуемых со стахановским размахом законов. И если кому-нибудь взбредет в голову их соблюдать, то он точно не сможет шевельнуть ни рукой, ни ногой.

То чего-нибудь не того, чего надо, пропаганда. То оскорбление непонятно чьих не на шутку разыгравшихся чувств. То к чему-нибудь не к тому призывы. То неподобающее выражение лица в те или иные моменты всенародной скорби или, напротив, всенародного ликования. Впрочем, почему «наоборот». Эти два популярных жанра общественной жизни если отличаются по формальным признакам, то минимально.

Впрочем, поводы для радости есть всегда. Не могут не радовать чуткого к родному языку человека тексты судейских приговоров, сочиненные как будто бы специально для такого случая писателем Зощенко и невнятной монотонной скороговоркой зачитанные как будто бы его же персонажами.

И это ничего, что тексты эти не имеют ни малейшего отношения к тому, что принято именовать «юстицией». Зато они более чем состоятельны в чисто художественном смысле. А если бы еще эти тексты и последствия имели исключительно художественные, а не те, какие они имеют, то и вообще бы им цены не было.

Цитировать хочется буквально все, и как минимум половина из них, как было сказано однажды по совершенно иному поводу, со временем войдет в пословицы.

Ну хотя бы: «…Осмысление ситуации непорочного зачатия…»

Или: «…Искажения эти вводят граждан в замешательство…»

Или: «…Оскорбил многочисленные чувства разнообразных социальных групп не только в речевой форме, но и двигательной активностью лица…»

Не знаю, кто как, но лично я беру эту «двигательную активность лица» в свой активный речевой запас.

Приходится радоваться. Радоваться, несмотря на то, что любой из нас, строго говоря, уже заранее признан виновным и отбывает условный – до поры до времени – срок. Потому что каждый хоть что-нибудь да отрицает, что-нибудь в ком-нибудь – хочет он того или нет – непременно возбуждает, а то, глядишь, и разжигает, на чем-нибудь да настаивает, к чему-нибудь – пусть и невзначай – призывает.

В общем-то, никто ничего и не запрещает. Но только не вслух. А если и вслух, то уж старайся, будь добр, чтобы тебя не услышали те, кто… ну, в общем понятно.

Я с самого детства знаю очень старый, еще дореволюционный анекдот, который мне рассказывала мама, а ей, видимо, ее мама.

На улице какого-нибудь белорусского, допустим, местечка к городовому подходит еврей и говорит: «Пан городовой. Я имею до вас один вопрос. Можно его задать?» – «Ну давай». – «Пан городовой, скажите, а что будет, если я прямо тут скажу, что государь император идиёт?» – «Ну, как что будет. Я возьму тебя за шкирку и отведу в участок. Потом будет суд. И тебя осудят за оскорбление царствующей особы. Или года на два в Сибирь, или, если повезет, приличный штраф». – «Я понял, пан городовой. А могу я задать еще один совсем маленький вопросик?» – «Ну давай». – «А если я то же самое не скажу, а только подумаю?» – «Ну, думать-то ты можешь все, что угодно». – «Понял. Так вот я таки именно так и думаю».

Автору очень не хочется быть понятым так, что он, автор, намерен так уж прямо с распростертыми объятиями принимать все эти навязываемые правила, не только болезненно несуразные, не только практически невыполнимые, но и, прямо скажем, безнравственные и социально безответственные не только для тех, кто их навязывает, но и для тех, кто их принимает. Вот уж нет.

Свободно думать и свободно высказываться – это не только долг, не только непременное условие самого существования многих людей, но еще и большая радость. Не та, о которой я говорил чуть выше, а настоящая. Кто же будет отказываться от радости?

Дефицитный товар

Не помню, по какой причине я решил скопировать и сохранить в своем компьютере цитату из какого-то давнего новостного сообщения. Ничего там такого особенного по нынешним временам не содержалось. Но вот почему-то сохранил.

Совсем мне не запомнился контекст этой цитаты. Откуда она и по какому поводу, решительно не помню. Да и не важно это. Она вполне самодостаточна:

Особенно, по словам министра культуры, его повеселило то, «что авторы считают неприемлемым предложенную мною оценку исторических событий, происходивших в нашей стране, а также личностей и трудов, с точки зрения национальных интересов России… Тогда, как минимум, они должны указать, с точки зрения национальных интересов какой другой страны они предлагают давать оценки?» – резюмировал глава Минкультуры.

Понятно, да? То есть такая простая и очевидная мысль, что у науки нет и не может быть никаких интересов, – включая «национальные», – кроме интересов истины, в принципе не рассматривается. Точно как в старом армянском анекдоте: «Каринэ, родила? – Родила. – Кого? Мальчика? – Нет. – А кого?»

Натыкаясь на подобные образцы железобетонной логики, ставшей почти общепринятой в том питательном бульоне, где взращивают таких министров и таких историков, невозможно не задаться вопросом, является ли этот «повеселившийся» министр натуральным идиотом или этот очевидный идиотизм он с подозрительным правдоподобием симулирует. И неизвестно, кстати, что хуже. Да и вообще в эпоху торжества разного рода и вида симулякров различить симуляцию от простодушия довольно затруднительно.

Интересно другое. А именно то, что некоторым людям даже и в голову не приходит, что бывают в принципе какие-либо иные интересы, кроме «национальных» – хоть «своих», хоть «чужих».

Мы-то с вами, разумеется, понимаем, что и в этом, и в большинстве прочих подобных случаев «национальным» довольно топорно эвфемизируется самое что ни есть «личное», чтобы не сказать «шкурное». Но это самое «шкурное» все же предпочитает рядиться в наши дни именно в «национальное», а не в какое-нибудь еще.

Принятый в эпоху СССР «классовый» подход, – что к науке, что к политике, что к искусству, что к повседневному быту, – который, как казалось многим, при всей своей ущербности и чудовищной старомодности был все же цивилизационным шагом вперед по отношению к «национальному», в конце концов сделал шаг назад, в «национальное». Надолго ли? Не думаю. Но пока все есть так, как есть.

Проблема в том, что во всех умственных построениях, ядром которых служат лишь «государственные» или, пуще того, «национальные интересы», отсутствует человек как субъект истории. Человеку там в принципе нет места. Ну разве что какому-нибудь одному человеку. Тому, что «у руля».

И целью, и средством, и высшей ценностью исторического процесса являются такие категории, как мощь и величие государства, не заселённого никем, кроме вождей и обезличенного «народа».

Иногда говорят: «Власть относится к людям как к домашним животным, которых можно либо резать, либо стричь».

Это, по моему, не совсем правильно. Потому что власть относится к людям скорее как к растениям. Как к деревьям. Потому что растение в отличие от перелетных птиц и других представителей животного мира даже теоретически не может покинуть пространство своего обитания. Нет, народ в представлении власти – это не стадо, которое пасут, доят и время от времени пускают на мясо.

Это скорее лес. Тайга. Поэтому один из самых сакральных глаголов в дискурсе многих периодов отечественной истории – это не глагол «пасти», а глагол «сажать». Ну а потом, естественно, вырубать – в интересах народно-хозяйственных нужд или для того, чтобы не слишком разрасталось.

Именно лес, который то сажают, то выкорчевывают, то поджигают, то прореживают, то вырубают. А когда его вырубают особенно интенсивно, то, понятное дело, и «щепки летят», как же без этого – понимать надо!

Вот, собственно, примерно и все, что необходимо знать о «национальных интересах».

Те, кто постарше, точнее, те из них, кто не до конца утратил оперативную память, не могут забыть о том, что одним из ключевых понятий поздних советских лет было такое понятие, как «дефицит», существенно влиявший на повседневное и социальное поведение граждан, на их дела, высказывания, поступки, мечты и грезы.

Дефицит товарный, книжный, какой угодно. Дефицит и «хлеба», и «зрелищ».

Теперь, будем справедливы, совсем не то. И хлеб подвезли, и зрелищами не обделили. И не беда, что вместо сыра иногда предлагается нечто вроде мыла. Не беда: раньше-то и с мылом были проблемы, не говоря уже о сыре. И не беда, что зрелища иногда подвергаются некоторым церковно-полицейским наскокам. В прежние времена и такого не было.

Того самого дефицита, можно сказать, что и нет. Но без дефицита наша страна уже как бы и не вполне наша страна. Поэтому дефицит все равно, конечно, наблюдается.

Мне лично прежде всего бросается в глаза один очень существенный и, я бы сказал, роковой дефицит. Это дефицит достоинства. И это очень дефицитный товар. Столь же редкий, сколь и насущно необходимый.

Понятно, что достоинтство – довольно размытое понятие, заключающее в себе разные значения.

Я же говорю о конкретном, о человеческом, то есть о СОБСТВЕННОМ достоинстве.

И в этом словосочетании каждое из двух слов является ключевым. И каждое из них без другого теряет всякий смысл.

Слово «собственное», разумеется, может трактоваться в каждом индивидуальном случае по-разному. Для кого-то «собственное» может означать, допустим, «семейное». Для кого-то – «профессиональное». Для кого-то – «гендерное». Впрочем, «мужским достоинством» называют иногда нечто совсем другое. А впрочем, почему совсем другое. Для кого-то это вполне может оказаться основным объектом самоидентификации и предметом гордости.

Так или иначе, но достоинство может быть только собственным и никаким иным. И право каждого на собственное достоинство – что бы под ним ни понималось – неотъемлемо.

А если твое достоинство не собственное, а коллективное или, что бывает чаще, и вовсе чужое, то это вообще никакое не достоинство, а что-то другое.

Я готов уважать любые чувства, кроме, пожалуй, чувства ненависти по отношению к моим чувствам.

Особенно я готов уважать в любом чувство собственного достоинства. Но только если это достоинство действительно собственное.

«Не надо абсолютизировать право на собственность» – так или примерно так сказанул недавно кто-то из чиновников в контексте дискуссии о пресловутой реновации.

А вот именно что надо! Потому что «собственное» – идет ли речь о жилье или о «всего лишь» достоинстве – это не только экономическая или политическая категория. Это категория прежде всего нравственная. И лишь ясное и всеобщее понимание ее неотчуждаемости от конкретного и отдельно взятого человека способно хоть как-то цементировать общество в современном понимании этого слова.

Бегство с корабля на бал

Мой давний и добрый приятель, поэт, бывший москвич, уже много лет живет в Нью-Йорке. Это обстоятельство ничуть не мешает ему оставаться русским поэтом, при этом довольно известным и вполне признанным на родине. «Да и с чего бы вдруг подобное обстоятельство должно было ему мешать?» – пожав плечами, скажет человек современного мира – и будет, разумеется, прав. Беда, однако, в том, что далеко не каждый, кто живет и о чем-либо рассуждает в наши дни, является человеком современного мира.

А потому и не стоит особенно удивляться тому, что этот мой товарищ в одном из комментариев к какой-то из недавних своих записей в Фейсбуке прочитал следующее:

«Поэта, удравшего на чужбину, я считаю предателем родины».

Кому-то такая словесная конструкция покажется вполне естественной и понятной. Но она естественна только в том случае, если под «естественным» понимать «привычное». Да, она, увы, более чем привычна для человека, выросшего в СССР. Но она не только не естественна, но и, прямо скажем, противоестественна для сегодняшнего дня.

Интересна эта небольшая конструкция тем, что в ней буквально каждое слово – кроме личного местоимения, предлога и существительного «поэт», которое хоть что-то означает, – вызывает массу вопросов, без внятных ответов на которые вся фраза звучит полной глоссолалией. Но, повторяю, лишь для того, кто не имеет опыта жизни в СССР. Или, допустим, в Третьем рейхе. Или в прочих подобных им государствах, которых, к счастью, становится все меньше и меньше.

Что в наши дни может означать слово «предательство», кроме предательства дружбы, любви или собственных идеалов и принципов? В общем, ничего.

Что такое в наши дни «родина», кроме того, что это место, где ты родился, вырос и научился ходить, говорить, а если повезло, то и думать? Да, в общем-то, ничего. Опять же если не понимать «родину» как глубоко архаический объект бессмысленных пропагандистских манипуляций. Родину в ее нынешнем, то есть внеоценочном, лишенном сакральности, понимании предать невозможно. Нечего тут предавать. Эту родину можно любить или не любить, помнить или забывать, скучать по ней или не скучать, менять ее на другую или нет. Но вот предавать… Как ее предашь? Она как была, так и остается на своем месте. С тобой или без тебя.

Ну и про «удравшего», разумеется, масса вопросов.

Очень часто в отношении многих из тех, кто по разным причинам покинул пределы государства и переехал жить в пределы другого, наши местные верноподданные казенные патриоты любят употреблять глагол «удрать» или «сбежать». Так и пишут: такой-то и такой-то «сбежали», мол, в Германию, на Украину, в Америку, в Латвию, в Чехию, в Польшу и в прочие «русофобские» царства-государства, число которых по чистому совпадению растет прямо пропорционально интенсивности мудрых и взвешенных внешнеполитических телодвижений или высказываний российского руководства, а также многочисленных медийных проводников и истолкователей мутной идеи «русского мира», выползающего, как взошедшее тесто из кастрюли, за нерушимые границы собственного и без того необозримого государства.

Не «уехал», заметьте, не «переехал», а именно «сбежал». Этим олухам даже не приходит в голову, что из нормальных государств не бегут. Нормальный человек нормального современного мира едет жить – постоянно или временно – в те места, где ему хорошо и удобно. Одни – туда, где спокойнее и тише, другие – где веселее и шумнее. Одни – туда, где теплее. Другие – где прохладнее. Одни – туда, где лучше работается. Другие – где им больше подходит климат. Одни едут учиться. Другие – учить. Зарабатывать или тратить. Лечиться или лечить. Учить чужой язык и преподавать свой. Знакомиться и жениться. Тосковать по родине или не тосковать по ней.

В двадцатые годы множество американских поэ-тов, писателей и художников «сбежали» в Париж, в те годы – признанный центр нового искусства. Так, например, в Париж на какое-то время «сбежал» американец Эрнест Хемингуэй. А потом взял и «сбежал» на Кубу. Ну не предатель ли своей великой родины? И можно ли себе вообразить, чтобы кто-нибудь из его соотечественников применил по отношению к нему слово «сбежал»?

Из нормальных государств не бегут. Бегут из плена, из тюрьмы, из концлагеря, из замка Иф. С чем из перечисленного приятнее ассоциировать свою и мою страну этим дремучим существам, за многие столетия так и не выросшим из допотопных родоплеменных представлений о мире и о человеке?

Убегают только те, кого удерживают насильно. А остальные уходят, уезжают, переезжают, путешествуют, меняют место обитания и т. д.

Из СССР иногда убегали, да. Убегали артисты, музыканты, шахматисты, ученые. Из заграничных командировок, с научных конференций, с зарубежных гастролей возвращались не все.

Из дурных государств иногда действительно убегают. Из дурных государств иногда изгоняют. Бывают беглецы, бывают изгнанники.

В родоплеменных обществах чуть ли не самым страшным наказанием за какие-нибудь преступления – вроде сглаза и порчи – служило изгнание. Преступника и убивать не надо было: человек, не мыслящий своего существования вне племени, чах и умирал.

Наши граждане, продолжающие мыслить в категориях «бегства» и «предательства», не слишком далеко ушли от всего этого.

Простое и ясное понимание того, что человек, любой человек, наделен естественным правом находиться там, где ему хочется, дается нелегко.

Дело не только в коллективном или персональном сознании. Дело в дискурсивных особенностях нашего языка. Государственный дискурс – это всегда дискурс военного времени. Поэтому писатель, опубликовавший свой роман за границей, естественно, воспринимался как перебежчик в стан врага. Поэтому и сегодня столь зловеще звучит термин «иностранный агент». Поэтому и комментатору-анониму кажется вполне естественным считать поэта, «удравшего на чужбину», «предателем родины».

Кроме «сбежать», были и еще интересные глаголы советского времени.

В самом конце восьмидесятых годов, на излете советского морока, я начал выезжать за рубежи нашей прекрасной родины. В те годы это было явлением, мягко говоря, нерутинным. А поэтому по возвращении в Москву я всякий раз подвергался перекрестным допросам со стороны моих приятелей и родственников. «Ну расскажи, как там?» – это, конечно, было самое любимое. Или ничуть не хуже: «Что они там говорят о нас?» Пожилые родственники непременно интересовались: «А в эту поездку кто тебя посылал?» «Меня, – отвечал я, – никто не посылал. Меня пригласили».

Да, советских людей, выезжавших за границу, как правило, именно что «посылали». Ну а про тех, кто разными способами уезжали сами, говорили, что они «сбежали». Иногда, как мы видим, говорят и теперь.

Да, люди иногда и правда убегают. Убегали они и раньше.

Убегали не только за границу. Убегали из провинции в столицу. Из столицы в провинцию. Убегали туда, где рассчитывали выделиться, и туда, где рассчитывали затеряться.

Убегали в искусство, в чтение книг, в полуночные разговоры, в нищие и счастливые застолья, в бесцельные блуждания по бульварам и заветным закоулкам родного города, в мастерские друзей-художников, в библиотечные курилки, в полуподпольные просмотры «непрокатных» кинофильмов, в филармонию, в домашние философские семинары, в сам-и-там-и-сям-издат, в квартирные выставки, в байдарочные походы, в фольклорные и археологические экспедиции, в пьянство, в рискованные любовные приключения, в анекдоты и частушки. Убегали и продолжают убегать от долгов, от алиментов, от налогов, от жен, от родителей. Убегали и убегают от разбойников, от грабителей, от погромов. Убегали и убегают с тонущих кораблей. И убегают не только крысы – люди тоже.

Чей-то, помню, ребенок ужасно развеселил взрослых случайной контаминацией двух широко известных «морских» пословиц, сообщив по какому-то поводу, что «капитан последним убегает с тонущего корабля». «Причем с корабля на бал», – прибавил кто-то из взрослых.

Ай-люли!

Похоже на то, что усилиями неугомонных депутатов-законотворцев вся страна довольно скоро покроется сплошной сетью «иностранной агентуры». Потому что если так пойдет и дальше, то без звания «иностранный агент» останутся лишь «агенты Кремля» или «агенты ФСБ», да и те при определенных условиях могут быть квалифицированы как «двойные агенты».

И я уверен, что если уж и ставить нормального вменяемого человека перед таким жестким выбором, он, несомненно, предпочтет «иностранного агента». Не чекистским же агентом ему называться – еще чего не хватало.

Понятие «иностранный агент» звучит ясно, определенно и безусловно негативно только для постсоветского пламенного идиота, выросшего на шпионских книжках и кинофильмах советского производства. Выросшего на них, но так и не выросшего из них…

Иностранец – хоть в кавычках, хоть без них – всегда, во все времена шизофренически раздваивался в глазах соотечественников. Он всегда был опасно подозрительным и бесконечно привлекательным одновременно.

За ним следили, с ним побаивались общаться. Но перед ним и заискивали. На него хотели быть похожими. Молодой человек, пытавшийся следить за модой, считал большой жизненной удачей, если кто-нибудь – особенно если «кем-нибудь» оказывалась симпатичная девушка – принимал его за иностранца.

Все самое вредное и подозрительное для одних и самое привлекательное и престижное для других было непременно «из-за границы». Начиная от чуждого нашему народу искусства и не менее чуждых танцев, джинсов и сигарет с фильтром до совсем уже инфернальных колорадских жуков и непарных шелкопрядов, завезенных, как всем было известно, в чемоданах американских дипломатов и туристов.

Всегда считалось, что советский человек, особенно молодой советский человек, думать своей головой не только не мог, но даже и не осмеливался. «Кто тебе это сказал?» «От кого ты это услышал?» «Кто внушил тебе эту вредную чушь?»

Носителем и распространителем неканонической версии истории и современности всегда и непременно был «кто-то». А этот «кто-то», которого следовало «выявить» и «разъяснить», тоже вряд ли был самостоятелен в своих умозаключениях. Откуда «подбрасывались» к нам вредоносные и опасные для душ юных строителей коммунизма «идейки»? Из-за границы, вестимо.

Вот и в наши дни в контексте официального пропагандистского дискурса слово «иностранный» звучит подозрительно. А уж «агент»! А уж когда они вместе!

Для меня же, как, я уверен, и для любого человека, живущего все же в двадцать первом веке, пусть даже и в таком исторически малоподвижном государстве, как наше, это понятие выглядит если и не однозначно привлекательным, то хотя бы разнообразным по смыслу.

Для меня словосочетание «иностранный агент» звучит скорее нейтрально. Хотя постепенно становится все более заметным и оттенок явного одобрения.

А уже очень скоро, я думаю, эти два слова будут восприниматься однозначно восторженно. Ну типа как «герой» или «героиня». Или что-то вроде ордена Почетного легиона.

Бренд «иностранный агент» скоро будет звучать как знак качества, как гарантия ответственности, надежности и осмысленности.

Так и будет! Достаточно лишь небольшой семиотической операции.

Надо лишь перекодировать всю эту бессмыслицу и придать ей смысл. Причем – положительный. Тем самым нейтрализовать ее агрессивную бессодержательность.

Достаточно лишь перехватить эту формулу, апроприировать ее и из идиотского клейма превратить в осознанное самоназвание.

В истории таких примеров много. Можно вспомнить, например, об импрессионистах, присвоивших и применивших к самим себе само слово «импрессионизм», употребленное изначально в издевательском значении.

Так что давайте будем, что ли, агентами? Почему нет? Иностранными? Еще лучше!

Боюсь, что мало кто об этом помнит, а я вот зачем-то помню, как в середине шестидесятых годов композитор Людмила Лядова (была такая) сочинила некую танцевальную мелодию. Мотивчик как мотивчик – не шедевр, конечно, но не хуже других.

Но на эту простенькую музыкальную штучку волей не предусмотренных никем обстоятельств зачем-то оказалась возложена важная идеологическая миссия. Эта миссия была обозначена текстом еще более простым, чем мелодия. Но это был своего рода манифест. Причем манифест патриотический.

Название песенки при всем его кажущемся легкомыслии недвусмысленно отсылало к истокам, к хрустальным родникам нашей неизбывной самобытности.

Песня, короче говоря, называлась «Ай-люли». А начиналась она так:

«Ай-люли! Ай-люли! Это новый танец.

Ай-люли, ай-люли! Он не иностранец».

Ну и так далее. «Иностранец» тут возник не только как самая очевидная рифма к «танцу» (хотя и это тоже).

В те годы – как, впрочем, и во все иные, включая нынешние, – велась и ведется изнурительная и при этом совершенно бесплодная борьба с тлетворным влиянием всяческой «иностранщины». В данном случае – танцев.

Надо ли говорить, что этот хоть и «новый», но никем и никогда не станцованный танец, единственным, хотя и бесспорным достоинством которого было то, что он «не иностранец», вступив в неравный бой с вражескими рок-н-роллом, твистом и шейком, как-то незаметно, совершенно не героически и совершенно безвозвратно растворился без остатка в потоке неотвратимой истории.

Дядя Паша и традиционные ценности

В наши дни много и охотно – одни, радостно захлебываясь и выпучивая глаза, другие не без некоторой тоски в голосе – говорят о «правом повороте», наползающем на современное человечество вообще и на наше общество в частности. Много говорят и о «ценностях», не очень-то даже пытаясь их внятно сформулировать.

Вот и в среде тех, кого я привык числить «своими», время от времени слышны унылые голоса говорящих о крахе и поражении «наших ценностей».

Почему крах? Почему поражение? Крах и поражение наступят лишь тогда, когда мы сами откажемся от своей картины мира, от своих представлений о добре и зле, о красоте и уродстве, о вкусе и пошлости, от своих, объединяющих нас культурных и социальных конвенций.

А мы что, уже отказались? Надеюсь, что нет. Я, во всяком случае, не отказался. И пока не вижу оснований для этого отказа. Даже скорее наоборот.

Жизнь – такая, какая есть, – продолжается. И с ней надо внимательно и по возможности терпеливо разбираться именно с позиций своих ценностей. А как еще-то?

Ну, это более или менее понятно.

Не очень понятно как раз с так называемым правым поворотом, с консерватизмом.

Я с ранних пор часто слышал это слово и к нему вроде как привык. Читая, например, Диккенса, я знал, что консерватизм – это когда непременно чай в пять часов, когда дети не встают из-за стола раньше взрослых, когда в воскресенье – всей семьей в церковь и когда неприлично выйти из дому без цилиндра и перчаток.

В наши дни и в нашем пространстве, насколько можно понять, речь идет о каком-то другом консерватизме, который является лишь ласковым эвфемизмом менее нежного понятия «мракобесие».

И он пока не вполне затрагивает фактуру повседневной жизни. Нынешний наступающий и наступательный консерватизм пока что все-таки еще не с пулеметом, а скорее с лейкой и блокнотом, с телевизором, интернетом и прочими достижениями неконсервативного мира.

Этот консерватизм не вполне серьезный. То есть он, разумеется, серьезный, потому что весьма агрессивный. Но он несерьезный в прежнем смысле слова. Потому что он симулятивный, медийный, в известном смысле игровой, постмодернистский, гибридный, как и все остальное.

Давно уже рутинной банальностью стало то обстоятельство, что чем аморальнее государство, тем в большей степени оно озабочено проблемами морали. О морали неустанно говорят все – от президента до министра культуры, от депутата до водителя такси, от генерального прокурора до охранника автомойки, от патриарха до самого мелкого телевизионного брехуна. Говорят по-разному и на все лады, но объединяет их понимание морали как прежде всего объекта следственно-полицейских мероприятий.

И все, разумеется, говорят о «традиционных ценностях».

Слово «традиционный» тоже, прямо скажем, не новое. С самого детства я знаю о «великих революционных традициях», например. В годы учебы я много слышал о «диалектическом единстве традиции и новаторства в искусстве социалистического реализма». Как автор я сформировался именно во вполне сознательном и последовательном противостоянии «традиционному искусству», каковым считалось прежде всего позднее советское искусство, сейчас воспринимаемое нами как безнадежно отсталое и провинциальное.

Всякое новое искусство всегда работает с традицией, точнее, с различными традициями, включая традицию время от времени подвергать сомнению, а то и прямо нарушать сложившиеся к данному моменту традиции.

Традиции – вещь необходимая. Необходимая как надежный фон для нового. Как то, что время от времени необходимо расшатывать и нарушать.

А вот традиционализм, являющийся слегка смягченным синонимом фундаментализма, – явление вредное и опасное, всегда стремящееся к тотальности и униформированности, несущее в себе заряд невнятной, но явной агрессии, ищущей и, как правило, находящей выход.

Впрочем, и это давно понятно.

Понятно также, что «традиционные ценности», что бы ни означало это словосочетание, могут быть привлекательны для вовсе не политизированного обывателя как что-то уютное и привычное, как что-то вроде растоптанных тапок, продавленного дивана в кошачьей шерсти, растянутых на коленях треников, треснутой чашки, которую давно бы надо выбросить, да жалко, подаренной кем-то к какому-то юбилею лет тридцать тому назад грузинской чеканки, висящей в темной прихожей и из последних сил изображающей царицу Тамару.

И это даже по-своему трогательно, если только не превращается в род идеологии, навязываемой другим.

А вот что под «традиционными ценностями» понимают казенные идеологи, совсем непонятно. Прежде всего им самим.

Эти изнурительные в своем отчасти маниакальном постоянстве разговоры о каких-то традиционных ценностях, о которых неизвестно ровно ничего, кроме того, что они «традиционные», напоминают мне об очень давних разговорах с соседом дядей Пашей, бывшим когда-то неизвестно кем, а в те времена – устойчивым пенсионером.

Он был ворчлив. Особенно его удручала какая-то неисправимая неправильность современной молодежи.

«Раньше-то как было! – назидательно говорил он. – Вот как отцы-наши-деды-прадеды…»

В этом месте возникала малоинформативная пауза.

«А как отцы-прадеды, дядь Паш?» – спрашивали его, заранее, впрочем, более или менее зная ответ, поскольку не в первый же раз… То есть именно затем и спрашивали.

«Как, как! – раздраженно отвечал дядя Паша. – Сядь да покак! Много будете знать – скоро состаритесь».

И он сердито скрывался за дверью своей комнаты, откуда доносился запах валерьянки, слежавшихся старых газет и чего-то еще не вполне уловимого, но явно традиционного.

«А первому – не бывать», или Эпоха великих историко-географических открытий

В романе «Золотой теленок» есть эпизод, где один из персонажей, мелкий совслужащий по фамилии Берлага, спасаясь от неминуемой чистки, симулирует безумие и попадает, соответственно, в сумасшедший дом.

Среди прочих окруживших его пациентов обнаруживается там и старый учитель географии, «по учебнику которого юный Берлага знакомился с вулканами, мысами и перешейками. Географ сошел с ума совершенно неожиданно: однажды он взглянул на карту обоих полушарий и не нашел на ней Берингова пролива. Весь день старый учитель шарил по карте. Все было на месте: и Ньюфаундленд, и Суэцкий канал, и Мадагаскар, и Сандвичевы острова с главным городом Гонолулу, и даже вулкан Попокатепетль, а Берингов пролив отсутствовал. И тут же, у карты, старик тронулся. Это был добрый сумасшедший, не причинявший никому зла, но Берлага отчаянно струсил. Крик надрывал его душу.

– На волю! – кричал географ. – В пампасы! На волю!»

Об этом не в меру чувствительном географе я вспомнил сразу же, как только в очередной раз убедился в том, что эпоха великих географических открытий не только не ушла в далекое прошлое, как в этом пытаются нас уверить школьные учебники истории, но и продолжает поражать наше видавшее виды воображение впечатляющими сенсациями. В данном же случае можно говорить об открытии не только географическом, но и об историческом.

Не стану, как говорится, «разводить» тут саспенс на ровном месте. Скажу сразу.

Некий добрый человек прислал мне фотографию, снабженную подписью. О подписи – чуть позже, а на самой фотографии была изображена стена какого-то дома, а на стене этой славянской вязью было написано: «Здесь зарождалась Киевская Русь». И всего-то, казалось бы.

Но нет, это вовсе не то, о чем вы подумали. Это вовсе не бандеровские Золотые ворота в центре бандеровской столицы соседнего русофобского государства.

Нет, это совсем другое место. По крайней мере, именно об этом свидетельствует подпись под фотографией. Это, представьте себе, «Москва, ул. Маросейка, 9/2, стр. 6». Как говорится, sic!

Именно отсюда, чтобы вы знали, и пошла есть, пить, спать и совершать прочие естественные отправления Святая Русь. Именно здесь, если вы еще этого не поняли, настоящий Киев и есть, а вовсе он не где-то там. И хорошо еще, что все это случилось именно здесь, как-никак в историческом центре столицы всего человечества и порта пяти или скольких там морей, а не где-нибудь, скажем, в Ново-Косино или в Бирюлево Товарном.

Всегда ведь рефлекторно хочется обнаружить самые малозаметные следы логики даже там, где заранее известно, что она сроду не ночевала. Но непременно хочется – такова уж функция сопротивляющегося напору безумия человеческого разума.

Ну, давайте попробуем так, например.

Маросейка, говорите? Ладно. А как называлась когда-то в древности эта самая Маросейка? Правильно, она называлась Малоросейка. Почему? А потому, что там располагалось Украинское подворье, и потому, что в окрестностях этой улицы традиционно селились выходцы из Украины, в те годы называвшейся Малороссией. Это было давно, но ведь было же!

Достаточно ли такого рода вторичных исторических признаков, чтобы ими объяснить дерзкую гипотезу о зарождении Киевской Руси именно в этом как бы «украинском» месте? Согласитесь, что как-то не очень. Примерно с тем же успехом можно было бы таким сакральным местом «зарождения» назначить, например, Киевский вокзал. Почему нет?

Но, повторяю, логику искать хоть и хочется, но понятно, что дело это заведомо бесплодное. А потому придется отделаться от этого наваждения расхожей, но универсальной цитатой: «Дух веет где хочет». Пусть хоть она что-то нам объясняет. А если не объяснит, то хотя бы слегка облегчит душевную смуту.

Ну или, перефразируя слишком даже хорошо известную и до сих пор завораживающую многих конструкцию времен Василия III, можно сказать: «Москва – второй Киев, а первому не бывать». И так можно!

А ты бы, кстати, дорогой, но легкомысленный читатель, вместо того чтобы безответственно хихикать, лучше задумался о том, что публично высказанное сомнение в этом сенсационном открытии – не иначе кого-нибудь из выдающихся ученых из Военно-исторического общества – вполне может быть квалифицировано примерно столь же компетентными, как и эти ученые, органами как проявление экстремизма или, пуще того, как попытка фальсификации истории с целью принизить и без того решающую роль в деле… ну, в общем, во всех более или менее делах.

Так что не фыркай, дорогой читатель, и не хмыкай давай, а лучше подумай, что со всем этим делать.

То есть с ЭТИМ, я думаю, уже ничего не сделаешь, а вот с самим собой, со своей психикой что-то делать надо. Надо как-то ее спасать и выручать, чтобы не случилось с тобой того же, что случилось однажды со старым учителем географии из старого, но вечного романа.

Эхо Мичурина

Я рос в пятидесятые годы, в годы торжества единственно верного мичуринско-лысенковского учения. Во дворе школы, куда я поступил в 1954 году, стоял небольшой бюстик Мичурина с цитатой из него же: «Мы не должны ждать милости от природы. Взять их у нее – наша задача».

А еще был сосед по даче Иван Яковлевич, как бы представитель великого Мичурина на земле. Он носил такую же шляпу, какую носил Мичурин, и явно подражал ему даже в деталях внешнего облика. Он тоже, как и Мичурин, был садовод-любитель, хотя и не такой прославленный. Он не любил слова «любитель», а называл себя не с первого раза произносимым словом «селекционер». В его саду росли всякие забавные фруктовые деревья, которые он называл таинственным словом «гибриды».

Не знаю почему, но это слово казалось мне слегка неприличным и в любом случае смешным. Во всяком случае, мы с другом Смирновым, обзывая друг друга «гибридами», – что было для нас чем-то вроде синонима к слову «дурак», – всякий раз радостно ржали.

«Ну ты и гибрид!» или «Чего это у тебя такая рожа гибридная?» – говорили мы друг другу, когда кто-то из нас говорил или делал что-то дурацкое и нелепое, стараясь, впрочем, не быть услышанными обидчивым Иваном Яковлевичем.

Почему вспомнил? Ну, понятно почему. Потому что с некоторых пор и в нашей стране, и в окружающем мире довольно широкую и, прямо скажем, печальную известность приобрело причудливое словосочетание «гибридная война».

Этот порожденный постмодернистской эпохой термин, означающий, что войны как бы нет, но при этом стреляют и убивают, ее нет, но кто-то сбивает пассажирский самолет, ее нет, но власть и государственная пропаганда ведут себя так, как ведут себя власть и пропаганда в военное время, способен если не все, то многое объяснить. Потому что ключевым в этом странном словосочетании является не слово «война», а слово «гибридный».

Да и мне приходилось, и даже не один раз, использовать этот пластичный, бескостный термин.

Да и как его не использовать?

Гибридной в наши дни бывает не только война. Гибридными оказываются, например, гражданские свободы. Гибридной является риторика и практика властей. Гибридными являются стилистика и аргументация придворной прессы и прежде всего телевидения.

Единственное, что в сфере социальной и политической жизни не является гибридным, а является абсолютно монолитным, монохромным и устойчивым, как ванька-встанька, – это всепроникающая и почти нескрываемая ложь и усердно культивируемая, неутомимо поощряемая властью ненависть.

Ненависть всегда первична по отношению к ее объекту. За последние сколько-то лет можно было наблюдать, как сменяли друг друга объекты направленной ненависти, поражающей довольно широкие слои телезависимого населения. В разное время это были жители Кавказа, потом «либералы, ограбившие народ», потом – украинские «бандеровцы» и, конечно, – как универсальная палочка-выручалочка – «Запад, мечтающий развалить, захватить и расчленить нашу великую страну».

Чтобы что-то понять, начинать надо не с экономики, не с политики, не с особенностей местной истории, а с языка. Ключевые термины и категории современного мира, чья хрупкая устойчивость обеспечивается в том числе и тем, что между словами и их значениями установлена некая взаимно очевидная связь, импортируясь на российскую почву, непременно мутируют во что-то совсем другое, что всегда приобретает явные или неявные признаки гибридности, а поэтому всегда требует перевода и толкования.

Официальная пропаганда (а порождаемые ею языковые мутанты распространяются со скоростью вредных насекомых) противостоит современному цивилизованному миру не только политически, но и лингвистически.

Цивилизованный мир, привыкший к тому, что слова имеют какие-то реальные значения, пребывает в недоумении, а недоумение порождает страх, как неизбежно порождает страх все непонятное.

Именно поэтому бывает иногда затруднительно прямо и однозначно ответить на некоторые вопросы.

Например, существует или не существует в стране цензура.

Нельзя сказать, что цензура есть. По крайней мере, ту статью российской Конституции, где сказано прямо, что она запрещена законом, никто официально не отменял.

Но и – с другой стороны – зачем ее отменять, если ее легко можно ввести под другим именем. Например, назвать ее «мерами по борьбе с экстремизмом».

Цензура есть, но ее нет. Ее нет, но она есть. Она, как и война, как и многое другое, гибридна.

Цензуры нет как института, но она есть как практика. Она есть в одних случаях, но ее нет – в других.

Так же в условиях гибридной войны и не менее гибридного мира дело обстоит и с таким непременным атрибутом гибридно-военного времени, как национализм.

Национализма нет, но он есть и называется он не «национализмом», а «патриотизмом». Патриоты в других странах называются «фашистами», а фашисты в нашей стране называются «патриотами».

«Национализма» в общепринятом смысле вроде бы и нет. Но зато есть никем не сформулированные «наши национальные интересы», а с некоторых пор появилось еще такое понятие, как «национал-предатели», – понятие, буквально калькированное из официальной риторики Третьего рейха.

Нельзя сказать, что национализм процветает. Тем более нельзя сказать, что его нет. Отдельно взятые представители власти или державно озабоченные журналисты иногда позволяют себе явно националистические высказывания. И они же резко и темпераментно высказываются против национализма. Время от времени представители радикальных националистических групп подвергаются судебным преследованиям. При этом их риторика, пусть и в несколько смягченном виде, легко присваивается властью.

Национализма нет, но министр культуры вполне открыто заявляет, что государство в его лице намерено поддерживать только «национально ориентированные» кино, театр, изобразительное искусство.

Так же трудно ответить на вопрос, является ли агрессивный клерикализм официальной доктриной. Нет, не является. Церковь – в соответствии опять же с российской Конституцией – отделена от государства. Но зато был принят закон об «оскорблении чувств верующих», в соответствии с которым так называемые верующие получили право не только дискриминировать неверующих (или верующих не в то же самое, во что верят они), но и открыто влиять на культурную политику и общественную мысль, де-факто вводя цензуру. Гибридную, разумеется.

Года три тому назад один еженедельник обратился ко мне с просьбой рассказать о том, какие слова современного русского языка кажутся мне наиболее важными и почему.

Я назвал два слова.

Первым было слово «свобода».

Это слово прекрасно и в то же время опасно не только способностью опьянять, иногда и чрезмерно, но и безусловной размытостью границ интерпретационного пространства. Но безусловно важно и необходимо для меня это слово хотя бы уже потому, что так много вокруг тех, кто если чем-то и объединен, то прежде всего ненавистью к свободе или презрением к ней.

Вторым слово было слово «сопротивление».

Это слово – одно из самых главных для всех, живущих в нашу эпоху и не утративших еще базового инстинкта свободы и приватного достоинства.

Сопротивление – процесс, совершенно необходимый для нормального, живого и пульсирующего существования многих жизненно важных явлений – таких, например, как культура.

Любой творчески мотивированный человек сталкивается с необходимостью сопротивления в любом месте и в любое время. Но лишь в нашей стране, в нашем государстве, – сколь часто ни меняло бы оно своих размеров и названий, – в государстве, основной традицией которого является традиция тотального подавления, тотального насилия и тотального наступления на личную свободу, он сталкивается с ней постоянно.

И эта ситуация – как бы парадоксально это ни звучало – для творческого человека практически идеальная.

Каждый сопротивляется как умеет – в соответствии со своим темпераментом, душевными наклонностями, нравственными и интеллектуальными императивами.

Душевное и нравственное здоровье, как и физическое здоровье каждого из нас, напрямую зависит от сопротивляемости организма. Потому что способность к сопротивлению – это способность к продолжению жизнедеятельности.

Существует неистребимая энергия сопротивления, которая не только не должна, но и не может никуда исчезнуть.

Она лишь может и должна искать и находить все новые и новые формы и стратегии, продиктованные конкретной исторической реальностью.

Энергия сопротивления – сопротивления злу, тотальной лжи, смерти – это, собственно, творческая энергия и есть.

Главные битвы происходят в пространстве языка. И эти битвы вовсе не гибридные. Это битвы с самой «гибридностью».

И именно поэтому снова становятся такими важными – и для социальной диагностики, и для социальной терапии – поэзия, литература, искусство.

Художник знает, что такое сопротивление. Понимая творческий процесс как преодоление сопротивления материала (чем сильнее сопротивление, тем важнее и интереснее и процесс, и результат), он понимает, что и сам он, и то, что он делает, есть, в свою очередь, материал, сопротивляющийся его же собственным дальнейшим усилиям.

Искусство предполагает бесстрашие. Не бытовое геройство, а именно творческое бесстрашие. В любом другом случае оно уже не вполне искусство.

Нельзя быть бесстрашным во всех обстоятельствах. Но задача художника находить те зоны, те территории, те условия и те обстоятельства, где он ничего и никого не боится. Художник, пугливо озирающийся по сторонам (что, собственно, и есть самоцензура), ничего сделать не сможет.

Я назвал тогда всего два слова. Но, к сожалению, забыл о третьем, не менее важном. И тоже на «с». Это слово «солидарность», сегодня по степени актуальности и еще не вполне осознанному, но безусловно мощному потенциалу возможностей оказавшееся впереди многих прочих.

В наши дни если с чем-то и связана столь же робкая, сколь и необходимая надежда, то именно с ним, с этим словом, которое может и будет работать и приобретать новые смысловые оттенки в сочетании с другими более или менее важными словами.

И да минует его, как и первые два слова на «с», соблазн хотя бы на минутку, хотя бы ради мысленного эксперимента связаться с «мичуринским» словом «гибридный».

А всё оттуда

Уже довольно давно существует мнение, ставшее в каком-то смысле авторитетным и респектабельным, в соответствии с которым одной из фундаментальных причин пузырящегося вокруг социального зла является тотальная ядовитая постмодернистская ирония, как бы отменившая разницу между добром и злом, верхом и низом, черным и белым, красивым и безобразным и прочими базовыми нравственными и эстетическими оппозициями.

Вот и совсем недавно в статье одного умного и проницательного человека я прочитал что-то вроде того, что ползучая ресталинизация наших дней – оттуда же. Что беда в том, что они – реакционеры и сталинисты – очень серьезны, и в этом их сила. А мы, мол, умеем только шутить. И в этом, мол, наша слабость.

Не согласен.

Во-первых, не надо бы все-таки впадать в традиционнейшее заблуждение и путать причины и следствия.

Во-вторых, неправда – мы умеем не только шутить. Мы умеем и гневаться, и печалиться, и впадать в сентиментальность, и, к сожалению, предаваться унынию. И – что самое главное – для артикуляции всех этих сильных чувств у нас есть язык. Он есть. И он далеко не всегда пропитан «ядом» иронии.

В-третьих, в истории бывают периоды, когда ирония и смех становятся самыми действенными, самыми эффективными механизмами сопротивления. Бывают периоды, когда ирония служит не только универсальным анестезирующим средством. Она, ее механизмы и способы формообразования практически в одиночку противостоят нарастающему абсурду, позволяя нам понимать абсурд именно как абсурд. А абсурд не страшен, потому что чаще всего он смешон.

Люди моего поколения, а также те, кто чуть старше или чуть моложе, хорошо помнят, какую поистине катарсическую роль играл в жизни людей анекдот.

Чем ничтожнее в общественном сознании становится пространство так называемой официальной культуры, тем большее место в нем начинает занимать культура неофициальная. А также – фольклор.

О той роли, что играли и сыграли в свое время самиздатские сборники стихов, магнитофонные кассеты с не исполнявшимися по радио песнями и посещения мастерских художников, сказано уже много, в том числе и мной – не будем повторяться.

Что же касается городского фольклора, то самыми главными, самыми свободными, самыми гибкими и самыми универсальными его жанрами стали во второй половине XX века частушка и анекдот. Они же – соответственно – поэзия и проза. Они же – проповедь, кафедра, общественная дискуссия, свободная пресса и все то, что в наши дни называется «лентой новостей» или «актуальным комментарием».

Посредством именно этих – летучих и бесконечно мобильных жанров общество реагировало на различные, в том числе и тревожные, в том числе и грозные, события.

Однажды в процессе одной из дискуссий по поводу позитивной или негативной роли иронии я сказал, что коммунистический тоталитарный режим был побежден анекдотом. Так и сказал: «Советскую власть сокрушил анекдот».

Если это и полемический перехлест, то, по-моему, не такой уж сильный. Во всяком случае, я и теперь с большой степенью убежденности повторил бы тот свой тезис.

Но в те времена анекдот всегда располагался как бы за стенами официальной жизни – можно метафорически сказать: «за кремлевскими стенами».

А в наши дни – похоже, что внутри. Нет, даже не так. Все эти стены и то, что внутри их, и то, что вокруг них, и то, что ниже, и то, что выше их, – все это вместе басни, внутри матерной частушки, внутри блатной песни.

Когда-то мне очень нравилось, – впрочем, нравится и сейчас, – одно раннее стихотворение Натальи Горбаневской. Оно маленькое, его совсем нетрудно процитировать полностью. Вот оно:

А я откуда? Из анекдота,

из водевиля, из мелодрамы,

и я не некто, и я не кто-то,

не из машины, не из программы,

не из модели. Я из трамвая,

из подворотни, из-под забора,

и порастите вы все травою,

весь этот мир – не моя забота.

А я откуда? Из анекдота.

А ты откуда? Из анекдота.

А все откуда? А всё оттуда,

из анекдота, из анекдота.

Это стихотворение было написано в шестидесятые годы, а ощущение, что «всё оттуда, из анекдота, из анекдота», сохраняется в полной мере.

С одним, впрочем, существенным уточнением.

В наши дни предлог «из», обозначающий все же выход или, по крайней мере, возможность выхода, незаметно, но решительно сменился предлогом «в», никакого выхода не предполагающим.

Из своего детства я смутно помню какую-то детскую радиопьесу с дидактическим, так сказать, наполнением. В этой пьесе какие-то «юные герои» поочередно оказываются внутри разных жанров художественной литературы и таким образом, попадая в разные курьезные или даже опасные ситуации, учатся их различать и понимать их условности и особенности.

И вот мы все, казалось бы, выросли, но снова время от времени оказываемся внутри разных жанров и разных текстов.

Реагируя на те или иные события или высказывания последнего времени, многие говорят: «Такое ощущение, что мы оказались внутри скабрезного анекдота, внутри басни Крылова, внутри рассказа Зощенко, внутри романа Кафки…»

Да, такое ощущение есть. Но именно потому, что оно у нас есть, можно сделать не совсем все же плачевный вывод о том, что мы не совсем внутри. Что мы и снаружи тоже.

Да, мы одновременно внутри и снаружи. Тому, чтобы мы сложили руки и совсем смирились с положением «внутри», препятствует воспринятое все из той же, условно говоря, старой детской радиопьесы умение отличать одни жанры от других, а также различать границы межу текстом и реальностью.

Так уж получилось, что великая русская литература, породив некоторое количество курьезных, гротескных или ужасных литературных героев, вместо того, чтобы преподать с их помощью великий и поучительный урок, «открыть обществу глаза» или просто предостеречь, не выдержав груза собственных идейно-воспитательных амбиций, выпустила их, этих самых героев, на свет божий, оплотнила их, влила в их жилы вполне жизнеподобную кровь, одела их в одежды двадцать первого века, дала им возможность говорить и действовать по своему усмотрению – на потеху или на ужас нам всем.

Они-то сами не знают о том, что они все литературные персонажи, что они граждане «страны литературных героев» – была когда-то такая популярная радиопередача. Они-то думают, что они люди. Причем люди самые главные.

Лиричные сказочные времена, когда очкарик с благородным сердцем мог в какой-то момент непреклонно сказать: «Тень, знай свое место», и тень трусливо скукоживалась и сливалась со стеной, боюсь, что давно уж закончились.

Какая уж тут «тень»? Какие такие «ученые»?

Вот сижу я, допустим, совсем недавно в кафе, а за соседним столиком сидит парочка, очень симпатичная на вид и по всем признакам взаимно влюбленная. Из их нежного щебета до меня доносится: «Хочу занять место в этом комитете, чтобы повысить свой статус в известном тебе бизнес-проекте». Она же понимающе кивает и нежно, с некоторой даже гордостью смотрит на него, своего героя, рассеянно поигрывая розовым айфоном.

А вы говорите «русская литература». Ее уже нет давно. Мы, то есть все те, кто еще позволяет себе «что-то помнить», имеем дело лишь с ее отдельными, разбросанными там и сям окаменелыми фрагментами и царапающими, рвущими одежду обломками.

Это, мне кажется, следует помнить и понимать. И с этим жить дальше. Уж как получится. И не забывать о спасительном соблюдении дистанции. Иронической, разумеется.

Причинно-следственный изолятор

Как важно быть серьезным

Существует такое понятие, как «звериная серьезность». В наши дни, как это время от времени случается с метафорами, это понятие обретает почти буквальный, а иногда, прямо скажем, и зловещий смысл.

Серьезное и смешное туго переплетены и перепутаны, особенно в наши дни.

Манифестированная, натужная и надрывная серьезность всегда смешна. Но когда этой самой серьезности становится слишком много, то уже и не очень.

Вот, для примера, такое, уже довольно давнее сообщение из новостной ленты: «Депутат такой-то предложил изменить дизайн 100-рублевой купюры из-за оголенного Аполлона, изображенного на ней». Видимо, более эффективного способа укрепления шатающейся, как старый забор, российской валюты не нашлось.

Но это уже почему-то совсем не смешно. Примерно так же бывает иногда, когда долго сидишь за общим столом с человеком, который беспрерывно шутит и каламбурит. И ты с некоторой тоской ожидаешь чего-то очередного. И смеешься уже скорее из вежливости. Даже если шутки вполне удаются.

Беспрерывный, не дающий нам возможности перевести дух поток подобных новостей, вообще-то, необычайно опасен. Прежде всего тем, что мы рискуем в результате всего этого совсем лишиться чувства юмора. А это самое, пожалуй, неприятное, что может с нами случиться. На нем, на этом чувстве, все-таки держится если не все, то очень многое.

Впрочем, сегодня наблюдается массовая атрофия всяческих чувств – сострадания, справедливости, собственного достоинства, юмора. Даром, что все чаще слышатся слова об «оскорблении чувств». Да полно вам! Можно ли оскорбить то, чего нет? Впрочем, одно из чувств все-таки живет и чувствует себя все бодрее. Это чувство ненависти.

Повышенная серьезность, особенно по отношению к самому себе, свойственна фашизоидному типу сознания. Там всякая улыбчивость, ироничность, рефлексия считаются чем-то «бабским». Там вовсю культивируется наружная «мужественность» с ее склонностью к униформированности, военизированности, ко всяческим житейским или фразеологическим пошлостям вроде того, что «в наших жилах течет кровь, а не вода». Там культивируется презрение ко всякой поведенческой ненормативности, ко всякой приватности и особости. Там и повседневную жизнь любят окружать и оформлять товарным количеством фетишей, символов, знаков и значков, флажков и ленточек, без которых хотя бы даже призрачная уверенность в себе, в своих силах, возможностях, способностях сводится к нулю. И конечно, необычайно высоко там ценится оперное «геройство». А ведь между героизмом и геройствованием есть очень существенная разница. Если точнее – эти два понятия противоположны друг другу.

Подлинные герои Новейшего времени – такие, каким был, например, академик Сахаров, – их наружность, их интонации, их стиль общения и повседневного поведения, были на редкость «не геройскими», они на корню разрушали всякие школярские представления о том, какие бывают «герои».

Поэтому такие люди всегда смешат и раздражают дураков. Для дураков герой – это какое-нибудь мрачное, обвешанное воинственными полосатыми ленточками и бусами из тигриных зубов потное чучело в камуфляже.

Подростково-приблатненное сознание, свойственное значительной части российского населения, понимает героизм прежде всего как наружные атрибуты всевозможной пацанской крутизны.

Гадкие подростки уважают бицепс, нарядную фиксу, перышко с наборной рукояткой, скучающий презрительный взгляд, медленную внушительную речь, снайперский плевок сквозь дырку в зубах.

А пожилую близорукую учительницу они презирают всей своей тухлой душой. Они открыто смеются над ней и безнаказанно делают непристойные жесты перед самым ее носом.

Вот и наши, так сказать, законодатели. С одной стороны, их законотворческие телодвижения часто бывают гомерически потешны. Но чего в них все же больше – глупого или подлого – не всегда можно с ходу определить.

Но сами-то они этого не подозревают и, кажется, не ведают о том, как их «гэги» воспринимаются со стороны. Потому, скажем, столь обаятельны бывают наши четвероногие друзья – кошки и собаки, что они иногда ведут себя ужасно смешно, вовсе не подозревая об этом. Они бывают очень смешными, потому что они очень серьезны. То же свойственно и маленьким детям в той волшебной стадии, когда они начинают овладевать речью.

Но между детьми, кошками, собаками, морскими свинками, с одной стороны, и членами депутатского корпуса – с другой, есть существенная разница: маленькие дети, а также кошки, собаки, львы, орлы и куропатки, не говоря уже о рогатых оленях, не принимают федеральных законов и тем более не претендуют на то, чтобы их «законы» были бы обязательны к исполнению. Будучи людьми безысходно серьезными и катастрофически неспособными к самоиронии, они свято убеждены в том, что их глубокомысленные, исполненные государственной озабоченности лица смотрятся приличнее, чем, например, микроскопическая, различимая лишь зорким и бдительным депутатским глазом гипсовая пиписька сторублевого Аполлона.

Любое высказывание, любое коммуникативное поведение, лишенное признаков рефлексии, является скоропортящимся продуктом. Оно превращается в самопародию практически мгновенно.

Смешное и пародийное далеко не всегда невинно, далеко не всегда безопасно.

Вот, например, необычайно расплодившиеся носители имперско-воинственного дискурса в обычной, в нормальной исторической ситуации были бы просто смешны. В ситуации же всеобщей пороховой взвинченности они еще и реально опасны.

Пытаться разоблачать содержательную или фактологическую составляющую их риторики – занятие неблагодарное и едва ли не более бессмысленное, чем сама риторика.

Разоблачать, подвергать деконструкции их речевое поведение, их интонации, их пластику, выражения их лиц, их жестикуляцию и можно, и нужно. Ибо все это в совокупности и во взаимодействии, собственно, и есть содержание. А другого и нет, даже не ищите.

Там, где звериная серьезность, там же и ее близкая родственница, которую принято называть «пошлостью».

Кто-то из умных людей заметил, что пошлость по прошествии времени становится стилем. Мне нравится эта мысль, и я ее вполне разделяю. Но я все ж к ней, к этой мысли, кое-что добавил бы.

Да, пошлость рано или поздно становится стилем. Но только в том случае, если по дороге к «стилю» она не успеет преобразоваться в «кровь и почву», в «обострение классовой борьбы», в «русский мир», в смерть, в разрушение, в войну.

Именно поэтому столь насущен хотя бы приблизительный общественный договор, хоть как-то регулирующий общественные представления о стиле и о пошлости и, главное, об их фундаментальном различии.

Да только откуда бы этому договору взяться, если многие из тех, кому просто по профессиональной обязанности положено распознавать эти границы, с детским щенячьим восторгом ныряют в мутную стихию кромешной пошлости.

Знаю, знаю, кто-то непременно спросит: «А с чего это вы решили, что именно вы вправе определять, что есть пошлость, а что нет?»

Согласен, это аргумент неоспоримый. Я не шучу.

Потому что я действительно не знаю, чем на это ответить. Ну разве что словами Чехова, который в одном из своих писем, не помню, кому адресованном, написал: «Я знаю, что Шекспир писал лучше, чем Златовратский, но я не могу этого доказать».

И я тоже не могу доказать, что «Шекспир писал лучше, чем Златовратский», хотя я это тоже твердо знаю. И уже хотя бы поэтому разговор должен продолжаться.

В пошлости изначально заложен заряд агрессии.

Это не та игровая, условная агрессия, которая бывает свойственна некоторым проявлениям художественной деятельности. Это другая агрессия – буквальная, требующая выхода за границы стиля, жанра, художественного метода, за границы академической, да и любой другой дискуссии.

Пошлость не терпит не только соперничества, но и любой критики, потому что всегда претендует на «истинность». Она всегда ищет союза с силой, с властью, всегда ищет их покровительства и, как правило, их находит.

Лидия Яковлевна Гинзбург, одна из умнейших женщин двадцатого века, писала: «Одно из самых основных и самых гибельных свойств пошлости – безответственность. Пошлость не нуждается в обоснованиях, в связи, в выводах из посылок и не понимает того, что поступок есть выбор и тем самым отказ от другого».

А серьезность, продолжим мы, – не «звериная», а человеческая, – это прежде всего именно ответственность. Хоть бытовая, хоть интеллектуальная, хоть социальная, хоть какая.

А для пишущего и говорящего человека это прежде всего ответственность перед языком. Это ответственность за слова, за их значения и за их порядок в предложении.

Ну и ответственность перед историей само собой.

И я, хочется надеяться, достаточно хорошо понимаю, как важно быть серьезным.

Смех и грех

В процессе одной из ритуальных пробежек по Фейсбуку я наткнулся на вопрос, требующий если не категорически однозначного ответа, то, по крайней мере, азартного обсуждения. Вопрос был такой: «Может ли служить объектом шуток, анекдотов и юмора Холокост?»

Такие или подобные вопросы стали довольно распространены, я не нашел в этом вопросе ничего нового, но зачем-то дал ответ, неизбежно выросший в боковую ветку общего разговора.

Я написал, что, на мой взгляд, да, может. Но не в любом, разумеется, случае. Что тут вступают в силу обстоятельства контекста и конвенции. Да, можно, но лишь среди своих, если под «своими» понимать всех тех, кому смешно или не смешно то же, что и тебе, и в чьем доверии к устойчивости твоих базовых нравственных убеждений ты не сомневаешься.

Мне лично, написал я, известно некоторое количество довольно жестких анекдотов на эти темы, и они ничуть не царапают мою чувствительность.

Я думаю, написал я, это вовсе не то, что нарушает границы наших нравственных представлений, а скорее то, что создает для них надежные рамки, что делает их прочнее и устойчивее.

Мне показалось, что сказанное мною прозвучало вполне убедительно. Но нет, зря мне так показалось, потому что мне тотчас же принялись темпераментно возражать. Возражать, разумеется, в том смысле, что не всё может быть объектом шуток. Что есть вещи, которые…

В какой-то момент мне стало казаться, что возражающие возражают вовсе не мне. Что непонимание, как это часто бывает, проистекает из путаницы в терминах и понятиях.

Я говорю, что для смеха нет запретных объектов, а есть только неуместные ситуации, а мне все равно возбужденно скажут, что «не над всем же можно смеяться». Согласен, не над всем.

Конструкция «смеяться над…» звучит для многих как «издеваться, насмехаться над…».

Смех для многих означает лишь насмешку, издевку, высмеивание.

Все, что связано со смехом, многие, увы, ассоциируют с неуважением, а то и с оскорблением.

Многие считают, что карикатура, например, или даже комикс – это непременно смешно. А если это смешно, значит, это насмешка. А если это насмешка, значит, это оскорбительно. А потому некоторые – и их немало – от души возмущаются появлением комиксов на темы, подобные обсуждаемой.

Многие считают, что «нереалистическое», условное изображение жертв и страданий оскорбительно, потому что, по их представлениям, проходит по ведомству «хиханьки да хаханьки».

Я и на это все поначалу как-то отвечал. Шутить на тему зла, отвечал я, например, это совсем не то же самое, что оправдывать зло.

Или напоминал о существовании такого уже академически узаконенного культурного явления, как «черный юмор».

Мой личный опыт общения с разными людьми, отвечал я, убеждает меня в том, что социальное поведение людей, для которых черный юмор вполне приемлем и потребляем, для кого этот юмор не «ой, ужас какой, как же ты можешь!», а вполне легитимная область коммуникативного поведения, как правило, в значительно большей степени соответствуют моим представлениям о «высоконравственном».

И я уж не буду говорить о том, что в ряде случаев нет более надежного анестезирующего средства, чем смех. В том числе и самый «циничный». В том числе и на самые «больные» темы.

Бывает цинизм-цинизм. А бывает игровая имитация цинизма, игра в цинизм. Путать одно с другим – то же самое, что путать автора с его персонажем. Это очень давнее и очень устойчивое заблуждение.

«Имитация цинизма есть игра с дьяволом, – ответил мне на это некий строгий собеседник, – которая является позволением дьяволу прийти в наш мир вновь! Лучше вообще не имитировать и не умножать сущности сверх меры». Вот прямо так.

«Можно, конечно, и так сказать, – ответил я. – А можно сказать и так, что осмеяние дьявола (извините, что с маленькой буквы) – чувствительный удар по его властным амбициям».

Резюмируя не слишком продуктивную дискуссию, совсем коротко отвечу так. Всё – любое высказывание, любой жест или выражение лица, любая картинка, любая музыкальная фраза – все, что способно у меня, не у кого-нибудь другого, а именно у меня, со всем моим социальным, чувственным, интеллектуальным опытом, со всеми моими сложившимися к сегодняшнему дню нравственными и эстетическими представлениями о добром и злом, о красивом и уродливом, о смешном и несмешном, – все, что способно вызвать у меня улыбку, имеет безусловное и непререкаемое право на существование. Спорить на эти темы можно бесконечно, но ничего, кроме взаимного раздражения, эти споры не принесут. Потому что тут вступает в силу такой сугубо персональный фактор, как вкус – вкус эстетический, вкус нравственный, вкус поведенческий. И в общем-то, ничем иным, кроме этого фактора, мы не можем руководствоваться в своих высказываниях, поступках или оценках происходящего вокруг нас без риска утонуть с головой в дурной бесконечности.

Да, я уверен, что люди шутили в гетто. Я уверен, что люди шутили в лагерных бараках. Я уверен и даже точно знаю от очевидцев, что люди шутили и рассказывали анекдоты в блокадном Ленинграде.

Также я уверен в том, что зло никогда не шутит. Зло, как правило, очень серьезно. Оно ходит среди нас, и его легко узнать по сжатым челюстям и сдвинутым бровям. А если оно вдруг решит пошутить, то эти шутки легко распознаются по повышенной угрюмой тупости.

Мне, например, запомнилась такая искрометная шутка. Причем буквально на тему, обозначенную в начале.

Однажды я слышал и видел, как под моим окном компания пьяных красномордых ублюдков горланила на мотив веселого танца «Семь-сорок»:

«Ас-венцим – чудный лагерь! Ас-венцим – чудный лагерь! Лето наступит – поедем туда-а!»

Никто ведь не станет спрашивать меня, нравится ли мне такой юмор? Ведь правда же?

Но если кто-нибудь из участников дискуссии на этом примере захочет спросить, по-прежнему ли я считаю любой смех законным, то я отвечу так.

Да, я все равно уверен, что смех не бывает преступным. Он бывает иногда злобным и глупым. Это да. Так давайте и будем считать такой смех глупым и злобным, а его носителей дураками и подонками.

Напомню, что вопрос касался именно и конкретно темы Холокоста. Понятно, что эта тема, а также тема геноцида армян в Османской Турции, занимает особое и отдельное место среди прочих болезненных тем во всей истории прошедшего века. Потому что ни одно другое из многочисленных и масштабных злодеяний и преступлений двадцатого века не ставило перед собой задачу полного истребления огромного количества жителей Европы, мужчин, женщин и детей, выбранных лишь по одному признаку – по признаку крови, по обстоятельствам родства и рождения.

Это понятно, и эта «особость» не вызывает – по крайней мере у меня – сомнения.

Но также мне понятно и другое. Устанавливая пусть даже не внешние, а лишь внутренние запреты на рефлексию по поводу чего угодно, решив обозначить запретные темы, мы никогда не остановимся на достигнутом. Вирус запретительства всесилен и коварен. И мы видим это с необычайной наглядностью в наши дни, когда эпидемия «оскорбленных чувств» заставляет нормальных людей пугливо озираться: не притаился ли за углом какой-нибудь обиженный и оскорбленный, не свистнет ли он сейчас в два пальца, призывая на подмогу своим поруганным чувствам отряд угрюмых мужчин в папахах и в штанах с лампасами.

Шутить на тему Холокоста непозволительно? Ну, допустим. А на все остальные – позволительно? Заметили ли вы, как в разные годы сакральным статусом наделялись и наделяются разные прочие темы, слова, имена?

Не могу забыть, как в один из позднесоветских годов я насмерть рассорился с одной барышней, которая призналась мне однажды, что ее «больно ранят» (так и сказала) мои шуточки про Ленина, что ей невыносимо слышать, как я неуважительно именую его «Лукичом», ну и вообще. «Пойми, – говорила она с чувством, в искренности которого я не усомнился, – пойми, что у человека в жизни должно быть хоть что-то святое!»

Нет, она не была никакой особенно пламенной и упертой комсомолкой-коммунисткой. И вообще до того разговора она казалась мне вполне адекватным человеком. Но вот – поди ж ты! Выбрала себе «что-то святое»…

Не помню, что я в тот раз ей ответил, но точно помню, что после этого разговора мы больше не виделись.

Вопрос, процитированный мною в самом начале, имел такое, как казалось автору, существенное уточнение:

«Вопрос не о юр. запретах (ни в коем случае), а вопрос об уместности, внутренних ограничениях и моральном праве».

В том-то и дело, что «внутренние ограничения» крайне редко остаются внутренними. Установив внутренние ограничения, человек в меру своих полномочий и возможностей стремится ограничить и другого. А там уже и до «юр. запретов» рукой подать.

Эта тема неизбежно смыкается с одиозной, распухающей до неопределенных размеров темой «оскорбления чувств», каковая, практически минуя стадию общественной дискуссии, стала темой судебно-карательных мероприятий.

Поэтому давайте руководствоваться лишь собственными представлениями о такте и о вкусе, об уместности или неуместности. Давайте не будем руководствоваться глупой убежденностью, что смешное может быть в принципе оскорбительным для человека с нормальными нравственными рефлексами. Не может!

Я давно заметил, что неугомонные спорщики часто свои возражение начинают со слов «Ну а если…» «Ну а если ваш ребенок… Ну а если в вашем подъезде… А если вдруг…»

Когда я наталкиваюсь на это «если», я прямо буквально съеживаюсь, и мне решительно не хочется узнавать, что там дальше.

Однажды, помню, я написал, что, по моему глубокому убеждению, на поминках, даже если это поминки по очень близкому тебе человеку, не надо делать скучные лица, не надо говорить вполголоса и избегать даже подобий улыбки. Напротив, уверен я, надо непременно вспоминать что-нибудь смешное и веселое, надо смеяться, если смешно, потому что смех и ненатужная веселость и саму даже смерть способны иногда заставить усомниться в собственном всесилии.

Если не первый, то уж точно второй комментарий начинался, конечно же, со слов «Ну а если». И я, не став даже читать, что там было дальше, решил все же ответить.

«Да! – ответил я. – И в этом случае – тоже. И в этом случае – даже особенно!»

Разговор о разговоре

Сейчас много и увлеченно говорят о лжи – тотальной, бодро захватывающей все новые и новые территории хоть политической, хоть общественной, хоть культурной жизни. О лжи как о норме, как о социально-культурном мейнстриме, как об общественном договоре.

И понятно почему. И я о том же думаю постоянно. И я вот однажды написал текст под названием «Сестры – ложь и война».

А разговор между тем продолжается, расширяясь и вовлекая все больше участников.

И уже не столько само это явление, сколько разговор о нем подталкивает к новым, пусть даже и мимолетным соображениям.

Разговор о лжи рискует довольно быстро зайти в тупик без представлений о правде. Нет, в общем-то, все понятно: зло как объект умственных или художественных построений существенно привлекательнее, гибче, разнообразнее и, если угодно, изысканнее, чем скучное и степенное «добро», удручающее дидактическим схематизмом. Художникам всех времен куда лучше удавались картины ада, чем унылый и пустынный рай, где нет не только печали и воздыханий, но и вообще ничего нет.

Тем не менее…

Особенно, конечно, хороши рассуждения о том, что правда от неправды, в сущности, мало чем отличается, что врут более или менее все, что культура, в том числе и бытовая, – это сплошные ложь и лицемерие, потому что, например, расхожая фраза «я рад тебя видеть» часто является лживой, потому что ни фига ты не рад, и я это понимаю, но при этом говорю, что и я ужасно рад.

Очень интересно бывает выслушать академически бесстрастные рассуждения про то, что все относительно, про то, что «а кто не врет, все врут», про то, что «сказка ложь», про то, что «нет правды на земле, но нет ее и выше», про многое другое.

Эти академические соображения, особенно если они высказаны остроумно и весело, если они иллюстрированы нетривиальными картинками, забавными примерами из жизни, кинокадрами и авторитетными цитатами, бывают хороши и обаятельны.

Узнавать в очередной раз о том, что, вообще-то говоря, все врут, в каком-то смысле приятно, облегчительно и самооправдательно.

Конечно, всё ложь, кто бы поспорил. И нормы социального поведения – ложь. И политкорректность – ложь. И обычное «здравствуйте» – ложь и лицемерие, особенно если ты в душе своей вовсе не желаешь здоровья тому, с кем ты только что поздоровался.

В общем, жизнь – сплошное вранье. И это, в общем-то, правда. Но именно эта правда ни на гран не приближает нас к совершенно необходимому пониманию того, что все-таки есть ложь, почему ложь столь разрушительна и, главное, почему мы о ней так много и так увлеченно говорим.

А еще говорят, что искусство сплошь построено на лжи. И это – правда, если, конечно, удалить из контекста то главное, что позволяет нам искусство воспринимать именно как искусство, то есть ясное понимание того, что художественная правда и «правда жизни» это, мягко говоря, совсем разные «правды».

Представьте себе: «Да какой это Гамлет! Не надо врать! Это ж Сережка Архипов! Я ж с ним в одном дворе жил! Он же мне до сих пор трояк должен! Гамлет! Скажете тоже…»

Для выстраивания сложных, интересных и парадоксальных построений бывает иногда невредным схватить себя одной рукой за другую и смиренно прибегнуть к схемам самым простым, так сказать, изначальным. Они кое-что объясняют, а главное – удерживают нас от соблазна пойти в интеллектуальный «разнос».

Можно сколько угодно рассуждать на тему «чем отличается искусство от жизни». Но хотя бы изредка – «будем как дети».

А дети об этих различиях знают точно. Поэтому в одних случаях они говорят «давай ты как будто будешь продавец, а я буду как будто покупатель». Или «давай мы понарошку подеремся». В других же случаях они говорят: «Ты меня обманул! Ты вчера обещал мне, что принесешь свои формочки для куличиков, а сам не принес!» Они прекрасно понимают, что «как будто» и «понарошку» – это искусство и уже поэтому не вранье. А вот невыполненное обещание – ложь.

А взрослые этого часто не понимают, а еще чаще – делают вид, что не понимают. Не понимают, что искусство не лживо само по себе, а вот выстраивание социальной жизни по законам искусства – не только лживо, но и опасно, о чем наглядно свидетельствуют очень многие эпизоды истории.

То, что пропагандистские или информационные машинерии вовсю пользуются приемами и методами искусства, в том числе и современного, более или менее очевидно. Но ведь по-настоящему интересно не то, почему и зачем они сознательно путают то, что принято называть искусством, с тем, что принято называть жизнью, а то, почему эти безусловно противозаконные, – чтобы не сказать, преступные, – приемы и методы не отторгаются общественным сознанием, а с готовностью им принимаются. Не потому ли, что вполне архаическое представление об искусстве – о кино, о сказке, о романе, о поэме, о спектакле как о «правде жизни» – вполне актуально и в наши дни. Не потому ли, что актер и герой кинофильма или автор романа и его персонаж в общественном сознании тождественны.

Механизмы, мотивации, прагматика тотального вранья более или менее понятны. Но куда интереснее адресат. То есть не те, кто врет, а те – кому.

В московских аэропортах можно заметить, что на киосках печатной продукции красуется бодрая надпись «Только хорошие новости».

Маршалл Маклюэн, философ и теоретик массмедиа, сказал однажды, что настоящие новости – это плохие новости. Нашим же гражданам предлагаются новости «только хорошие». А хорошие новости – это какие?

Ясно, что это не пресловутые «вести с полей» и не прочие «достижения народного хозяйства». Кому это интересно! По-настоящему хорошие новости для «нас» – это плохие новости о «других». «Только хорошие новости» – это новости о том, что у одного соседа сгорел гараж, а у другого – протекла крыша.

А «правда» – да, относительна и условна.

Да, у каждого поколения существуют свои конвенции относительно «правды».

И для каждого поколения, представленного своим большинством, правда своя.

Но и в каждом поколении существует также и меньшинство, чья правда, резко и не всегда безнаказанно для ее носителей отличающаяся от правды большинства современников, становится правдой для большинства, но уже в последующих поколениях.

И без особых академических спекуляций понятно, что представления о правде и лжи не только исторически изменчивы, но и даже в контексте одного поколения одного общества они всегда конвенциональны.

Поэтому речь и должна идти об этих конвенциях. О том, почему именно МЫ понимаем это именно ТАК. А уж заодно не мешало бы договориться о том, кто такие в данном случае «мы». И почему для нас так насущно говорить именно об этом именно сейчас и именно здесь.

Глубина залегания

Бывший телеведущий, а ныне видный политический деятель при должности однажды, что называется, сказанул: «Не могу не заметить удивительный парадокс: люди, являющиеся внуками и правнуками тех, кто рушил наши храмы, выскочив из-за черты оседлости с наганом в семнадцатом году, – сегодня их внуки и правнуки, работая в разных других очень уважаемых местах – на радиостанциях, в законодательных собраниях, – продолжают дело своих дедушек и прадедушек».

Это, мягко говоря, экстравагантное высказывание возмутило многих, и возмутило вполне справедливо.

Всегда интересно: на какой минуте яростного спора или кухонной свары у человека на коже выступит ядовитая испарина, а на губах – розовая пена? В какой момент вылезут наружу «жидовские морды», «русские свиньи», «черномазые обезьяны», а также «грязные итальяшки», «хохлы», «косоглазые китаёзы», «чудь белоглазая» и прочая «немчура»?

А это у кого как. У полуграмотной тети Веры, соседки по коммуналке времен моего детства, – минут через десять. У высокопросвещенного депутата, потомка славного рода, – значительно позже. Потому что у него вся эта гадость, неряшливо заваленная неоформленными фрагментами так и не усвоенной цивилизованности, зарыта поглубже. Позже, да – но, увы, неизбежно.

И – что вы, право, – он никогда не опустится до употребления таких дурных слов, как, например, «пархатые». Для выражения той же самой идеи, какой постоянно была вооружена бесхитростная тетя Вера, он, человек просвещенный, прочитавший кое-какие книжки, упомянет о чем-нибудь таком, о чем тетя Вера даже никогда и не слышала. Например, о «черте оседлости». А что, вполне респектабельно.

Многие, очень многие панически боятся современности, которая, как им кажется, резко вышибает из-под них шаткую табуретку. И в этом ужасе они хватаются за что попало. За «традиции», за «устои», за поверхностно-косметические признаки религии, за «славную историю», за никем не сформулированные, а потому и особенно соблазнительные «национальные интересы».

Самые и даже не самые простые граждане по любому поводу включают категорию «национального» как универсальный ответ на все непростые вопросы, облегченно оправдывая «национальным» любые тупость и подлость «своих» и с той же мерой убедительности объясняя тем же самым то же самое у «чужих», а точнее, у тех, кого им для простоты картины мира удобно таковыми считать.

Попытка – необычайно живучая в силу своей обезоруживающе соблазнительной простоты – объяснять все явления, события, общественные или художественные процессы современности в первую очередь «национальным» строится прежде всего на столь же устойчивой, сколь и абсолютно не работающей в наши дни аксиоматике. То есть на убежденности в том, что этническое происхождение того или иного действующего лица играет главную роль в причинно-следственных связях его убеждений, высказываний, поступков и намерений.

Эта логика кажется несокрушимой лишь ее носителям. Но рушится она от первого же щелчка.

Логическое построение типа «в правозащитном движении очень много людей с нерусскими фамилиями. Следовательно, правозащитное движение вредно. И прежде всего оно вредно для людей с русскими фамилиями», кажущееся кому-то вершиной логики, ничем не убедительнее, чем построение, так сказать, обратное: «Почему же в таком благородном и необходимом деле, как правозащитное движение, так мало людей с русскими фамилиями, притом что людей с русскими фамилиями в нашей стране большинство? Неужели люди с русскими фамилиями столь равнодушны к своим гражданским правам и свободам?»

Или, допустим, в сетевом издании сообщается о том, что в «завязавшейся драке был убит болельщик „Спартака“». Ну, сообщение и сообщение. Для кого-то оно теряется в ряду прочих сообщений такого рода – к насилию, увы, общество привыкло. Кому-то все же хочется подробностей: как это произошло, где, сколько человек участвовало в драке, почему вовремя не вмешалась полиция и так далее.

Но некоторым никаких подробностей не надо, потому что их картина мира ясна и прозрачна. А поэтому буквально в одном из первых же комментариев к этой новости вы непременно прочтете что-нибудь вроде того, что «сколько же можно безнаказанно убивать русских ребят». И это, заметьте, притом что нигде не сказано, что убитый был именно русским, а не, допустим, татарином или латышом, а убийца был, напротив, не русский, а, допустим, эфиоп или португалец.

Без ненависти в тех или иных проявлениях обойтись едва ли удастся. Но пусть это будет ненависть не столько к носителям зла – в большинстве случаев они не ведают, что творят, – а к самому злу: к фашизму во всех его проявлениях, к бесчеловечности, к логике и психологии стада и стаи, к автоматической готовности унизить другого и унизиться самому.

Будем честны хотя бы перед самими собой: все это есть и в нас самих. За очень редким исключением – в каждом из нас. Все зависит лишь от глубины залегания. Вот это-то и следует по-настоящему ненавидеть.

Евреи любят какао

Различные устойчивые мифы и предрассудки, связанные с так называемыми национальными особенностями, столь же нелепы и бессмысленны, сколь крепки и разнообразны. Иногда они несут в себе негативный заряд, иногда позитивный, а иногда и просто комически безобидный. Но, как это часто бывает, любая безобидность рано или поздно приобретает оценочную окраску. И чаще всего, увы, негативную.

Потребность в мифе так сильна, что мифом становятся самые случайные впечатления или частные наблюдения.

Один знакомый швед, например, признался мне однажды, что долгие годы он был абсолютно уверен в том, что каждый русский перед завтраком выпивает стакан водки. Он был уверен в этом настолько прочно, что был страшно поражен, когда вдруг обнаружил, что вовсе не каждый.

Мой приятель, человек, обладающий довольно выраженной семитской наружностью, счастливым образом совпадающей с его этническим происхождением, рассказывал, как в студенческие годы он возвращался домой в поезде после военных сборов. Проводник, разносивший чай, принес именно ему и только ему совсем не чай, а почему-то стакан какао. На осторожный вопрос, почему именно он удостоился такой привилегии, проводник таинственно подмигнул ему и доверительно сказал: «Евреи любят какао, я знаю».

Мой приятель, чтобы не пошатнуть в сознании добросердечного проводника стройной картины мира, не стал ему говорить, что именно он относится к той редчайшей разновидности евреев, которые какао не то что не любят, а даже и терпеть не могут. И выпил это злополучное пойло. А на следующий день – еще.

Поскольку этот этнографический этюд разворачивался на глазах дружков-однокурсников, легко представить себе, каким лакомым объектом всеобщего веселья на весь остаток пути, а также на все последующие годы совместной учебы стала эта поистине крылатая фраза.

Однажды в какой-то из своих фейсбучных записей я – не помню, по какому информационному поводу, – употребил словосочетание «британский балбес». Самый же первый комментатор задал мне строгий вопрос: «Вы не любите британцев?»

«Я не люблю балбесов», – ответил я. «А почему же тогда британский», – не унимался комментатор. – «А всего лишь потому, что в данном конкретном случае он был именно таковым, а мог бы оказаться французским, еврейским или, страшно подумать, русским».

Не уверен, что он понял, что я имею в виду. Потому что во многих людях, увы, живет представление об «этнических» именах прилагательных как об оценочных. В то время как они таковым давно уже не являются.

Легко вообразить себе, как в моем послевоенном детстве звучало на наш детский слух прилагательное «немецкий». Поэтому даже такие словесные конструкции, как «великий немецкий композитор Бетховен», для моего уха были мучительным диссонансом. Потребовалось время, а также определенные интеллектуальные усилия, чтобы постараться это преодолеть, чтобы понять и усвоить, что «национальными» (по крайней мере, в старом, этническом смысле) бывают язык, фольклор, кухня, одежда. Также национальной бывает литература. Ну просто потому, что она создается на том или ином национальном языке и принадлежит к той или иной национальной культуре.

А, например, преступность – таки да, национальности не имеет. Преступник имеет, а преступность – нет. Террорист имеет, а терроризм – нет. Я понимаю, что не всякому уму под силу такое нехитрое с виду построение, но надо постараться, и эти усилия непременно будут вознаграждены. Вознаграждены как минимум тем, что у того, кто не поленится приложить такие усилия, появится шанс не только самого себя по праву считать цивилизованным человеком, но и на полных основаниях ощущать себя своим среди прочих цивилизованных людей.

А если уж столь непреодолима тяга к наделению «национального» оценочными смыслами, то ладно, пусть существуют в оперативном речевом обиходе «русская сердечность», «африканское чувство ритма», «грузинское гостеприимство», «польский романтизм», «немецкая точность», «итальянский артистизм», «еврейская живость ума», «цыганская музыкальность».

Дело не в том, что все эти эпитеты и характеристики соответствуют или не соответствуют реальности и что все перечисленные качества свойственны преимущественно людям, принадлежащим именно к указанным национальным группам. Это такие же мифы, как и мифы «негативные». Но эти мифы, по крайней мере, не разрушительны. В первую очередь не саморазрушительны.

Если так уж хочется судить об особенностях того или иного этноса, то почему бы не судить о них по лучшим, а не по худшим образцам. Это не «прекраснодушие» и не «страусова политика». Это, извините, душевная гигиена, душевная профилактика. Потому что нет ничего легче, чем запустить в себя бациллу ненависти. А избавление от этой бациллы требует кучу времени, адского терпения и, самое главное, железной воли. И работы, конечно. Хотя бы приблизительное соответствие современности, вообще-то, требует серьезной работы. Как, впрочем, и жизнь вообще.

Мой венский приятель, когда речь почему-то зашла о тех или иных особенностях австрийской нации, сказал однажды очень смешную вещь:

«Мы, австрийцы, – сказал он, – совмещаем в себе легкомыслие немцев с деловитостью итальянцев».

Это смешно и весело. Но прежде всего потому, что это сказал австриец, а не об австрийцах – кто-нибудь другой.

Бабушка и попугай

В студенческие годы у меня была недолгая подружка, за которой я тогда ухаживал. Мне нравилось бывать у нее дома. Особенно мне нравилась ее бабушка, бывшая, по ее утверждениям, выпускницей Смольного института.

Насчет Смольного у меня особой уверенности не было, потому что бабушка была в том возрасте, когда часто бывает так, что механизмы памяти немножко дребезжат, а разные времена и эпохи непринужденно меняются местами и нежно переплетаются друг с другом. Так, например, когда ее внучка, надев пальто, собралась на выход, бабушка тревожно спросила: «Ты куда собралась?» – «В кино, бабушка!» – «Не забудь взять паспорт». – «Зачем, бабушка?» – «А вдруг снова облава?»

Да, с ней такое бывало. Но в целом бабушка была вполне – если опять же абстрагироваться от некоторых возрастных особенностей – сохранной, даже веселой и кокетливой, напичканной разными историями, иногда настолько прелестными, что их достоверность не хотелось подвергать сомнению. Какая, действительно, разница – было, не было.

«Многим кажется, – говорила она, например, – что мы, смолянки, были девушками чопорными, этакими синими чулками. Ничуть не бывало. Мы были хулиганки». В этом месте бабушка очаровательно розовела лицом. «Мы такие песенки распевали – ой-ё-ёй!»

«А что за песенки? Что-нибудь помнишь?» – спрашивала внучка? «Помню, конечно! Вот, например, была у нас ужасно фривольная песенка, в которой самыми приличными были такие слова: «Поручик хочет, мадам хохочет». В этом месте бабушка заливалась смехом, как та самая неведомая мадам.

«А еще-то там что было?» – спросила Наташа. Я забыл сказать, что внучку звали Наташей.

«Ни, ни, ни!» – решительно и категорически сказала бабушка.

«Как бы узнать слова этой песенки? – спрашивал я потом у Наташи. – Ведь интересно же!» «Бабушка не скажет», – ответила Наташа, которая знала свою бабушку намного лучше и намного дольше, чем я. Потом она подумала и сказала: «Ты, кстати, „Пиковую даму“ читал?» И нам обоим стало так весело от внезапной литературной реминисценции, что мы забыли и о «поручике», и о «мадам». Впрочем, как видите, я не совсем забыл. Потому что эта тайна тревожит меня и по сей день.

А однажды бабушка спросила у Наташи: «А этот юноша – он кто?» Это про меня. Наташа сказала, что мы вместе учимся, что было чистой правдой. На вопрос, чем этот юноша занимается в свободное от учебы время, девушка ответила (тоже честно), что он – то есть я – пишет стихи.

Приподняв (по-смолянски?) одну бровь, бабушка протянула: «Стихи-и-и пишет? Ну что же. Все лучше, чем по подъездам водку пить». Она, конечно же, сказала «по парадным».

Бедная, бедная бабушка. Даже и не смогла она по очаровательной своей старомодности предположить, что сочинение стихов и распивание по подъездам (причем часто и в компании ее же ненаглядной внучки) различных небезалкогольных напитков, включая и пресловутую водку, ни малейшим образом друг другу не противоречат и даже в известном смысле друг друга дополняют.

Почему мне вдруг вспомнилась эта стародавняя бабушка?

Не потому ли, что таинственная в своей незавершенности и в то же время самодостаточная формула про поручика, который хочет, и про мадам, которая хохочет, довольно исчерпывающе, как это и свойственно бывает поэзии вообще, описывает некоторые особенности взаимоотношений общества и власти.

И не потому ли, что иногда, а в наши дни все чаще, мы сталкиваемся с проявлениями исторической тупости. Ну хорошо, будем политически корректны – не тупости, невменяемости.

И эти проявления, разумеется, ужасно раздражают. И они, разумеется, сильно подрывают нашу веру в общественный прогресс и во всесилие разума.

Но историческая невменяемость – это не преступление и даже не порок. Это всего лишь род социальной болезни, пусть даже и принимающей время от времени характер эпидемии. И не надо особенно возмущаться. По крайней мере, до той поры, пока эта самая невменяемость не вступает в агрессивную фазу.

То есть это лучше все же, чем «водку по подъездам пить».

Впрочем, по опыту наблюдений за ходом социальной жизни и собственного активного или пассивного участия в ней мы слишком хорошо знаем, что переход в эту самую агрессивную фазу практически неизбежен. Когда вектор задан, он редко останавливается в границах цивилизованных норм социального поведения и почти всегда выходит за рамки дискуссионного пространства.

Легко заметить, что так называемое культурное сообщество, даже та его часть, которая худо-бедно объединена общими базовыми представлениями о хорошем и дурном, а также о прекрасном и безобразном, бессознательно, но постоянно ищет и, разумеется, находит все новые мотивы и стимулы для разделения, для свары, для хождений стенки на стенку, чреватых иногда взаимными плевками и щипками.

Если не политика, то искусство. Если не искусство, то здоровье. Если не здоровье, то школа. Если не школа, то погода. Если не погода, то свои, а чаще чужие семейные драмы.

Кто-то, конечно, может, сам себя стесняясь и от этого слегка краснея, сказать тихим голосом что-нибудь вроде: в споре, мол, рождается истина. Ага, как же! Вот прямо на глазах она буквально рождается.

Никакая истина, разумеется, не только не рождается, но даже и не зачинается. А рождается, и даже не рождается, а лишь заново взбадривается хроническое взаимное раздражение, легко переходящее в ненависть, корни которой уходят бог знает куда.

Агрессией и взаимным, не всегда формулируемым раздражением буквально забиты все отверстия и все поры общественного организма. И особенно хорошо это заметно по социальным сетям. Агрессия и страх. Страх и агрессия выскакивают отовсюду, независимо от того, о чем идет речь.

«Почему в России так злятся на тех, кто уехал?» – прочитал я начало чьей-то колонки. Дальше было, возможно, интересно и поучительно. Но я дальше читать не стал, потому что мне более или менее известен ответ. Ответ примерно такой: «А потому, что в России вообще в основном злятся».

И злятся не только в России и не только на тех, кто уехал. Среди тех, кто уехал, множество таких, кто не менее темпераментно злится на тех, кто не уехал. Что свидетельствует о том, что и сами они, куда бы они ни уехали, уехали не слишком-то далеко.

Или кто-то вопрошает: «Почему власть так боится…» Неважно, чего в данном случае боится власть. Она просто боится. Именно этим объясняются многие ее телодвижения, кажущиеся немотивированно абсурдными и зловеще гротескными.

Я начал с маленького мемуара, а закончу притчей. Эту старую индийскую притчу я вспоминаю всякий раз, когда с изумлением и горестью наблюдаю, как некоторые люди в пароксизме взаимного раздражения избавляются от привычных, складывавшихся многими годами признаков цивилизованности с таким же облегчением и даже наслаждением, с каким сбрасывают с ног мучительно жмущие башмаки.

Притча такая.

Один человек поймал в лесу попугая, который оказался ужасно способным. Он очень быстро научился говорить по-человечески. Он умел изображать мужские, женские и детские голоса. А также скрип телеги, мычание коровы, мяуканье кота, собачий лай, петушиный крик, рычание пантеры, шум дождя, шелест листвы, многое другое.

Но однажды, когда к его клетке незаметно подкралась лиса и схватила его за хвост, он заорал как попугай.

Осторожно – окрашено

В интернете (а где же еще) я обнаружил симпатичную смешную картинку. На ней довольно схематично была изображена одинокая садово-парковая скамейка, к спинке которой прилеплена табличка с надписью «Эмоционально окрашено».

Смешно. Впрочем, скамейка – это ладно! Но ведь и на самом деле всяческая «эмоциональная окрашенность», принимающая все более угрожающие формы, в последнее время стала как-то особенно заметно выпирать из шершавой фактуры общественной, политической, информационной жизни.

«Википедия», рассказывая нам о том, что такое «эмоции», в частности сообщает: «Одна из важнейших особенностей эмоций – их способность формироваться по отношению к ситуациям и событиям, которые реально в данный момент могут не происходить и существуют только в виде идеи о пережитых, ожидаемых или воображаемых ситуациях».

Вот именно что «в данный момент могут не происходить». Вот именно что «существуют только в виде идеи о пережитых, ожидаемых или воображаемых ситуациях». И чаще всего – именно в воображаемых. Но об этом чуть позже.

Часто бывает так, что эмоции «переполняют», что они «захлестывают» или что еще там такое они делают, эти эмоции. На многое они способны, если задуматься.

Или вот, допустим, обхамит вас кто-нибудь на ровном месте. А вы, допустим, возмутитесь. Вы, допустим, огорчитесь и обидитесь. А вам скажут: «Не обижайтесь на него – он такой эмоциональный!»

Ну, в общем-то, да, бывает. Но при этом ничуть не учитывается то обстоятельство, что тот, кто обижается на хама, в общем-то, тоже эмоциональный. Был бы не эмоциональный, наверное, и обижаться бы не стал.

Или мы читаем: «С яркой эмоциональной речью выступил такой-то».

Это хорошо, конечно, когда с яркой и эмоциональной. Чем плохо? Плохо лишь, когда в этой самой речи ничего, кроме эмоций, в общем-то, и нет. Не очень, прямо скажем, хорошо, когда эмоциональность подменяет собой внятный смысл слов и предложений.

Когда-то считалось, что повышенная эмоциональность – свойство тонких артистических натур. Так, в общем-то, и было. Так, в общем-то, есть и теперь.

Но теперь об этом почему-то хочется как-то забыть. Хотя бы временно. Потому что мы отчетливо видим, что чем большую роль в коммуникативном пространстве начинают играть эмоции, тем меньшую – иногда до полной неразличимости – играют такие вещи, как ум, честь и, извините, совесть. Потому что мы видим, как эта самая эмоциональность все в большей и большей степени становится грубым инструментом внушения, инструментом нападения и обороны, инструментом суггестивного насилия.

И ладно бы еще это была действительно эмоциональность. Эмоциональность в сознании людей как-то ассоциируется с искренностью. Так нет же, никакая это вовсе не эмоциональность, а, прямо скажем, всего лишь различной степени правдоподобия ее симуляция.

Эта самая симуляция, воплощенная в извечной формуле «держите меня семеро», с давних пор широко распространена в этикетном поведении, принятом в криминальной среде, как респектабельный способ участия в специфической коммуникации, называемой обычно «базаром». Но даже и там эта «эмоциональность», принявшая чрезмерные даже для этой среды формы, позволяет квалифицировать любой базар как «гнилой».

Уже давно замечено, что риторика телевизионных шаманов последних лет носит исключительно эмоциональный характер. Настолько эмоциональный, что там и вовсе ничего нет, кроме так называемых эмоций.

Они там в своем телевизоре даже и не очень-то притворяются, будто говорят нечто осмысленное и имеющее какое-либо отношение к реальности. Такие категории, как логика, достоверность, персональная или коллективная ответственность за сказанное, там просто отсутствуют как таковые. Эмоции там служат заменой какого бы то ни было смысла, универсальным оправданием полной бессмысленности или, что еще чаще, прямого вранья.

Они на всю катушку эксплуатируют способность эмоций «формироваться по отношению к ситуациям и событиям, которые реально в данный момент существуют только в виде идеи об ожидаемых или воображаемых ситуациях».

Эмоциональные ребята, что тут скажешь. И не надо, видимо, к ним особенно придираться. Они же такие эмоциональные! Не видно разве, как их то переполняет, то захлестывает? И так их подчас захлестнет, что ни есть, ни спать они не могут. Деньги, правда, считать у них получается. Но это другое, не надо грязи! Тут эмоции, это святое. Тут строку диктует, как говорится, чувство.

Я, разумеется, не намерен принять позу резонера, который, пытаясь утихомирить разбушевавшиеся страсти, говорит: «А давайте обойдемся без эмоций!» Глупости! Без них не обойдешься, если ты, конечно не подвержен эмоциональной тупости, которая опасна ничуть не меньше, чем взвинченная, крикливая «эмоциональность». Да и то, что я сейчас пишу, так ли уж свободно от эмоций? Не думаю.

Я – о другом. О том, что, как и многие другие явления и категории нашего повседневного, профессионального, художественного, чувственного поведения и опыта, попадает под серьезное подозрение сама категория эмоциональности, все чаще воспринимаемая нами всего лишь как символ нравственного и интеллектуального шулерства и агрессивного, наступательного скудоумия. И шутливая надпись на той самой скамейке с той самой картинки уже и не кажется такой уж шутливой, а скорее – смутно тревожной и предостерегающей.

Причинно-следственный изолятор

Когда я наблюдаю за судебными и прочими процессами нашей современности, я постоянно ловлю себя на том, что я решительно не понимаю, зачем им такие громоздкие церемонии. Почему они не могут просто схватить человека и засунуть его в узилище на столько лет, на сколько им прикажут соответствующие инстанции.

Ведь нынешнее состояние общества в целом таково, что никто, кроме горстки смутьянов, непонятно на каком основании вообразивших, что они живут в Европе нынешнего, а не в России семнадцатого века, никто ведь даже и не почешется. Посадили – значит надо. Надо было, вот и посадили. Ни за что у нас «не содют».

Да и вообще, есть в русском языке заветная словесная формула, которая вряд ли адекватно переводима на языки цивилизованных народов, формула, мощная именно своим иррационализмом, своей цельностью и гарантированной защищенностью от любых попыток анализа, своей универсальной способностью убедительно заменить собой все, даже самые боязливые представления о праве и законе.

Эта формула звучит как «так положено» (не менее распространенный вариант «не положено») и не означает, в сущности, ничего, и именно поэтому она столь сильна и столь понятна без каких-либо специальных разъяснений многим поколениям местных людей.

Вот зачем это все? Зачем все эти заимствованные из прогнившей насквозь гейропы прокуратуры, свидетели (пусть даже и фальшивые), меры пресечения, адвокаты, чья квалификация и чье красноречие могут восхитить узкий круг ценителей адвокатского искусства.

Зачем все это?

Неужели их заботит так называемое общественное мнение? Да ладно!

Или они думают, что кто-то им верит? Тоже вряд ли. Они вполне демонстративно ведут себя так, что вполне очевидно: ничье доверие или недоверие их ни в малейшей степени не волнуют.

Неужели все это для того лишь, чтобы куча циничных, тупых и ненасытных паразитов, которых политкорректно называют «силовиками», получала зарплаты?

Всем этим судейским, прокурорским и прочим «силовикам» я желаю долгой жизни. По крайней мере, настолько долгой, чтобы они дожили до суда. До того суда, где подсудимыми будут они, а не те, кого они сегодня мучают. Я желаю им, чтобы тот суд был справедливым, состязательным, гласным, широко обсуждаемым в обществе. То есть настоящим.

За некоторыми из бурно расплодившихся диковинных процессов нашего времени, в том числе и тех, которые по неизбежной инерции называются «судебными», я стараюсь следить. На некоторые из заседаний я даже стараюсь по мере возможности приходить.

Зачем? Настолько ли я простодушен, чтобы полагать, что мое физическое присутствие на что-то влияет? Да нет, конечно!

Или не думаю ли я, что что-то зависит от «массовости» посещений? Тоже вряд ли.

Или для того я хожу, чтобы всего лишь иметь возможность махнуть рукой сидящему в клетке знакомому человеку?

А вот это – скорее. И никакое это не «всего лишь»! Об этом свидетельствуют все, кто имел удовольствие побывать в подобной клетке.

Когда пытаешься эти процессы не то что описать, а даже и просто воспринять в самых элементарных категориях, каковые ты худо-бедно постигал всю свою предшествующую жизнь, постоянно впадаешь в ощущение дурного сна.

Да и сама последовательность событий такова, какая она бывает только во сне. То есть совсем не линейная. И перспектива наличествует там не прямая и не обратная, а ее, перспективы, и вообще, прямо скажем, нет никакой. Поэтому и причинно-следственные связи утопают там, как галоши в осенней глине.

Сначала суд оставляет человека в СИЗО, удовлетворив ходатайство министерства, каковое ходатайство через пару-тройку дней тем же самым министерством было фактически отозвано. Ходатайства вроде как уже нет, но оно удовлетворено и остается необычайно удовлетворенным.

И удовлетворено это несуществующее ходатайство до такой степени, что даже внезапно впавший в абстрактный гуманизм Следственный комитет не смог ничего поделать с несговорчивым судом, ужасно принципиальным, но, к сожалению, начисто лишенным обратной связи с миром причинно-следственных связей.

«Причинно-следственный изолятор», – невесело пошутил я однажды.

Никто ничего не понимает, но все очень стараются, потому что к такому старанию привыкли. Потому что учились в школе, а некоторые даже и в университете.

Никто ничего понять не может, поэтому некоторые от безысходности прибегают к различным конспирологическим построениям разной степени неправдоподобия. Впрочем, окружающая нас со всех сторон современность приучает нас к тому, что между правдоподобием и неправдоподобием особенной разницы нет.

Не знаю, кому как, но мне лично понятно только одно.

Так же как бывает искусство ради искусства, так же и вдохновенный фонтанирующий идиотизм расцветает иногда пышным цветом исключительно ради себя самого.

Смешно? Пожалуй. Но все это было бы куда смешнее, если бы при всем при этом живой и невиновный человек не сидел бы в тюремной камере и если бы он в результате всей этой причинно-следственной вакханалии не попал бы в больницу с подозрением на инфаркт. Да еще и прикованный наручниками к больничной койке.

И все-таки человека отпустили домой. А «подписка о невыезде» в контексте всего прочего стала источником столь бурной радости, которая в нормальной жизни бывает уместной лишь при известии о присвоении Нобелевской премии.

Вот ведь к чему нас приучают. Приучают к тому, что каторга взамен плахи, а подписка о невыезде взамен тюремной камеры – это повод для гуляний с фейерверком.

И все равно, учитывая, что людские судьбы – это именно людские судьбы, нельзя не радоваться тому, что какой-то конкретный человек, особенно хорошо тебе знакомый, после долгого перерыва сядет за свой стол и ляжет на свою кровать и – что самое, может быть, главное – к этой кровати его не прикуют, нельзя не сказать, пусть даже и шепотом, бережное «ура». Что бы это в данном случае ни значило.

Есть, впрочем, и еще хорошие новости. Вот, например, прямо лично президент объявил один из недавних годов Годом театра.

Впрочем, учитывая некоторые особенности личности и биографии инициатора, неплохо бы уточнить, о каком из значений слова «театр» идет речь. Театр, между прочим, бывает анатомическим, а бывает – не дай бог, конечно, – военных действий. Разный бывает театр. Какой театр, такого театра и год.

А когда одному театральному человеку сообщили радостную весть о том, что следующий год объявлен Годом театра, он – совсем даже безо всякого намерения пошутить – в ужасе воскликнул: «Как! Опять? И следующий год – тоже?»

Новостепад

Новости. Они повсюду. Имеются в виду не новости-новости, а «новости» как особый летучий жанр ущербной, но по-своему знаменательной словесности.

Можно, конечно, постараться их не видеть и не слышать. Но они капают за шиворот, они – куда ни повернешься – оскорбительно дуют прямо в лицо, а в тишине и темноте пугающе громко хрустят под ногами, как не убранные на ночь пластмассовые детские игрушки.

Они падают сверху, как нескончаемые осадки в виде дождя или снега.

Наиболее мнительные и склонные к конспирологии граждане пытаются спасаться от реальных или мнимых катастрофических последствий неконтролируемого новостепада посредством пресловутых «шапочек из фольги».

Другие ловят их горстями, рассматривают на свет, гадают, что сей сон значит, делятся друг с другом версиями и догадками, одна другой фантастичнее и несуразнее.

Третьи, как я, например, по возможности игнорируя, если можно так выразиться, содержательную их сторону, любуются их никем не предусмотренными, но от этого еще более выразительными и выпуклыми художественными особенностями.

Их стилистика, их лексика, фразеология, синтаксис, конечно же, намного интереснее их смыслового наполнения, как правило резво стремящегося к нулю.

Особенно, конечно, хороши бывают новости, касающиеся не магистральных путей-дорог мировой и местной политической и общественной жизни, а те, что приковыляли откуда-то сбоку, со стороны тускло освещенной периферии, со стороны чего-то такого, что, сто раз пройдя мимо, не очень-то и заметишь.

Именно они отзываются порывистыми всплесками дремлющего до поры до времени воображения и дерзкого фантазерства. Именно их хочется азартно толковать и перетолковывать, вводя за руку в контекст собственного социального, художественного, чувственного опыта.

Какие-то из них непостижимы, как дзенский коан.

Ну например.

«Олимпийская чемпионка избила елкой директора школы, названной в ее честь».

Вот что это?

Мне кажется, что эта и подобные этой речевые конструкции – особенно если какое-то их количество удастся собрать вместе – идеально подходят для школьного диктанта.

Там ведь что хорошо. Вообще-то, там все хорошо. Но особенно хорошо там то, что для учащегося нет не только никакой необходимости, но даже и никакой возможности вникать в содержание этих удивительных фраз, а поэтому он может полностью сосредоточиться на орфографии и пунктуации.

Какие-то из новостей не столько хороши сами по себе, сколько хороши они своей способностью пробуждать воспоминания, подчас связанные с ними не прямо, а лишь косвенно и к тому же весьма приблизительно.

Так, одна из недавних и, разумеется, нелепых новостей театральной жизни разбудила и во мне некое давнее воспоминание. Воспоминание из жизни тоже, в общем-то, театральной. Воспоминание не то чтобы сильно значительное, но для меня вполне драгоценное.

В общем, вот.

Получилось так, что мне посчастливилось в пределах довольно короткого времени (с интервалом примерно в полгода) ознакомиться с двумя очень короткими, очень емкими и совершенно, на мой взгляд, конгениальными друг другу театральными рецензиями.

Рецензии эти были устными и спонтанными, но мне до сих пор они кажутся непревзойденными образцами рецензионного искусства.

Это было довольно давно. Лет, наверное, двадцать тому назад. Я шел по Тверскому бульвару мимо одного из театров, и в этот как раз момент на улицу выходила публика после спектакля. В основном публика была молчаливой. Но не вся.

Мимо меня прошла парочка – мужчина и женщина. Мужчина сказал: «Пять лет в театре не был. Сходил!»

Блеск, по-моему!

В другой раз – тот же (что любопытно) театр, такой же театральный разъезд, и снова прошедшая мимо меня пара, хотя и другая. В этот раз автором (авторкой?) не менее мощной рецензии была женщина, сказавшая: «Ведь я ж тебе говорила! А ты: „Пойдем, пойдем“».

Мне не хочется сравнивать между собой два эти шедевра театроведческой мысли в пользу одного из них. Пусть, как говорится, рассудит история.

Когда же я прочитал о том, что «Мосгорсуд восстановил бобслеиста Зубкова в статусе Олимпийского чемпиона на территории РФ», я совершенно, казалось бы, некстати вспомнил, как когда-то, в конце восьмидесятых годов, увидел афишу, сообщавшую о том, что в таком-то выставочном зале отрылась выставка «авангардистов Калининского района г. Москвы».

А еще я вспомнил, что знал когда-то одного унылого и ужасно обидчивого стихотворца, который, оглашая свой послужной список, сообщал с какой-то обреченной гордостью, что его стихотворения публиковались в альманахе под названием «Литературное Захопёрье».

Информационное пространство принимает все более отчетливые очертания циркового манежа. А в ролях Бимов и Бомов выступают поочередно (чтобы не слишком примелькаться) разные исполнители. Их иногда называют нарядным словом «ньюсмейкеры».

Вот, например, я прочитал однажды, что «Дмитрий Рогозин пообещал проверить, высаживались ли американцы на Луну».

И подумал я о том, что было бы неправильно и даже жестоко нарушать хрупкую гармонию, царящую в этом театре теней, что не надо бы бестактно и грубо интересоваться, как и каким образом будет осуществляться эта проверка. Не надо, нехорошо это.

И уж тем более не надо публично выражать свое неизбежное изумление, когда вскорости вы прочтете о том, что тщательная проверка была г-ном министром проведена и что в результате этой проверки выяснилось, что никаких американцев на Луне, разумеется, не было, что, впрочем, было понятно и без всяких проверок.

Да и самой Луны, кстати, не было и нет. И понятно ведь, что г-н министр вслед за несчастным гоголевским героем «ощутил сердечное беспокойство, когда вообразил себе необыкновенную нежность и непрочность Луны. Луна ведь обыкновенно делается в Гамбурге; и прескверно делается».

Это, допустим, министр. Но чаще всего в последнее время в роли таких ньюсмейкеров выступают депутаты, народные, как говорится, избранники. Они как-то особенно падки на публичные проявления своих выдающихся интеллектуальных и моральных достоинств.

Когда я слышу или читаю о различного размера, вкуса и запаха депутатских инициативах, направленных на установление исключительного уважения по отношению к ним же самим со стороны всех слоев населения, причем уважения, закрепленного на законодательном уровне, я не могу не вспомнить об одной русской идиоме, широко используемой в далекие пушкинские времена.

Эту идиому, несмотря на то что она давно уже вышла из повсеместного употребления, знают все, кто помнит третью строчку самой первой «Онегинской строфы», то есть более или менее – все.

Тень Пушкина, – что, в общем-то, и прекрасно, – витает, хотя и в сильно искаженном виде, над этим причудливым миром новостей, новостей из сказочного «Захопёрья».

На днях – на манер моего кота, имеющего неприятную привычку сигать со шкафа мне на живот, когда я еще досматриваю утренний сон, – на меня с утра пораньше прыгнула такая по-своему благая весть:

«Депутат парламента Ленинградской области Владимир Петров обратился в Следственный комитет России (СКР) с просьбой расследовать обстоятельства гибели поэта Александра Пушкина».

С одной стороны, это хорошо, сразу же подумал я. То есть что значит «с одной стороны»! Со всех сторон это хорошо и, главное, своевременно.

Во-первых, эта инициатива непременно взбодрит слегка угасающий общественный интерес к жизни и творчеству великого нашего соотечественника.

Во-вторых, она непременно запустит коллективную историческую память и коллективную сетевую фантазию на темы отечественной и мировой истории.

Почему бы, подумал я, не подключить Следственный комитет, снискавший прочную репутацию квалифицированного и объективного государственного органа, и к прочим неясным историческим обстоятельствам.

Много белых пятен, например, в истории, ставшей достоянием широких слоев общественности благодаря широко известному живописному полотну Ильи Репина. Что там на самом деле произошло между двумя Иванами – отцом и сыном – без участия Следственного комитета вряд ли удастся разобраться. А ведь надо бы! Пора бы уже, между прочим!

А с московским пожаром 1812 года разве все понятно? Так ведь и будут лохи-историки гадать на кофейной гуще, что да как, пока специалисты из Следственного комитета не поставят точки над «i» в этой мутной истории, в которой, кстати, хорошо заметны следы деятельности некоторых нежелательных организаций.

А о конфликте между Каином и Авелем депутату парламента никогда не приходило в голову задуматься? А ведь, между нами говоря, ох как неоднозначно все там было.

В-третьих, эта инициатива, если, конечно, она найдет отклик в кабинетах Следственного комитета, может оказаться перспективной в смысле казенного финансирования, а также возникновения новых важных структурных новаций – то ли Следственного отдела при Институте русской литературы (Пушкинский дом), то ли Отдела криминальной пушкинистики при Следственном комитете РФ.

Пушкина, конечно, не вернешь. А вот бюджеты… А вот должности…

Одним словом, как написал Осип Мандельштам, и, как выясняется, на все времена, «грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов». И это уже никакая не новость.

Как пройти в библиотеку

Не знаю, кто как, а я в потоке текущих новостей с некоторых пор стал улавливать некую довольно высокую частотность, с какой в них появляется слово «библиотека».

И правда ведь время от времени в информационном пространстве с какой-то явно неслучайной частотой возникают различные «библиотечные» сюжеты.

Вот читаем мы, например, такое:

«Сотрудники ФСБ 26 июня устроили обыск в петербургской библиотеке имени Маяковского в связи с деятельностью организатора проекта «Открытая библиотека» Николая Солодникова».

«Прикрытие Открытой библиотеки». Неплохо звучит, правда? Ну да, все правильно, всё, как сейчас говорят, «в тренде». Закрыть все то, что открыто. Остановить все то, что куда-то движется. Проехаться катком по всему, что осмеливается расти. Прикрутить кран, прикрыть форточки, вывинтить лампочки, задраить люки, попрятать ножи, вилки и спички, занавесить зеркала… Впрочем, нет, зеркала – это уже потом. И уже без их участия.

Но вот библиотеки…

В прежние-то времена библиотеки находились, в общем-то, явно на периферии круга интересов «компетентных органов». Ну разве что время от времени по библиотекам рассылались списки изданий, подлежавших списанию и изъятию из фондов и каталогов. Глядя на эти списки, я долго не мог понять, что такого особенно вредоносного может быть, например, в справочнике по электротехнике или в популярной брошюре по любительскому цветоводству. И лишь тогда, когда в этих списках я стал обнаруживать такие имена, как, например, Василий Аксенов или, допустим, Владимир Войнович, я как-то докумекал, что дело тут вовсе не в содержании книг и брошюр, а исключительно в именах авторов. Я понял, что авторы подлежавших изъятию изданий – это люди, недавно покинувшие социалистическую Родину, прельстившись лицемерными посулами «лучшей жизни» и мнимыми, так называемыми «свободами». А цветоводство или электротехника тут вовсе ни при чем.

Обобщенный образ библиотеки, и без того не слишком ярко выделявшийся в общественном сознании, в последние пару десятилетий потускнел почти до неразличимости. Еще совсем недавно казалось, что и государство, и общество, и отдельные граждане стали забывать о самом существовании этого культурного феномена. «Погуглить и скачать» – вот и вся вам библиотека.

Да и для меня библиотека превратилась с годами в объект легкой ностальгии с «ноткой», – как любят выражаться кулинарные, винные или парфюмерные мыслители, – светлой печали.

А ведь я хорошо помню, как регулярное, а в какие-то времена и почти ежедневное посещение библиотек было для многих из нас важным интеллигентским ритуалом.

«Сегодня в библиотеке встретил такого-то. Он передавал тебе привет», – сообщал вечером муж жене.

Ох, и до сих пор ведь вспоминают старожилы эти криминальные библиотечные буфеты с мертворожденными сосисками и лиловатым кофе из эмалированного бака, и старая, прячущаяся в закоулках памяти мучительная изжога вновь вздымается ввысь в первозданной своей свежести.

И я, конечно, ходил туда. Признаюсь честно, что не столько я там читал, сколько просиживал в курилках. А библиотечные курилки в те годы служили и клубом, и кафедрой, и задымленным дискуссионным пространством, и тем, чем в нынешней нашей глобальной деревне служат, допустим, социальные сети или сайты знакомств. Да, там заводились скоротечные или долгие знакомства, там заводились короткие флирты и бурные романы, иногда переходившие в семейную жизнь.

А однажды из чистого озорства в алфавитный каталог одной из больших библиотек (не скажу, какой именно) я самовольно вставил несколько карточек с описаниями несуществующих, выдуманных мной книг. И имена авторов, и заголовки этих фантомных изданий были довольно правдоподобны, ничего слишком пародийного в них не было. А не слишком – все-таки было. Ну, такие, например: «Календарные обряды племен Среднего Левобережья» или роман несуществующего (хотя кто его знает) немецкого автора Томаса Бауэра под названием «Скотница и курфюрст». Ну и еще что-то в таком роде. Много лет спустя я включил некоторые из этих библиографических описаний в один из своих поэтических текстов.

Делал я это, как было сказано выше, из чистого озорства, а сколько-то лет спустя понял, что это был полноценный художественный акт. А карточки эти, вполне возможно, до сих пор прячутся в этих огромных каталогах. Ну и пусть, никому они там особенно не мешают.

Считалось почему-то, что в библиотеках работали по преимуществу пенсионерки с культурными запросами, бледные юноши с проблемами социализации и мечтательные девы в очках с толстыми стеклами, говорившие шелестящими, как осенняя роща, голосами: «К сожалению, эта книга сейчас на руках. А вы, кстати, знаете, что у вас задолженность еще с прошлого года? Вы уж, пожалуйста… Приходите к нам в следующий четверг на встречу с писателем N. Будет очень интересно. Вот, кстати, на выставке его новый роман „Сезон откровений“. Нет, сама еще не читала, но отзывы хорошие».

Разумеется, эти стереотипы возникли не на вполне пустом месте, но всё же они сильно преувеличены.

Я и служил в библиотеке. Причем довольно долго. И могу с уверенностью и со знанием дела сказать, что, во-первых, я, как мне кажется, совсем не подхожу ни к одной из описанных категорий, во-вторых, многие из тех, с кем мне приходилось там работать, не подходили к ним тоже. Совсем были разные люди – поумнее, поглупее, поинтереснее, поскучнее, повеселее и потоскливее. Разные. Многих я помню до сих пор. С некоторыми – продолжаю знакомство.

Мне много дали эти годы. По крайней мере, я до сих пор уверен в том, что занятия каталогами и классификацией – а я в основном занимался именно этим – стали для меня неплохой школой интеллектуальной и художественной дисциплины.

Я весьма благодарен этому опыту. Когда в качестве гостя я прихожу в какие-нибудь библиотеки, я, не без волнения проходя мимо каталожных ящиков (там, где они еще сохранились), обязательно заглядываю внутрь и, вроде как дым отечества, вдыхаю неповторимый ностальгический запах бумажной пыли.

Недавно в каком-то моем интервью речь – не помню почему – вдруг зашла о библиотеках. Видимо, потому что я в качестве одного из фактов своей биографии упомянул, что в советские годы я работал в библиотеке.

Интервьюер спросила, какую, на мой взгляд, культурную и социальную роль играет в наши дни библиотека. Я сказал, что, начиная с ранних девяностых и кончая совсем недавним временем, эта самая роль была сведена к минимуму. А вот сейчас эта роль постепенно возрастает, и библиотеки вдруг становятся важными культурными и общественными институтами. Сказал, что библиотека в том старом смысле, в общем-то, умерла. Но она возрождается в каком-то ином, новом качестве. Библиотека, мне кажется, очень даже может стать и становится модным молодежным местом.

Вот и чекисты, оказывается, так же думают.

А что в нашем славном государстве во все времена служило и служит несомненным критерием успешности, состоятельности, общественной значимости и перспективности тех или иных культурных или общественных явлений, как не повышенное внимание к ним со стороны «конторы»?

Большое будущее ждет наши библиотеки, большое будущее, можно не сомневаться.

Столица и провинция

Я родился в Москве. И я в ней вырос. И я в ней живу. И я к ней привык. И я ее знаю. И я люблю ее, несмотря на то, что любовь эта, особенно в последние годы, подвергается серьезным испытаниям. Вроде бы давно уже и не за что ее любить, а я – все равно…

Память-то никуда не денешь. А поэтому волны этой любви накрывают тебя в тот случайный момент, когда сквозь толстые слои поздних катастрофических напластований вдруг проглянет знакомая с самого рождения булочная, вдруг потянет «Шипром» из парикмахерской, вдруг обнаружатся потаенный скверик и рыжий мороженщик на углу, вдруг в батальном грохоте строительной техники различишь одинокий, тарахтящий по щербатому асфальту звук самодельного самоката, предмета твоей зависти, сооруженного из двух досок, скрепленных дверной петлей. Это любовь, перемешанная с досадой, с горечью, с безразличием, с ненавистью. Но любовь.

В детстве мне было невдомек, что мой город можно не любить. А его очень многие не любили. И совсем не за то, за что подчас не любил и не люблю его я. Потом я понял, что Москва не одна. Что есть разные «москвы». И те, что виделись изнутри, не вполне похожи на те, что – извне.

Я всегда жил в Москве. И существование другого мира я постигал, признавал, ощущал именно как москвич. И я не представлял себе, что может быть иначе. И тем более не представлял себе, что и образ моего города может быть иным, не моим, посторонним.

А еще я всегда знал о том, что на свете существует Америка. Но далеко не сразу я стал замечать, что образ Москвы в масштабах страны и образ Америки в масштабах мира чем-то связаны между собой. Не географически, не исторически, не политически, нет. Они связаны родственностью устойчивых мифов о них. Москва для остальной страны была примерно тем же, чем для мира была Америка.

Мое детство пришлось на пятидесятые годы. Поэтому в детстве я про Америку знал много и, главное, необычайно достоверно. Во всяком случае, я знал о ней гораздо больше и подробнее, чем узнал о ней потом, особенно тогда, когда сам стал время от времени туда ездить.

А в детстве я знал много, очень много. Во-первых, слава богу, был «Крокодил» с его расчудесными политическими карикатурами, где из раза в раз возникал козлобородый старик в залатанных портках. Это был «дядя Сэм». Чей он был дядя и каковы с виду были его племянники, я не знаю до сих пор. Да и неважно это.

Были также пузатые пучеглазые комические дядьки с карманной атомной бомбой в одной руке и с аккуратно завязанным мешочком долларов в другой. Были костлявые вояки, бряцающие оружием. Были угнетенные темнокожие ребята, избиваемые мордатыми полицейскими с огромными кобурами на боку. Были изможденные безработные в мятых шляпах, стоявшие в длиннющей очереди за бесплатным супом. Мое крылатое детское воображение мне, конечно же, подсказывало, что этот суп был ненавистной детсадовской «молочной лапшой». «Даже за такой гадостью стоит очередь», – думал я, и меня переполняла гордость за мою страну.

Я твердо знал, что все пакости, мешающие мне радоваться жизни, сквозь дырки в спасительном железном занавесе проникали из Америки. Ладно там «колорадский жук» – я, городской мальчик, и в глаза-то его никогда не видел. Но вот, например, рыбий жир – я в этом не сомневался – уж точно не мог быть придуман больше нигде, кроме как в зловредной Америке.

Я много знал об Америке. Я знал, что под видом туристов по Москве ходят люди, которые незаметно, в толпе, делают советским людям загадочные «уколы». Что за уколы и чем эти уколы опасны, никто не знал. Но уколы точно делали. В толпе. Чаще всего в очереди. Чаще всего почему-то в ГУМе.

Я и позже довольно много чего знал про Америку. Я знал, что американец кладет ноги на стол, что у него вставные зубы, что он громко хохочет и с размаху хлопает всех по плечу, что он не отрезает от куска мяса по кусочку, а заранее («по-американски») мелко нарезает его, как делают обычно наши мамаши, кормя ребенка.

Я много знал об Америке. Я и сейчас столько не знаю. Да и те, детские, знания как-то стерлись со временем, заменившись другими, менее яркими и, главное, достоверными.

Но пятидесятые годы незаметно для меня закончились, и в какой-то момент, практически без перехода слово «Америка» для многих вдруг стало означать не «угрозу войны», а «свободу и процветание».

Эта перекодировка была стремительной и практически безболезненной.

Я хорошо помню Американскую выставку, открытую в Сокольниках в 59-м году. Я помню смешанный с недоверчивой завистью восторг москвичей и гостей столицы, разглядывавших автомобили и холодильники.

Для многих молодых людей из поколения моего старшего брата, то есть поколения «стиляг», Америка, воплощенная в джазе, Хемингуэе и абстрактной живописи, стала синонимом свободы и современности.

Да, Америка для москвичей была примерно тем же, чем для советской провинции была Москва. И то и другое вызывало сложные противоречивые чувства, где были смешаны восторг, зависть, ревность, настороженность, где любовь и неприязнь, граничившая с ненавистью, резко сменяли друг друга под влиянием различных социально-экзистенциальных обстоятельств. В нашей стране антиамериканизм местного разлива время от времени включается официальной пропагандой в силу той или иной политической конъюнктуры.

Но он бы и не включался, если бы не находил отклика в исстрадавшихся сердцах «простых россиян». Если не таился бы в ожидании своего часа на нижних этажах коллективного полубессознательного неистребимый мотив все из тех же пятидесятых годов, если не вертелась бы на языках песенка о том, что Америка в бессильной злобе на то, что она так и не сумела развалить великий СССР, поскольку великий СССР, как не сдающийся врагу гордый «Варяг», развалился сам, пытается теперь развалить великую Россию, которая, не вполне точно рассчитав высоту потолка, так резко встала с колен, что серьезно повредилась головой.

Да, Америка усердно и целенаправленно занимается развалом великой России, потому что заняться ей, в общем-то, больше и нечем. И очень, конечно, с этим делом спешит. Потому что не ровен час – все это дело «само отскочит», как было сказано в одном мало приличном анекдоте про хирурга и пациента.

То, что множество совершенно разных людей в самых разных странах, а иногда и целые государства в лице своих руководителей и организаторов общественного мнения очень не любят и очень ругают, а иногда и от души ненавидят Америку, хорошо известно.

Дело, разумеется, не в том, что Америку не за что ругать. Еще как можно и нужно. Но критиков Америки хватает и в ней самой. И эта критика бывают подчас более чем жесткой.

Дело в том, что чаще всего объектом священной ненависти бывает не сама Америка, а нечто иное, к реальной Америке имеющее в лучшем случае косвенное отношение. Это миф об Америке, который в сознании большого числа людей время от времени выворачивается наизнанку, и тогда безоглядная любовь и слепое доверие практически без переходной стадии оборачивается ненавистью, страхом, недоверием, подозрительностью, презрением. А потом – наоборот.

Антиамериканизм, насаждаемый в СССР, был не совсем похож на нынешний. В пределах советской мифологии Америка воспринималась прежде всего как ведущий конкурент в идеологической борьбе, как флагман антикоммунистического мира. Нынешняя же российская американофобия по своей риторике, мотивации, аргументации мало чем отличается от той, которая бытует, например, в Венесуэле или Иране.

В западноевропейских странах тоже существует почтенная традиция неприязни к Америке. Но происхождение этой неприязни иное. В основе ее лежат потаенная ревность и обида старших на младших, превзошедших их в богатстве, в силе, в успехе. Это обида и ревность, которую испытывает обтрепавшаяся, но со следами былой красоты бывшая столица по отношению к неожиданно разбогатевшей и расцветшей окраине, ставшей столицей. Это ревность старого учителя по отношению к ученику, который волей исторических обстоятельств занял место учителя.

Многие европейские интеллектуалы, ценя американскую литературу, музыку и кино, программно не любят американское государство, которое, по их мнению, пользуясь своей мощью и богатством, навязывает всем остальным свои правила, свои стереотипы, свою волю, свой образ мира.

И этот тип антиамериканизма как-то рифмуется с тем «антимосквизмом», который свойственен некоторым петербуржцам, ревнивым жителям бывшей столицы, вынужденным скрепя сердце смиряться с утешительным титулом столицы «культурной». Общаясь с петербуржцем, часто приходится слышать от него словосочетание «у вас в Москве», в то время как я не могу представить себе, чтобы москвич сказал когда-нибудь «у вас в Питере».

Впрочем, Америка далеко. И Петербург не близко, хотя, конечно, существенно ближе. А Москва – мой родной, любимый и временами ненавидимый город – тут, рядом, буквально за окном. И с Москвой, точнее, с ее мифом, как я замечаю уже давно, происходит примерно такая же история. Москву ругают все – и москвичи, и провинциалы. Но за совершенно разное.

Официальная советская пропаганда, официальные кинофильмы, картины, оперы и балеты прославляли Москву как «центр международного рабочего и коммунистического движения», как опору и надежду угнетенных масс всего мира, как «порт пяти морей», как «дорогую мою столицу, золотую мою Москву», как «Москву майскую», которая «ты самая любимая», как жирную точку пересечения самых разных судеб, где только и могли встретиться и полюбить друг друга свинарка с пастухом – где же еще.

Но на фоне этого вечно праздничного и величественного образа, на фоне этого официального пышного мифа подспудно формировался другой, неофициальный, так сказать, миф. В соответствии с этим мифом Москва была пространством греха и разврата, Содомом и Гоморрой, вместе взятыми, хаотичными крикливым Вавилоном, выпивающим жизненные соки из всей страны, отнимающим у тихой и благообразной провинции деньги, культурные ресурсы, таланты, невест, женихов. Москвичи в соответствии с этим устойчивым мифом – это зажравшиеся, живущие не по средствам паразиты, пользующиеся всеми жизненными благами лишь по праву рождения или по праву сакральной «прописки».

Для провинциалов, отягощенных «культурными запросами» с некоторым диссидентским уклоном, Москва была местом бескультурным, бездуховным, суетным и алчным, где концентрируются партия, правительство и прочее начальство.

Москвичей в провинции часто недолюбливали, но к любому приезжему из Москвы относились с некоторой смесью подозрительности и почтительности. Именно как к начальству. И как к иностранцу.

Чуть позже, уже к концу шестидесятых годов, этот обобщенный мифический образ бесовской столицы, этой «внутренней Америки», с некоторой маниакальной настойчивостью на полную катушку эксплуатировался творцами так называемой деревенской прозы, которая постепенно и, в общем-то, вполне закономерно стала окрашиваться во все более отчетливые коричневые тона.

Да, у Москвы с Америкой много общего, хотя различия, и прежде всего различие масштабов, на первый взгляд очевиднее и нагляднее. И я даже не могу однозначно сказать, как такое сходство я переживаю именно как москвич. То ли мне это лестно. То ли – тревожно. То ли заставляет меня ощущать какую-то дополнительную ответственность за собственные высказывания и поступки. Бог его знает – наверное, всё вместе.

Плыла, качалась лодочка…

Такая была песенка. Из кинофильма «Верные друзья». По сценарию, между прочим, Александра Галича. Но не об этом речь.

Были и другие песни, где про «лодочку». Например, «Милый друг, наконец-то мы вместе. Ты плыви, наша лодка, плыви». Тоже из кинофильма. В этот раз фильм назывался, кажется, «Первая перчатка». Про боксеров. Но речь и тут не об этом.

Я-то, в общем, хотел рассказать, как я, когда мне было семь лет, то есть перед самой уже школой, вместе с родителями оказался в каком-то селе в Ярославской, кажется, области. Может, и не в Ярославской. Но Волга там точно была. Как мы там оказались и почему, я решительно не помню. Но оказались. Типа отдыхали. В конце лета. Перед школой, как я уже говорил. Перед первым, то есть, классом. А когда я, вернувшись в Москву, пошел в этот самый первый класс, то… Впрочем, речь опять не об этом.

Я упомянул эту деревню не только потому, что время от времени вспоминаю, как в первый же день, точнее, вечер, когда стало вдруг так темно, как бывает темно в деревне в конце лета, я так лихо вляпался в обильнейшую и, главное, свежайшую коровью лепешку, что густой и пахучей субстанцией оказались вымазанными не только мои новые сандалии, но даже и низовья штанов. После этого остаток дней я старался без особой надобности на улицу не выходить и бо́льшую часть времени сидел в избе, читая, как дурак, привезенные из Москвы книжки. Но речь и в этот раз не об этом.

Хотя почему не об этом, если я вспоминаю, что из дому я все же иногда выходил.

А в один из этих нечастых выходов в свет – причем «в свет» в самом буквальном смысле, потому что вечерами я все-таки выходить наружу не решался – там же, на берегу Волги, я видел однажды, как большая лодка села на мель.

Я знал уже тогда выражение «сесть на мель», потому что читал книжки про морские приключения и смотрел кинокомедию про «Волгу-Волгу». Это где «потому что без воды и не туды, и не сюды». Но речь опять не об этом.

А о том речь, что лодка села на мель. Все сидевшие в ней вылезли и стали пытаться толкать и тянуть ее, как заупрямившегося осла, чтобы она перестала сидеть на мели и куда-нибудь уже поплыла. Было весело. Вокруг много смеялись, шутили и давали различные советы, в основном юмористического свойства.

Но ничего не получалось. Лодка сидела сиднем и не шевелилась.

В какой-то момент к лодке подошел очень старый, на мой взгляд, человек, лет, я думаю, сорока приблизительно трех, с сердитым почему-то лицом. Или мне так показалось, что с сердитым.

Подойдя к лодке, он стал – тоже довольно сердито – энергично раскачивать ее из стороны в сторону. Он раскачивал ее, как мне показалось, довольно долго, но в один прекрасный момент лодка как-то вздрогнула, как-то встряхнулась, медленно и как бы нехотя слезла с мели и весело закачалась – уже сама по себе – на взбаламученной волжской воде.

Человек этот как он ниоткуда появился, так в никуда и исчез. А лодочные пассажиры и гребцы вновь влезли в лодку и поплыли себе дальше по реке, смеясь и распевая легкомысленные песни.

Приснился ли мне этот эпизод, или имел он место в действительности, я с полной уверенностью сказать не могу.

Но запомнил я его очень ярко. И вспоминаю я его всякий раз, когда слышу голоса, предупреждающие нас о смертельной опасности, которую представляет собой «раскачивание лодки», что бы ни понималось в каждом конкретном случае под этой затоптанной метафорой. И речь в этом случае вроде бы как раз об этом самом.

Как это что делать?

Контекст – великая вещь. Исторический контекст – в том числе. Эти общеизвестные вещи я говорю лишь потому, что ведь надо же с чего-нибудь начать. И надо же хоть как-то объяснить, хотя бы самому себе, почему мне вдруг захотелось именно теперь написать именно об этом.

А я и сам, честно говоря, не знаю, почему мне именно сейчас захотелось вспомнить о кинофильме «Золушка» и о той роли, который он сыграл в жизни современников. И в моей жизни, разумеется, тоже.

«Золушка» появилась на свет в 1947 году. В том же году, что и я. Хотя вынашивали ее существенно дольше, чем меня, но обстоятельства и моего, и ее зачатия были сходными. Конец страшной войны. Большие надежды и ожидания. Общая, хотя и краткая приподнятость общественной атмосферы.

«Золушка» – моя ровесница. И я ее помню почти столько же, сколько и себя. Можно сказать, что мы выросли вместе.

О том, что те годы, когда родились мы с «Золушкой», были необычайно мрачными и тяжкими, я узнал гораздо позже. Мне в моем раннем детстве несказанно повезло. Я был защищен. Прежде всего родительской любовью. Мои душевные рецепторы до сих пор хранят в неприкосновенности явственное ощущение почти утробного блаженного тепла.

Сталина для меня, как и для всех прочих в те годы, не быть, конечно, не могло. Он был, разумеется. И он был повсюду. В стихах и в песнях, доносившихся из радиоточки. На большом портрете в коридоре районной детской поликлиники. Над входом в избирательный участок, куда меня брали взрослые и угощали там лимонадом. На обложке «Огонька». На первой полосе газеты.

Но для меня он ничуть не выделялся из общей компании царя Салтана, старика со старухой у самого синего моря, русалки на ветвях, Мойдодыра и Айболита, рассеянного человека с Бассейной улицы, радиоспектакля «Буратино».

А еще меня ужасно веселили забавные «крокодильские» картинки, изображавшие уродливых носатых людей в белых халатах. Я ведь тоже их не любил – они лазили палочкой мне прямо в глотку и больно кололи в безымянный палец. Я радостно и отчасти мстительно гоготал, разглядывая эти картинки, а взрослые почему-то совсем не смеялись и даже не улыбались – видимо, у них чувства юмора не было вовсе.

Из толпы окружавших меня сказочных персонажей Сталин неожиданно и необычайно выпукло выделился лишь тогда, когда я узнал о том, что он взял и умер. Сказочные герои не умирают, это известно всем.

Впрочем, сумрачность и мучительная тревожность эпохи все равно доходили до меня. Доходили в виде мертвой во всех смыслах этого слова тишины, в виде мимолетных озабоченных переглядываний, торопливых шепотков, едва заметных взглядов и полукивков в мою сторону. «Штыл! Киндер!» – говорила, переходя на идиш, моя бабушка, когда ей казалось, что разговор не для моих ушей. Не понимая значения отдельных слов, я прекрасно понимал, что она имела в виду.

Но все это не могло нарушить моей в целом лучезарной картины мира и того подвижного образа вечности, которое называется временем. Того мира и того времени, которые я воспринимал как единственно возможные, потому что не подозревал о других.

Примерно тогда же в мою, в нашу жизнь вошла «Золушка» – для меня всего лишь как еще одна сказка, в очередной раз укрепляющая мою безграничную убежденность в том, что все на свете устроено хорошо, а будет еще лучше, а для старших – как тихая, но такая внятная посреди тоскливого и нервозного газетного шуршания нота человечности.

Этот фильм, конечно, знают более или менее все. До сих пор в речевом обиходе циркулируют вечные цитаты: «Давно превратила бы ее в лягушку. Но, к сожалению, у старухи огромные связи». «Жалко, королевство маловато. Разгуляться мне негде». «Сделай то-то, то-то и то-то. И познай самое себя».

Мне трудно представить себе, чем эта картина является для последующих поколений. Я не знаю, как ее воспринимают те, кто после. Думаю, что вполне неплохо. Почему нет? Прекрасные артисты, великий Шварц, очаровательная музыка. Наивная старомодная трогательность, необременительное обаяние, ничуть не устаревший юмор.

Я-то, собственно, и начал с «исторического контекста», чтобы попытаться передать собственные – и тогдашние, и нынешние – ощущения. И то, чем эта «Золушка» была и есть для меня и моих сверстников, для тех, кто постарше, – для всех.

Все, конечно, помнят слова мальчика-пажа: «Я не волшебник, я только учусь, но дружба помогает нам делать настоящие чудеса!» Я прочитал где-то о том, что в сценарии Шварца первоначально было «но любовь помогает нам делать настоящие чудеса». Цензура зачем-то поменяла «любовь» на «дружбу». Так в фильме и было. Но удивительное дело – мне-то запомнилась именно «любовь». И все тогда именно так и услышали. И слышат по сей день.

И еще там было одно удивительное место. Ближе к концу, когда пресловутая туфелька каким-то образом налезла на ножищу одной из золушкиных сестриц, а поэтому, в соответствии с твердым обещанием короля, эта сестрица и должна была стать невестой принца, и при этом для всех было очевидно, что она вовсе не та милая девушка, что в полночь сбежала с бала, но королевское слово нарушить никак нельзя, король-Гарин с незабываемой и очень понятной современникам отчаянной интонацией восклицает: «Что же делать? Что же делать?»

«Как это что делать? – говорит учитель танцев, – танцевать, разумеется!»

И всякий раз, во дни, как говорится, сомнений и тягостных раздумий я вспоминаю об этой удивительной, особенно для тех времен, реплике. Именно! Танцевать. Петь. Разговаривать. Понимать. Выход всегда есть.

Так из одной безысходной, казалось бы, эпохи до другой – тоже, мягко говоря, не самой ослепительной – доносится этот бесконечно воодушевляющий душу призыв.

На мой собственный вопрос, почему именно теперь мне захотелось вспомнить именно о той давней, но вечно счастливой сказке, ответ, кажется, найден.

Краткая история пяти кратких историй

Относительно недавно мне пришло в голову перечитать некоторые из поздних, назидательно-воспитательных рассказов Льва Толстого.

Я люблю эти рассказы, как, впрочем, люблю более или менее всё у этого автора. А неизбежный слегка комический эффект, не могущий не возникнуть в процессе этого чтения, мою влюбленность ничуть не колеблет, а лишь добавляет к ней дополнительных обертонов, одним из которых является непрошено возникающее чувство отчетливого умиления. А это очень хорошее чувство.

То, что эти дидактические истории с их демонстративно бедным словарем и по-детски корявым синтаксисом обнаруживают свою прозрачную связь с евангельскими текстами, это понятно и широко известно.

Я же, читая и перечитывая их в очередной раз, в очередной же раз подумал вот о чем.

Правомочно ли – в очередной раз подумал я – своевольно сооотносить те или иные тексты, высказывания, жесты и прочие художественные явления и проявления прошедших эпох с художественными течениями и направлениями, возникшими в более поздние времена. Правильно ли, например, утверждать, что «Евгений Онегин» с его пропущенными строками, со скрытыми или явными цитатами и с «читатель ждет уж» – это в значительной мере вполне концептуалистское произведение? А ведь ужас как подмывает такое сказать! Или что в романах Достоевского много прямо образцового сюрреализма, можно сказать? Можно? Можно, конечно. Но неправильно. Потому что всякое новое художественное течение возникает лишь тогда, когда ему присвоено имя, не раньше.

Так же дело обстоит и с новыми жанрами.

Тем не менее, читая рассказы Толстого, я все время ловил себя на том, что передо мной тексты, относящиеся к тому почтенному и даже модному ныне жанру прикладной словесности, который назвается «социальной рекламой».

Не было в те времена такого жанра? Ну не было. Зато теперь есть.

Вот мне и захотелось, – причем захотелось властно и мучительно, – по возможности деликатно, но и по возможности узнаваемо стилизуя некоторые языковые особенности толстовских поучительно-воспитальных историй, сочинить свои собственные, причем именно в жанре социальной рекламы и именно на сегодняшние темы.

Вот и принялся я сочинять первый такой текст. Я понимал, разумеется, что такой текст должен быть коротким. Какая же реклама с длинным текстом, сами подумайте.

Написал. И действительно коротко. Потом зачем-то посмотрел, сколько там получилось слов. Их получилось семьдесят два. Зачем-то, видимо, для того, чтобы таким образом обозначить чисто формальные рамки нового для меня жанра, я решил, что и второй текст должен состоять непременно из того же количества слов.

Также я решил, что и начинаться второй текст должен непременно так же, как и первый. Ну и все остальные – так же, а как же еще. Ну и написал я второй текст. За ним я написал третий, а потом и четвертый, и пятый. И в каждом из них – да, именно семьдесят два слова, – не больше и не меньше, хотите, посчитайте. Почему именно столько? До откуда же я знаю? Так получилось. Семьдесят два и всё тут!

Ну и начинаются они одинаково, как нетрудно заметить.

В общем, такие вот получились у меня пять дидактических историй о нормах цивилизованного поведения современного горожанина, сочиненные без особой надежды на то, что они смогут плодотворно повлиять на читателя, не привыкшего к упомянутым нормам, но с надеждой на то, что читатель, и без того придерживающийся указанных норм, лишний раз убедится в правильности своего повседневного поведения.

Все понятно? Тогда вот.

1

Соблюдайте правила дорожного движения

Один мужчина всегда куда-то спешил и перебегал дорогу на красный свет. Однажды он стал перебегать дорогу, а одна из машин не успела затормозить и совершила наезд на мужчину. Больше полугода провел он в больнице.

А другой мужчина всегда терпеливо ожидал зеленого света, когда переходил улицу. Когда он стоял на перекрестке, он всегда обдумывал какую-нибудь важную мысль. Однажды он придумал нечто такое, что решительно изменило его жизнь в лучшую сторону.

Кто прав?

2

Соблюдайте тишину в культурных учреждениях

Один мужчина приобрел сотовый телефон. Раньше у него его не было, а вот появился. Он был очень этому рад и все время звонил знакомым, и знакомые звонили ему.

Однажды ему пришлось пойти на концерт симфонической музыки. Вся публика выключила свои телефоны, а он не догадался. Раздались звуки оркестра. Все стали слушать музыку. Вдруг среди тишины громко что-то зазвонило. Это был телефон нашего незадачливого героя. Многие недовольно обернулись.

Впечатление от музыки было испорчено.

3

Соблюдайте чистоту на улицах родного города

Один мужчина шел по улице и встретил другого мужчину, по-видимому своего знакомого. Мужчины остановились и стали разговаривать.

Разговаривая, мужчины курили. Сначала одну сигарету, затем вторую, а потом и третью. Разговаривая, мужчины смеялись и хлопали друг друга по плечам.

Когда мужчины перестали разговаривать, они попрощались друг с другом и пошли в разные стороны. А в том месте, где они разговаривали, смеялись и курили, осталась целая кучка окурков. Кто будет убирать?

Мусорить некрасиво.

4

Убирайте за своими домашними животными

Один мужчина имел собаку и выводил ее гулять.

Собака резвилась во дворе. Известно, что собаки, гуляющие во дворе, не только резвятся, но и еще кое-что делают.

Другие владельцы собак ходят с совочками и подбирают за своими питомцами, а наш герой – нет. Однажды его собака сделала кое-что, да так это и осталось лежать. Вечером шла старая женщина, поскользнулась на том, что осталось после собаки, упала и сломала ногу.

Разве это хорошо?

5

Будьте терпимы к людям, непохожим на вас

Один мужчина крепко не любил приезжих, особенно из Азии и Кавказа. «Понаехали разные, – говорил он недобро, – а тут самим жрать нечего». И так он говорил часто. И зло смотрел.

Но однажды ему приснился сон, что идет он по улице и вдруг захотел есть. Захотел шашлыку – шашлычная закрыта. Захотел плова – нету. Арбуз подумал купить – опять нету.

Когда он проснулся, то сразу понял, что был не прав.

Почаще бы снились людям подобные сны.

Сочинив эти пять коротких текстов подряд, я решил – временно, надеюсь – остановиться. Остановился я не потому, конечно, что не нашлось больше на свете важных социальных проблем. Ох, этого добра на наш век хватит! И не только, боюсь, на наш. Но где-то же надо было остановиться. И в любом случае лучше это сделать раньше, чем позже, и, главное, самому.

Забытые головы

Виталик и внешняя политика

Начитавшись – почти до интоксикации – различных новостей и комментариев про всякие санкции и антисанкции, про хакерское внедрение в чужие выборы, а также про симметричные и асимметричные ответы и прочие реалии и фантомы нашей нынешней внешнеполитической жизни, я почему-то начинаю вспоминать о каких-то давних событиях, не слишком, мягко говоря, значительных, бесконечно, казалось бы, далеких от сегодняшней социально-политической насущности и уж точно несопоставимых по масштабу с тревожным и нелепым духом нашего времени.

Частные, практически бытовые события, которые и не стали бы вспоминаться при других обстоятельствах. Но вспоминаются они так же, как приходят в голову стихотворцу непонятно откуда взявшиеся рифмы, сами плывущие в закинутый им невод.

Ну вот хотя бы такое.

Середина семидесятых. Встреча Нового года в квартире одного из моих тогдашних друзей. Всё как всегда. Выпивка, закуска, флирт, смешные истории, взаимное любовное подтрунивание. Дело постепенно движется к пению. Во всяком случае, рука хозяина уже тянется к гитаре.

Но именно в этот момент, примерно в три ночи, вдруг раздается какой-то резкий, ужасно тревожный и настойчивый звонок в дверь. «Я, вообще-то, никого больше не жду», – сказал, пожав плечами, хозяин и пошел открывать.

Вернулся он не один, а в сопровождении никому не известного молодого человека. «Это Виталик, мой одноклассник, – с некоторой тоскливостью и напряженностью в голосе произнес хозяин. – Мы не виделись девять лет».

Виталик вошел, странно улыбаясь и при этом держа поднятой левую руку, из которой бодро хлестала кровь.

Все, конечно, встрепенулись. Аптечка, бинты, йод. Руку кое-как перевязали. Посадили за общий стол. Спросили, в чем дело.

«Да меня там выгнали из одной компании, суки! – охотно сообщил Виталик. – Я там Новый год встречал. Чего-то там хозяину не понравилось. Говорит, что я с его женой чего-то там не так. Ну и выгнали меня, короче! Ну, я ушел, конечно. Но не просто так ушел. Я вышел на улицу, – а квартира там на первом этаже, – и снаружи хрясть по окну! Окно разбил на хер. Ну и вот руку тоже. И сюда вот пришел! Вспомнил, что рядом вроде. С Новым годом, кстати».

Застолье впало в некоторый ступор. Только вилки стучали о тарелки, и был едва слышен чей-то приглушенный голос, говоривший: «Салатик не передашь?»

Виталик же освоился очень быстро. Он налил себе полный стакан водки, выпил его одним махом и стал со всеми знакомиться. Когда дошла очередь до меня, он сказал: «Слышал, да! Ты поэт. Знаю. Я тоже в душе поэт».

После чего горделивый тезис о сугубой поэтичности его души нашел свое подтверждение в употреблении истинно поэтического количества всех тех напитков, до каких только могла дотянуться его свободная от стакана рука. Та самая, перевязанная.

В какой-то момент этот «в душе поэт» резко побледнел, и его довольно бурно и обильно вырвало прямо на стол. Пострадали, кстати, и чьи-то брюки. Кажется, и чья-то юбка тоже. Про стол я уж не говорю, это и так понятно.

Виталика как-то подхватили под руки, увели в ванную, со стола, как смогли, стерли следы физиологической деятельности его взбунтовавшегося организма, что-то как-то вымыли, что-то как-то вытерли, но первоначального благолепия, понятное дело, восстановить не удалось.

Выпивать-то кое-как все-таки продолжали, а вот закусывали уже с вполне объяснимой повышенной настороженностью.

Кое-как разговаривали, но почему-то тихо. О пении песен и вовсе забыли. До песен ли тут!

Из ванной вновь появился Виталик. Он был еще слегка бледен, но уже улыбался, причем почему-то милостиво и как-то даже снисходительно.

Его, сумевшего таки стать безусловным центром всеобщего внимания, отпаивали крепким чаем и спрашивали про самочувствие.

В какой-то момент его самочувствие, видимо, наладилось до такой степени, что он повернулся ко мне и очень томно, не без некоторой театральности, произнес: «Леня!» «Лева», – поправил я его. «Неважно – Лева, Леня! Леня! Может, ты почитаешь чего-нибудь из своего?»

«Да нет, как-то неохота», – сказал я. «Да чего ты боишься? – слегка раздраженно сказал Виталик. – Читай давай! Небось говно какое-нибудь пишешь? Не бойся, я сегодня добрый».

Я среагировать не успел, потому что меня опередил хозяин дома. Он совершенно молча встал со своего места и, превозмогая свою общепризнанную интеллигентность и сложившиеся веками представления о гостеприимстве, взял своего бывшего одноклассника за воротник и повел его в сторону вешалки.

«Ладно, ладно, я все понял, уйду сам, – покорно шагая в прихожую, говорил Виталик. – Я вижу, что пришелся не ко двору. Я же вижу, что здесь одни евреи! Что мне тут делать!»

И ушел, хлопнув, как положено, дверью.

За столом повисла некоторая, как это и бывает в подобных случаях, тишина. Потом, когда где-то в глубине лестничной площадки громко хлопнула подъездная дверь, кто-то тревожно вспомнил про «хрясть по окну снаружи». Но ему тотчас напомнили, что мы, вообще-то, вовсе не на первом и даже не на втором, а, прямо скажем, на девятом этаже. Так что это – вряд ли.

Забытые головы

Легче и естественнее всего начинать с детства. Так и поступим.

Так вот. В детстве я был необычайно смешлив. Настолько, что родители иногда начинали беспокоиться на предмет устойчивости моего психического состояния. И даже однажды показали меня какому-то специалисту. Который, к слову сказать, тоже умудрился меня чем-то рассмешить. Уже забыл, чем именно. Специалист ничего тревожного не обнаружил. Сказал: «Ржет? Ну и пусть ржет». Вот я и ржал.

То, что меня смешило все, что вполне легитимно проходило по ведомству юмора-сатиры, например карикатуры в «Крокодиле», в том числе и политического содержания, смысла которых я не понимал, а понимал лишь, что это непременно смешно, – это еще ладно.

Но меня до истерики смешили иногда вещи, которые ну никак, мягко говоря, не предполагали смеховой реакции, а скорее даже совсем наоборот.

Ну например. Мне только что исполнилось шесть лет, когда в комнату, где я лежал в очередной ангине, вошел старший пятнадцатилетний брат и непривычно «взрослым» голосом, похожим на голос радиодиктора, сказал: «Умер товарищ Сталин». И я непонятно отчего начал вдруг ерничать и кривляться. Забыв про больное горло, я стал громким, дурацким, петушиным голосом передразнивать торжественную и скорбную интонацию брата. И ржать, конечно же. А он – от страха ли или от чего-то еще – так треснул меня по уху, что я отлетел в угол и заревел. Таким мне и запомнилось это историческое событие.

Или, допустим, звучит по радио в исполнении хора песня, которая звучала тогда практически ежедневно. «Широка страна моя родная», – плавно и величаво начинает хор. И я тут же впадаю в смеховой транс, потому что мой избирательный слух преступно выдергивает из гомогенной ткани стройного и слишком для моего темперамента медлительного пения причудливую и семантически привлекательную окказиональную морфему «многовней».

Или совсем печальная история про то, как меня, уже двенадцатилетнего, с позором вывели из театрального зала, куда нас повели с классом на спектакль «Овод». Неудержимый смех настиг меня в самый неподходящий момент, а именно тогда, когда главного героя принялись казнить. Что там меня так развеселило, я уже не помню. То ли кто-то из артистов слегка споткнулся о ковер, то ли в ярком свете театрального прожектора отчетливо проступили обильные брызги слюны, вылетавшие изо рта трагического героя. Но то, что я никак не мог остановиться, это я помню хорошо. Ну и вывели. Да и как не подвергнуть справедливому остракизму юного морального урода, своим кощунственным смехом посягнувшего на стройную картину мира, где ясно сказано, где положено смеяться, а где плакать.

Не с тем ли давним эпизодом связана моя долгая и устойчивая неприязнь к театральному искусству, которую удалось преодолеть лишь совсем недавно? Не оттуда ли долгое и устойчивое понимание театра как мучительной школы с той лишь разницей, что в театре тебя не вызывали к доске, хотя и велели сидеть смирно и послушно хлопать в конце. Ну и буфет в театре поинтереснее. А в остальном – то же самое.

Школа, школа… Уверен, что не только в моей дружеской компании, но и во многих других время от времени возникают коллективные воспоминания о типовых речевых конструкциях, свойственных школьным учителям. Ну-ка! Кто что помнит? «Голову ты дома не забыл?» Еще бы не помнить! А «лес рук» помни-те? Ну а как же! А «звонок не для вас, а для учителя»? А «расскажите, чему это вы так смеетесь. Давайте вместе посмеемся»? А «Козлов, спишь на уроке?»? А «если он спрыгнет с пятого этажа, ты тоже спрыгнешь?» Как забыть? И лишь эти коллективные воспоминания, сопровождаемые освобождающим хохотом, слегка ослабляют ту однажды надетую на тебя лямку казенного гнета, которую ты так и тянешь за собой не только по детской, но уже и по взрослой жизни.

Помнить-то мы это помним. Но ведь это помнят и те, кто, от души отсмеявшись по поводу собственных школьных воспоминаний, сами становятся школьными учителями. И вдруг неожиданно для самих себя спрашивают у учащегося все про ту же самую забытую дома голову, которой когда-то изводили их самих.

Не потому ли уже бог знает которое поколение школьных учителей воспроизводит один и тот же тщательно выверенный и одобренный в самых высших, хотя и неведомых инстанциях, передающийся по законам бытования фольклора репертуар речевых приемов, что многим людям свойственно бессознательно, но неминуемо мучить других людей тем, чем когда-то мучили их?

Не по той же ли самой причине люди творческих профессий, которым вроде бы полагаются по штату талант и вкус, в тех случаях, когда они вдруг начинают играть не вполне свойственные себе социально-культурные роли, вдруг начинают публично изъясняться на давно и основательно осмеянном – в том числе и ими самими – языке партийных постановлений далекого советского прошлого?

Не содержание диктует форму – форму диктует та социально-культурная роль, которую играют люди. В некоторых обстоятельствах люди становятся персонажами, часто пародийными.

И власть, даже самая маленькая, даже символическая, всегда служит серьезным испытанием для силы и надежности вкусового иммунитета, всегда серьезно испытывает на прочность спасительный инструмент самоиронии.

А почему я начал с воспоминаний о своей повышенной детской смешливости? Ну, во-первых, с чего-то же надо было начать. А во-вторых, потому, что ребенок не хуже, а, может быть, лучше взрослого знает о том, что патетическая лексика, фразеология, интонация, лишенные реального живого чувства, всегда несут в себе скрытый заряд непредусмотренной пародийности. Просто ребенок до поры до времени не умеет это сформулировать. Поэтому он просто смеется.

Мусорный ветер, или Сущие пустяки

В процессе бесперебойного цитатообмена между различными культурными людьми, наряду с неизменными, обретшими с годами некоторую непоколебимую железобетонность «мы все учились понемногу», или, например, «быть знаменитым некрасиво», или, допустим, «хотели как лучше, а вышло…», или «все смешалось в доме…» и так далее, вполне почетное место занимает и ахматовская строчка «когда б вы знали, из какого сора».

Но не только стихи растут из этого ахматовского сора.

Из него, не ведая стыда, растут также и различные, совершенно безответственные и паразитические, но настойчивые и пронзительные, как сирена полицейской машины, ассоциации, связанные не столько с самим словом «сор», сколько с верным и неразлучным его синонимом.

Слово «мусор», хоть в мыслях, хоть в разговорах, фигурирует постоянно, возникая в самых разнообразных контекстах.

А на наши непокрытые головы бесперебойно валятся различные и в основном тягостные медиановости, где упоминаются то «мусорная реформа», то «мусорная мафия», то «мусорный полигон», новости, где рассказывается об отчаянных и, как правило, совершенно безуспешных попытках граждан защититься от всепроникающего «мусора». А новости, где сообщается о том, что те, другие, пятые и десятые массовые или персональные выступления граждан неизменно, тупо и грубо подавляются полицейскими дубинами (во всех значениях этого слова), не могут не отозваться праздными размышлениями о том, посредством какого расхожего просторечия некоторые непочтительные и несознательные граждане именуют иногда доблестных сотрудников правоохранительных органов.

Да, у слова «мусор» есть разные значения. И эти разные значения иногда, как в случае с «мусорными войнами», довольно многозначительно совпадают в едином времени и пространстве.

Существуют разные значения этого слова, и в большинстве случаев означаемое не отличается особым дружелюбием по отношению к означающему.

Но одному из значений мне хочется объясниться если не в любви, то, по крайней мере, в доброжелательном любопытстве. Речь тут о том «мусоре», с которым последовательно и иногда продуктивно работает современное художественное сознание.

Есть мусор и мусор. Точно так же, как есть шум и шум.

Я говорю не о том сокрушительном шуме, который обрушивается на нас среди ночи оскорбительной попсой из открытого автомобиля, остановившегося под твоими окнами, и не о том, что хищно впивается в твой мозг посредством веселой добрососедской электродрели.

Я говорю о том шуме, в котором и автор, и читатель-зритель-слушатель учатся распознавать ритм и порядок.

И я говорю не о том мусоре, который скапливается и неопрятно махрится по давно неметенным углам и закоулкам, не о том, который накидан под твоим окном, не о том, что зловонно тлеет на городских свалках. Не о том.

А вот о том, очень давно обнаруженном мною в рассказе Андрея Платонова, в рассказе, который так и называется «Мусорный ветер». Вот что нашел я очень давно в этом рассказе, вот что прочитал я, едва ли не задыхаясь от восторга:

«В пространстве шел ветер с юга, неся <…> житейский мусор и запах городов, остатки взволнованного шума, обрывающийся голос человека <…> Он услышал далекую жалобу женщины, грустный крик толпы, скрежет машинных скоростей, пение влажных цветов на берегу Средиземного моря. Он вникнул в эту невнятность, в безответное долгое течение воздуха, наполненное воплем над безмолвием местной суеты».

Вот что приносит нам иногда мусорный ветер, если мы, конечно, не склонны равнодушно и брезгливо от него отворачиваться. Вот что может делать напряженное художественное сознание с мусором и с шумом.

Когда-то я стеснялся признаться даже и себе самому, что, бывая в разных странах и городах, посещению музея я предпочитаю поход на блошиный рынок. Сейчас я перестал этого стесняться, вспомнив, что в детстве меня ничто так не завораживало, как возможность побывать на дачном чердаке, содержимое которого и до сих пор кажется мне куда увлекательнее, чем, например, все то, что можно обнаружить в антикварном магазине.

Не знаю, кого как, но меня бесконечно волнуют судьбы вещей и вещичек, пропавших, украденных, выкинутых за ненадобностью, но хотя бы однажды в жизни помахавших мне рукой.

Кто может сказать, где теперь наши детские игрушки, фантики, исчирканные нашими каляками-маляками тетрадные листки, пустые одеколонные флаконы, изношенные башмаки? Мы почему-то не можем примириться с тем, что хоть что-то может исчезнуть бесследно. Вот и ищем следы. Бессознательно, но ищем.

В начале семидесятых годов, находясь в блаженном и слегка дурашливом состоянии необузданного художественно-поэтического экспериментаторства, я в числе прочего соорудил и некий объект, жанр которого обозначил как «опыт вещественной лирики».

Этот объект представлял собой небольшой, карманного формата мешочек, в котором находились маленькие вещички, имевшие для меня ностальгически сентиментальное значение, – выброшенные за окончательной неисправимостью мамины часики, чудом сохранившаяся янтарная бусинка от давным-давно утерянных бабушкиных бус. Ну и пуговицы, разумеется, как же без них. Отцовская военная. Моя от школьной формы. Мамина от старого демисезонного пальто, того самого, на рукав которого однажды прямо на моих глазах нагадил паскуда-голубь. Еще что-то…

«Чтение» этого «лирического произведения» могло осуществляться двумя способами. Можно было ощупывать мешочек снаружи и стараться угадывать, что в нем находится, подстегивая воображение. А можно было высыпать его содержимое на стол и рассматривать каждый предмет, фантазируя на предмет его персональной биографии.

Пространство искусства, границы которого поистине неопределимы, – это, если угодно, еще и приют для потерявших своих мам и пап обрывочков, вещей и вещичек, камешков, бумажек, аптечных коробочек и флаконов, конфетных коробок, огрызков цветных карандашей, пустых катушек, старых телефонных аппаратов, спичечных коробков, почтовых открыток, фотокарточек неизвестных тебе людей из далекого или близкого прошлого.

В замечательной книге Марии Степановой «Памяти памяти» много говорится о той роли, какую играют в нашей жизни все эти ускользающие от нас, но и время от времени возвращающиеся к нам усилиями нашей прихотливой памяти вещи и вещички. Мне-то кажется, что во многом и вся книга – вообще об этом, хотя, разумеется, не только.

Выпадая из нашей памяти, эти вещи не столько освобождают пространство памяти от «лишнего», сколько обедняют его. Потому что без «лишнего», без «ненужного», без «мусора» стираются до неразличимости наши представления о времени. Время ведь наполнено не только и даже не столько так называемыми важными событиями, сколько именно драгоценными, кажущимися никому не нужными мелочами и сущими пустяками. Ключевое слово здесь – «сущими».

Рая и Ада

Сначала – в качестве эпиграфа – маленький текст из совсем уже не свежей новостной ленты:

«На собрании ежегодного дискуссионного клуба „Валдай“ Владимир Путин рассказал, при каких условиях россияне попадут в рай: для этого Кремлю нужно нанести ответный ядерный удар по гипотетическому врагу – тогда „агрессор сдохнет, не успев раскаяться“, а россияне как мученики попадут в рай».

Затем – тоже в качестве эпиграфа – цитата из Николая Бердяева:

«Рай в начале есть первоначальная цельность, не знающая отравы сознания, отравы различения и познания добра и зла. В этот рай нет возврата. И этот рай не знает свободы, которой мы так дорожим как высшим своим достоинством. Рай в конце предполагает, что человек уже прошел через обострение и раздвоение сознания, через свободу, через различение и познание добра и зла. Этот рай означает новую цельность и полноту после раздвоения и раздробленности».

И пока мы с вами будем неспешно и – замечу – без особого результата размышлять об исторической, логической, метафизической, мистической связи между тем и другим эпиграфом, я с вашего позволения скажу вот что.

Моему поколению, когда оно, – то есть поколение, – дружно вступило в полублаженный, полуидиотский, но, конечно же, очень впечатлительный пубертатный возраст, тоже был обещан рай. Причем торжественно обещан.

Но в базовых категориях того времени, когда официальному общественно-политическому дискурсу еще хватало сил опираться на так называемое научное мировоззрение, а от различных «опиумов для народа», напротив, решительно отпихиваться, этот обещанный рай носил почтенный материалистический псевдоним и назывался «коммунизмом».

У обещанного коммунизма был, впрочем, один серьезный недостаток – его надо было «строить». Ага, прям щас! Все бросим и побежим строить.

Так этот «коммунизм» постепенно рассосался, покинув бескрайнее пропагандистское поле.

Теперь вот, благодаря короткому и яркому, хотя и весьма уязвимому с точки зрения психиатрической теории и практики выступлению российского президента, так до сих пор и не обретенный рай снова замаячил на пропагандистском горизонте. На этот раз без всяких псевдонимов. Рай он и есть рай. Маски сброшены, господа!

Новая концепция рая является радикально новаторской. Она не предполагает никаких сверхусилий. Да и никаких вообще усилий она не предполагает.

Все просто, как просто все гениальное. Надо просто взять и подвергнуться ядерному удару. И всё! И мы в дамках! То есть в раю. Все там вокруг сдохнут, не успев ни в чем раскаяться. А мы – сразу в рай, потому что нам, как всем известно, особо и раскаиваться не в чем. В чем раскаиваться-то!

В связи с возникшей в эти дни повышенной частотностью массового употребления слова «рай» невольно оживают, актуализируются и подвергаются неизбежной перекодировке такие полудохлые советские лексические мутанты, как, например, «райцентр», «райсобес», «райвоенкомат». Или, допустим, «райком». «Райком закрыт. Все ушли на…»

Или стремительно вскакивают с лежанки, отряхиваются от вековой пыли и встают во фрунт некрофильские песенные конструкции времен Гражданской войны типа «И как один умрем в борьбе за это».

Или представляется вполне уместным на манер издерганной трамвайной кондукторши времен моего детства истошно заорать на весь белый свет: «Эй ты! Куда прешь? Рай не резиновый!»

Впрочем, если теперь, как мы узнали, рай достижим таким вот удивительным способом и, главное, доступен только в коллективном, а никак не в индивидуальном порядке, то его исторически сложившаяся противоположность, то есть ад, вольготно гуляет по информационному и прочему пространству, где чувствует себя буквально как дома. Его и достигать не надо. Вот он, прямо здесь и прямо сейчас.

Да и этот самый сконструированный причудливым президентским воображением рай такой ли уж прямо рай, если задуматься?

И совсем не известно, что лучше.

Некоторые мучительные и навязчивые сомнения в незыблемости некоторых важных категорий тянутся за нами прямо из блаженного детства.

В моем, например, детстве, в моем, например, дворе, в моей, например, тогдашней картине мира ярко выделялись два существа женского пола.

Одно из них мне не нравилось ужасно. Не нравилось вплоть до ненависти. Вплоть до нервной икоты. Оно называлось «Рая».

Это была крашеная визгливая и необычайно скандальная лахудра, терроризировавшая весь двор. В позиции «руки в боки» стояла она посреди двора и орала так, что к ней никто не мог приблизиться даже на два метра. Никто – ни дети, ни взрослые, ни участковый Тищенко не могли с ней совладать. Она говорила, орала и делала, что хотела.

Вторым женским существом была девочка Ада, моя ровесница, синеглазая и светлокудрая, запомнившаяся мне характерным и очень обаятельным польским «л», звучавшим как «в». «Ну, я пошва», – говорила она, улыбалась и небрежно взмахивала рукой.

Она была моей первой любовью. Когда нам было лет по пять, мы приносили друг другу «подарочки» – букетик из одуванчиков, две карамельки-подушечки, любовно разглаженный квадратик шоколадного «золотца». Она казалась мне ангелом, хотя я, кажется, в то время еще не знал такого слова.

Это я все к чему? А я это к тому, что когда я узнал что-то про рай и про ад и узнал, что первое – это очень хорошо, а второе – очень плохо, все мое существо долго не могло примириться с этим вопиющим диссонансом. С величайшим трудом, кстати, мирится с ним и по сей день. Или не мирится вовсе.

Комары на даче, или Полет валькирий

Когда-то мой приятель придумал некую… теорию не теорию… Ну ладно, пусть будет теория. Он назвал эту теорию «Комары на даче» и излагал ее довольно простую суть таким примерно образом.

«Представь себе, – говорил он, – что прекрасным летним вечером, когда впереди два выходных дня и можно никуда не торопиться, ты вместе со своими родными, друзьями, соседями сидишь на дачной веранде под оранжевым абажуром. Что вы пьете чай или вино, весело разговариваете о разных необременительных предметах, с готовностью смеетесь милым шуткам друг друга, а в раскрытые окна веранды льется пьянящий запах цветущего жасмина. Представил?» – «Ну, представил, да. И что?» – «И как бы ты назвал одним коротким словом вот это все?» – «Ну, не знаю… „Рай“, наверное». – «Совершенно верно! – торжествующе воскликнул мой приятель и продолжил: – Так вот, для того, чтобы мы не соблазнялись кощунственным по сути ощущением, что возможен в принципе рай на земле, нам предпосланы комары. Вот сидишь ты на этой самой веранде, воспаряешь духом, почти летаешь, а тут вдруг рядом с тобой начинает что-то отвратительно, тревожно и назойливо жужжать, а потом приземляться на твоей шее, на руках, на ногах, на голове, на спине. А потом ты начинаешь досадливо хлопать себя по всем местам, почесываться и неизбежно вспоминать, что ты все же здесь, на земле, где рая не бывает».

«Вот для того и комары! Для усмирения гордыни!» – так завершил он краткое изложение своей теории.

Ну хорошо, думаю я, комары на даче – для этого. А в остальных случаях – они для чего? Каково его, комара, метафорическое амплуа в различных наших жизненных ситуациях и умственных построениях?

Вот Далай-лама, например, однажды сказал: «Не надо думать: „Что я могу изменить? Я всего лишь один человек, я маленький“. Комар тоже маленький, но попробуйте уснуть в комнате с комаром».

И правда ведь!

Помню, как однажды я ночевал пару-тройку очень жарких летних ночей в небольшой, но симпатичной гостинице во французском городе Бордо.

В первую же – очень, повторяю, жаркую – ночь в комнате, кроме меня, оказался именно он самый, комар. Он был один, этот комар, но занимал он весьма активную жизненную позицию.

Он вел себя прескверно, как и полагается комару, хоть отечественному, хоть французскому, хоть любому другому.

Он жужжал то там, то сям. И он, конечно же, ничуть не скрывая ни чувств, ни намерений, откровенно жаждал моей крови. Но больше он все же – будем справедливы – глумливо жужжал, чем свирепо кусался. Хотя и кусался тоже.

Я кое-как все же заснул, а во сне меня преследовал по пятам неотвязный мотив. Мотив мощный, патетичный, властно подчинявший своей непреклонной воле. В какой-то момент меня осенило, и я узнал этот мотив. Это был «Полет валькирий».

Утром я, не слишком бодрый, проснулся и поднялся. Вышел из отеля. Выйдя на крыльцо, зачем-то беспокойно обернулся, как будто бы кто-то невидимый и неслышимый окликнул меня по имени. А обернувшись, я обнаружил рядом с входной дверью (странно, что раньше не заметил) небольшую мраморную мемориальную дощечку. А обнаружив ее, я ее, конечно, прочитал. И прочитал я на ней, что в таком-то году в этой самой гостинице останавливался композитор Вагнер. Рихард.

А! Ну тогда конечно! Тогда все понятно! А иначе с какой бы стати пробравшийся в мою гостиничную комнату князь Гвидон стал бы лабать над моим ухом именно «Полет валькирий», а не, скажем, другой, куда более релевантный для него «полет» – из Римского-Корсакова? Да, да, тот самый, который в годы моего детства на всех праздничных концертах звучал в исполнении популярнейшего тогда ансамбля скрипачей Большого театра под управлением, под управлением… Черт, забыл! А, нет, вспомнил! Под управлением Реентовича! Точно – Реентовича!

И хотя тот «полет» не был полетом комара, а был, в общем-то, «Полетом шмеля», это в данном случае не слишком меняет сути дела.

О свойствах страсти

В рассказе Чехова «Учитель словесности» была среди прочих одна героиня, которая «всякий разговор, даже о погоде, непременно сводила на спор. У нее была какая-то страсть – ловить всех на слове, уличать в противоречии, придираться к фразе. Вы начинаете говорить с ней о чем-нибудь, а она уже пристально смотрит вам в лицо и вдруг перебивает: «Позвольте, позвольте, Петров, третьего дня вы говорили совсем противоположное!»

Есть, есть такая порода людей – спорщики, и я их, честно говоря, побаиваюсь. В особо товарном количестве они расплодились именно в последнее время в питательном бульоне социальных сетей.

Любой разговор, «даже о погоде», почти мгновенно переходит в спор, который в свою очередь стремительно мутирует в тот малопочтенный, но, увы, необычайно распространенный отсек словесности, для которого однажды было придумано название «срач», а ничего более точного и выразительного до сих пор никто, кажется, не придумал.

Наша хорошо заметная и трудно искореняемая склонность к взаимному раздражению по абсолютно любому поводу перерастает в настоящую эпидемию, бороться с которой столь же невозможно, сколь и необходимо.

Причины этого явления более или менее понятны. Спонтанное и мгновенно выползающее наружу недовольство другими – это глубинное недовольство собой. Да, мы со всех сторон окружены чем-то таким, чего не получается не замечать, но с чем совсем непонятно, что делать, притом что делать что-то совершенно необходимо. И это сновидческое ощущение паралича воли, совести и нравственного инстинкта не может не канализироваться самым подчас неожиданным образом.

Что же касается упомянутого выше социально-культурного явления с таким выразительным, хотя и не слишком академически корректным названием, то есть, мне кажется, один надежный и вполне проверенный опытом многих поколений художественно мотивированных людей способ нейтрализации его изнурительной агрессивности. Это восприятие его как особого жанра со своими законами, условностями, способами и пространством бытования. Ну, может быть, что-то наподобие приобретших большую популярность рэперских батлов.

«Из мелочей литературы, – писал Юрий Тынянов, – из ее задворков и низин вплывает в центр новое явление». Вот именно: из задворков и низин. Именно новое явление. Хотя не такое уж и новое.

Нейтрализующая, дисциплинирующая и даже примирительная роль жанра – это хорошо. Но остается и никуда не девается страсть – категория внежанровая и неотчуждаемая.

А спорщик – не только тот, кто «всякий разговор сводит на спор». Спорщик – это еще и страстный любитель заключать всяческие пари.

Из двух спорящих, как гласит народная мудрость, один дурак, другой подлец. В детстве еще говорили: «Кто спорит, тот говна не стоит». Это все знают, но это никого не останавливает. Спорящий часто спорит вопреки своим интересам, вопреки здравому смыслу, вопреки всему.

Я знал таких спорщиков.

Один мой однокурсник по любому поводу говорил: «Забъемся?» – «Да не хочу я, – говорили ему, – отстань». – «Нет, забъемся?» – настаивал он. Отвязаться было невозможно. С ним «забивались». Я не помню, чтобы он когда-нибудь выигрывал.

Однажды мы сидели с ним в каком-то привокзальном пивняке. Он был вял. Но вдруг глаза его загорелись нехорошим огнем. «А спорим, – сказал он, – что я высыплю полсолонки в свою кружку и выпью». – И он, не дождавшись ответа, высыпал в свою кружку полсолонки. «Нет, не хочу я спорить». – «Но ведь я уже высыпал». – «А мне-то что? Не хочу спорить и всё!» – «Ладно. А вот я еще высыплю туда всю перечницу и выпью. Спорим?» – Он и правда высыпал в кружку всю перечницу. «Не буду я спорить, сказали же тебе! Дай спокойно пива попить». – «Что, боишься? А если я туда еще и горчицу?» (Вываливает в кружку всю горчицу.) «А теперь будешь спорить?» – «Я же сказал: Не буду!» – «Ладно. Тогда я все это так выпью. Смотри!» – сказал он и сделал это.

И, проглотив весь этот перечно-горчично-соленый ужас, он слегка передернулся и посмотрел на меня вполне победоносно.

Тогда я понял, что подлинная страсть, даже если она приобретает откровенно сюрреалистические черты, все сметает на своем пути. Я понял, что он сильнее меня, что он выиграл.

И что с того, что я не стал «забиваться»? Что с того, что я не стал вступать с ним в спор? Он победил. Он стал победителем. Примерно таким же, какими всегда и в любом случае оказываются азартные, неутомимые, страстные энтузиасты художественного срача.

«Папа курил трубку»

Один из моих давних поэтических текстов начинается со слов, знакомых многим поколениям россиян, а именно со слов «мама мыла раму». Моей французской переводчице, переводившей мою книжку и этот текст в том числе, я объяснил, что этой довольно нелепой фразой начинались школьные буквари разных лет и десятилетий, включая, кажется, даже и дореволюционные.

«А! Поняла! – сказала переводчица, моя примерно сверстница. – В наших букварях такой же – не по значению, но по назначению – и тоже на протяжении очень многих лет была фраза «papa fumait une pipe», то есть «папа курил трубку».

Можно ли в наши дни представить себе эту или подобную этой фразу в учебнике для младших классов средней школы? Хоть во французском учебнике, хоть в нашем? Никак невозможно.

А в годы моего детства к курению относились совсем иначе, чем теперь. По моим воспоминаниям, курили более или менее все. По крайней мере, все мужчины.

Мой папа не «курил трубку», а курил обычный «Казбек». Я краем своей детской памяти запомнил его постоянно курящим. И не только его. Вся наша коммунальная кухня плавала в постоянном густом дыму. Точнее, в смеси двух стабильных дымов – дыма бесперебойного котлетного производства и папиросного дыма.

Впервые я попытался закурить в восьмом классе средней школы. Потому что все мои товарищи уже довольно лихо курили. Я точно помню, что это были сигареты «Шипка».

Когда я пару раз затянулся, у меня сильно закружилась голова. Потом я еще пару раз затянулся, и меня вырвало. Потом я пробовал еще, и опять было плохо. Но я почему-то считал, что надо себя заставлять. И заставил.

Потом так вышло, что почти все мои товарищи бросили курить к концу школы. А я вот стал заядлым курильщиком.

И курил я, надо сказать, дольше пятидесяти лет, и курил очень много.

И все эти годы, что пролетели с возмутительной стремительностью, пролетели под неумолчный аккомпанемент разговоров о вреде курения.

Никогда не забуду трогательных и наивных, но абсолютно бесплодных усилий моей мамы на этой нечерноземной ниве.

Иногда, открывая книжку, которую я читал в тот момент, я вместо какого-нибудь троллейбусного билетика или листочка из отрывного календаря, служивших мне закладкой, обнаруживал аккуратно вырезанный клочок газетной бумаги с совершенно случайно оказавшимся там текстом о катастрофических последствиях моей пагубной страсти.

Мне всякий раз хотелось плакать от умиления, но меньше курить от этого я не стал.

А уж всякие страшные надписи на сигаретных пачках – это уже сильно позже…

Совсем недавно на школьном заборе недалеко от моего дома я увидел смешную надпись мелом: «Школа – причина курения».

Эта надпись, во-первых, абсолютно соответствует действительности, а во-вторых, кажется мне тонкой и веселой пародией, забавным парафразом многочисленных «антикурительных» слоганов, где «курение» выступает не следствием, а как раз причиной.

Все эти душераздирающие картинки на сигаретных пачках и все эти зловещие предостережения чересчур, кажется мне, страшны, чтобы испугать по-настоящему. Примерно так же, как в фильмах ужасов.

Курильщик возьмет в руки пачку, бросит беглый взгляд на эту страшилку да и перевернет ее от греха подальше. А иной, преисполненный дерзости, еще и пошутит что-нибудь по этому поводу. Или скажет что-нибудь вроде того, что меня, мол, пугают, а мне не страшно.

Я бы, конечно, делал на пачках другие надписи. Которые хотелось бы прочесть. А какие-то – даже вслух. Надписи, которые заставляли бы задуматься или вспомнить источник явной или скрытой цитаты. Которые обозначали бы ту или иную социально-культурную страту конкретного курильщика и соответствовали бы его интересам и культурным запросам.

Можно было бы обратиться к мировой или отечественной классике – это беспроигрышный прием.

Например: «Курение означает тайную недоброжелательность».

Или к классике философской: «Курение заслоняет звездное небо над головой и нарушает нравственный закон внутри вас».

Еще бы я предложил печатать на сигаретных пачках предупреждения такого, например, рода:

«Курение вызывает потаенную грусть».

Или:

«Курение может лишний раз напомнить тебе о твоем несовершенстве».

Или:

«Курение вызывает постоянные сомнения в собственной правоте».

Или:

«Курение повышает риск провала в метафизическую пропасть».

Или что-нибудь менее абстрактное и умозрительное, но зато более практически насущное. Например:

«Следствием вашего курения могут стать заметные успехи ваших конкурентов».

Про здоровье, конечно, тоже можно. Но не так категорично и не так дуболомно, как это делают теперь. Нежнее надо, вкрадчивее, веселее.

Ведь сколько поколений помнят про то, что «Курить – здоровью вредить». Ведь говорят же до сих пор друг другу, лукаво перемигиваясь: «Ну что! Давай, что ли, здоровью вредить?» И с гусарской лихостью щелкают зажигалками.

Мой отец бросил курить довольно рано. И я даже помню тот день, когда это произошло. И понятно, почему я запомнил этот день. Я запомнил его потому, что это был день смерти Сталина. Существовала ли между этими двумя событиями какая-либо причинно-следственная связь, или это было простым совпадением, я так и не узнал, но дату, конечно, запомнил.

День, когда я бросил курить, я тоже помню хорошо, хотя этот день и не был заметной календарной датой.

Относительно недавно, пару лет тому назад, мне пришлось побывать в больнице. Недолго, слава богу.

Из окна моей больничной палаты открывался чудесный вид на тихий зеленый двор и на фрагменты старинного архитектурного ансамбля.

Вот и посетители мои тоже говорили, глянув в окошко: «Ух ты, какой тут у тебя вид шикарный!»

Шикарный был вид, это правда. Что, кстати, в заданных условиях временного неизбежного быта совсем не так мало.

Поэтому я время от времени подходил к окну и медитативно пялился на красивый (классицизм!) флигель. Загадочный, тихий, кажущийся необитаемым. Только два-три упитанных кота бессмысленно топтались у его постоянно, как мне казалось, запертых дверей.

Каким-то утром я снова глянул в окно и увидел у входа группу одетых во все темное граждан и гражданок с букетами в руках и с философическими выражениями на лицах.

И существует ли какая-нибудь связь между этой элегической картинкой и тем обстоятельством, что именно с этого дня я не выкурил ни одной сигареты, я тоже не знаю. Думаю, что – скорее всего – нет никакой связи.

С точки на точку

Школьная геометрия приучила нас всех к тому, что пространство нашего обитания состоит из сплошных точек. И мы сами из них состоим. И наша сознательная жизнь – физическая, нравственная, интеллектуальная, любая – тоже из них состоит. Точки зрения, точки отсчета, точки пересечения, точки опоры…

Недавно я почему-то вдруг вспомнил, как давним холодным зимним утром, где-то в середине семидесятых, я приехал ночным поездом в Ленинград.

Было часов восемь утра, темно и зябко. Я решил, что для того, чтобы сразу же поехать к своему приятелю, у которого я должен был остановиться и который жил на Петроградской стороне, было слишком рано – он был человек поздний.

И я, чтобы немножко потянуть время, решил позавтракать где-нибудь тут, неподалеку. Обнаружил открытое заведение на Невском. Зашел.

Там был всего один посетитель. Он мирно спал, уютно положив свое натруженное в алкогольных буднях лицо на тарелку с остывшей яичницей-глазуньей.

В такт его ровному дыханию аккуратный кружок желтка, расположенный непосредственно рядом с его посапывающим носом, мерно колыхался и при каждом выдохе временно терял свою природную округлость, превращаясь во что-то геометрически неопределимое.

Тарелка с яичницей и, соответственно, голова ночного труженика располагались на самом краешке шаткого стола, рискуя в любой момент дружно и шумно загреметь на пол.

Понаблюдав за этой завораживающей сценой пару минут, я чуть ли не на цыпочках вышел на улицу, стараясь как можно тише прикрыть за собой дверь.

Потому что нельзя же тревожить сон человека, путем мучительных исканий, путем непростого опыта, сына ошибок трудных, обретшего в конце своих извилистых, полных житейских опасностей и коварных поворотов ночных блужданий заслуженный покой. Нельзя же каким-нибудь неловким движением или неосторожным шумом взять да и нарушить необычайно хрупкую и не слишком надежную, но все же точку опоры. Нельзя. Точка опоры – это святое. Без нее – никуда.

Многие поколения детей и родителей – в свою очередь тоже бывших когда-то детьми – знают такую старинную штуку. Дедушка, развлекая внука, сажает его на колени и качает на них, приговаривая: «С кочки на кочку, с кочки на кочку, с кочки на кочку, в ямку – бух!» Тут дедушкины коленки раздвигаются, и дитя проваливается между ними, но ничуть не пугается. Внук восторженно хохочет, твердо зная, что, лишившись одной точки опоры, он непременно обретет другую: любящие руки подхватят его над самым полом.

Приходит время, когда точки опоры приходится искать и находить самим. Особенно в тех ситуациях и в те времена, когда субстанция под ногами становится зыбкой.

Всегда, во все времена каждый, кто дышит легкими, а не жабрами, проводит жизнь, перепрыгивая с кочки на кочку, чтобы не быть затянутым в хлюпающее болото. Каждый ищет точку опоры. Иногда находит, иногда нет.

Точками опоры для разных людей служат разные вещи. Для кого-то это пресловутые «скрепы». Для кого-то никем не сформулированные, таящиеся от глаза людского, но упорно и назойливо напоминающие о своем призрачном существовании «традиционные ценности». В прежние времена – «славные революционные традиции», «обострение классовой борьбы», «построение социализма», «восстановление ленинских норм», «коммунизм», «перестройка и гласность», «да, да, нет, да», «голосуй или проиграешь». И во все времена – мировая культура, отечественная классика, родной язык, стихи и музыка, семья, профессия, крепкий табурет, дачный гамак, вокзальная скамейка, осклизлая лужайка под забором мыловаренного завода, тарелка с глазуньей в утренней питерской забегаловке…

Иногда точки опоры определяются через отрицание. Иногда такими «точками» для разных людей становились понятия с приставкой «анти». Антифашизм, антисемитизм, антикоммунизм. Эти разные точки, в разные годы служившие опорами для разных людских групп и сообществ, позволяли им разговаривать друг с другом на более или менее одном или на хотя бы родственных языках.

В наши дни, если тебе интересно узнать, каковы точки опоры для того или иного твоего случайного собеседника, что он на самом деле думает о своей жизни, о своей стране и ее власти, о своих друзьях и знакомых, о своей семье и о себе самом, наберись терпения и по возможности спокойно выслушай его рассуждения, например, об Америке. Или о Крыме. Или об Украине. Или о Путине. Или о Сталине.

В свое время один саксонский монах на весь свет заявил: «Hier stehe ich und ich kann nicht anders» («Я здесь стою и не могу иначе»). Это была точка опоры. Да еще какая! Такая, что впоследствии его именем назовут одно из главных религиозных учений.

Но приходится признать, что амбиции подобного рода со временем мельчают.

Когда-то, совсем давно, один эллинский умник потребовал у Высших сил предоставить ему точку опоры. «А тебе зачем?» – поинтересовались там. «Да вот хотелось бы перевернуть мир», – застенчиво глядя в землю, ответил умник.

Подумали – и не дали. И правильно, кстати, сделали. Перевернул бы он вряд ли. Ну а вдруг! Оно кому-нибудь надо?

Но амбиция-то какова!

Бывают серьезные амбиции и в наши дни. Бывают, будем справедливы. Но мы ведь – всего лишь современники. А большое, как было сказано, видится на расстоянии. Поэтому в глаза постоянно бросается совсем другое, более печальное.

Нынешний среднестатистический умник тоже время от времени говорит что-то о точке опоры. Типа неплохо бы на что-нибудь опереться. «Ну а тебе-то еще зачем?» – спрашивают его со сложной смесью жалостливого дружелюбия и плохо скрытого раздражения. «Да вот думаю, как бы с дивана подняться. А то вон на щеках вся подушка уже отпечаталась». «Ну ладно, – говорят, – бери, не жалко».

Умник какое-то время думает, а потом говорит: «Да ну ее, эту вашу точку, уберите-ка вы ее отсюда. Без нее тошно».

И с облегчением переворачивается на другой бок, лицом к стенке, где долго и творчески плодотворно разглядывает на обоях давнее привычное кофейное пятно, по своим очертаниям неожиданно напомнившее ему полузабытый силуэт его первой – строгой, но справедливой – учительницы Александры Федоровны.

Курица и Сальери

Широко известно, что зависть является питательной средой для человеческой подлости, для предательства, для клеветы и доносительства. Иногда зависть чревата войнами или бунтами, бессмысленными и беспощадными. Иногда это сильное, хотя и малопочтенное чувство лежало и продолжает лежать в сюжетной основе различных литературных произведений, в том числе и классических.

Но иногда, если постараться и если повезет, самозарождающаяся непрошеная энергия зависти вполне способна со временем преобразовываться в творческую, созидательную энергию. Всякое бывает.

Однажды в дружеском кругу зашел разговор на странную тему. Почему-то заговорили именно о ней, о зависти. То есть все стали вдруг по очереди признаваться в том, кто когда кому и чему остро и болезненно завидовал. В основном речь шла о детстве – это всегда интереснее, потому что ярче и жанрово чище.

Признания были разные.

Один завидовал своему однокласснику, у которого была кожаная летчицкая куртка, доставшаяся ему от отца – бывшего авиационного штурмана. Другая, по имени Татьяна, завидовала когда-то соседской девочке, потому что у той было роскошное имя Олимпиада. Третий завидовал младшему брату-дошкольнику, потому что ему, брату, не надо было вставать чуть свет и тащиться в школу.

И мне было о чем вспомнить. Потому что – пришло время признаться – мальчик я был необычайно завистливый.

Но что интересно: завидовал я все больше чему-нибудь скорее странному, чему-нибудь такому, чему обычно завидовать как-то не принято. Если я и был маленьким Сальери, то моими Моцартами были не авторы великих «Реквиемов», а совсем, мягко говоря, другие персонажи.

Так, например, я вспомнил, что серьезно завидовал соседу по парте, умевшему шевелить ушами. Но недолго я ему завидовал. Потому что очень скоро я научился этому и сам. И не абы как. В отличие от недавнего объекта моей зависти я научился шевелить не только двумя ушами вместе, но и каждым по отдельности.

Ученик, как это иногда случается, превзошел учителя. Но никакого, кстати, портрета с надписью «Победителю-ученику от побежденного учителя» я от него не дождался. Ну и ладно! Он и без того был посрамлен, а я справедливо прославлен и возвеличен.

Также я завидовал однокласснику, который вместе со своей матерью жил в заводской проходной.

Это было, конечно, незабываемо!

Целый день мимо них шастали разные люди, некоторые здоровались и останавливались поговорить. В их жилище как-то помещались две перпендикулярно расположенные относительно друг друга кровати и стол с керосинкой. Где-то каким-то образом размещалась и посуда. Я это знаю точно, потому что мне посчастливилось однажды у них пообедать. И я навсегда запомнил, что именно мы ели. На первое был суп с макаронами, а на второе – просто макароны. Мне это ужасно понравилось, а другу я, разумеется, тяжело и даже отчасти злобно завидовал.

Но, в отличие от искусства шевеления ушами, такого уровня роскошества мне достичь не удалось никогда. Я даже и не мечтал об этом. То есть все же мечтал, но мечты эти я старался надежно упрятать в отдаленных тайниках души.

Да, я был завистлив. И я не уверен, что эта малосимпатичная страсть вполне покинула мою беспокойную душу.

И я не ищу оправданий. Ну, если не считать оправданием то малозначительное обстоятельство, что завистлив я был абсолютно бескорыстно. И действительно, может ли, скажите, быть какая-нибудь корысть в зависти даже не людям, а тем или иным представителям животного мира? Думаю, вряд ли.

А я хорошо помню, что в раннем детстве я завидовал им, завидовал мучительно и страстно. Всем по очереди.

Зависть эта не вызывала недобрых чувств, нет. Она была иного свойства. Мне мечталось оказаться на месте того или иного объекта моей зависти. И даже больше – стать им самим. Превратиться в него.

Я знаю, что подобное свойственно многим. Что почти все дети в определенном возрасте представляют себя кто собачкой, кто медвежонком, кто зайчиком, кто мартышкой, кто кошкой, кто мышкой.

С чего все это начинается? Не с семи ли фарфоровых слоников, выстроившихся по росту на поверхности бабушкиного комода? Не с плюшевого ли медведя? Не с «Теремка» ли? Кому не мечталось жить в тесноте, да не в обиде вместе с такими славными мышкой-норушкой да лягушкой-квакушкой? А «Маугли»? А «мы с тобой одной крови, ты и я»?

Быть зверем – тигром, дельфином, осьминогом, белочкой.

Быть зверем. Уметь то, что умеют они. Жить в лесу, в пещере, в норе, в дупле, в гнезде, в небесах, на дне морском. Быть вольным и независимым. Не ходить в детский сад и не жевать постылую манную кашу, а гордо и степенно в компании себе подобных идти на водопой. Подстерегать в зарослях нерасторопную и доверчивую косулю. Делать запасы на зиму. Сладко спать в уютной берлоге. Быть волком, крадущимся к овчарне. Быть ловким и стремительным. Быть защищенным и могучим.

Или не обязательно могучим, а просто защищенным. Маленьким, но гордым и, главное, неуязвимым. Как, например, ежик с румяным яблочком на колючем загривке.

Ну и птицей, разумеется, как же без этого!

Кого не терзал распроклятый вопрос, почему люди не летают, как птицы? Разве вы в детстве не играли в птиц, не бегали по двору, яростно размахивая руками и воображая, что валяющиеся на асфальте фантики, плевки и окурки – это не фантики, плевки и окурки, а дома и улицы, леса и реки, заводы с трубами и лениво ползущие по рельсам веревочки поездов. Что перемещающиеся среди фантиков и окурков жучки, паучки и козявки – это люди и звери, чьи ничтожные, едва видимые фигурки способен различить лишь твой орлиный взор.

А по собственному дому вы, размахивая руками, не носились? Не случалось ли вам побывать тем самым альбатросом, которому «исполинские мешают крылья»? Не порхали ли вы по своей квартире, распростертыми своими крылами сбивая со стола на пол книжки и тетрадки, а если особенно повезет, то и фарфоровую балерину с буфетной полки. И – вдребезги, конечно. И, сама, кстати, виновата! Если не умеешь летать, зачем изображать из себя лебедя и стоять при этом на самом краю?

Летать-то кому неохота, это понятно. Но ведь бывают же и другие птицы, которые в соответствии с их фольклорной репутацией вроде бы вовсе даже и не птицы, а непонятно кто…

Что делать, например, с таким, выдранным из пространственно-временного контекста, одновременно смутным и ярким то ли сном, то ли воспоминанием?

Кажется, весна. Да, точно, весна. Потому что посреди грязноватого сугроба распростерлась большая лужа с ледяным дном.

Это не город, нет. Это по всем признакам пригород. Покосившийся щербатый забор. Мокрое от капели крыльцо с коварными фрагментами льда на ступеньках и на перилах.

А рядом с крыльцом расхаживает одинокая курица. Ничего особенного – просто ходит туда-сюда, отыскивая под ногами что-то невидимое миру, но пригодное для пропитания. Просто курица, самая обычная пеструшка.

Но что-то мне в тот момент увиделось в ней такое горделивое и значительное, такое что-то независимое от жизненных обстоятельств, от недобрых сил природы и от заботливого семейного гнета, что я явственно ощутил, как во мне медленно вскипает жгучая зависть к этому существу, одному из тех существ, чьи общепризнанные нелепость и умственная безнадежность давно уже стали общим местом.

Такой вот, с позволения сказать, Моцарт, бестолково квохчущий и потешно заваливающийся набок, явился однажды перед моим неравнодушным взором. Но все это было еще задолго до грехопадения. Никакие гении и злодейства, никакие «последние дары Изоры» не смущали и не искушали еще мою целомудренную младенческую душу. А вот зависть уже была.

Эта полувыдумка-полувоспоминание всплывает в памяти всякий раз, когда я начинаю подозревать, что мне отказывает спасительное чувство самоиронии. «Имеет ли особый смысл, – думаю я в таких случаях, – так уж важничать и надувать щеки тому, кто хотя бы раз в жизни оказался способным позавидовать курице?» И это, между прочим, помогает.

Быстро, задом наперед

Непонятно, откуда приходят какие-то нежданные воспоминания. Особенно дороги бывают те, что связаны с чем-нибудь смешным.

В данном случае я почему-то стал вспоминать о том, как в разные времена и возрасты комическое иногда, случайно и непредвиденно, само собой рождалось из более чем скромных, если сравнивать с нынешними, возможностей окружавшей нас допотопной по нынешним временам техники. Ну вроде как трагедия – из духа музыки.

Относительно недавно один мой товарищ рассказал, как, будучи изобретательным и смешливым подростком, развлекался он, созерцая в телевизоре трансляции оперных спектаклей с выключенным звуком. При этом он утверждал, что ничего смешнее в своей жизни он не видел. Я ему с готовностью поверил, но на себе его утверждение проверять не стал – у каждого возраста свои представления о веселом и скучном, о смешном и серьезном. Не стал я проверять, опасаясь вполне возможных горьких разочарований, а их и без того слишком много в нашей жизни. Боюсь, что поздно, слишком поздно поделился он со мной этим своим драгоценным, судя по всему, опытом.

Но и у меня найдется кое-что из этого репертуара, что я с легкой душой могу предъявить человечеству.

Один мой приятель студенческих лет коллекционировал старые граммофонные и патефонные пластинки. Ими он часто и с неизменным успехом развлекал гостей.

В этой коллекции – действительно замечательной, богатой и разнообразной – меня до глубины души потряс такой артефакт. Это был переплетенный в красный нарядный плюш альбом. На перовой странице переплета красовался выполненный из нержавеющей стали профиль Сталина, а под ним, тоже нарядными буквами, значилось: «Речь товарища И. В. Сталина на XIX съезде КПСС».

Этот был тот самый съезд, что случился примерно за полгода до прибытия по месту назначения небезызвестных Чейна и Стокса.

Альбом состоял из трех патефонных пластинок по десять минут каждая.

В общем, это был триптих. Это было вполне концептуалистское произведение высокого уровня, созданное задолго до всякого концептуализма. Не исключаю, кстати, что этот «арт-объект» каким-то неявным образом повлиял на мою последующую поэтику. Тем более что ни о каком Джоне Кейдже я в те годы слыхом не слыхивал.

Первая из пластинок на обеих своих сторонах воспроизводила незабываемую сцену появления дорогого и любимого вождя всех народов на трибуне съезда. В акустической проекции сцена эта выглядела как практически нескончаемый ураган оваций, прерываемых экзальтированными выкриками из зала: «Да здравствует товарищ Сталин!», «Слава великому Сталину!», «Сталину – ура!».

На второй пластинке была собственно речь тов. И. В. Сталина, как известно, рекордно и даже скандально лаконичная для этого жанра. Эта речь после каждых четырех-пяти слов также прерывалась бурными аплодисментами и восторженными выкриками с мест.

Про что была третья пластинка, догадаться легко.

Правильно – она запечатлела бурный восторг делегатов съезда, последовавший после короткой, но яркой речи тов. И. В. Сталина. Хотя понятно, что фактически она была зеркальным повторением первой пластинки, сообщая всей конструкции убедительную симметрию. Эти пластинки мы буквально заездили до дыр. Под эти дикарские вопли и отчаянные рукоплескания почему-то особенно легко и радостно выпивалось.

Иногда мы пускали все это в ускоренном темпе. Это было довольно смешно, но, к сожалению, слишком быстро заканчивалось.

Гораздо смешнее был тот же номер, но уже с речами Брежнева, которые воспринимались в те годы как синонимы самой бесконечности. Вот это было по-настоящему смешно. До слез буквально.

Хотел было сказать, что ничего смешнее этого за всю мою жизнь не было. Но нет, не скажу. Потому что самое смешное в моей жизни было не это, а совсем другое. Гораздо раньше. В детстве. Лет в тринадцать…

Однажды отец моего друга и соседа Саши Смирнова купил любительскую кинокамеру. Он был полковник и корреспондент «Красной звезды», хотя к дальнейшему повествованию это не имеет никакого отношения. А имеет к нему отношение то, что он очень любил всякие технические новшества. Вот и телевизор появился у них чуть ли не у первых в нашем дворе.

Ну и кинокамера. Ее он брал с собой, когда они всем семейством ездили на море или еще куда-нибудь.

По приезде домой он собирал гостей, вешал на стенку простыню и посредством приобретенного ради такого дела кинопроектора показывал разные кинофильмы с разными видами и каникулярными событиями. Там были морские волны, мелко дрожавшие в ненадежных руках кинооператора лесные тропинки, корзинки, в которых слабо угадывалось присутствие грибов, волейбол на полянке, который всем был бы хорош, если бы не фатальное отсутствие мяча, ловко уклонявшегося от объектива, шутливые танцы, неизвестно откуда приблудившаяся бродячая собака, чья-то нога, чья-то рука, чей-то затылок, пляшущая сама по себе бадминтонная ракетка, чем-то взволнованный, разинувший клюв и распростерший крыла гусь на пыльной дороге…

Каждый кадр требовал авторского комментария, без которого все это вместе производило слишком уж авангардное впечатление.

Однажды я зашел к Смирнову на следующий день после его возвращения из деревни, куда он вместе с родителями каждое лето на неделю-другую ездил к бабушке и дедушке.

Он был в квартире один, он встретил меня, давясь от совершенно необъяснимого хохота, и, даже не поздоровавшись, потащил меня в свою комнату, сквозь судорожный смех сумев произнести только «щас что покажу».

На стене уже висела простыня, а на столе уже стоял проектор. Заправляя в проектор пленку, он, продолжая давиться от хохота, бессвязно пояснял: «Я… случайно… заправил… ой, не могу… задом… наперед… щас… увидишь… деревня… корова… ой не могу… смотри…»

И я это увидел. И, клянусь, не забуду этого никогда. Сколько всего было потом в жизни прекрасного, ужасного, печального и смешного, но такого не было. Не было и уже не будет.

Никогда не забуду, как бесконечное количество раз, катаясь по полу и держась за несчастные свои животы, смотрели мы вновь и вновь эту запись, пущенную задом наперед.

Казалось бы, что может быть обыденнее, чем вид мирной сельской коровы, с задумчивым и слегка застенчивым видом какающей посреди пасторальной лужайки. А теперь напрягите воображение и попытайтесь представить себе то же самое, но в обратном порядке… И главное там, конечно, – невозмутимое лицо коровы! Ой, не могу! О господи!

Вот пишу я это и прямо чувствую, как мои губы сами собой расползаются в направлении ушей и как где-то в тайных, мало исследованных глубинах организма исподволь закипает вулканический смех. Тот самый – детский, счастливый, беззаботный, даже и не предполагающий, что что-нибудь дурное в этой жизни может иметь к нам какое-нибудь отношение.

Севастопольский рассказ

Кем была тетя Люба по профессии, я никогда не знал. Сколько я ее помню, она была просто дяди Мотиной женой – очень любящей и очень любимой.

Она была толстая, смешливая, говорливая. Она довольно много читала и умела хорошо и увлекательно пересказывать прочитанное.

Еще она славилась каким-то особенным, нетривиальным каким-то храпом. Об этом я даже когда-то написал целый рассказ, он называется «Мечты и звуки».

Дядя Мотя был мамин старший брат. И даже сильно старший – он был вторым ребенком в семье, а мама – пятым. И последним.

Он был морской офицер в чине, между прочим, капитана первого ранга. Но служил он не на судне, а на берегу. Он был инженер и занимался всякими портовыми сооружениями. И, кстати, не умел плавать, что многие годы служило поводом для дежурных шуток среди его родных и друзей.

Мне было все равно, где он служил и умел ли он плавать, потому что к нам он всегда приезжал в красивой капитанской форме, и это уже само по себе заметно повышало мой статус в нашем дворе.

Дядя Мотя и тетя Люба жили в Севастополе.

Когда я был ребенком младшего и среднего школьного возраста, мы с мамой почти каждое лето ездили туда, к ним. Мы проводили там примерно месяц, а иногда и больше.

Севастополь был тогда закрытым городом, и дядя Мотя всякий раз присылал нам приглашение. А потом город стал открытым, и мы ездили туда уже без всяких приглашений.

Я хорошо помню свой самый первый приезд. Я только что закончил первый класс и перешел во второй. Город как минимум наполовину был все еще в послевоенных руинах, что на меня произвело сильнейшее и мрачнейшее впечатление. Я видел настоящие землянки, в которых жили люди. До этого я видел такое только в кино или читал в книжках.

Кроме этого, мне ярко запомнилась знаменитая панорама «Оборона Севастополя», к тому времени только что восстановленная. Мне, помню, ужасно понравилось, что в настоящую телегу, нагруженную настоящим сеном и чем-то еще, – кажется, пушечными ядрами, – была впряжена совсем не настоящая, а нарисованная на холсте лошадь. И как же ловко там одно переходило в другое!

А также и тетя-экскурсовод сумела-таки завладеть моим готовым на все воображением посредством той самой специфической профессионально-взволнованной интонации, которая спустя сколько-то времени стала чудовищно раздражать и нарываться на всяческое недоброе пародирование, а тогда, по малости лет, принималась за непорочно чистую монету.

Бульвар, на котором располагалась Панорама, назывался, что вполне объяснимо, Историческим. Помню, как все мы – дядя, тетя, мама и я – шли по этому Историческому бульвару и я, решив пошутить, сказал: «Истерический бульвар».

Никто не засмеялся, и это меня настолько задело и смутило, что я, пытаясь заглушить обидное молчание, стал смеяться все громче и громче. И смеялся я до тех пор, пока смех мой, которому придуманное мною шутливое название для бульвара подходило гораздо больше, чем бульвару, не перешел в неудержимую икоту.

В те годы я вообще был необычайно смешлив. Ну и, как вы только что заметили, пошутить я тоже любил. А то, что это не всякий раз получалось, так что ж с того…

Дядя Мотя и тетя Люба, в свою очередь, довольно часто приезжали в Москву и всегда останавливались у нас.

Я очень любил, когда они приезжали. И не только во фруктах было дело, хотя и в этом тоже. Мне казалось, что они привозили с собой отчетливый черноморский дух, дух своего нарядного белокаменного города.

Последний раз они приехали к нам вместе по очень грустному поводу. У тети Любы обнаружили рак, и они прибыли на консультацию. В Москве им сказали, что нужна срочная операция, но при этом, сказал врач, тети Любино сердце в довольно плохом состоянии, и он, врач, не ручается, что оно, сердце, такую тяжелую и сложную операцию выдержит.

Решили все же рискнуть, и тетя Люба легла в больницу. Пока шла подготовка к операции, дядя Мотя, естественно, жил у нас и каждое утро уезжал в больницу, откуда возвращался поздно вечером, усталый, молчаливый, с опустошенным взглядом.

Потом была операция, и тетя Люба действительно, как и опасался врач, умерла прямо под наркозом.

На следующий день с утра мы все – резко постаревший за один день дядя Мотя, мать, отец, мой старший брат и я – поехали в больничный морг, чтобы проститься с тетей Любой. Через день или два ее тело должны были транспортировать в Севастополь, чтобы похоронить его на местном кладбище, рядом с родственниками.

В морге я был в первый раз. Мы все встали вокруг тети-Любиного тела. Дядя Мотя неотрывно и безмолвно смотрел на тетю Любу, а по его лицу текли слезы. Все остальные тоже заплакали. И мужчины.

А я – нет, у меня это как-то не получалось, хотя я знал, что надо, что так полагается.

Но я не плакал. Я неотрывно смотрел на очень знакомое, но совершенно чужое лицо тети Любы. И все не мог понять, как это так.

Это была, в общем-то, всего лишь вторая смерть в моей жизни. Первой, когда мне было восемь лет, умерла моя бабушка, мамина мама. Бабушка долго болела и умерла во сне. Мы жили вместе, и я спал с ней в одной комнате. Я проснулся ранним утром от голосов родителей. Они говорили тихо, чтобы не разбудить меня, но я проснулся. Я не слышал отдельных слов, но понял, что произошло. И, помню, плотно зажмурил глаза, притворившись спящим. Почему и зачем я так поступил, я не помню, точнее, не знаю.

После этого я долгое время боялся заснуть, потому что боялся не проснуться. Как бабушка. Со временем это прошло, но было это довольно долго, года полтора или даже два.

А тогда я стоял и оцепенело смотрел на тети-Любино чужое лицо.

В какой-то момент я заметил, что из ее ноздри выглядывает некрасивая засохшая козявка. Видимо, в тот же самый момент это же заметил и дядя Мотя. Потому что он как-то неуверенно и робко, чуть ли не на цыпочках просеменил к ее лицу и очень бережным, очень осторожным движением, как будто боясь ее разбудить, вынул эту самую козявку, после чего завернул ее зачем-то в свой носовой платок и положил в карман пальто.

Вот тут уже разревелся и я. И ревел от души.

Ревел ли я оттого, что почувствовал, как неудержимо и болезненно отпал от меня в тот момент целый пласт моей прошлой жизни – со своими маленькими, но непререкаемыми до поры до времени ценностями, приоритетами, авторитетами?

Понял ли я тогда, что не только дорогие мне люди рано или поздно исчезают непонятно куда, но и связанные с ними звуки, запахи, слова, мелодии, картинки, места перебираются из чувственного мира в ненадежную дырявую память?

Понял ли я тогда, что никогда больше не приеду в город Севастополь, который так любил в детстве?

Нет, конечно, я этого не знал, еще долгие годы после этого вынашивая какие-то призрачные планы паломничества в давно утерянный рай. Но несколько лет тому назад, после известных событий, я окончательно понял: ни-ко-гда. Never, как говорится, more.

Ничего этого я не знал и не чувствовал тогда, в тот день, когда, пятнадцатилетний, в запотевших очках, с кроличьей шапкой в руках, стоял в промозглом больничном морге у неживого тела любимой тетки. Просто стоял и плакал, стоял и плакал.

Самая честная

Однажды замечательный историк и литературовед Андрей Зорин прочитал цикл лекций, посвященных ключевым мифам русской истории. Последняя была посвящена «русской водке» как одному из важнейших символов так называемого русского мифа.

Любя и почитая Зорина, я бы непременно пришел послушать его, но мне это не удалось. Не удалось по уважительной причине – я в эти дни, к сожалению, находился далеко от Москвы.

Не зная, о чем говорил уважаемый профессор, но имея довольно богатый опыт общения с ним, я могу с большой степенью уверенности утверждать, что лекция его была на нужной высоте. Да и тема, согласитесь, не из последних…

Я прочитал лишь анонс, а тема эта уже зазвучала в душе сама по себе, не сообразуясь ни с чем, в том числе и с оставшимся для меня неведомым содержанием лекции.

Прежде всего мне захотелось чистосердечно и публично признаться в том, что из всего прочего, что люди часто или редко употребляют для радости, утешения и увеселения, я предпочитаю крепкое, а конкретно – именно ее, водку.

Она – как бы моя законная и постоянная. К ней я неизменно и покаянно возвращаюсь после коротких, хотя подчас и сильных увлечений, после шкодливых «походов налево» – к разным там граппам, кальвадосам, текилам и прочим сорокаградусным объектам иноземного происхождения.

Нет, как хотите, но водка – это водка.

Она универсальна и дружелюбна. Она ровна в общении. Она охотно и всегда содержательно поддерживает душевный разговор, когда нам грустно и одиноко, и деликатно молчит, когда человеку потребны тишина и покой. О ней легко и приятно говорить как о женщине – любимой, преданной, охотно и легко отзывающейся на любые движения твоей непредсказуемой души.

Знакомый славист-венгр, с которым мы однажды обсуждали сравнительные достоинства разных крепких напитков, сказал: «Водка лучше всего». Внутренне-то я с ним согласился, но из соображений толерантности сказал, что и их палинка, мне кажется, очень даже хороша. «Палинка хороша, – согласился венгр, – но водка… как бы это сказать…» В этом месте он стал энергично шевелить пальцами, подыскивая правильное русское слово. «Водка, – сказал он почти торжественно, – самая честная!»

По-моему, точнее не скажешь – даром что иностранец. Водка самая честная, это чистая правда.

И мы с ним налили по рюмке, чтобы немедленно, не сходя с места, убедиться в этой ее сугубой честности. И она нас, разумеется, не подвела.

Вообще-то, пить ее лучше всего с соотечественниками, наделенными схожим с твоим социальным и чувственным опытом. С соотечественниками, которым не надо всякий раз объяснять, что сначала рюмка, а потом уже ложка борща или маринованный гриб, а не наоборот.

Живя какое-то время в Германии, я взвалил было на себя нелегкое бремя культурного героя, пытаясь обучить диких немецких знакомцев пить водку по-нормальному, то есть перед едой, а не после. С закуской, а не без. И, главное, не произносить этого ужасного, оскорбляющего чувствительный слух выпивающего россиянина «nasdorowje». Если не знаешь, что именно говорится в этих случаях, не говори ничего. Вотще: выполнить миссионерский долг мне так и не удалось.

Но главное – даже не это. Как же я был изумлен, чтобы не сказать оскорблен в лучших чувствах, узнав однажды, что в немецком языке водка вовсе не жена и не подруга, а черт знает кто. Она там, представьте себе, не «она», а «он». Она там буквально «der Wodka», а потому пропеть немцу ту песню о водке, которую я исполнил в начале этого текста, совершенно невозможно. Ну! И о чем с ними говорить после этого? У них, кстати, и «смерть», и «война» – вовсе не фатальные тетки, как у нас, а грубые, поросшие дикой шерстью и лишенные всяческой привлекательности мужики.

Впрочем, «кофе» у них тоже мужского рода. Еще совсем недавно я бы добавил: «как у нас». А теперь уж не добавлю. Потому что бывший наш «кофе» уже вот-вот подвергнется унизительной кастрации, превратившись в бесполое и безвольное существо. «Оно» уже никогда не будет мне другом и братом, неизменно взбадривающим и протягивающим, если надо, руку братской помощи. Пить-то я его буду, разумеется. Но уже – по рутинной привычке и не более того. Без прежней радости. Язык – не пустая вещь.

Однажды, в конце восьмидесятых, мне позвонил незнакомый человек, на каком-то условном русском сообщивший, что он из Польши, что он друг такого-то, то есть моего давнего приятеля и переводчика, и что он был бы рад повидаться и познакомиться. Я пригласил его к себе. Он пришел. Пришел не один, а в сопровождении литровой бутылки «Выборовой».

Это было как никогда кстати – в Москве свирепствовала горбачевская антиалкогольная кампания.

Мы с гостем сели за стол, налили, и взаимоинтересное общение началось. Интересное прежде всего в лингвистическом отношении.

Мой новый знакомый знал штук пятнадцать русских слов, я – штук восемь польских. Сначала мы выпивали и лишь улыбались друг другу, обозначая сдержанную радость от самого факта общения. Но надо было что-то и говорить.

И мы говорили. А также слушали и даже понимали.

Боковым зрением следя за процессом исчезновения жидкости в бутылке, я обнаружил очень интересную закономерность.

Я заметил, что пока мы употребляли первую треть, гость старался говорить по-русски и понимать, что говорю я. Это было нелегко.

На второй же трети я, как мне показалось, довольно бегло заговорил по-польски. По крайней мере, настолько, что поляк хорошо меня понимал и даже смеялся в наиболее удачных и остроумных местах.

Когда мы перешли этот рубеж и приступили к последней трети, мы заговорили каждый на своем языке, прекрасно понимая друг друга. Языковой барьер был сметен окончательно.

Так, «Выборова» легко и непринужденно сыграла ту самую коммуникативную роль, какую в наши дни играет, допустим, какой-нибудь малоповоротливый «Гугл-переводчик».

Исторический опыт убеждает нас в том, что именно они – водка и язык, скрепленные между собой невидимыми, но неразрывными нитями, – служат столь же тайной, сколь и мощной основой всей нашей жизни и всей нашей истории. Связь эта гораздо глубже, чем наши возможности ее постичь, а потому мы можем лишь строить догадки. Например, о том, что и то и другое дает нам иллюзию свободы и на какое-то время способно примирить с недружелюбной реальностью.

А потому ни то ни другое совершенно не терпят посягательств на свою выстраданную веками автономность. А потому во все времена все антиалкогольные кампании и все попытки реформ языка, какие бы формы они ни принимали, с какими бы благими намерениями и с какой степенью радикальности ни проводились, воспринимались как приметы близкого – для кого-то долгожданного, для кого-то катастрофического – конца текущей исторической эпохи.

Свадьба

Помню, помню. Сколько себя помню, помню и это. Помню, что в один из самых темных и студеных дней года все прогрессивное человечество с небывалым подъемом отмечало день рождения великого вождя и учителя. И отмечало до тех пор, пока…

Ладно. Об этом учителе и вожде я ничего говорить и писать не буду – хватит уже, я считаю. Хватит. Я лучше расскажу про что-нибудь совсем другое. Про свадьбу, например. Да, представьте себе, про свадьбу!

Я рос в коммуналке, а поэтому разных свадеб насмотрелся вдоволь. И в квартире, и во дворе.

Но я хочу рассказать про самую первую свадьбу, которую я запомнил не как шумное, в ритме звучащего патефона мелькание разноцветных пятен, а как именно свадьбу – с женихом, с невестой, с гостями.

Примерно с тех пор, как я стал кое-как различать отдельные слова и фразы в гомогенном речевом «шуме времени», я постоянно слышал, не пытаясь даже понять значения не вполне понятных слов: «Топится, топится в огороде банька. Женится, женится мой миленок Ванька».

Так пела на кухне в густом котлетном дыму соседская Маруся, женщина малограмотная, добрая и веселая.

Про «баньку» я знал. В баню за отсутствием в квартире ванной меня таскал отец и там яростно тер мне спину жесткой мочалкой. Но это знание с глаголом «жениться» увязывалось как-то не очень.

«Миленок» был, пожалуй, ближе к делу. Потому что миленком назывался муж этой самой Маруси. И был он никакой не Ванька, а, кажется, Мишка. Она же за глаза называла его именно «миленком». Именно поэтому я долгое время, пока не стал взрослым, твердо знал, что миленок – это вечно пьяное, слюнявое с оловянными глазами чудище, месяцами где-то пропадавшее, а потом появлявшееся в нашей квартире, отнимавшее у Маруси все деньги, что она зарабатывала мытьем полов в школе и на лестнице нашего дома, и снова – к явному облегчению жильцов, включая и саму Марусю, – исчезавшее на неопределенное время.

«Вот у всех мужики как мужики, – сокрушалась Маруся в минуты откровения. – Нюркин спьяну под поезд попал. Шуркиного прямо у проходной зарезали. А мово-то миленка никакая холера не берет. Э-эх!»

В определенной социальной среде такой тип супружеских отношений считался если не нормой, то, скажем так, вариантом нормы.

Помню, например, такой эпизод, тоже из детства. Какой-то у нас в квартире был ремонт. То ли полы перестилали, то ли еще чего.

А в разгар этого ремонта мой отец уехал в какую-то очередную командировку, и рабочие об этом знали.

Однажды утром мама, умываясь на кухне под рукомойником, так стремительно и так неловко как-то опустила голову, что сильно ударилась лицом об этот самый рукомойник. Под глазом, конечно, расцвел выразительный синяк.

Пришли рабочие. Молча посмотрели. Покачали головами. «Вернулся, значит?» – сочувственно спросил один из них.

Но мы отвлеклись. Я-то ведь обещал про свадьбу. Вот вам и свадьба.

Эта свадьба случилась в конце декабря 52-го года. А возможно, что и в Тот Самый день, в последний день рождения учителя и вождя.

Вождю и учителю оставалось пыхтеть своей трубкой чуть больше двух месяцев, и, хотя «Дело врачей» началось чуть позже, в январе следующего года, юдофобская истерия была в самом разгаре.

Я помню, как в один из этих дней из школы мой старший брат пришел заплаканный, что меня совершенно потрясло. Он же был взрослый, ему было целых пятнадцать лет, он же никогда не плакал, он был храбрый и, конечно, самый сильный.

Он сказал: «Сегодня Нина Дмитриевна на уроке литературы заставила всех в классе по очереди встать и сказать, кто какой национальности». Он сглотнул постыдные слезы и тихо добавил: «Я там такой один». Мама лишь вздохнула, бабушка произнесла что-то на идиш и вышла в другую комнату, а я вообще ни черта не понял.

Ну вот, мы, кажется, снова отвлеклись. Мы же про свадьбу вроде! Да, про свадьбу. Итак.

Мне пять лет. И я помню если не всё, то почти всё.

Помню, что замуж выходила соседка Галя Фомина, студентка педагогического института, та самая, что учила меня буквам посредством бублика. «Вот целый бублик. – говорила она, – это буква „о“. А это (и она ломала бублик пополам) буква „с“».

Я помню эти приготовления. Я помню, что творилось на кухне. Я помню, как наряжалась Галя и ее родители. Помню, что ее отец, летчик в отставке, Сергей Александрович надел на себя все боевые ордена и ходил по коридору, слегка позвякивая…

И я помню общее волнение, постепенно перешедшее в панику, потому что жених не просто опаздывал, а опаздывал как-то очень сильно.

«Он передумал! Он решил меня бросить!» – плакала бедная Галя. «Да не выдумывай, пожалуйста! – успокаивали ее и родители, и все соседки. – Не такой Леня человек, чтобы…»

Я этого Леню видел. Я уже знал, что он был врач, причем детский, и что его фамилия была Танкилевич. Запомнил я эту фамилию потому, что она была созвучна слову «танк». А именно, как я узнал, из горящего танка сумел выбраться в 43-м году этот самый Леня, но выбрался не весь – без руки. Его пальто на вешалке в прихожей легко было распознать по рукаву, глубоко засунутому в один из карманов. Я хорошо помню это пальто – серое в елочку, такая ткань была редкостью в те годы. Трофейный, видимо, матерьяльчик.

Время между тем шло. А Лени все не было.

И наконец он пришел.

Я все видел, – я, естественно, болтался в коридоре. Я все видел и слышал, мало что понимая, но заражаясь всеобщей нервозностью и тревогой.

«Что? Почему? В чем дело, Леня?» – накинулись на него все. Но он, никому ничего не объясняя, подошел к Гале и сказал совсем непонятную мне вещь. Он сказал: «Галка, извини меня. Я два часа ходил вокруг дома, чтобы дать тебе возможность как следует подумать. Вдруг ты решишь отказаться».

Дальше произошло нечто уж совсем непонятное, потому что он немедленно и совершенно для меня неожиданно получил от Гали по физиономии.

Дальше произошло нечто еще более непонятное, потому что Леня этот, вместо того чтобы обидеться и дать сдачи, обнял Галю и стал просить у нее прощения.

«Ничего себе! – думал я. – Это что, и мне, что ли, когда-нибудь так же вот придется?»

А потом была свадьба. И она была, кажется, очень веселая.

Помню, как кто-то пронес мимо меня гитару с огромным алым бантом. Помню, как кого-то с шутками и прибаутками вывели на крыльцо «немножко продышаться». Помню, как кто-то пел под гитару «в огороде бабка, в огороде Любка, в огороде ты, моя сизая голубка».

И забудешь разве огромное блюдо с «наполеоном», которое я не выпускал из поля собственного зрения, пока не получил счастливую возможность принять и свое посильное участие в его стремительном опустошении.

Помню всё. А имеет ли это воспоминание какое-нибудь отношение к упомянутой в самом начале дате, я и сам не знаю. Можно считать, что не имеет. Можно считать, что имеет, причем самое прямое и непосредственное. Можно всё.

Оно нас ищет

Сначала включается память.

Ну вот хотя бы встреча Нового 1954-го года. Я засыпаю под гомон взрослых голосов, раздающихся из соседней комнаты. Там родители, соседи, старший брат, кто-то из родственников. Утром я просыпаюсь, когда все еще спят, и засовываю руку под подушку. Все на месте, предчувствия не обманули! Большая картонная папка с названием «Круглый год»! Развязываем тесемки! Внутри – иллюстрированный календарь, какие-то веселые и яркие поделки из бумаги и картона. Что-то там предстоит вырезать, склеить, сложить – красота! Год обещает быть бесконечно долгим и, разумеется, бесконечно радостным. Счастье! Счастье в химически чистом виде.

Потом – 1956-й. Мне разрешили встретить его вместе с взрослыми. Да и все равно ведь мне спать-то особенно и негде: к нам приехали дядя и тетя из Севастополя. Все равно ведь спать всем придется вповалку. Откуда-то возникла ранее неизвестная мне женщина по имени Клара. То ли чья-то родственница, то ли просто знакомая. Но чья? Никогда – ни прежде, ни потом – я ее не видел. Она приехала с аккордеоном. В потрепанном кожаном футляре. Ничего себе! Аккордеон (трофейный, разумеется) переливался в свете оранжевого абажура всеми своими перламутровыми боками. Клара играла и пела слегка дребезжащим низким голосом курящей женщины. Ее волосы были выкрашены в ярко-рыжий цвет. Она мне показалась старой и некрасивой. Но она играла на аккордеоне! Счастье? А то нет!

Потом – 1961-й год. Как-то так получилось, что встречали его только родители и я. Дома. Сначала мне, скептичному подростку, это казалось скучным, и я некоторое время «делал лицо». Но примерно в час ночи отец включил проигрыватель и поставил какую-то пластинку. Потом другую. И в какой-то момент родители решили потанцевать. И потанцевали. Да еще как! И так они увлеклись зажигательным своим танцем, что снесли к чертям новогоднюю елку. Остаток ночи мы все трое дико хохотали, восстанавливая елку, собирая веником осколки от разбившихся шариков и развешивая уцелевшие, подобранные с полу игрушки. Редко я видел родителей такими веселыми и легкими. Счастье ведь!

Потом – 1963-й. Встреча Нового года на даче у кого-то из одноклассников. Собрался «класс». Десятый «А». Нарядные девочки. Мальчики быстро напились и стали ходить по двое и по трое на крыльцо покурить. Мне нравилась одна девочка, которая мне ничего не сказала, зато другая сказала, что я «не такой, как все». Все равно – счастье!

Потом – 1971-й. Я зашел в мастерскую к другу-художнику, чтобы вместе с ним идти встречать Новый год к другому нашему общему другу. Мастерская находилась в Столешниковом переулке, во дворе того самого дома, где располагалась знаменитая, очень популярная в те годы общественная уборная. Когда мы вышли из мастерской на улицу, мы увидели, что двери уборной распахнуты настежь, что там горит яркий праздничный свет, что там накрыт бесхитростный стол, сооруженный из какой-то доски и двух табуреток, а за столом сидят две принарядившиеся по такому случаю уборщицы и двое их задушевных дружков. И что они радостно и весело, смеясь и чокаясь непонятно чем, провожают уходящий год. И, судя по всему, готовятся встретить новый. По-моему, это все-таки счастье!

Потом – 1979-й. За несколько дней до Нового года в Москве установился небывалый мороз. Примерно под сорок. В таких случаях говорят, что «старожилы не упомнят». Впрочем, настоящие старожилы, а не такие, как я, говорили, что такая зима была в сорок первом.

В московских квартирах полопались трубы. В помещениях было градусов пять или шесть.

Мы этот Новый год встречали дома.

Кроме нас с женой, был еще один гость, наш друг, приехавший из Ленинграда. Он еле-еле поспел к нам к половине двенадцатого. Поезд, на котором он ехал, часа на три застрял где-то на подступах к Москве. В поезде тоже практически не было отопления, и пассажиры, ехавшие в столицу встречать Новый год, уже начали вынимать из сумок все жидкие и твердые атрибуты ускользающего от них праздника, которые они везли с собой.

Мы сидели в шубах и зимних сапогах. Пили в изрядных количествах водку. Она совершенно не пьянила. Она вся уходила на ненадежный и очень недолгий обогрев.

После часа ночи стали подтягиваться разные друзья. Один из них был на машине. Он решил не заглушать мотор. Во-первых, потому, что потом бы машина не завелась. Во-вторых, мы все по очереди, по трое плюс водитель, постоянно бегали погреться в машине.

Один из гостей рассказал, что, идя по ночной совершенно пустой столице, он встретил на улице двух удивительных людей. Они были явно иностранцы, судя по всему, американцы – юноша и девушка. Девушка была белая, а молодой человек – темнокожий. Они были одеты в легкомысленные легкие курточки и с картой в руках растеряно озирались по сторонам. Причем казалось, что страшный мороз их как-то ничуть не беспокоил. Увидев моего приятеля, они ужасно обрадовались и спросили его по-английски, где здесь ближайшая синагога. Он, стараясь не сбавлять шага, на бегу сообщил им, что, во-первых, в обозримом пространстве синагоги нет вовсе, а если бы даже она и была, то уж точно была бы закрыта в полвторого ночи. Они вежливо поблагодарили и, кажется, не очень-то ему поверив, пошли дальше, вертя туда-сюда карту и оживленно что-то обсуждая. Видимо, крепко все-таки надеялись они на синагогу.

Потом мы, именно в том виде, в каком были – в шубах, шарфах и шапках, – улеглись спать вповалку, для тепла тесно прижавшись друг к другу. Поздним утром приехал еще один гость – с двумя бутылками водки, с маминым холодцом и капустным пирогом, с обильным, ободряюще благоухавшим паром изо рта.

Мы, повылезав из-под холодных одеял и потирая руки, снова уселись за стол. И, поверьте, все это вместе было настоящим неповторимым счастьем, запомнившимся во всех мелких деталях.

Потом подключается память других. Ну, моей мамы, например. То есть память, все равно ставшая моей.

Во время эвакуации, в Уфе, рассказывала она, ей запомнилась встреча Нового 1944-го года. Под самый Новый год им выдали по карточкам немножко водки. «И вот, – рассказывала мама, – мы с девочками взяли эту водку, разбавили ее водой, добавили туда лимонной кислоты и питьевой соды и получилось настоящее шипучее шампанское. Им мы и чокались. И было ужасно весело». Уверен, что было не просто весело, а что это было настоящее счастье. А иначе бы и не запомнилось.

Еще бы не запомнилось, если накануне она получила письмо от своего мужа, моего отца. Письмо с Ленинградского фронта, которое шло месяца полтора. В письме отец писал, что он получил легкое ранение в ногу, что немножко полежал в госпитале и что теперь у него все в порядке и он вернулся в свою часть. В письме он просил поцеловать сына, то есть моего четырехлетнего старшего брата. Если не это счастье, то что же? Это письмо и сейчас хранится у меня.

Да и еще было много всякого счастья, всего и не упомнишь. Оно, счастье, вообще подстерегает нас повсюду. А вы не знали разве?

Я, собственно, что хочу сказать? Я хочу сказать, что счастье – это вовсе не состояние, обусловленное рядом внешних, внеположных нам факторов или событий. Это, скорее, то, что не всегда помнится, но зато когда вспоминается, то обдает таким немыслимым жаром! Счастье – это всего лишь счастье и больше ничего. И не мы его ловим, а оно нас.

В одном из моих давних поэтических текстов есть такое место: «Нас счастье ищет, а найти не может». Вот именно! От нас ведь требуется лишь сущая ерунда – не запираться, не уклоняться, не убегать, не отмахиваться.

И именно Новый год со всеми его елками-палками и прочими хорошо или плохо организованными, трудоемкими, дорогостоящими, вредными для здоровья, сверкающими и мерцающими чудесами существует как привычный фон, уходящий корнями в далекое детство и в столь же смутную, сколь и горячую память о нем и о многом другом; тот надежный фон, на котором это внезапное и пронзительное счастье имеет хороший шанс вдруг проступить со всей немыслимой отчетливостью и неопровержимой наглядностью.

Помню всё

Все знают, что в Питере «парадная», а в Москве «подъезд». Но «подъезд» был не всегда. В годы моего детства он назывался почти так же, как в Ленинграде, но с маленьким отличием. Маленьким, но существенным. В Москве было «парадное». Именно так, в среднем роде.

Почему? Возможно, что ни почему – а просто так сложилось. А возможно, потому, что «парадная» – это лестница, а «парадное» – это крыльцо, такой как бы след старой – одноэтажной и деревянной – Москвы.

В парадное входили и из него выходили. Громко хлопали дверьми. Вкатывали и выкатывали велосипеды и детские коляски. Выскакивали стремглав во двор с бутербродом в руке. «Сорок восемь, половину просим!» – дико орал, вынырнув из соседнего парадного, ненасытный Витька Новиков. После такого ритуально-магического заклинания приходилось делиться, таков закон двора.

В этих дворах, впрочем, происходило иногда и нечто совсем незаконное и даже вовсе не объяснимое.

О существовании Даниила Хармса мы узнали лишь много лет спустя, а его многочисленные персонажи жили и активно действовали и в метафизическом, и в физическом пространстве коммунального бытия.

Так однажды в синем сатиновом халате и в галошах на босу ногу стремительно выскочила из парадного совсем незнакомая мне женщина и резво помчалась по периметру квадратного двора.

Вслед за ней не менее стремительно выскочила другая и тоже незнакомая женщина, тоже в халате и вовсе босиком, но зато с березовым поленом в руке. Она довольно шустро нагнала первую женщину и от всего сердца огрела ее поленом по спине, истошно вопя при этом: «Отстанешь ты от меня, зараза, или нет!»

После чего она столь же стремительно вбежала обратно в подъезд, громко хлопнув дверью.

Куда при этом подевалась женщина, ударенная поленом, я как-то упустил из виду. Куда-то, в общем, она подевалась…

Парадное, да…

В парадном грелись, в парадном выпивали, в парадном целовались, в парадном пахло…

Ух, как незабываемо пахло в парадном в годы моего коммунального детства. Этот запах – один из тех праздников, что всегда со мной.

Вот ни с того ни с сего как выскочит, как выпрыгнет из какой-нибудь подворотни притаившийся в складках времени дух того самого парадного – канонический коктейль из подвальной сырости, прелой капусты, засоренного сортира и кошачьих любовных восторгов. И ты немедленно, как в глубокий обморок, впадаешь в блаженное и мучительное детство. Прямо в середину пятидесятых годов. Прямо в самую гущу огромной, как галактика, коммунальной кухни.

Из кухни тоже пахло. И еще как. Но в отличие от парадного, с его устойчивым, монотонным, хотя и сложносоставным духом, кухня в этом смысле была бесконечно разнообразна и не всегда предсказуема.

Вот, например, невыветриваемый из памяти великий запах маминого пирога, доносившийся из кухни в один из весенних дней пятьдесят второго года.

Это один из первых более или менее теплых дней. Сегодня я гулял уже не в шубе, а в длинном, на вырост, пальто с хлястиком.

А сейчас уже почти вечер. Стол накрыт. На столе нарезанный сыр с ярко-красной корочкой. Только что мама отдала мне цифру «2», выковыренную из этой корочки. Я держу эту красивую цифру в руках и думаю, во что бы такое мне с ней поиграть.

Потом приходят две девочки и три мальчика. Брат открывает им дверь. Они что-то ему говорят и суют в руку что-то разное, завернутое в оберточную бумагу. Вот книга «Два капитана», вот флакон одеколона, вот перочинный ножик, вот еще что-то.

Брат не очень естественным голосом говорит всем по очереди «спасибо», и все входят в комнату. Девочки слегка одергивают платья, мальчики синхронно достают из нагрудных карманов расчески и причесываются.

На столе, кроме упомянутого сыра, – салат, бутерброды с колбасой и шпроты. В вазе – яблоки. Из кухни уже пахнет тем самым пирогом. Но пирог позже, к чаю.

Потом патефон, «Рио-Рита», танцы. Девочки – с девочками, а мальчики вообще не танцуют, стесняются.

Они все взрослые, не то что я. Мне пять лет всего, а брату и его гостям целых четырнадцать.

Это день рождения моего брата. Его уже несколько лет нет на этом свете, а память, ни на что не обращая внимания, как ни в чем не бывало, знай себе делает свое дело.

Память делает свое дело в безразмерном кухонном пространстве, расставляя и меняя по своему усмотрению декорации и, повинуясь собственному капризу, вытаскивая на сцену все новых и новых участников.

Вот, например, позевывая, входит в кухню в майке-«алкоголичке» и в брюках с подтяжками человек Соловьев. У него, кажется, вовсе не было имени. Все называли его просто Соловьев. Он и сам себя так называл, причем говорил он о себе всегда в третьем лице. Он был сколько-то-юродный брат женщины Ларисы.

Он приехал из провинции и какое-то время прожил в Ларисиной комнате. Потом куда-то незаметно исчез. Позже я узнал, что он был госпитализирован в психиатрическую клинику. А куда он делся потом – остался ли там навсегда или уехал на родину, – я не знаю. Во всяком случае, в нашей квартире я его больше не видел.

А мне он, между прочим, очень нравился.

Во-первых, он – повторяю – говорил о себе в третьем лице. Например, так: «Человек-Соловьев поел-покушал! В аппетите сытность, в здоровье поправка!»

Что означали эти загадочные конструкции, претендующие на статус афоризмов, я не понимал тогда, не понимаю и теперь. Но мне это нравилось.

А еще он, когда сердился, укоризненно говорил: «Хамства недолюбливают! Баловства недолюбливают!» Уже не просто в третьем лице, а еще и во множественном числе. И это мне тоже нравилось.

А больше всего мне нравилось, что Соловьев был, что называется, «человек-часы». В любое время суток у него можно было спросить, который час, и он, не глядя ни на какие часы, четким военным голосом произносил точное время, отличаясь от соответствующей телефонной службы «100» лишь тем, что мог позволить себе ошибиться на минуту или две. Это добавляло к его редкому дару дополнительного обаяния.

Или вот стоит посреди кухни холостяк Залипский, а культурная женщина Галина, обтерев руки фартуком, неумело завязывает галстук на его шее.

Залипский недавно грохнулся с лестницы в темном парадном и сломал руку. Теперь рука его была в нарядном белоснежном гипсе, и он никак не мог сам себе завязать галстук.

А завязать было надо. Потому что полчаса тому назад Залипский утробным голосом говорил в телефонную трубку: «Натэллочка, нам необходимо встретиться именно сегодня. Лучше всего прямо сейчас. Да-а. А то потом ведь, я знаю, начнутся ваши традиционные три дня. А потом – еще-о что-нибудь. Ну-у, прекра-асно…»

Женщины на кухне за глаза говорили между собой, что Залипский «ходок». Хотя странно: ни на одного из бородатых ходоков с мешками и в лаптях, изображенных на репродукции из «Огонька», он ничуть похож не был. Напротив: он был хорошо выбрит, носил красивый ровный пробор, и за ним всегда тянулся длинный шлейф одеколона «В полет».

Мужчины, курившие в коридоре, – тоже за глаза – часто произносили его фамилию, меняя ударное «и» на «у». Судя по их игривым интонациям, это означало примерно то же самое, о чем говорили женщины.

Или прямо буквально посреди кухни на шаткой табуретке сидит одноногий и не очень трезвый дядя Коля с баяном. Он играет на баяне и поет «На границе часто сниц-ца дом рад-но-о-ой».

А женщина Клавдия Николаевна, семье которой когда-то принадлежала вся квартира, вытирает влажные глаза фартуком. Всплакнула ли она от песни или оттого, что в этот же самый момент режет лук для котлет – кто знает…

Я помню клубящихся в густом котлетном дыму теток в разноцветных халатах, вертлявого мальчика Костю, пытавшегося вытащить из-под тумбочки закатившийся туда резиновый мячик, безумного седого Соломона, стоявшего в дверях с шахматной доской и бессмысленной улыбкой, манящий запах жареного лука и безвозвратных волшебных котлет. Помню всё.

Беспамятные даты

Пена требует отстоя

Казалось бы, зачем было обращать отдельное внимание на мелькнувшее где-то сообщение о том, что «министр культуры потребовал запретить критику советских мифов». Чему тут особенно удивляться-то? В наши-то дни…

Но я все же заметил. Видимо, потому, что в этой небольшой фразе интересными и значительными мне показались буквально все слова и их сочетания.

«Запретить критику» – это и само по себе хорошо звучит, а уж «запретить критику мифов», да еще и «советских» – хорошо вдвойне.

Официальная риторика советского времени тоже опиралась на мифы, заменяющие историю. Но мифы там упорно назывались именно «историей», неловко, хотя и навязчиво мимикрируя под базовые категории современного мира. Слова «история», «исторический» использовались постоянно и назойливо. «На крутых поворотах истории», «исторический съезд», «исторический пленум», «исторический доклад на историческом съезде, ставший историческим документом исторической эпохи». И горе было тому, кто миф посмел бы назвать мифом!

Нынешние решили обойтись без всякой «истории», даже в кавычках.

Стилистика нынешней пропагандистской машинерии построена на том, что в искусствознании называется «обнажением приема». Поэтому они ничуть не стесняются миф называть мифом.

В общем, министр «требует». Он требует в интересах защиты конституционного строя и территориальной целостности государства, а также в рамках антисанкционных мероприятий и тотального импортозамещения полной отмены действия мировой истории на территории Российской Федерации, а также привлечения к ответу всех тех, кто под видом критики протаскивает… ну и так далее, пусть сами думают, их учить не надо.

Мифологическому архаическому сознанию свойственно третировать реальный современный мир как мир, утративший доверие, как мир утомительный и докучливый, враждебный прежде всего тем, что он постоянно и настойчиво требует осмысления. А какой смысл в том, что нельзя понять и осмыслить раз и навсегда?

А когда мир, живущий в категориях волшебной сказки, на своих условиях пытается взаимодействовать с миром реальным, время от времени уродуются реальные человеческие судьбы и проливается реальная, совсем не сказочная кровь.

Неразличение яви и сна, а также прямых и переносных смыслов слов, образов, понятий – это вообще проблема невзрослых людей и невзрослых обществ. Так что стоит ли изумляться по поводу различных причудливых, мягко говоря, сюжетов, связанных с культурой и искусством. Стоит ли удивляться тому, что те или иные объекты искусства способны, оказывается, «оскорблять чувства», хоть религиозные, хоть патриотические, хоть какие.

И это притом что даже дети в своих детских играх учатся различать область реального и область условного посредством таких взаимопонятных терминов, как «понарошку» или «как будто». «Давай, я как будто буду продавец, а ты как будто будешь покупатель».

И конечно, то обстоятельство, что субъектом подобного «требования» выступает какой-никакой, но все же министр, и при этом, что особенно пикантно, министр именно культуры, а не, допустим, рыбного хозяйства, придает этому сюжету особую прелесть и остроту.

Существуют в нашем родном языке глаголы, посредством которых в разные времена и с разными последствиями жгли – по бессмертной формуле национального российского гения – сердца людей. Иногда – дотла. Иногда – не в метафорическом, а в самом буквальном смысле, вместе с самими людьми.

Таков и глагол «требовать».

Я еще, как ни странно, застал остатки старорежимных словесных формул наподобие висевшего еще в начале семидесятых годов на стене Елисеевского магазина бодрого призыва «Требуйте свежую осетровую икру» при полном отсутствии не только свежей, но даже и не очень свежей, и не только осетровой, но и какой-либо другой икры. А также помню, как, балансируя по шатким дощечкам, проложенным поверх недвусмысленного вида и запаха лужи, полноводно разлившейся по полу общественного сортира, я был развлечен видом ржавой, висевшей на одном гвозде таблички с надписью «Требуйте свежих салфеток». Ага, «салфеток». Ну да, «свежих». Далась же им эта «свежесть».

Но в основном «требования» были иного, куда менее забавного свойства. В основном в разные годы отовсюду доносилось: «Требуем прекратить агрессию такой-то военщины против того-то и сего-то» или, несколько раньше: «Требуем смертной казни для бешеных троцкистских собак и убийц в белых халатах».

А в годы моей «застойной» молодости главное и повсеместное требование времени было сформулировано с беспощадной ясностью и последней прямотой: «Требуйте долива пива после отстоя пены». И эта поистине народная формула была понятна всем и каждому – от балбеса-школьника да зануды-пенсионера. Это вам не какая-нибудь там «критика мифов», это сама народная жизнь, где мифы и их критика в полной гармонии сосуществовали в многочисленных дискуссионных пространствах, примыкавших к пивным ларькам.

А теперь? Какой такой долив? Нет никакого долива. Остались только пена и отстой. И обильная пена, как мы видим, настойчиво требует полного отстоя.

Аврора Залповна, или Эхо Октября

Случился несколько лет тому назад славный юбилей. И отпраздновался он, надо заметить, до обидного незаметно.

А вот по мере его приближения неизбежно нарастал тот медийно-идейно-научно-аналитическо-политический шум, который лишь очень приблизительно и чересчур политкорректно можно было обозначить как «общественную дискуссию».

А я в преддверии этого календарного явления пытался вспомнить, сколько таких «великих годовщин» я пережил, так сказать, лично.

Ну например, в один из юбилейных годов я родился. Но помнить его по понятным уважательным причинам я не могу.

Зато я хорошо помню сороковой юбилей – 57-й год. По моим воспоминаниям, хороший был год, веселый, несмотря на то что в начале лета умерла бабушка.

Но зато потом, сразу же, прошел Фестиваль молодежи и студентов. В воздухе витал дух… не свободы, нет, – какого-то скорее плохо отрефлексированного, но хорошо ощутимого легкомыслия. Не знаю, как сказать точнее.

Мне десять лет. Канун праздника. Телевизор. На трибуне Хрущев. Торжественное заседание. Хрущев говорит бесконечно долго. Заглядывает соседка, женщина со странным именем Ганя.

У нее нет телевизора. Она ждет, когда уже можно будет прийти к нам, чтобы посмотреть праздничный концерт.

Ох, знаю я эти праздничные концерты! Ох как я их помню и как не забуду я их никогда! Сначала – хор. Вано Мурадели! «Партия наш рулевой!» Сцена из спектакля «Кремлевские куранты». Отрывок из поэмы В. В. Маяковского «В. И. Ленин».

«Еще не кончил трепаться?» – весело и непочтительно спрашивает Ганя. Уже, в общем-то, можно. Уже 57-й.

Помню также и ноябрь 67-го года. Пятидесятилетие. Это был, насколько я помню, единственный раз, когда мне не удалось отвертеться от демонстрации. На демонстрации было, как ни странно, весело. Девчонки-однокурсницы, заветная фляжка во внутреннем кармане пальто и вообще – двадцать лет.

77-й и 87-й совсем никак не запомнились. Они проскочили мимо на полном ходу. Звеня и подпрыгивая, как пресловутый пятак из школьного учебника грамматики, они укатились куда-то в неизбежно светлую даль, в направлении, видимо, той самой «коммуны», где планировалась долгожданная «остановка».

Но и помимо юбилейных дат ритуальные терминология, фразеология, синтаксис, эмблематика всего круга разноприродных явлений, объединенных понятием «Великий Октябрь», ничуть не позволяли о себе забывать.

Каждый год накануне 7-го ноября – упомянутые уже Торжественное заседание, праздничный концерт, кинофильм «Ленин в октябре». Под видом кинохроники показывали кадры «штурма Зимнего», снятые, как выяснилось позже, режиссером Эйзенштейном. Картинка с мальчиком, бодро карабкающимся по чугунным воротам дворца, украшала также и школьные учебники истории.

Трудно уловить и зафиксировать в памяти тот исторический момент, когда привычная и неизбежная, как рыбий жир, семиотика «Октября» стала вдруг в общественном сознании подвергаться иронической рефлексии. Когда реплики из канонических кинофильмов или устойчивые пропагандистские конструкции становились элементами фольклора.

В каком классе – в восьмом или в девятом – мы стали «газговагивать» друг с другом, пародируя специфическую дикцию киношного «Ильича»?

Сколько лет было тому из нас, кто придумал, что завучиху Клару Марковну, преподававшую историю в старших классах, на вполне законных основаниях можно было называть «Карлой Марксовной»?

И в какие годы – в пятидесятые или в шестидесятые – в одном учебном заведении студенты стали именовать преподавательницу по имени Аврора Залмановна «Авророй Залповной»?

Интересно, кстати, что слово «залп» в сочетании с «Авророй», которая, разумеется, богиней стала существенно позже, чем побывала крейсером, я узнал гораздо раньше, чем то же самое слово в контексте популярного словосочетания «выпить залпом».

Потому что чуть ли не с рождения все твердо знали, что «Залп „Авроры“ возвестил начало новой эры». И никак иначе. Именно «возвестил». Именно «новой эры». Именно «залп».

А потому и не может и никогда уже не сможет стереться из памяти картинка из далекого коммунального детства.

Помню, как женщина Галина выносила на кухню полугодовалого младенца Николая. Рыжего, смешного. Тетки улыбались и делали ему «козу рогатую» сквозь котлетный туман. Младенец, скованный пеленкой, кряхтел и краснел лицом. Потом он, к всеобщей радости, оглушительно пукал.

«Ух ты-ы-ы! Прямо залп „Авроры“», – говорила нежно Галина и смеялась. И на кухне все тоже смеялись, кроме, конечно, партийной Серафимы Михайловны, выражением лица, слабым покачиванием головы и легким поджатием губ как бы говорившей: «Этим не шутят!»

Впрочем, и сама она тайно улыбалась. Я видел. От детского цепкого взгляда не укроетесь, Серафима Михайловна.

Евровидение

Во внутреннем дворике одного московского кафе я увидел забавный аттракцион. Посреди двора располагался стилизованный пластиковый бык, чьи судорожные телодвижения управлялись с помощью специального пульта. За пультом сидел молодой человек и со скучающим видом нажимал на какие-то кнопки и пошевеливал какими-то рычажками.

На спину быка взгромоздилась слегка подгулявшая барышня и, характерно повизгивая, некоторое время пыталась усидеть верхом на беспокойном крупном рогатом объекте. Пыталась она, впрочем, не очень долго, потому что бык с помощью управляющего им оператора и при разнообразных возгласах группы поддержки довольно быстро скинул лихую наездницу на мягкую надувную поверхность.

Все мы знаем, как разрозненные фрагменты уличной речи отзываются в нас то регулярным стихотворным метром, то расхожей цитатой из школьной программы, а мимолетные визуальные впечатления – популярными сюжетами мирового изобразительного искусства.

Так и тут. За все то недолгое, но яркое и шумное время, что девушка, хохоча и взвизгивая, провела на спине игрушечного быка, моя культурная память успела-таки ткнуть меня носом в знаменитое полотно художника Серова «Похищение Европы».

Ну а дальше последовала внутренняя словесная игра. В голове стали непрошено крутиться «Посещение Европы», «Поглощение Европы», «Покушение Европы»…

Ну а потом, конечно же, «Закат Европы», «Захват Европы», «Прокат Европы», «Примат Европы», «Газават Европы», ну и так далее – простор для воображения открыт во все стороны. Присоединяйтесь!

А все это почему? Да понятно почему. Потому, думаю, что вокруг идут нервознейшие разговоры и темпераментнейшие споры о Европе. Нет, не о той, которую спер прикинувшийся быком, которому «не позволено», античный Громовержец, которому как раз «позволено».

О другой.

Да и о чем же еще говорить и спорить россиянину, в чьей собственной стране все внутренние и внешние проблемы решены, как известно, полностью и окончательно.

Я знаю: когда-то это называлось «всемирной отзывчивостью», а в более поздние времена стало называться «очень беспокоит Гондурас».

Впрочем, справедливости ради заметим, что Европа все же не Гондурас. И не только потому, что она ближе географически. Она ближе во всех смыслах этого слова. Более того, Россия – это Европа и есть.

Так уж исторически сложилось, что русское образованное сословие во все времена, начиная с XVIII века и включая советские и тем более послесоветские годы, с большей или меньшей определенностью и пристальностью смотрело на мир вообще и на русскую действительность в частности глазами европейского человека. Всегда сравнивая, всегда сопоставляя, всегда вооружившись критическими инструментами, иногда очень острыми, иногда беспощадными до жестокости.

Этот взгляд на свою родину со стороны западных границ формировал во многих поколениях образованных людей, и прежде всего литераторов, устойчивые представления о норме и патологии, о смешном и серьезном, о честном и бесчестном, о свободном и рабском, о стыде и бесстыдстве, о благородстве и подлости, об остроумии и тупости, о модном и старомодном, о новизне и отсталости.

И литература – прежде всего классическая, – и общественная мысль всегда опирались именно на эти представления.

Поэтому в наши дни так гротескно выглядят в наших глазах все те, чьи поступки и высказывания, чье социальное и культурное поведение не могут восприниматься иначе, чем сквозь оптику именно этого культурного опыта. Не могут восприниматься иначе, чем непонятно зачем вдруг ожившие персонажи Гоголя, Достоевского, Гончарова, Чехова, Сологуба, Зощенко, Булгакова, многих других.

Конечно, во все времена звучали и «охранительские» голоса. Конечно, бывали в истории яркие эксцессы, наиболее запомнившейся из которых была знаменитая «борьба с космополитизмом».

Но все наиболее яркое и заметное, что было (да и есть) в отечественной культуре, все то, что, условно говоря, зубрили в гимназиях и школах, на чьих образцах и образах воспитывались и формировались поколения, было сформировано именно этим взглядом, взглядом одновременно изнутри и со стороны. С западной стороны.

И любовный, и горький, и ядовитый, и ласково-печальный, и горделивый взгляд на свое отечество всегда исходили из того, насколько похожа и насколько не похожа наша страна, ее история и сегодняшняя ее реальность на Европу, насколько укореняются и насколько не укореняются базовые европейские категории в нашей стране.

И этот взгляд был уникальным. И именно этот взгляд, этот ракурс, эта двойная оптика создали тот неповторимый, мерцающий и отчасти таинственный облик нашей культуры, столь интригующий и притягательный для всего мира. Именно этот взгляд ввел нашу культуру в мировой контекст, сделал ее конвертируемой.

Если и можно говорить о «традиционных ценностях» русской культуры, то это, в общем-то, они и есть.

Почему же в наши дни многие из тех, кого принято числить по ведомству культурного сообщества, вдруг в одночасье, смертельно устав притворяться европейцами, облегченно скинули постылые камзолы и напудренные парики, смачно плюнув в сердцах на ненавистный «политес», на невыносимые, чуждые «нашим традициям» «галант» с «плезиром».

Впрочем, окладистых допетровских бород они тоже не отрастили. И не напялили на себя ни душных парчовых кафтанов, ни пропотевших собольих шапок, ни фольклорных сарафанов да кокошников.

На полпути к искомой самобытности они остались как есть, то есть в самом натуральном виде.

Сегодня, когда методы, аргументы, приемы «старинного спора» о цивилизационных путях и выборах России обнажаются до полного неприличия, я с не меньшей «обнаженностью» понимаю, что единственно адекватной позицией думающего российского человека является позиция «немножко иностранца». Это, я уверен, правильная позиция. Точная. Спасительная.

В этом смысле, кстати, ставший вдруг политически уязвимым термин «иностранный агент» не такой уж и бессмысленный. Ну, в общем-то, да, агент. Агент мировой цивилизации, агент международного права, агент интернационального культурного контекста. Готов подписаться под протоколом. Давай, гражданин начальник, бумагу, ручку и чернильницу – все подпишу. Агент и есть. Запиши явку с повинной.

А тема «Заката Европы» столь же перманентна, как и вечные разговоры о смерти искусства, о смерти автора и о смерти вообще. Потому что смысл Европы именно в том, чтобы видоизменяться, чтобы осознавать и разрешать новые проблемы и адаптироваться к постоянно обновляемым обстоятельствам.

Что же касается сегодняшней «европейской» темы, то есть темы нового наплыва мигрантов, то могу сказать лишь одно.

Проверено временем: любые проявления великодушия и милосердия, даже не очень осторожные, даже легкомысленные и безоглядные, с точки зрения и настоящего, и будущего все равно правильнее, разумнее и, в общем-то, практичнее, чем бдительная подозрительность и опасливая настороженность.

Ради собственного душевного комфорта куда правильнее улыбнуться незнакомому человеку, даже если он может вдруг оказаться жуликом и негодяем. И куда душеспасительнее для тебя же самого бросить в шапку уличной побирушки несколько монет, чем подозревать ее в том, что она бы тебя небось не пожалела и что она небось на самом-то деле побогаче тебя. Ну, допустим, побогаче. И что? Ну, допустим, не пожалела бы? А ты вот взял – и пожалел.

Но Европу упорно хоронят. Хоронят ее и в наши дни. Кто – плача и причитая, кто – злорадно ухмыляясь.

А между тем европейские проблемы, катастрофы, достижения и победы – это также и российские достижения, победы, катастрофы и проблемы.

И вспомним, кстати, что Москва – по версии озабоченных державников многих поколений – это хотя и всего лишь третий (что, конечно, немножко обидно), но все же Рим, а не, скажем, Шанхай или Багдад.

Но как было сказано, «четвертому – не бывать». Четвертому Риму не быть, это правда. Потому что «четвертый» – это уже никакой не Рим. Четвертый – это уже сон Веры Павловны. Кто-нибудь еще помнит этот дивный сон?

Взять дрожжей на копейку, или Скромное обаяние контекста

Вообще-то, это общее место. И даже несколько неловко это общее место повторять. Но ведь почему-то все время приходится.

Я имею в виду то, что подлинное содержание любого высказывания не в нем самом, не в отдельных его словах и не в их словарных значениях, не в порядке этих слов и не в знаках препинания. Подлинное содержание высказывания заключено лишь в контексте. В том, при каких обстоятельствах, в каком историческом отрезке времени, к кому и с какой целью оно обращено и, самое главное, кем именно произнесено это высказывание.

Игнорируя исторический или биографический контекст, игнорируя все, что мы знаем о субъекте высказывания, можно, например, с невинным видом спросить: «Вот Сталин, которого вы тут все обзываете кровавым палачом, между прочим, сказал однажды, что дети за отцов не отвечают. Вы можете что-нибудь возразить на это? Вам что, кажется, что дети за отцов должны отвечать?» Можно? Конечно можно. И не только можно, но нечто в этом роде происходит довольно часто.

Одно и то же высказывание в зависимости от контекста – исторического, социального, политического, географического – может быть умным или глупым, оригинальным или тривиальным, благородным или подлым, правдивым или лживым, отважным или не очень, гомерически смешным или не смешным вовсе. А если оно смешное для всех, то смешным для одних оно может быть совсем иначе, чем смешным для других.

Вот, по-моему, чудесный пример.

Уже давно, а именно в начале восьмидесятых годов, то есть (поясняю для совсем молодых людей) в годы тотального дефицита, я сидел в одном из московских кинозалов и смотрел прекрасную картину Бунюэля «Скромное обаяние буржуазии».

Там в числе прочих, построенных на абсурдных и гротескных ситуациях эпизодов был и такой.

Неразлучная компания друзей заходит в какое-то кафе. Садится за столик. Подходит гарсон. «Нам, пожалуйста, кофе», – говорят ему. Он как-то смущенно мнется и говорит: «Извините, господа, но кофе сегодня нет». Посетители недоуменно переглядываются и говорят: «Ну, тогда по бокалу красного вина». «Минуточку», – говорит гарсон и уходит. Через минуту он появляется и с еще более смущенным видом говорит: «Господа, извините, но вина тоже нет».

В этом месте (действительно очень смешном) московская публика, сидевшая в зале, принялась дико хохотать. Но ей было смешно совсем не то, что было смешно публике европейской. Рассмешило совсем другое: то, что для нас было привычной, печальной, протокольной реальностью, для них представляется гомерическим гротеском. Это была смеховая рефлексия по поводу совсем другого смеха.

Или, допустим, мы смеемся иногда, когда недалекий человек глупо и плоско пошутит и сам при этом радостно смеется. Понятно же, что смеемся мы не над его шуткой, а над чем-то другим, над общей, так сказать, мизансценой – над тем, что пошутившему человеку самому кажется смешной его шутка.

Иногда незнание контекста – например, исторического – лишает высказывание какого-либо инструментального содержания, хотя в счастливом случае переводит его в область чистого искусства. Но это лишь в счастливых случаях, а таких немного.

Так, например, одна моя давняя знакомая, любительница и мастерица вкусной готовки, а также собирательница старых поваренных книг, купила в букинистическом магазине дореволюционную поваренную книгу. Обнаружила там среди прочего какой-то показавшийся ей соблазнительным рецепт пирога. Первая же фраза этого рецепта загнала ее воображение и ее собственный жизненный опыт в мертвый безысходный тупик. Потому что рецепт начинался так: «Взять дрожжей на копейку». Это сколько? Много или мало? Какова была стоимость дрожжей в 1912 году? Какова была цена копейки? Так и не испекла она тот пирог.

Не менее забавным бывает пренебрежение языковым контекстом. Самый распространенный случай – это когда кто-то начинает разговаривать с иностранцем на своем родном языке, но, разумеется, медленно и громко, чтобы было «понятнее».

Мой знакомый, гуляя по русскому кварталу в Бруклине, на одном из магазинчиков обнаружил необычайно трогательную надпись: «Мы говорим по-китайски». Проблема адресата, при отсутствии которого любое высказывание теряет остатки своей осмысленности, была довольно дерзко проигнорирована. Что, разумеется, тоже перевело эту во всех отношениях полезную информацию в чисто художественную сферу.

Или, допустим, реклама. Ну, казалось бы, реклама и реклама. В моем детстве, например, повсеместно рекламировались камчатские крабы. Или, допустим, довольно настойчиво предлагалось пользоваться «услугами Аэрофлота». Затем довольно быстро услуги Аэрофлота приняли впечатляющую форму длиннющих очередей в авиационную кассу, а крабы исчезли вовсе. Реклама, впрочем, невозмутимо продолжала соблазнять граждан этими и прочими райскими наслаждениями.

Или, например, довольно часто я вижу во дворе собственного дома одного и того же человека.

В нашем дворе – а точнее, на детской площадке с качелями и песочницей – постоянно располагается некоторое устойчивое количество устойчиво выпивающих людей – мужчин и женщин. Они там всегда – в любое время года и в любую погоду.

Тот человек, о котором я упомянул, тоже время от времени появляется в этом респектабельном клубе. Из прочих его постоянных членов, отличающихся друг от друга лишь самыми поверхностными признаками половой принадлежности, он все же заметно выделяется. Потому что в отличие от других, которые в штанах, башмаках, рубахах и юбках, он спереди и сзади облечен в картонные доспехи, на которых крупными буквами обозначено радушное приглашение посетить спортивный зал. Там же, конечно, адрес и телефон.

Пластиковый стакан в его левой руке, вялый огурец в правой и некоторая заметная неустойчивость всего его корпуса несколько контрастируют с его же картонным побуждением к здоровому образу жизни. Впрочем, если вспомнить о том, какие именно люди стоят на страже духовности, нравственности и потребительской сдержанности, то вроде бы ничего особо необычайного в этом нет.

Вообще-то, я собирался написать о том, что и нашей политической, и нашей общественной жизни свойственно в том числе и яростное, самоубийственное стремление выскочить из контекста истории и контекста современности, упорное стремление «взять дрожжей на копейку» и горделиво сообщить неизвестно кому на своем собственном языке о том, что «мы говорим по-китайски», стремление со стаканом в одной руке и огурцом в другой рекламировать всему миру «здоровый образ жизни».

Впрочем, именно об этом я, кажется, и написал.

Не сравнивай…

«Не сравнивай: живущий не сравним» – одна из самых популярных цитат из Мандельштама. Настолько популярная, что превратилась чуть ли не в поговорку. Настолько уже превратилась, что многие, кто ею пользуется, могут даже и не знать первоисточник.

В общем, понятно – живущий, как было сказано, не сравним, и не надо все со всем сравнивать и сопоставлять.

Хотя надо, я считаю. Конечно надо. И эпохи, и места, и людей (в том числе и живущих), и их дела, и их высказывания, и их персональные картины мира. Все умственные построения, а также поэзия, музыка, архитектура и изобразительные искусства так или иначе основаны на сопоставлениях. Понимание истории – тоже. А без понимания истории мы лишаемся и образа настоящего, не говоря уже о будущем.

Другое дело, что вовсе не обязательно непременно сравнивать что-то с чем-то или кого-то с кем-то в чью-то пользу. И совсем неправильно сравнивать между собой приметы и реалии разных эпох без учета всех свойственных им условностей и общественных предрассудков.

В XIX веке, например, было вполне естественным умирать от чахотки и обращаться к дворнику на «ты», передвигаться на лошадях и считать неприличным выйти из дому без перчаток.

В XX веке появились признаки социального равенства (ну хотя бы на этикетном уровне), появились автомобили, аэропланы, пенициллин и прививки от туберкулеза. Но в двадцатом же веке были две самые страшные войны, а также Гулаг и Холокост.

Совсем неправильно – особенно в самооправдательных целях – сравнивать, например, Россию XXI века с, допустим, Америкой XVIII. Да и с довоенной Европой сравнивать совсем неправильно.

И уж тем более неправильно сравнивать одно с другим по каким-нибудь факультативным частным признакам.

Недавно в одном из больших московских книжных магазинов прошла презентация моей новой книжки, собранной из эссе последних двух-трех лет. Что-то я из этой книжки прочитал, на какие-то вопросы, как смог, ответил. Ну, в общем, все как обычно.

Один немолодой человек из публики спросил: «Вот я так понял, что вы, мягко говоря, не в большом восторге от происходящего в стране в наше время. Но почему? Что плохого-то? Вот вы, например, свободно пишете свои тексты, их печатают, а книжки свободно продаются. Что вам не нравится-то?»

Действительно, что мне не нравится, если лично у меня вроде бы все о’кей? Если я более или менее здоров и даже иногда весел, если я имею крышу над головой, не побираюсь в окрестностях Курского вокзала, имею множество прекрасных друзей, пишу и публикую разные свои тексты, которые к тому же некоторым нравятся, а кое-кому даже и очень.

Как ответить на такой вопрос? Тем более что категория «печатают – не печатают» никогда не была для меня особо существенной. Как автор я сформировался в семидесятые годы, в те годы, когда ни о каком «печатании» не было даже разговоров и когда практически всех своих читателей я знал в лицо и по именам. И фактор «непечатания» не только ничуть не вредил моему авторскому самоощущению, но и даже всячески его укреплял. То есть и в ту эпоху мне лично было скорее хорошо, чем плохо.

Что вовсе не значило, что мне нравились или нравятся теперь те времена, времена социального маразма и острого сенсорного дефицита, когда ощущение остановившегося времени казалось невыносимым.

Неудовлетворенность своей эпохой, раздраженность по поводу настоящего – вполне естественное состояние рефлексирующего человека, склонного выстраивать свою картину мира посредством сравнений, сопоставлений, попыток уловить ускользающий ритм и подобрать рифмы.

Предыдущие эпохи видятся нам не столько как череда политических событий, сколько как осознанные стили, стили эпох. Какой-то стиль может быть нам по душе или нет, он может казаться нам прекрасным или отвратительным, состоятельным или убогим. Но он – стиль.

Я живу уже достаточно долго, чтобы смело заявить, что мне пришлось стать небезразличным свидетелем нескольких эпох, нескольких смен «больших стилей», каждый из которых неровно и бугристо, как краска на школьной парте, ложился поверх предыдущего.

Я, представьте себе, краешком детства застал те трудно представимые теперь уже времена, когда в Москве еще не было сталинских высоток. По крайней мере, одной из них. Моя семья жила недалеко от Садового кольца, от площади Восстания (ныне Кудринской), и я хорошо помню, как с няней мы гуляли неподалеку от циклопического котлована.

Мой старший брат и его друзья, то есть по возрасту те, кого потом назовут шестидесятниками, помню, ругали и презирали эти высотки, нагло заслонявшие привычное московское небо, как помпезные и хамские памятники развитому сталинизму.

Для них это еще не было стилем. Для них это была скорее политика или, точнее, идеология.

Стилем, лишенным идеологического наполнения, это все стало существенно позже. И уже несколько поколений горожан просто даже и представить себе не могут какого-нибудь иного рельефа города.

Большой имперский стиль сталинской эпохи складывался как бы в пышных оперных декорациях Большого театра – с курортным мрамором, бархатом и позолотой. Да и сам Большой театр был пространством партийных съездов и официальных юбилейных торжеств.

При Хрущеве возник «модернистский» Дворец съездов, и это была в некотором роде стилистическая революция. Пышная византийская позолота сменилась «прогрессивными» стеклом, бетоном и металлом, а словосочетание «архитектурные излишества» стало чуть ли не ругательным.

Ну и так далее, включая незабываемые лужковские «петушки на палочке», которые тоже, как ни странно, стали уже стилем.

Ощущение невыносимости проживания в своей эпохе, в настоящем времени проистекает прежде всего оттого, что мы живем в состоянии бесформенности, в окружении мучительно и уродливо формирующегося стиля, мы живем в состоянии бесконечного изнурительного капитального ремонта с его грохотом, сверлением и разнообразной слезоточивой вонью.

Покуда этот ремонт длится, трудно говорить о стиле нынешнего времени. Хотя некоторые его черты уже проглядывают сквозь густую цементную пыль. Не знаю, как на все это посмотрит любознательный потомок, но пока что нынешняя официальная стилистика выглядит как «гибридная» стилистика офисного корпоратива с подгулявшими краснолицыми дядьками и визгливыми тетками, где бурное веселье может безо всякого перехода перейти в скандал, а скандал – в драку. Несмотря на квазиимперскую с элементами гламурного сталинизма риторику, эта стилистика совсем, мягко говоря, не оперная. Это стилистика шоу-бизнеса, стилистика залихватской, окаянной попсы.

Пока это выглядит именно так. А потом глядишь – и станет все это стилем эпохи. И будут его изучать. И будут – прохладно и в меру заинтересованно – сравнивать с другими.

Пускаясь в эти или подобные рассуждения, я меньше всего хочу показаться человеком, пытающимся приподняться над своими прекрасными современниками, особенно над теми, кто, живя среди всего происходящего здесь и теперь, все видя и все слыша, впадают то в гнев, то в уныние, то в отчаяние, над теми, кто мучительно пытается сопоставить все со всем, нащупать в темноте ускользающую связь времен.

Вовсе нет, не хочу. Я и сам часто, а в последнее время все чаще, впадаю то в отчаяние, то в гнев, то в тоску. Именно потому, что я «тоже современник», как написал однажды тот же поэт, которого я упомянул в начале. Именно потому, что я современник, а вовсе не тот, кто будет спустя какие-то годы смотреть на нашу эпоху с точки зрения стиля, сравнивать ее со своей и мучиться от ощущения бесформенности собственной эпохи, ее бесстильности и несравнимости.

Деревня и колхоз

Неумолкаемые споры и перебранки между разными категориями граждан характерны не только бесконечными семантическими недоразумениями, в основе которых лежит абсолютно разное понимание значений важных, ключевых слов и понятий.

Не только это, хотя это, в общем, главное. Но не только. Водораздел этот проходит в том числе и по территории понимания или непонимания разницы между страной и государством.

И эта разница, очевидная для одних, совсем даже не очевидна для других. Но она, эта разница, есть, и без ясного понимания этого обстоятельства просто невозможно двигаться дальше.

Да, конечно, в нашей стране во все времена государство стремилось эту разницу стереть, а точнее, подменить собой все, что можно назвать страной.

Да, конечно, значительная часть российского общества склонна принимать такое положение вещей как естественное.

Да, конечно, государство свои взаимоотношения с обществом всегда выстраивало по модели «родители – дети». И эта модель, надо признать, не только актуальна по сию пору, но и остается привлекательной и вполне комфортной для значительной части мужчин и женщин нашего отечества.

Ну, правда, плохо ли: мама не врет, а ошибается, папа не напился, как свинья, а просто устал на работе, не открывай дверь незнакомым, не бери у чужих конфету, немедленно выплюнь эту дрянь, ешь что дают, сейчас ты у меня получишь, опять весь изгваздался, горе мое, а ну-ка выйди из-за стола, а ну-ка покажи язык, а ну-ка немедленно домой, а ну-ка спать безо всяких разговоров.

Это понятно и привычно. Непривычно лишь – с точки зрения современного человека современного мира, – что во втором десятилетии XXI века такое огромное число как бы взрослых и как бы просвещенных сограждан с такой легкостью соглашаются быть детьми.

Интересный, основанный на чувственном и социально-культурном опыте проживания и осмысления собственной биографии вариант различения государства и страны предложил однажды мой старший приятель, с которым я водил дружбу в семидесятые годы, а потом по разным причинам мы как-то разошлись.

Это был яркий и разнообразно одаренный человек, старше меня лет на восемь, родившийся и выросший в довольно глухой деревне в Тверской, кажется, области.

Его многочисленные рассказы о жизни в родной деревне были красочны и беспощадны.

Привирал ли он, я не знаю. Думаю, что, будучи человеком, наделенным несомненным даром рассказчика и нетривиальным воображением, все же да – привирал. Впрочем, его истории от этого только выигрывали.

Во время войны, рассказывал он, в их деревне были немцы, хотя и недолго. И он, маленький мальчик, хорошо это запомнил.

Немцы довольно скоро отступили, и отступили столь стремительно, что оставили в деревне склад, где хранились в большом количестве патроны, а также обмундирование. Причем обмундирование эсэсовское, не какое-нибудь.

Патроны растащили мальчишки. С полными карманами они по вечерам удалялись от мирской суеты в лес, где развлекались тем, что разводили костры и кидали туда эти самые патроны. Это было очень весело, но в результате этих фейерверков пара-тройка юных пиротехников пострадала довольно-таки чувствительным образом. Например, старший брат рассказчика, недосчитался трех пальцев на левой руке, и про него говорили, что он отделался легким испугом. Кто-то там остался, к примеру, без глаза, а кого-то и вовсе убило.

Это дети. А взрослые мужики растащили добротные, хорошего сукна мундиры, сконструированные, как известно, самим Хуго Боссом, спороли с них всякие идейно вредные, чтобы не сказать – опасные, фашистские цацки и, поскольку сносу им не было, носили их чуть не до начала шестидесятых годов.

А однажды я его спросил: «У вас там тоже, как и у нас в Москве, с утра до вечера не выключалось радио?»

«Что ты сказал? Радио? – переспросил он и ухмыльнулся. – У нас, вообще-то говоря, и электричества не было. До начала шестидесятых. Радио… скажешь тоже».

В соседнем селе, рассказывал он, электричества тоже не было, но туда непосредственно перед красными датами всенародных голосований за блок коммунистов и беспартийных привозили какую-то передвижную штуку, благодаря которой на несколько дней зажигались лампочки над дверьми избирательного участка. Из его деревни приезжали в это село – посмотреть на светящиеся лампочки. Ну, типа иллюминация.

Он-то и рассказал однажды, какая в его понимании разница между страной и государством. Соображения эти на сегодняшний день могут показаться и обязательно покажутся весьма тривиальными, но разговор наш, напоминаю, состоялся в начале семидесятых, когда необходимость разделения таких понятий, как «страна» и «государство», лишь начинала осознаваться нами как насущная.

«Еще когда я жил в деревне, – говорил он, – я как-то однажды определил разницу между страной и государством. Она примерно такая же, как разница между деревней и колхозом. Страна – то есть деревня – это все то, что ты помнишь, это все плохое и хорошее. Но это все то, что тебе представляется твоим. Ну, там – дом, бабушка, буренка-собачка-жучка-внучка-печка-речка-грибы-ягоды и прочая всякая ностальгическая фигня. Кладбище, между прочим. Драки, гадюки, глоток самогона в девять лет, а в четырнадцать – лютая мечта сдриснуть отсюда куда подальше. Это вот – страна.

И есть, причем в этом же месте и в это же самое время, колхоз, который имеет отношение к твоей стране, то есть к твоей деревне, лишь такое, что он, колхоз, эту деревню захватил, подмял под себя и залатал дырки в заборах портретами вождей и плакатами про проценты надоев.

И очень он, этот обобщенный, распространившийся на всю страну колхоз, напоминает мое раннее детство, когда в нашей деревне стояли фашисты. Но те хотя бы были там совсем недолго, и одежка вот от них осталась вполне добротная. Я не очень путано объясняю?»

Беспамятные даты

Что такое 21 декабря? Не помните небось?

Эх, молодежь, молодежь. А ведь еще из лучших, по выражению незабвенного Атоса из великого романа Александра Дюма-отца.

Сейчас об этой дате непростительно и стыдливо подзабыли. Впрочем, подзабыли ее уже и в моем поколении, «заболтали», как сказал бы бывший последний генсек.

А в годы молодости моих родителей ее радостно отмечало все «прогрессивное человечество».

Да и я еще краешком неуверенной, но цепкой детской памяти застал густой след той кометы, которая пролетела в непосредственной близости от моего отчего дома 21 декабря 1949 года, когда упомянутое прогрессивное человечество торжественно праздновало 70-летие Великого вождя.

След этот длился долго, чуть ли не до достопамятного XX съезда. Во всяком случае, в Музее подарков Сталину я успел побывать. Чего там только не было! Как все это волновало нежный ум! И присланное из Китая рисовое зернышко с вырезанным на нем полным текстом «Манифеста коммунистической партии», и присланный еще откуда-то макет Московского Кремля, выполненный то ли из шоколада, то ли из сахара, и ковер с понятно чьим портретом, вытканный безруким таджикским колхозником посредством, естественно, ног. И еще бог знает что.

Музей этот располагался на улице Горького, ныне Тверской, в помещении Музея революции, бывшего когда-то – вплоть до этой самой революции – Английским клубом. А то ли до, то ли после этого (надо проверить) он был развернут аж в Музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина. Но я был в Музее революции – помню точно.

В один из тех быстротечных годов, когда страной якобы правил якобы президент Медведев, группа дерзновенных граждан из числа тех, кто по должности призван «истину царям с улыбкой говорить», обратилась к этому зиц-президенту с пламенным призывом провести-таки в стране полномасштабную десталинизацию, под которую можно было, кстати, создать всякие непыльные учреждения с бюджетами и штатными расписаниями.

Не поздно ли, господа? Ау! Какую такую десталинизацию? Терпеливо, типа с цифрами и фактами в руках объяснять непонятливому населению, что товарищ Сталин был все-таки плохим парнем? Что он угробил кучу своего и чужого населения ради создания барачного рая с нарядными вышками по углам в одной отдельно взятой?

Ну и что, скажут вам, обидно рассмеявшись прямо в ваши честные лица. Ну и поубивал. Ну и поделом, скажут вам, – а как же вы еще-то хотели в первом мире государстве рабочих и крестьян? А Гитлера кто, скажут вам, практически в одиночку завалил? Пушкин? А плевать, скажут вам, в души наших дедов-прадедов, умиравших с этим именем на устах, кто позволил?

Нет, друзья, поздно. Тем более что «Сталин» – это давно уже не имя конкретного физического лица. Это давно уже не имя собственное. Это имя нарицательное, которое давно уже уместно писать со строчной буквы, вроде как название хронического заболевания, которое властно напоминает о себе в периоды сезонных обострений.

Это не лечится.

Все это упирается в вечно больной вопрос об истории, которая, как ее ни пытаются штопать белыми гнилыми нитками, все время расползается, обнаруживая неопрятные дыры с рваными краями.

Историю, говорят, не надо очернять. Она, говорят, какая ни есть, а наша. Согласен. Очернять не надо. Обелять, кстати, тоже. Ее просто надо знать – такую, какая она есть.

Обсирать, говорят, не надо страну, в которой вы родились и живете. Правильно говорите, ребята. Не надо обсирать. И не только свою страну. И чужую не надо. И вообще нигде, кроме специально предназначенных для этого мест, дефекацию производить не следует. Это нецивилизованно. Но дело-то в том, что страну, общество которой не умеет и упорно не желает учиться трезво и критично взглянуть на свою же собственную историю, и обсирать не надо.

В истории, вообще-то говоря, было много чего. В истории были не только воздвигнутые монументы до неба и портреты на всю стену. В истории были также сносы памятников и разрушения церквей. Разве это не история? Вы говорите, что в просвещенной Европе никогда не уничтожали памятников в угоду политической конъюнктуре? Правильно, все так. Их история характерна тем, что жизнь шла вперед, не уничтожая старого. А наша история – это вечное истребление старого в угоду новому. Поэтому и нового ни черта не получается. А если и получается, то оно оказывается значительнее старее старого.

Полуправда похуже всякой лжи. Снос Храма Христа, например, – это факт истории. Нашей, заметим, истории, не чьей-нибудь еще. И в этом смысле его восстановление есть акт вандализма по отношению к «нашей истории, той, что была». Уничтожение памятников Сталину после XX съезда – это тоже факт истории. Нашей истории. А их – в том или ином виде – восстановление по определению антиисторично.

Не надо было сносить? Может быть, и не надо. Об этом можно спорить. Но их сносили. Это факт исторический. Если бы из вестибюля метро «Курская» не убрали в свое время слова сталинского гимна, то сегодня их никто и не замечал бы. А вот когда их восстановили уже в новые времена, это кроме как знаком нежной, бархатной ресталинизации восприниматься не может.

И не надо петь про «историю». А уж лучше честно пойте «песню о Сталине».

«А начальничек спьяну о Сталине», – звучало когда-то, в шестидесятые годы, голосом Александра Галича из громоздких магнитофонов. А вот теперь опять и опять разнокалиберные начальнички единым хором со своими верноподданными подчиненными заводят песню об усатом упыре.

И какая такая «десталинизация», когда на дворе уже XXI век!

Взрослые люди, ощущающие собственную ответственность за историю и современность, «десталинизированы» давно. А вечным детям всего этого не объяснишь и не докажешь. Образ товарища Сталина в сознании значительного числа сомнамбулических граждан все равно будет намертво слит с образом Деда Мороза – строгого, но справедливого распределителя подарков и грозы зловредных лесных духов, пытающихся похитить с нашего вечного праздника новогоднюю елку.

Если бы я не хотел или не смог повзрослеть, то и я ощущал бы себя в полном своем праве славить товарища Сталина, при последних годах жизни которого, совпавших с моим блаженным младенчеством, я чувствовал себя так тепло и защищенно, как, видимо, не буду чувствовать уже никогда.

Тем не менее с тех пор я все же существенно повзрослел. И мне никакая казенная десталинизация не нужна.

Про гламурный, клубно-офисный «сталинизм» последних лет говорить не особенно интересно. Могу сказать одно. Я очень хорошо понимаю психологию тех, кому ужас как соблазнительно подразнить поколение своих папаш-мамаш с их отстойным «оттепельным» антисталинизмом, с их «возьмемся за руки, друзья» и прочими лыжами у печки.

Это все и понятно, и, надо сказать, вполне знакомо по личному опыту.

Непонятно лишь одно: почему дразнить старшее поколение надо не «будущим», как это было, или хотя бы казалось естественным в годы моей юности, а прошлым? Причем прошлым мрачным и безысходным. Вот ведь едва ли не главный вопрос современности.

Просроченный вопрос

Может быть, мне это всего лишь показалось, но показалось отчетливо, что в культурном сообществе в очередной раз возник вечный, хотя и давно уж обглоданный до белых костей вопрос про «гения и злодейство».

Но нет, жив вопрос. И по-прежнему он, как ни странно, волнует сердца и умы.

Мне, вообще-то, кажется, что для тех, кто худо-бедно усвоил опыт XX века, эта привычная и ставшая со временем в своем роде уютной и растоптанной, как старая тапка, понятийная оппозиция утеряла свою сущностную энергию, стала не просто не актуальной, а даже и вредной, вроде просроченного пищевого продукта.

Уточню – это важно: я говорю о тех, кто именно усвоил этот опыт, для кого такие ключевые понятия истории, как «Освенцим» или «Гулаг», означают не какие-то досадные, но неизбежные и к тому же сильно преувеличенные и раздутые помехи в «нашем» поступательном процессе, а твердую аксиоматическую основу социального, культурного, художественного поведения.

Когда-то давно один старший мой товарищ, очень умный человек и очень чтимый мною поэт, сказал мне, что мои поэтические вещи ему нравятся прежде всего тем, что те идеи, которые возникают в процессе их восприятия и усвоения, никогда не преобразуются в идеологию.

Я не сразу понял, что он имел в виду, а когда понял, то испытал к нему искреннюю благодарность.

Идеологическое и художественное начала всегда пребывали в противоречии, во внутренней вражде. И всегда рано или поздно побеждало что-нибудь одно. Иногда художник побеждал идеолога – и это была его победа. Иногда – и чаще – наоборот, и это было его историческое поражение.

В истории искусства бывало и так, что вещи, созданные под влиянием ложной или даже преступной, но сильной и влиятельной на данный исторический отрезок идеологии, со временем очищались от идеологической чешуи, становясь полноценными фактами истории искусства.

Но это было возможно лишь до. До Освенцима и до Гулага.

В поздние советские годы был такой анекдот. Про то, как для какой-то важной государственной цели понадобилось отыскать человека, соответствовавшего одновременно трем критериям: он должен быть непременно партийным, обязательно умным и при этом кристально честным. Искали, искали, да так и не нашли. Потому что партийный и умный оказывался непременно нечистым на руку. Умный и честный не мог быть партийным. А честный и партийный не мог быть умным.

Это было давно, а в наши дни люди изумляются тому, что тот или иной публичный человек, которого принято в общественном сознании считать талантом, вдруг сморозит какую-нибудь несусветную или, пуще того, подлую глупость.

Ум и талант – вещи совершенно разные. Их сочетание в одном и том же человеке – большая редкость, которую надо всячески ценить. Бывает так, что ты восхищен чьим-то искрящимся пластическим даром, но не дай бог заговорить с ним о серьезных вещах.

Бывает и умный человек, лишенный таланта. И чем он умнее, тем в большей степени он осознает собственную неталантливость.

А кроме ума и таланта, существует и еще одно качество, которое или есть, или его нет. Это то, что можно назвать поведенческим вкусом, а можно – нравственным инстинктом, то есть приблизительно тем, что в бытовом обиходе принято называть порядочностью.

Но и эти треугольники, где спорят между собой ум, талант и поведенческие точность и адекватность, тоже остались там, где не существовало еще того исторического опыта, о котором я говорю.

В наши дни и в том обществе, где норма отрицается в принципе или подменяется какими-то нравственно-эстетическими мутантами вроде православного коммунизма, художник становится профессиональным носителем и, если угодно, утвердителем социальной нормы. То есть тех самых «обывательских добродетелей», которые столь яростно третировали (и правильно делали) несколько поколений их предшественников. Тех, разумеется, что «до Освенцима» и «до Гулага».

Искусство – по крайней мере, в моем понимании – это не корпус текстов, не книга, не журнал, не музей, не концертный и не театральный зал, не кинофестиваль и не критический разбор. Все это лишь его институализированные и не всегда самые надежные способы бытования.

Искусство, его вещество всегда там, где мы внезапно и иногда совсем неожиданно обнаруживаем признаки жизни в неживой материи, именно там, где мы ожидаем их меньше всего.

А уже потом, потом, – если повезет, конечно, – будут и книга, и журнал, и музей, и концертный зал, и театральная сцена, и все остальное.

Но в центре тяжести современного искусства – опять же, как я его понимаю, – не столько «художественные изделия» со всеми своими плюсами-минусами, сколько именно социально-культурное и коммуникативное поведение художника.

Поэтому, например, писателя, публично говорящего нечто одновременно глупое, плоское и подлое, но при этом пишущего еще и какие-то книжки, которые кому-то нравится читать, я никак не могу числить по ведомству искусства. И совершенно мне неинтересно отрывать одно от другого. Потому что одно от другого в данном случае отрывается только с мясом.

Существуют «объективисты», выбравшие позицию как бы «над схваткой», – притом что никакой схватки нет, а есть лишь фатально отличные друг от друга представления о социально-культурной гигиене, – повторяющие, что мало ли кто что говорит или делает, а зато какие книжки, какие зато сильные места вот в таком-то романе, а какие картинки, какие кинофильмы, спектакли. Мало ли кто там и что!

Этот «объективизм», несмотря на наглядную разницу масштабов, примерно того же глубинного происхождения, что и разной степени стыдливости и осторожности апология Сталина. Он тоже ведь был совсем не бездарен. Музыку любил. Стихи в юности писал. Ну да, кое в чем злодей, кто же спорит. Но ведь великая же цель была! И ведь цель была достигнута, согласитесь!

Была достигнута – тут я соглашусь. Если главной целью считать выведение усилиями лубянско-лысенковских селекционеров принципиально новой, воспроизводящейся уже в котором поколении породы сапиенсов, уверенных в том, что ради мгновений экстатического восторга при виде флага, развевающегося над родным сельсоветом, можно и даже нужно угробить кучу народу, то да, достигнута цель, кто спорит.

«Это все ерунда, – говорят эстеты-объективисты. – Главное, что останутся книги, фильмы, полотна, стихи и песни».

Я не знаю, что там и где останется, а что не останется. И, честно говоря, мне это совсем не интересно. Потому что я живу здесь и сейчас. И потому что, выражаясь словами Борхеса, «литературные вкусы бога никому не известны».

Разные внуки

В наши дни довольно часто говорится о том, что мы живем в эпоху неосталинизма. По крайней мере, этот самый неосталинизм заявляет о себе достаточно громко и уверенно. То возникнет там или сям портретик. То бюстик. То какая-нибудь топонимическая инициатива «на местах». То в каком-нибудь из изданий, проходящих по ведомству «патриотических», появятся какие-нибудь подернутые подвальной плесенью размышления «на тему».

Среди мыслителей-сталинофилов, кроме немолодых шаманов, которых иногда еще называют «писателями» и чьего художественного мастерства хватает ровно на то, чтобы по возможности красочно пересказывать собственные историософские галлюцинации или с разной степенью правдоподобия симулировать военно-патриотический транс, попадаются и совсем молодые люди, чьи не слишком искрящиеся «брызги шампанского» имеют оношение не столько к Сталину как к реальному историческому персонажу, сколько к хорошо заметному стремлению от души потроллить «либеральную общественность», недавно почти официально переименованную в «пятую колонну».

Дело, разумеется, ни в каком не в Сталине. Где они, где Сталин. Но выбран именно он.

На моей памяти «сталинизмов» было несколько.

О сталинизме при жизни Сталина говорить неинтересно. Это тавтология. Любая система взглядов, даже такая, – все же результат личного или группового выбора. Говорить о массовом сталинизме в годы жизни Сталина, особенно в поздние годы его жизни, как о свидетельстве всенародной любви и преданности вождю, как о его всенародной поддержке всерьез не имеет смысла. А если кто-то и продолжает в наши дни говорить об этом всерьез, то диагностику его умственного состояния и состояния его нравственного здоровья я бы предпочел доверить специалистам более узкого профиля. В общем, неинтересно.

О сталинизме можно говорить только о том, который был после Сталина. О Сталине после Сталина.

Мои школьные годы пришлись на так называемые годы «хрущевской оттепели», на годы официальной – бурной и в то же самое время весьма робкой – десталинизации.

В те годы советские люди, выросшие и воспитанные именно при Сталине, довольно легко и непринужденно эту десталинизацию приняли. Народ в массе своей был умственно дисциплинирован, поэтому любые партийные решения, даже самые для него неожиданные, принимал как должные. Потому что всегда и везде верить родной партии, даже если эта партия вдруг отреклась от самого товарища Сталина, учил сам товарищ Сталин. Когда-то это называлось диалектикой.

Сталинизм после Сталина, разумеется, существовал.

При всей официально принятой и поддержанной «прогрессивной», чаще всего молодежной, частью общества устремленности в будущее, недавнее прошлое для многих по-прежнему служило образцом порядка, стройности и ясности.

Табуировалось имя. Табуировалась иконография. Со всех площадей были убраны огромные памятники в сапогах и шинелях. Из всех кабинетов были убраны портреты. Названия городов и улиц были заменены на что-то более подходящее к текущему моменту.

А сталинизм тем не менее был. Он был в газетных статьях и речах, направленных против «абстрационистов». Он был слышен в барских покрикиваниях самого Хрущева на описанных в тоннах мемуаров его «дружеских встречах с интеллигенцией».

Тогда не говорили: «При Сталине бы таких, как ты…» Тогда говорили: «Раньше бы таких, как ты…»

Сталинизм существовал и неплохо обходился и без «Сталина».

После изгнания Хрущева и очередного «возвращения к ленинским нормам партийного руководства» возникли неясные, но упорные слухи о том, что теперь они попытаются в полном или хотя бы в частичном объеме реабилитировать Сталина и осуществить реставрацию сталинизма. Но не получилось. По крайней мере, в сколько-нибудь заметном масштабе.

Он лишь мелькнул в паре-тройке киноэпопей на военную тему, а в энциклопедиях и вузовских учебниках по истории КПСС стал вдруг «неоднозначной фигурой».

Но, в общем-то, нет, не получилось.

Во-первых, партийное начальство тех лет и само выросло и обзавелось разными чинами в поздние сталинские годы, поэтому к тому времени не успел еще выветриться и их собственный страх.

Во-вторых, слишком еще свежа была формула «культ личности и его преодоление» как одна из самых ходовых в пропагандистском обиходе недавнего времени.

Этот «культ» все же вошел в сознание масс. Но не как научно осмысленная категория, а как данность, внушенная традиционным, магическим, шаманским способом, то есть посредством многократного повторения.

Обобщенный и схематический образ сталиниста советских лет мне в общих чертах хорошо знаком. Это был неопрятный гибрид отставного вохровца с «Беломором» в зубах и малограмотной тетки из очереди в сберкассу. И паролем, и отзывом, и лозунгом, и символом веры для них было «Сталина на вас нет».

Как ни странно, низовой сталинизм после Сталина был одной из форм нонконформизма. В семидесятые годы этот причудливый нонконформизм был явлен небольшими усатыми портретиками на лобовых стеклах грузовиков. И это было своеобразным проявлением «народного» фрондерства. Это было тоже – как ни парадоксально – частью неофициальной субкультуры.

Нынешний сталинизм не имеет непреклонного выражения лица, не носит темно-зеленого френча и начальственных войлочных бурок. Он уже давно не курит папиросы «Казбек» и не просиживает ночи напролет в своем кабинете в сизом папиросном дыму. Он не попивает чай с лимоном из стакана в массивном и надежном, как советская власть, подстаканнике. Он не рубит плотный, пропахший потом воздух народного энтузиазма своей железной ладонью на собраниях партхозактива и на митингах рабочих коллективов.

Нынешний сталинизм, сталинизм того поколения, которое не жило не только в сталинские, но даже и в позднесоветские годы, не имеет, разумеется, никакого отношения к предшествующим типам сталинизма.

Он вполне комфортный, гламурный и, можно сказать, коммерчески перспективный. А потому и столь популярный в определенной среде.

Нынешний вальяжный сталинист – это, как ни парадоксально, непосредственный продукт той самой свободы тех самых девяностых годов, которую он так боится и так ненавидят.

Воспроизводимую в каждом поколении мантру «без Сталина мы не выиграли бы войну» мне приходилось слышать и в юные годы. Но тогда она звучала несколько приглушенно и не слишком уверенно, потому что было не только живо, но и социально активно поколение настоящих фронтовиков, многие из которых на собственном кровавом опыте знали, КАК Сталин выигрывал войну, особенно в ее первые пару лет. И не менее твердо знали они, без КОГО Сталин не выиграл бы эту войну.

Сейчас фактически никого не осталось. А потому – все позволено. Дорога любому, самому зловредному и саморазрушительному мифу открыта. Гуляй, ребята.

Я уже писал однажды о том, что в каждом поколении живет туманное представление о «золотом веке». И что этот век не тот, что «вчера», а тот, что «позавчера».

Эти представления передаются не от отца к сыну, а скорее – от деда к внуку. Не оттуда ли пресловутые «деду за победу» и «можем повторить».

Европейские и американские молодежные движения конца шестидесятых годов были интеллектуальным и моральным бунтом против поколения родителей. Это же было и у нас.

Наши родители выросли при Сталине. Они, конечно же, во всем виноваты. Сталин, его эпоха, стиль этой эпохи были не просто архаичны, старомодны и бесчеловечны. Они были преступны.

Та интеллектуальная пустота, что образовывалась в процессе этого бунта, требовала восполнения. Потому что любая современность неизбежно ищет в истории нравственную и стилистическую опоры. Если эпоха отцов нами отвергается, значит, обратимся к «дедам».

Так поэты и художники моего поколения и моего круга, темпераментно отвергая авторитетную эстетику поколения своих родителей, заражались эстетикой и поэтикой дедушек и бабушек, то есть Серебряным веком и двадцатыми годами.

Так, мы очень любили общаться со старорежимными московскими старушками «из бывших», жадно расспрашивая их о баснословных и бесконечно привлекательных для нас днях их молодости.

И нам казалось тогда, что мы «можем повторить» – повторить русский авангард, повторить «Бродячую собаку», повторить все, что нас так завораживало.

В каком-то нашем возрасте «отцы» становятся вдруг чудовищно старомодными. А модными начинают восприниматься как раз дедушки и бабушки.

И в поисках этой моды, в поисках того, с чем и с кем ты испытываешь стремление отождествиться, разные люди ищут разное.

Одни просят: «Вспомни, дед, как ты студентом бегал на спектакли Мейерхольда». «Расскажи, бабушка, как ты училась в Институте благородных девиц. Как за тобой ухаживал Игорь Северянин». Интересно же! Настоящая жизнь! Не то что родители – советские приспособленцы, конформисты и дидактичные зануды.

Другие просят: «Расскажи, бабушка, как ты участвовала в раскулачивании. Вспомни, дедушка, как ты в первый раз расстрелял врага народа». Интересно же! Настоящая жизнь! Не то что родители со своими диссидентскими разговорами, байдарками и мандельштамами.

Дети какого-нибудь сталинского наркома, того, например, который обнимался с Риббентропом и ручкался с фюрером, того, чьим именем был назван не только один из самых позорных исторических документов прошедшего века, но и всемирно известный коктейль, вряд ли могли быть сталинистами, по крайней мере публичными.

А вот внук – пожалуйста! Спасибо, короче, деду! Можем повторить если что…

Деды и победы

Как человек своего поколения, я, когда вижу широко распространившийся нынче слоган «Спасибо деду за победу», просто не могу не задаться вопросом: «Какому именно деду? Как его зовут или звали? На каком фронте сражался? Выжил? Погиб?»

Привлекательность этой формулы вполне понятна. Рифменная пара «деды-победы» имеет давнюю и почтенную историю. Вот и в старой солдатской песне поется: «Наши деды – славные победы. Вот кто наши деды».

И всё же.

Я принадлежу к тому поколению, для которого те, кого теперь называют дедами, были всего лишь отцами. И их было очень много. И они были молодыми. И были совершенно разными – умными, глупыми, добрыми, вредными, честными, жуликоватыми.

Я родился через пару лет после окончания войны, но ее тяжелое дыхание еще явственно ощущалось в воздухе. Это дыхание ощущалось в разговорах, в словечках, в вещах, в повседневном быте. Ребята постарше донашивали отцовские сапоги. Ребята помладше, вроде меня, играли армейскими пуговицами, полевыми биноклями и противогазами. Отцовская меховая жилетка, которую я многие годы поддевал для тепла под пальто, дожила до конца семидесятых годов.

К фронтовикам в те годы не было никакого специального отношения.

В детстве мне казалось вполне обыденным, что вокруг меня много инвалидов и увечных.

Фронтовики, и мой отец в частности, мало и неохотно рассказывали о войне. Больше рассказывала мама. В том числе и об отце. И показывала – по секрету от него – его письма. Мне запомнилось письмо, в котором он сообщал, что выписался из госпиталя после – слава богу – не очень сильного ранения. «А о том, что он попал в госпиталь, он не написал, – говорила мама. – Не хотел тревожить родных».

Мама рассказывала много. И особенно – про время эвакуации.

Например, о том, как по пути в эвакуацию в Уфу она вышла на какой-то станции, чтобы взять немного кипятку, а состав, в котором она ехала с трехлетним сыном, моим старшим братом, в это время ушел. Тогда ведь никаких расписаний не было. Поезд мог стоять на станции несколько часов, а мог и несколько минут.

Нетрудно представить себе ее состояние в тот момент.

Она помчалась к коменданту станции. Рассказала ему, что произошло. Он был нетрезв и весел. «Я смогу вам помочь, – сказал он, – но придется заплатить». – «Как заплатить? У меня же всё там, в поезде. И сын там! У меня ничего нет». – «Ну, как это ничего нет!» – сказал комендант и вполне недвусмысленно подмигнул.

Мама в ужасе убежала и стала метаться по вокзалу. В полном отчаянии она сунулась в военный поезд. Увидела молодого лейтенанта, который согласился выслушать ее историю, который поверил ей и который, рискуя, нарушая суровые правила военного времени, взял незнакомую штатскую женщину без единого документа в кармане. «Но в вагон не могу», – сказал он. И она ехала на открытой площадке, закутавшись в тулуп, который ей дал неизвестный солдатик.

И они нагнали свой поезд. Когда мама вбежала в вагон, она увидела и услышала, как незнакомые женщины на чем свет стоит костерят мамашу, бросившую ребенка.

В Уфе их поначалу поселили – то есть подселили – в квартиру какого-то военного. Вечерами хозяин дома выпивал пару стаканов мутного самогона и заводил казавшиеся немыслимыми в те времена разговоры. Он не скрывал своего откровенного злорадства по поводу того, что немцы стояли под Москвой. «Ну что, – говорил он, наливая третий стакан, – придет немец-то в вашу жидовскую Москву, наведет там порядок-то. Мужик-то твой где? Под Ленинградом? И туда немец придет, вот увидишь».

Работал он, между прочим, кем-то там в местном военкомате. Не больше и не меньше. Почему он был столь откровенен? Бог его знает. Может быть, под воздействием самогона. А может быть, понимал, что мама не пойдет на него доносить. А может быть, и провоцировал.

Я уверен, что он пережил войну и после нее жил долго. И наверняка был награжден каким-нибудь орденом. А может быть, и выступал перед учащимися местной школы, где рассказывал детишкам о своих военных подвигах.

И этот человек был чьим-то дедом. И портрет этого героя в военной форме тоже лежит в чьем-нибудь семейном альбоме.

И чьим-то дедом был тот самый комендант той самой станции, где мама отстала от поезда и чуть не потеряла своего сына.

И тот мимолетный лейтенант, взявший маму на поезд, и солдат, поделившийся с мамой тулупом, – чьи-то деды.

И мой сосед по коммуналке, безногий дядя Коля, сильно пьющий баянист, штурмовавший Кенингсберг, тоже дед своим внукам.

И другой сосед, дядя Леня, бывший танкист с наполовину сожженным лицом, чей-то дед.

И мамин двоюродный брат дядя Йоня, трижды бежавший из плена, а при последнем удачном побеге отморозивший левую ступню, которую потом пришлось ампутировать, дядя Йоня, об истории которого не очень-то было принято говорить вслух, потому что после побега он на несколько лет попал в совсем другой лагерь, откуда вернулся уже полным инвалидом, тоже был чей-то дед.

И сука-особист, который в 41-м году полдня допрашивал моего дядю Мотю, морского офицера, добиваясь, но не добившись от него показаний на его друга и однополчанина, заподозренного в «пораженческих разговорах», – тоже чей-то дед.

И тот, кто мерз в окопах, чей-то дед. И тот, кто врывался в дома чеченцев, ингушей, калмыков, крымских татар со словами «десять минут на сборы», – тоже чей-то дед.

И мой отец, прошедший войну от первого до последнего дня, воевавший на Ленинградском фронте, тоже дед. Дед моей дочери и моего племянника.

Все они деды. Но какие разные!

Нету и никогда не было «дедов» вообще. Среди «дедов» были и герои, и трусы, и негодяи, наживающиеся на чужих несчастьях, и просто люди, просто мужчины и женщины, на чье поколение свалилась война. Они не выбирали свою участь. Участь сама выбрала их. И под тяжестью этой общей участи каждый проявлял себя так, как он себя проявлял.

Слово «деды» означает не только дедов, то есть отцов наших родителей.

Этим словом, например, называют старослужащих в армии.

А также это слово во многих славянских языках означает предков. И именно архаический, языческий культ предков, резко отскочив на несколько эпох назад, упорно и вполне целенаправленно пытаются теперь возродить в нашем обществе.

Оттуда и цветущий агрессивный антиисторизм, поразивший сознание многих сограждан.

Оттуда же катастрофическое непонимание того, что надпись «На Берлин» на борту танка Т-34 в далеком 1944 году и такая же, но на заднем стекле «фольксвагена» в наши дни – это две разные надписи, не только не имеющие друг к другу никакого отношения, но и совершенно разные, чтобы не сказать – противоположные по значению и по содержанию.

Оттуда же и гламурный патриотизм, ставший не столько живым чувством, сколько доходным «брендом», и вальяжная «диванная» воинственность, и игрушечное геройство, и нравственная инвалидность, и историческая глухота.

А деды, конкретные человеческие деды, – все разные. У каждого есть имя, фамилия, биография. И эти биографии разные. Иногда реальные, иногда выдуманные. Да и не проверишь теперь: в живых к сегодняшнему дню остались буквально единицы. Да и не надо уже, пожалуй, ничего и никого проверять – теперь-то зачем. Про это надо просто помнить. Вот и всё.

Клюшка над Рейхстагом

Существует мнение, в соответствии с которым спорт как массовое зрелище канализирует потенциальную агрессию. Возможно, у кого-то и канализирует. А в ком-то и возбуждает. Это, так сказать, зависит. Канализация, как известно, тоже не всегда ведет себя безупречно. Бывает, что и засоряется. Бывает, что и на общегосударственном уровне.

Сейчас-то, конечно, это дело цветет, как говорится, и пахнет с особой какой-то интенсивностью, обусловленной в том числе и коммуникационной широтой и мощью социальных сетей и безвозвратно спятивших на почве острого инфекционного патриотизма средств массовой информации.

Но, кажется, это было всегда. По крайней мере, столько, сколько существовало такое общественное явление, как «советский спорт». Этот самый «спорт», даром что волей исторических обстоятельств он стал называться «российским», советским от этого быть не перестал, как не перестали быть советскими армия, милиция, тайная полиция и многие другие государственные институты, сколько бы раз они ни меняли свои имена и прозвища.

Этот бывший «советский спорт» стал со временем даже, кажется, еще более советским.

Так было всегда. Я имею в виду специфическое официальное да и общественное отношение к спорту, к его достижениям, победам и поражениям. Это отношение, эти радости от побед и горести от поражений формулировались исключительно в категориях войны, исключительно в военных терминах.

В суровые неулыбчивые тридцатые годы с их ожиданием войны это выглядело примерно так:

Эй, вратарь, готовься к бою!

Часовым ты поставлен у ворот.

Ты представь, что за тобою

Полоса пограничная идет.

В наши дни, общие стилистические приметы которых характерны в том числе бурной экспансией приблатненно-гопнического лексического репертуара, никаких особенных «пограничных полос» не слышно.

Их роль играют куда более домашние, дворовые, такие понятные и родные «порвать», «нагнуть» и «вставить».

Впрочем, контекст употреблений этих слов и конструкций ясно указывает на то, что и тут речь идет вовсе не о битвах «двор на двор» времен моего детства и не о «стрелках» и «терках» девяностых годов, а о высокой политике. О международной, прямо скажем, политике, где в полном соответствии с преобладанием мифологического сознания над историческим все времена и эпохи, все реальные или мнимые события мировой и отечественной истории смешались в одну неоформленную кучу и происходят как бы одновременно. Где Александр Невский в кольчуге поражает мечом Ангелу Меркель в брючном костюме, где товарищ Сталин на белом коне тычет копьем в ползучего гада Обаму, где русский царь-страстотерпец бросает развратную польскую танцовщицу ради прекрасной и одухотворенной крымской прокурорши, где телеведущий Соловьев в сталинообразном френче делает селфи на фоне дымящегося Рейхстага, а голый по пояс президент, держа трофейную щуку в одной руке и новенькую, с иголочки, античную амфору в другой, в Ялте позирует фотографу вместе с Рузвельтом в инвалидной коляске и Черчиллем с сигарой во рту.

Так что это все политика, пацаны. Это наша, короче, история, братаны. Мы не дадим ее переписывать и не позволим никому ее это, как это, «фальфицистировать».

Это политика. А политика это что? Правильно, война. Потому что нам нужны победы. А без войны и победы не бывает. Не ясно, что ли?

И вся эта мучительная военизированная галлюцинация время от времени кристаллизуется и формализуется в виде Олимпийских игр или футбольно-хоккейных чемпионатов.

Самая, конечно, соблазнительная и прозрачная военно-историческая метафора – это футбольный или хоккейный матч между национальными сборными. Там всякая «историческая память» хлещет как из ведра.

Помню на каком-то из относительно недавних мировых футбольных чемпионатов игру между российской и шведской футбольной командами. И помню ее фонтанирующее комментирование в интернете. Уверен, что никогда до этого момента индекс цитирования отдельных фрагментов поэмы А. С. Пушкина «Полтава» не достигал такой высоты.

А вот некоторое время тому назад на проходящей в Южной Корее олимпиаде российская хоккейная сборная в финале хоть и с трудом, но все же победила (то есть, конечно же, «порвала» и «нагнула») сборную Германии.

Любители хоккея, болевшие за российскую сборную, разумеется, обрадовались и стали писать в социальных сетях некое свое по-человечески понятное «ура». Я-то никакой не болельщик, и мне решительно все равно, кто там кого, каким способом и с каким счетом. Но к болельщикам я привык относиться лояльно, помня, например, о том, что мой старший брат был страстный болельщик «Спартака» и все мое детство прошло под его возбужденные восклицания перед телевизором. Признаюсь, что, хотя я и не особенно понимал, что там происходило, его возбуждением и энтузиазмом я невольно заражался. Ну, старший все-таки брат, понятно же…

Но то, что началось сразу после этого, не то чтобы даже затмило все человекообразные проявления радости, а просто их безвозвратно погребло под собой.

Интересным и в удивительным в этой «победной» вакханалии мне показалось то, что практически все ее участники на разные лады трактовали эту победу не как победу одной хоккейной команды над другой, а как победу одной страны над другой. Это чтобы никто не сомневался, была победа России над Германией. И не просто так. Это была ТА САМАЯ победа в ТОЙ САМОЙ войне. Трудная, да. Как и та. Да, да, «после упорных боев наша победоносная Красная армия вошла в город Берлин». Ну и про Сталинград само собой. Как же без Сталинграда.

В этой мистерии было и много картинок, и много креативнейших, прямо скажем, плакатов. Среди них мне запомнился тот, где генералиссимус Сталин уверенным прямым в голову ударом отправляет в нокаут ефрейтора Гитлера на фоне, понятно, лаконичной, но такой многозначительной надписи «4:2». А также мне запомнилось изображение Рейхстага образца мая сорок пятого года, в раздолбанный купол которого была воткнута хоккейная клюшка, а к ней был приделан флаг. Какой, думаете? Тот самый, флаг победы? Не угадали. На клюшке болтался нынешний российский флаг, который для любого человека, немножко знакомого с историей Второй мировой войны, не может восприниматься никак иначе, чем как флаг власовской армии.

Одна дама, бывшая москвичка, давно живущая в Германии, рассказала, что попыталась перевести своему мужу-немцу некоторые особенно яркие проявления этого военно-спортивного ликования. Он слушал ее внимательно, не перебивал, а потом признался, что абсолютно ничего не понял. Он не понял именно то, что и не может, и не должен понимать человек, живущий во втором десятилетии XXI века. Он не понял, почему столько людей мыслит в категориях второй трети прошлого века. Как это возможно?

Как это объяснить, если и самому это непонятно. Чем это можно объяснить, кроме как тем, что «мельдоний ударяет в головы». Но ведь и это ничего не объясняет. Но ведь все, что кажется причиной, оказывается лишь следствием другой причины, которая и сама оказывается следствием какой-то совсем другой причины.

«Мы мечтали, чтобы скорее была война»

Говорят, что такого еще не было. Что такое наблюдается впервые после окончания войны. Что выросло первое поколение, совсем не боящееся войны. Что формула «лишь бы не было войны», долгое время служившая знаком народного долготерпения и в то же время девизом неявного низового пацифизма, уже не работает.

Говорят, что чем дальше от той самой войны, которая по многим признакам уже вовсе и не та самая, а какая-то другая, придуманная и заново сконструированная, имеющая с той, с настоящей, лишь некоторые чисто формальные сходства, тем все громче, все яростнее, все истеричнее, все непримиримее звучит неумолчный мотив войны. Уже даже и не так важно, какой именно.

Говорят о мощном и, конечно же, весьма опасном напоре инфантильного милитаризма при полном отключении не только чувства реальной истории, но и самого элементарного воображения.

Это все правда, так оно и есть. С одним только уточнением. Ответственно скажу, что не такое уж это небывалое и новое явление.

Но сначала одно маленькое отступление.

Одно из моих довольно давних поэтических сочинений называется «Мама мыла раму».

Эта первая фраза, знакомая многим поколениям тех, кто учился когда-то хотя бы в первом классе советской школы, – понятийный и стилистический ключ к восприятию всего текста, построенного как череда внешне не связанных между собой отдельных фраз, как бы вырванных из контекста некоего стройного мемуарного повествования – повествования о коммунально-дачном детстве человека моего поколения. Фраз, чьи лексика, фразеология и синтаксис довольно ясно указывают на то, что их «автор» – отрок восьми или девяти лет. В общем, этот текст написан в регистре и интонации школьного сочинения на тему, условно говоря, «Как я провел летние каникулы».

В этом моем тексте есть среди прочих и такое место, для кого-то кажущееся загадочным:

«Мы мечтали, чтобы скорее была война».

Так вот, повторяю. Этот натужный идиотический петушиный милитаризм последних лет, к тому же поощряемый и подогреваемый телевизионным экраном, не такой уж для меня большой сюрприз.

Потому что в этих крикливых «можем повторителях» я, как ни странно, узнаю самого себя.

Да, самого себя. А также друга Сашу Смирнова. А также друга Юру Степанова. А также еще какого-то друга, чье имя я забыл, а помню лишь то, что это был друг навеки.

Я узнаю нас. Но, что важно, нас примерно в восьмилетнем возрасте. В крайнем случае – в девятилетнем. И никак не позже.

Позже мы уже начали – хотя и с разной скоростью – кое-как взрослеть. Не то что, извините, некоторые.

Но тогда, в один из тех дней, – и я отчетливо это помню, – мы вчетвером сидели на нагретой солнцем крыше сарая и жевали незрелые кислые яблоки. «Вот хорошо бы война снова началась», – вдруг мечтательно произнес кто-то из нас. «Да, здорово бы!» – почти хором подхватили остальные и стали с жаром обсуждать, как бы мы опять всех победили.

Мы все были детьми фронтовиков. И мы все родились чрез пару лет после войны. А из этого нетрудно понять, что наши отцы с фронта вернулись. Вернулись с орденами и медалями, с трофейными патефонами и мещанскими картинками в вычурных рамках.

Впрочем, это было не так интересно. А вот полевой бинокль без одного стекла, раскрывающийся в разные стороны офицерский планшет, противогазная сумка, зеленая алюминиевая фляжка, военные пуговицы со звездами разного калибра – это, собственно, и были наши игрушки.

Мы были сыновьями выживших фронтовиков, победителей. А мальчики и девочки на три, четыре, пять лет старше нас в большинстве случаев росли без отцов. И я не знаю, мечтали ли они о военных победах так же, как мы. Мне кажется, вряд ли. Впрочем, они были для нас уже вполне взрослыми людьми со своими вопросами и проблемами, мало нас занимавшими.

Довольно быстрое освобождение от пут нашего детского милитаризма связано было с тем, что книжки о пионерах-героях и о славных полководцах вступали в резкий диссонанс с разговорами дома, с разговорами, из которых недвусмысленно выяснялось, что война – это не только и даже не столько «едут по Берлину наши казаки», сколько слезы, тягостная неизвестность о судьбе близких, голод, грязь и тоска бесконечных теплушек и смерть – не только красивая и зрелищная от пули-дуры или штыка-молодца, – но и от голода, и от кровавого поноса. А уж когда из Ленинграда приезжали мамины родственники и, понизив голос (это, видите ли, чтобы я не слышал. Ага, как же!), рассказывали что-то про блокаду…

Еще один важный фактор тогдашнего бытия и быта не мог не повлиять на состояние наших душ. Хотя, надо сказать, повлиял далеко не сразу – слишком уж этот фактор был для нас привычным и – в силу своей тотальности – не слишком даже и замечаемым.

Мы, повторю, были сыновьями живых фронтовиков, что было уже великой удачей и великим чудом, которые мы в те годы не умели осознать. Но еще большим чудом было то, что и мой отец, и отцы всех тех, кто сидел в описываемый момент на теплой крыше сарая, вернулись с войны с полным комплектом конечностей, вернулись не инвалидами.

А повезло, прямо скажем, далеко не всем.

Мы были плотно и разнообразно окружены увечными людьми. И мы это не очень-то замечали – это воспринималось едва ли не как норма. Это же было всегда!

Одноногий пьющий баянист дядя Коля. Одноглазый с обгоревшей половиной лица дядя Леша, бывший танкист. Сначала жених, а потом и муж нашей соседки Гали Фоминой Леня, совсем на вид молодой человек без одной руки. Висевшее в прихожей пальто с рукавом, засунутым глубоко в карман, было почти постоянным и, как сказали бы многими годами позже, киногеничным элементом тогдашнего коммунального интерьера.

Это я только про одну квартиру, про нашу. А сколько их было во дворе! А сколько их было – поющих и собирающих милостыню – в поездах, на вокзалах, на рынках! А сколько их было – скандалящих и дерущихся – у пивного ларька! А однорукий точильщик ножей на углу? А стекольщик на костылях? А безногий старьевщик на лошади с телегой? А мой дальний родственник Еня на скрипучем протезе? А учитель географии по прозвищу Боцман, который вследствие полученной на фронте контузии иногда заговаривался и вместо географических сведений начинал вдруг произносить бессвязные какие-то речи. Над ним не смеялись. Но не потому, что такие уж мы были благородные, а просто потому, что привыкли. Потому что такое или примерно такое было почти в каждом доме, в каждой семье, в каждом дворе.

Отец водил меня в баню. Вот где я насмотрелся! Но удивительное дело: до поры до времени – ни ужаса, ни содрогания, ни сочувствия, ни стойкой ненависти ко всему, что маркируется словом «война».

Все это пришло потом, но пришло, слава богу. И пришло, слава богу, навсегда.

Время от времени ужасно хочется силой воображения на пару-тройку минут свести в одном времени и в одном пространстве хотя бы одного инвалида из той самой бани, ну, например, того, кого двое мужиков, кряхтя и отложив в сторону свои шайки, поднимают со скользкого пола, куда он упал, выронив из руки костыль, и какого-нибудь из нынешних воинственно настроенных нравственных инвалидов, доблестно сражающихся на всех возможных фронтах – от овеянного воинской славой пляжа в Дубае до героического шопинга в «Ашане».

Что-нибудь про шпионов

Ну, вы, конечно, заметили, что у нас чуть с кем-нибудь идет как-нибудь не так, так тут же сразу и шпионы.

Не все, конечно, новошпионские сюжеты так уж особенно убедительны и правдоподобны, но не могут же беспокойные сны и без того не слишком могучего разума рождать исключительно шедевры. Так не бывает – ни в искусстве, ни в жизни. Но в любом случае, – если перефразировать слова известной советской песни, – когда страна бить прикажет шпиона, у нас шпионом становится любой.

Бывают ли шпионы на самом деле? Разумеется, да. Если уж существуют в разных странах соответствующие спецслужбы, то существуют, конечно же, и шпионы – дело в определенном смысле рутинное и в большинстве случаев мало увлекательное, если посмотреть со стороны. Изнутри, полагаю, – тем более.

Но в советской и постсоветской мифологии и, если угодно, метафизике «шпион» – это нечто большее, чем просто какой-то шпион. Он непременно писался бы с определенным артиклем, если бы таковой существовал в русском языке.

Зло, как и добро, всегда требовало систематизации и наглядной иерархии. Когда я был не слишком разумным отроком, наглотавшимся недозрелой и плохо помытой шпионской беллетристики, а может быть, и под влиянием гайдаровских книжек типа «Судьбы барабанщика», иерархия носителей зла от низших ступеней к высшим сложилась в моем понимании приблизительно такая: двоечник, прогульщик, второгодник, хулиган, жулик, вор, бандит, шпион.

Шпион – зло абсолютное, неисправимое. Это посланник потусторонних сил, лишь чисто внешне напоминающий человека. Это не «бог из машины», а скорее «черт из машины», возникающий на сцене в узловые моменты истории или частной биографии и посланный в этот мир, чтобы самим фактом своего появления и существования сделать более выпуклыми навязываемые нам представления о добре и зле.

А потому столь обширна и столь богата ярчайшими образцами отечественная шпиониана, то есть все то, что в районных библиотеках обозначалось в те годы формулой «мне бы что-нибудь про шпионов».

С одной стороны, то есть по логике своего профессионального поведения, шпион должен быть незаметным, неразличимым в толпе, иначе какой же он шпион. С другой – он просто обязан был вызывать подозрение, он должен был как-то специально говорить и выглядеть. А иначе как бы мы его разоблачили? Шпион, в общем, вел себя «подозрительно». Понятно, что в эпоху военной унификации внешнего облика граждан и жестко регламентированной системы социального этикета выглядеть подозрительным было вовсе не сложно.

Заветная детская мечта поймать шпиона и мечта найти клад шли нога в ногу. Наверное, потому, что и то и другое имело отношение к сокровенному. И поэтому драгоценный «Остров сокровищ» в детском сознании встраивался до поры до времени в один ряд с одноразовыми картонными изделиями «про шпионов».

Как же страстно мы мечтали поймать шпиона! И ведь это казалось так просто! Примерно так же, как в широко известной песенке про коричневую пуговку, что лежала на дороге, по которой прошли босые ноги.

Ну, напрягись, дружок! Ну, сосредоточься же! Ну, оглянись вокруг! Ничего необычного, говоришь, не заметно? Ну как же так? А коричневая пуговка в дорожной пыли? А сшитые не по-русски широкие штаны? А клетчатый пиджак? А темные очки, в конце концов? Я помню, как мы преследовали по пятам любого человека в темных очках, не говоря уже о клетчатом пиджаке. Но огорчу тебя, читатель. Ни один из преследуемых нами так и не оказался шпионом. Какая досада, не правда ли!

А вот в книжках и кинофильмах все было так, как надо. Там шпиона обязательно разоблачали и ловили. Но ловили его лишь в последних кадрах и на последних страницах, хотя вел он себя, надо сказать, довольно вызывающе: все что-то выспрашивал, высматривал, иногда даже говорил с легким, но угадываемым акцентом – в общем, лез из кожи вон, чтобы не доставить лишних хлопот товарищам из органов. Да и разоблачал его в результате не усталый майор с «Казбеком» в крепких пролетарских зубах, а какой-нибудь не по годам бдительный пацан вроде нас, юных идиотов конца пятидесятых годов.

В начале канонического нарратива шпион еще кое-как старался выглядеть «своим» – был весел и не жаден, щедро сыпал пословицами и поговорками, умел сносно играть на баяне и петь приятным баритоном украинские песни, помогал какой-нибудь старушке донести до дому кошелку, за что несознательная и простодушная аборигенка сообщала ему о месте расположения, допустим, местного аэродрома.

Потом он не выдерживал и шел вразнос. Начинал к месту и не к месту говорить «О’кей» или, пуще того, «Ah so!», напяливать на себя пресловутые темные очки, на глазах у всех заглядывать в чужие окна, внаглую вскрывать чужие письма, в спешке ронять из карманов на пол мятые бумажки с изображением неведомых дядек в париках и вообще всячески испытывать долготерпение соответствующих органов.

Поймать его было как нечего делать, но органы почему-то не торопились. Нельзя же ловить шпиона в начале или даже в середине повествования – сами подумайте. Нельзя же с выразительным прищуром произнести неизбежную мантру «ваша карта бита, гражданин Герасимов, он же гражданин Никитенко, он же герр фон Клопф, он же Джеймс Ричардсон» раньше, чем на предпоследней странице.

Именно на предпоследней, ибо последняя страница была предназначена для того, чтобы там усталый майор, слегка косящийся в сторону прибитого к стенке Феликса Эдмундыча, ласково потрепывал свободной от мельхиорового подстаканника с крепким чаем рукой непокорные вихры какого-нибудь смущенно красневшего Генки: «Спасибо тебе, сынок! Молодец! У меня в Ельце такой же герой подрастает. Года полтора уж не видел его. Все отпуска не дают. Ну да что там, служба есть служба!» В этом месте майор чуть грустнеет, а Генка плотоядным взором вглядывается в неведомую даль, не иначе как затевая новые разоблачительные мероприятия.

Жизнь, как известно, полна противоречий и парадоксов. Парадокс в данном случае еще и в том, что вопреки той сложившейся в моем детском понимании иерархии носителей зла, о которой я упомянул в начале, и в явном нарушении этой иерархии шпионы из кинофильмов и книжек моего детства в силу своей сугубой бестолковости и отменной дурости были даже как-то не очень страшны, вроде как гоголевские черти. Иногда они вызывали даже нечто вроде сочувствия.

Мой товарищ рассказывал, как во второй половине пятидесятых годов, будучи ребенком, он со своим отцом поехал отдохнуть в какую-то Вологодскую, допустим, деревню. Отец его, детский писатель, выглядел по тем временам и тем более по тем местам довольно-таки экстравагантно, во всяком случае, по причине глазной болезни темные очки он как раз и носил. Кажется, клетчатый пиджак имел место. Впрочем, не уверен.

Так вот, сняли они комнату у приветливой бабушки, жили там тихо и благолепно, с деревенскими взрослыми и детьми завели что-то вроде дружбы, но с какого-то момента стали замечать на себе не то чтобы подозрительные, а скорее преувеличенно любопытные взгляды. Однажды мальчик случайно услышал разговор своей хозяйки с каким-то заезжим человеком: «Тут у нас один шпиён живёть. С сыном. Плохого не скажу – человек хороший. Непьющий, хотя и веселый».

Но разоблачать их никто не собирался. Во-первых, то, что они «шпиёны», было понятно и так. Во-вторых, люди-то все-таки хорошие. Чего ж разоблачать-то. Пусть себе живут, если платят в срок да еще и картошку с огурцами покупают прямо с огорода.

Правильно, пусть себе живут. Во-первых, им, шпионам, все равно не под силу разрушить наш прекрасный и яростный мир, устремленный в самобытное будущее, под завязку напиханное исключительно традиционными, генетически усвоенными, хотя и трудно формулируемыми ценностями. Не удастся им раскачать крепко засевшую в тине и глине нашу горделивую красавицу-лодку.

Ну а во-вторых, куда ж нам без них, без шпионов! Разоблачать-то ведь надо кого-нибудь! Самих себя, что ли?

Случайный эпизод

Девятнадцатого утром я проснулся от непонятного монотонного гула, доносившегося из-за леса. Я и моя семья жили тогда в подмосковных Жаворонках – снимали там дачу. Проснувшись, я уже не сумел вернуться в утренний сон, а стал зачем-то вслушиваться в этот странный гул. В этот неясный, но, как выяснилось вскоре, исторически важный шум самого времени.

Я вышел на крыльцо. На крыльце уже стоял с озабоченным выражением лица хозяин дачи, танковый полковник в отставке. «Это танки идут, – сказал он уверенно. – По Минскому шоссе. В сторону Москвы. Интересно, чего это они», – добавил он с неопределенной интонацией и включил радиоприемник «Спидола» с погнутой антенной.

Там женский голос с невыносимо советскими интонациями, которые под влиянием перестроечной разноголосицы вроде как заметно потускнели за последние пару лет, говорил что-то о «восстановлении традиционных ценностей советского народа, подвергшихся за последнее время…» Ну, понятно – примерно то же самое, что часто слышим мы и в наши дни.

Потом разные люди спрашивали меня, стало ли мне страшно в тот момент. Почему-то совсем нет, хотя я и не причисляю себя к числу беззаветных храбрецов. Нет, не страшно. Безмерно тошно.

Вскоре выяснилось, что сходные чувства испытали тогда многие. Огромные массы людей вдруг ощутили невозможность даже вообразить себе, что сейчас снова начнется «все это». Потому что слишком свежи были в памяти реалии этой, с позволения сказать, жизни. Потому что никто не успел еще забыть ни замороженных глаз комсомольских активистов, ни снотворных политинформаций, ни пьяных ленинских субботников, ни тошнотворно задушевных интонаций телевизионных дикторов, ни циклопических портретов и лозунгов, героически прикрывавших собой прорехи в заборах и прочие «отдельные недостатки», ни предсъездовских вахт трудящихся, ни многочасовых речей генеральных секретарей, ни пятилеток количества, вопреки законам диамата так и не переходящих в качество, ни много другого.

Это все лишь теперь, в наши дни, стало чем-то вроде легенды, для кого-то, кстати, даже привлекательной, как становится иногда привлекательным все то, что постепенно обретает музейный статус и вид.

Для людей того времени это было даже не вчерашним, а практически сегодняшним днем.

С нетерпением дождавшись конца перерыва в электричках, я помчался на станцию. Поезд был переполнен. Стоя среди ехавших в столицу сограждан, я пытался вглядываться в лица. Должен признаться, я тогда приуныл, потому что буквально ничего, кроме повседневной бытовой озабоченности, я в этих лицах не обнаружил.

С вокзала я пошел пешком домой. Улица Горького (тогда еще улица Горького) показалась мне безлюдной. Я жил тогда рядом с метро «Маяковская», на Садовом кольце. Прямо под окнами дома я увидел одинокий танк, который казался необитаемым. Просто стоял и стоял. Стоял так, как будто он всегда там был. Это ощущение будничности слегка меня успокоило.

Вбежал в квартиру, одной рукой включил радио, другой – схватил телефонную трубку и стал обзванивать друзей.

Дальше – все более или менее известно и описано в куче разнообразных воспоминаний.

Во вторую, то есть последнюю, ночь шел дождь. Отовсюду доносились слухи один другого тревожнее и фантастичнее. Промокнув до нитки, я ранним утром, когда уже заработало метро, все же отправился домой. Помню двух милиционеров, дежуривших у входа в метро «Баррикадная». Когда я, весь мокрый, прошел мимо них, один из них улыбнулся мне и показал двумя пальцами «V». Ну и я сделал то же самое. Такого душевного единения с представителями государства я не испытывал ни до, ни после этого.

Придя домой и сняв мокрую одежду, я попытался заснуть. Куда там! Повертевшись на диване сколько-то времени, я снова вышел на улицу. Танка уже не было. На его месте стоял автомобиль с раскрытыми дверцами. В машине было включено радио. А рядом стояли несколько человек и молча слушали. «Ну что там?» – спросил я у пожилой женщины. «Всё! – сказала она. – Они сбежали!» О подробностях я расспрашивать не стал. Я ее обнял и расцеловал. Она махнула рукой и рассмеялась.

Писать и говорить о тех днях – занятие неблагодарное. Все говорят и пишут более или менее одно и то же, хотя и разными словами.

Но и не вспоминать, не говорить об этих днях невозможно. Под тяжким грузом последующих событий они могут показаться мимолетным эпизодом, ничуть не отменяющим фатальной безысходности нашей мертвецкой истории. Впрочем, куда более ничтожным эпизодом может восприниматься и вовсе нелепый факт случайного зарождения жизни на одной из бесчисленных пылинок безразмерной мертвой вселенной.

Кому – что, или Причуды ностальгии

Почти каждый человек в те или иные времена грезит о своей таинственной и бесконечно привлекательной Атлантиде, об утерянном рае, который по-хозяйски поселился в беспокойном воображении как недостижимый, но вожделенный образ идеального мироустройства.

Модели «правильного» миропорядка часто восходят либо к полузабытым реалиям и смутным воспоминаниям – то ли своим, то ли чужим – блаженного детства или искрящейся всеми гормонами мятежной юности.

Для многих такой Атлантидой является почивший СССР. Но нет, не для всех.

По многим косвенным признаком мне все чаще кажется, что для некоторых, например нынешнего российского президента, таким смутным идеалом государственного, общественного, культурного и бытового устройства стал даже не СССР, а еще раньше ушедшая в историческую перспективу ГДР. Что, учитывая некоторые биографические обстоятельства, кажется вполне правдоподобным.

В советские годы ГДР считалась чуть ли не витриной социалистического лагеря. Считалось, что там относительно благополучно в смысле «снабжения» (помните такое слово?), что там есть колбаска и пивко, штаны и ботинки. Не так чтобы много, но есть. Во всяком случае, побольше, чем у нас.

Ну чем не идеал? Чем не образец для современной России? Декоративная многопартийность. Небогатое, но стабильное потребительское благополучие. Вездесущие, всепроникающие спецслужбы, умудрившиеся завербовать в свои агенты чуть не полстраны. Государственная строгость, без особой нужды не впадающая в свирепость. Казарменно-чиновничий Ordnung.

Сам я не успел побывать в этом чудесном государстве. И не могу сказать, что как-то об этом жалею. Мне в этом смысле вполне хватало и своего.

Я лишь однажды проехал через ГДР. Поездом. Это было в 1989 году, последней осенью ее бренного существования. Я ехал в Западную Германию, в город Эссен, на поэтический фестиваль.

Эту дорогу я запомнил очень подробно. Помню, например, что в одном купе со мной ехала пожилая симпатичная пара. Они были русские немцы, деревенские люди. Они уезжали навсегда. Поэтому все купе было заставлено огромным количеством узлов и чемоданов. Они говорили, как не хотелось им уезжать из своей деревни в Коми. Они рассказывали о депортации из родного Поволжья. В их рассказах не было ни злости, ни обиды – «время было такое». Они говорили, что если бы не их старший сын, который уехал три года назад и успел там устроиться, если бы не он и не его настойчивые уговоры, они бы с места не двинулись. «Нам там было хорошо, – говорили они. – Хозяйство, корова, соседи уважали». Они рассказывали, как им не хотелось продавать дом, резать теленка. Вареная телятина, кстати, которой они неустанно угощали меня всю дорогу, была очень вкусной.

В Бресте был таможенный досмотр. Стариков заставили вытащить на перрон все их чемоданы. Я им помогал. Они вернулись в купе примерно через час. Вид у них был удрученный. Оказалось, что у старушки отобрали старую немецкую Библию и крестик, доставшийся ей от прабабушки. «Они сказали, что это какой-то „раритет“. Не знаете, что это такое? Нельзя, говорят. Как же так! Всю жизнь же…»

Мне показалось, что таможенникам удалось несколько смягчить их тоску по родине. Во всяком случае, остаток пути они уже не говорили о том, как им жалко уезжать.

Но больше всего мне запомнились гэдээровские пограничники – с неподвижными скучными лицами, с сомкнутыми челюстями, с овчарками в намордниках. Они вошли в вагон, и в вагоне стало тихо. Они выглядели так же, как выглядели «немцы» в советских кинофильмах времен моего детства.

Позднее я услышал массу историй о судьбах людей, пытавшихся уйти на Запад.

Были там, разумеется, и диссиденты, которых время от времени сажали, после чего некоторых из них преспокойно продавали в Западную Германию. Причем самым примитивным способом – за деньги. Ничего, как говорится, личного – бизнес.

Там вполне свободно ловилось и западногерманское телевидение, ничуть не колебавшее массовую лояльность граждан. Эта лояльность казалась столь нерушимой, что до сих пор непонятно, как это так случилось, что однажды миллионы берлинцев вышли на улицы с твердым намерением разрушить постылую, хотя и казавшуюся незыблемой стену.

Одну женщину-филолога, выросшую в Восточном Берлине, я спросил однажды, как они психологически справлялись с тем удивительным обстоятельством, что вот прямо здесь, за высоким бетонным забором, существовал совсем другой мир, куда они не могли попасть даже в мечтах.

Она мне ответила примерно так: «Мы – в смысле наш тогдашний круг – просто решили однажды считать, что за этой стеной ничего нет. Вот просто ничего. Иначе легко было сойти с ума».

А одна немолодая переводчица из Лейпцига призналась мне, что вскоре после первой эйфории по поводу воссоединения она стала впадать в некоторую депрессию, связанную, как ни странно, с наступившим товарным изобилием. «Я не привыкла постоянно принимать решение, – сказала она. – Мне тяжело выбирать. Да, я, конечно, получила возможность ездить по миру, и это прекрасно. А вот делать покупки без стресса я так и не научилась».

Тоже – своего рода ностальгия.

Ностальгия – это не просто сладкая тоска по прошедшему или утерянному. Это и одна из многочисленных потаенных пружин, приводящих в движение механизм нашего социального и культурного поведения.

Ностальгия чаще всего ассоциируется с детством. Родной дом, плюшевая скатерть, желтый абажур. Двор, две липы, старая скамейка с вечным ржавым гвоздем на спинке. Лапта и штандар. Мати-мати, чьи заплати. Драки и примирения. Записочки и торопливые стыдливые поцелуйчики в дальнем углу школьного двора. Кому – что.

Кто-то, кому повезло меньше, привык считать свое детство безрадостным. И тогда объектом ностальгии становятся отдельные обстоятельства или эпизоды юности. Для кого-то, допустим, армия. Для кого-то – университет. Для кого-то – и мы все одного такого знаем – отечеством навсегда стало Царское Село. Для кого-то – непыльные резидентские годы в каком-нибудь из не очень далеких и не очень беспокойных государств, которых уже нет и, дай бог, никогда больше не будет.

Наступательная мечтательность

Когда б вы знали, из какого… Ну и так далее.

Мой приятель и коллега, который неутомимо, с серьезным риском для душевного здоровья наблюдает за всем этим телебеснованием, время от времени делится различными крупными и мелкими сокровищами.

Вот, например, одно из откровений кого-то из расплодившихся в последнее время в товарных количествах мыслителей, чью в совокупности творческую манеру я бы обозначил как «наступательная мечтательность»:

«Сила и преимущество новой России в том, что у нас сейчас появилась общая идея. И эта идея – сама Россия».

Где тонко, там рвется, что пусто, то и звенит. Вот и эта необычайно звонкая в силу своей блистательной бессмысленности максима не может не заставить задуматься.

Сначала без очереди пролезает вперед старый, но хороший анекдот.

В поезде напротив друг друга сидят две незнакомые друг с другом дамы.

На руке одной из них огромный, невозможной красоты бриллиант.

Вторая, как ни старается соблюсти приличия, не может время от времени не бросить взгляд на это чудо.

В какой-то момент обладательница сокровища, улыбнувшись, говорит: «Я вижу, вас заинтересовало мое кольцо».

«Да! – говорит вторая, – вы уж извините меня за такую бесцеремонность, но я впервые вижу таких размеров и такой чистоты камень».

«Да, – говорит первая, – это очень знаменитый бриллиант. Он называется „бриллиант Рабиновича“. Но над ним тяготеет страшное старинное проклятие».

«Какое же?» – затаив дыхание и приготовившись к увлекательному рассказу, спрашивает вторая.

«Сам Рабинович».

Дальше не может не вспомниться знаменитое авангардистское стихотворение Гертруды Стайн: «Роза это роза это роза это роза это роза это роза…» И так далее.

Многие, и автор этих строк в том числе, не один и не два раза замечали, что нынешняя общественная и политическая жизнь во многих своих чертах сходна с эстетикой и практикой постмодерна. И не удивительно. Признаки, приемы и приметы различных художественных явлений время от времени протекают на нижние этажи социальной действительности.

Теперь, мне кажется, пришла пора концептуального искусства, принципами и приемами которого бессознательно пользуются многие из тех, кто и слов-то таких никогда не слышал.

В основе концептуального искусства лежит представление о том, что означающее выступает впереди означаемого и что знак, лишенный содержательного наполнения, служит объектом художественного осмысления.

Концептуализм, строго говоря, придумали не концептуалисты – они лишь сумели разглядеть и осмыслить некоторые тенденции общей семиотической ситуации.

Концептуализм возник примерно в те годы, когда хотя бы призрачное содержание окончательно выветрилось из официальных лозунгов вроде «Народ и партия едины» или «Экономика должна быть экономной», тогда, когда «продовольственная программа» победоносно заменила собой само продовольствие.

Концептуализм возник тогда, когда у некоторых художников или поэтов появилось отчетливое ощущение, что из знаков, особенно из знаков, обслуживавших разные сферы социальной жизни – от бытовой до идеологической, – стали стремительно выветриваться остатки не только сущностного наполнения, но и какого бы то ни было живого чувства, хоть позитивно, хоть негативно окрашенного.

Вот в эти-то семиотические пустышки искусство и стало «вкачивать» иное содержание, иной смысл – а именно смысл художественный.

И это была, между прочим, эффективная терапия. Потому что человеку, для которого насущно необходимо извлекать смыслы и значения из всего, что его окружает, существовать среди полых, ничего не означающих знаков совершенно невыносимо.

В контексте концептуального искусства такое умственное построение, как «идея России – это сама Россия», не выглядит столь нелепо, как вне этого контекста.

И почему бы не считать такого типа высказывание образцом «патриотического концептуализма»?

Впрочем, анекдот – это всего лишь анекдот, роза всего лишь роза, а искусство, в том числе и концептуальное, – это всего лишь искусство.

А Россия, стало быть, – это всего лишь Россия? И больше ничего? Получается, что больше ничего.

Подобные построения встречаются в наши дни довольно часто. Вот услышите вы, допустим: «Мы русские. И этим все сказано».

Что «всё»? Этим не только не «всё сказано», но и, прямо скажем, ничего вообще. Это всего лишь зачин того, что могло бы быть сказано, но сказано не будет, потому что сказать решительно нечего.

Представьте себе: «Внучок, хочешь я расскажу тебе сказку? Слушай, не перебивай. В некотором царстве, в некотором государстве… Такая вот сказка. Понравилась тебе? Что? Что там дальше было? А дальше – ничего. Этим, в общем-то, все сказано».

Лев Толстой в своем дневнике написал однажды: «Романы кончаются тем, что герой и героиня женились. Надо начинать с этого, а кончать тем, что они разженились, то есть освободились. А то описывать жизнь людей так, чтобы обрывать описание на женитьбе, это все равно что, описывая путешествие человека, оборвать описание на том месте, где путешественник попал к разбойникам».

Вот именно.

Поэтика отказа

Место автора

Дело не в пресловутой «смерти автора», дело в том, что сам институт авторства, сама фигура автора как субъекта того или иного высказывания время от времени и под влиянием различных обстоятельств подвергается серьезной ревизии, граничащей с вотумом недоверия.

Это принимает разные формы, не всегда заметные, но всегда симптоматичные.

Существуют, например, жанры интеллигентского фольклора, художественный эффект которых повышается посредством формального установления дистанции между рассказом и рассказчиком, обозначенным отказом от авторства.

То есть не «я придумал», не «я сочинил», а «мне рассказали», или «я где-то услышал», или – еще интереснее – «мне приснилось». Хотя все понимают, что чаще всего – это именно «я придумал».

Понимать-то все или, по крайней мере, все те, кто тебя неплохо знает, более или менее понимают. Но открыто обнаруживать это понимание – признак некоторой невоспитанности, нарушения неписаной конвенции.

Дело и в том, что «отказ от авторства» – отказ, разумеется, символический, как бы игровой – отчасти снижает персональную ответственность за высказывание. На каждое «я придумал» всегда найдется «мог бы придумать и поинтереснее». А когда «мне рассказали», «сам видел» или «мне приснилось», то что же – вполне сойдет. И даже иногда очень интересно получается.

Но и не только. Дело еще и в том, что бытование фольклора – а мы живем, как мне кажется, в фольклорную эпоху – предполагает, что главным субъектом выступает не автор, а рассказчик.

В коммуникативном и культурном пространстве действуют не столько авторы, сколько исполнители.

Нечто подобное происходит не только в публичном коммуникативном пространстве, но и в повседневном, в бытовом.

Здесь можно выделить две противоположные друг другу тенденции, и обе – очень устойчивые.

Одну для простоты можно обозначить словосочетанием «как говорится», другую – «как я это называю».

Одна деперсонализирует любое высказывание, радикально лишает его субъектности. Одним из предельных случаев такого рода показалось мне недавно услышанное «я прождал его часа, как говорится, три».

Другая – это апроприация общего, апроприация расхожих идиоматических конструкций и речевых штампов. «Я бы назвал этот парк зелеными легкими города», – сказал недавно по радио какой-то депутат.

Бывают случаи, когда обе эти тенденции легко совмещаются в одной речевой практике.

Так, например, отец моей однокурсницы говорил: «Когда я был студентом, пальтишко у меня было, как я это называю, на рыбьем меху». И он же говорил: «Когда я, как говорится, женился…»

Присвоение чужого и отказ от своего – явления, в общем-то, родственные, происходящие из сугубой мерцательности понимания самой сути авторства.

Я знал когда-то молодого художника, который иногда называл своими работами работы, подаренные ему другими художниками. Никто его не ловил на вранье, потому что это выглядело слишком уж наивно и очевидно. Он же однажды написал работу, очень похожую по манере на работы его учителя, боготворимого им в ту пору. Он повесил эту работу на самом видном месте в своей мастерской и всем гостям с гордостью рассказывал, что эту картину ему подарил имярек, то есть его учитель.

Или вот такое, еще, мне кажется, интереснее…

Сам я этого кинофильма не видел, но мне рассказывали…

(Вот и я сейчас совершенно бессознательно демонстрирую неизбежный фольклорный зачин. Впрочем, я действительно не видел и мне действительно рассказывали.)

Мне рассказывали про некий кинофильм, повествующий о судьбе поэта Лермонтова. В соответствии с основной концепцией создателей фильма поэт, носитель подлинно национального духа, пал жертвой темных и, в общем-то, инородческих сил, мотором которых был коварный граф Нессельроде.

Чтобы тема инородческой природы абсолютного зла не побледнела на фоне Кавказских гор и щегольского блеска офицерских мундиров, а также для полной ясности и определенности, на протяжении всего фильма под разными предлогами и в самых разных, как правило неуклюжих с точки зрения драматургического искусства контекстах раз, наверное, шесть или семь упоминалось не столько имя, сколько отчество главного исполнителя черной интриги, то есть пресловутого Мартынова.

Дело в том, что Мартынова звали Николаем Соломоновичем, о чем, понятное дело, знают далеко не все.

Это криминально с точки зрения создателей фильма звучащее отчество, произнесенное («для тупых») многократно, по замыслу создателей должно было объяснить наивному зрителю если не все, то, по крайней мере, многое.

Чаще всего это сакраментальное отчество произносилось даже и без имени. «Соломоныч», – так чисто по-приятельски называли своего однополчанина господа офицеры. Ну да, ведь именно таким, как известно, манером во времена поручика Лермонтова и обращались друг к другу офицеры. «Алё! Соломоныч! Ты Юрьичу, что ли, стрелку забил? Ну ты даешь в натуре!»

Впрочем, вспомнил я об этом благополучно забытом к нашим временам кинофильме не поэтому. Вспомнил я о нем вот почему.

В фильме время от времени звучат не только национально-патриотические речи положительных героев и русофобские – отрицательных. Звучат там и стихи. Что вроде бы вполне объяснимо, учитывая, что картина все-таки – о судьбе великого поэта. В общем, стихи, звучащие за кадром и продекламированные голосом артиста, исполнившего главную роль, там присутствуют, да. Стихи Михаила Юрьевича Лермонтова, как легко догадаться.

Но если бы только они…

Звучат там и совсем другие стихи, которые с перепугу можно было бы принять за неизвестные ранее стихи Лермонтова. Но нет, прощальные титры все разъясняют.

Это стихи, самолично сочиненные режиссером-постановщиком и прочитанные за кадром голосом все того же артиста, то есть как бы Лермонтова. И стихи эти получаются вроде как его же. Во всяком случае, нигде не говорится, что стихи эти не его. Тогда пришлось бы как-нибудь дать понять, что Лермонтов время от времени произносит свои любимые строки, написанные неведомым, но, безусловно, гениальным кинорежиссером в конце XX века.

И этот удивительный прием в равной мере может быть трактован как отказ от авторства и как присвоение чужого. То ли Лермонтов становится там автором чужих, навязанных ему стихов, то ли стихи Лермонтова, используя служебное положение, присвоил себе режиссер.

Да и какая в сущности разница!

Сосиски в тексте

Проблема всяческого авторства, точнее, авторства, делегированного персонажам, всегда меня занимала. То есть, разумеется, далеко не только меня, но меня – постоянно.

Более того, эта проблема занимала и продолжает занимать меня настолько, что и моя собственная поэтика в значительной степени сформировалась как явная или, чаще, скрытая игра, где прямые и переносные смыслы, где «свое» и «чужое» постоянно менялись местами, время от времени играя роли друг друга.

Конечно же, эта особенность, точнее, этот принцип – один из принципов – поэтики не мог взяться ниоткуда.

Все будет позже. И «тотальная цитатность», и «мерцательность стилей и смыслов», и «аппроприация», ставшая впоследствии авторитетным приемом современного искусства и означающая, что в современном художественном обиходе нет и не может быть ничего своего и ничего чужого. Все чужое. И все свое.

Все это – позже. И концептуализм – тоже позже. А сначала завороженность – буквально с детства – бесконечными картинками в картинках, которые тоже в картинках, которые – тоже. И все это ограничено лишь точкой в середине и тяжелой багетной рамкой по краям.

О том, что «рамка» – тоже одна из главных примет современного искусства, я узнал сильно позже.

Картина в картине. Роман в романе. Какой-нибудь рассказ вагонного попутчика, занимающий две трети повествования. Стихи в романе.

Кто, например, автор стихотворения «Любви пытающей граната лопнула в груди Игната?» Это стихотворение капитана Лебядкина, а кого же еще. А сам капитан – порождение сочинителя Достоевского. Ну и кто там чего автор?

Знакомый филолог рассказывал, помню, о том, как он некоторое время преподавал в театральном училище историю литературы.

«Я, в общем-то, знал, что среди студентов актерского отделения попадаются люди необычайно дикие, но не знал, до какой степени».

В качестве примера он рассказал, как принимал зачет. Человек он в целом гуманный, поэтому вопросы экзаменуемым задавал самые, по его представлениям, элементарные. Например, троим подряд студентам он задал один и тот же вопрос: «Кто автор „Повестей Белкина?“»

«Да, да! – закончил свой рассказ друг-филолог, – вы правильно угадали. Двое из троих именно так и ответили».

Сначала все посмеялись, а потом один из нас, слегка подумав, сказал: «Ну, в общем-то, правильно они ответили. Конечно, Белкин, а кто же еще. Пушкин, что ли?»

Репрезентация «своего» как «чужого» – прием, в общем-то, старинный и вполне даже почтенный.

Он распространен, кстати, и в городском, – а в наши дни правильнее сказать в сетевом – фольклоре. Бывает так, что собственного сочинения истории, гэги, каламбуры и остроты мы атрибутируем условным «одному знакомому», «однокласснику», «бывшему коллеге», «тетке в метро», «таксисту»…

Видимо, любая история становится интереснее, смешнее, объемнее, содержательнее, если между реальным автором и слушателем-читателем оказывается некий персонаж. К тому же этот выдуманный персонаж еще и делит с автором тяжесть ответственности за сказанное или написанное.

Или все это восходит к такому, например, милому и наивному: «Один мой друг полюбил одну девушку, но девушка, кажется, его не любит». – «Вы ошибаетесь! Девушка его тоже любит».

Бывают картины в картинах, романы в романах, стихи в романах. Бывают и сами романы, являющиеся рукописями, найденными если не в Сарагосе, то, на худой конец, «на пыльном чердаке, завернутыми в старые газеты и крепко перевязанными бечевкой».

Или вот кино. Вот, допустим, кто-то из героев кинофильма – выдающийся поэт. Как тут быть – нужны ведь, извините, образцы его непревзойденной поэзии. А где их взять, если твой поэт – не Живаго, не Годунов-Чердынцев и не итальянский импровизатор из «Египетских ночей».

Текст для песенки можно, допустим, кому-то заказать – такие специалисты имеются. А кому заказать «выдающиеся стихи выдающегося поэта», совершенно непонятно.

Но ведь они бывают в кино, я сам пару-тройку раз натыкался на такие образцы пластиковой лирики, которые воспринимались не столько как «текст в тексте», а как что-то вроде «сосиски в тесте».

Или герой, например, – художник. Чаще всего гениальный, не понятый косными современниками. Чаще всего он «юноша бледный со взором горящим». Со странным, как правило, поведением. Его третируют соседи-мещане. Его слегка презирает, но по старой дружбе пытается наставить на путь бывший друг, тоже художник, но в отличие от первого добившийся «дешевого успеха».

К нему, допустим, в мастерскую приходит, допустим, его, допустим, возлюбленная.

Мастерская в кинофильме оформлена соответственно. Именно так, как в представлении режиссера должна выглядеть мастерская гения-бессребреника.

Камера там, конечно, заинтересованно прохаживается между банкой с кистями, консервной жестянкой с окурками, половинкой засохшей черной буханки на столе, репродукцией «Герники» на стене, засохшим цветком на подоконнике.

И вот он, художник (мрачноватый взгляд, смущенная полуулыбка), приоткрывает заляпанную краской занавесочку, а там…

Нет, сначала не «там». Сначала зритель видит изображенное на лице героини, из последних сил превозмогающей обожание, глубокое восхищение, потрясение даже. По лицу ее сразу же видно (это актрисы иногда умеют), что ее жизнь после встречи с таким чудом никогда не будет прежней.

«Это ты? Ты? Ты написал? Я даже не могла себе представить, что такое бывает… Ты… Ты…» – впадая в высокое косноязычие, говорит девушка.

«Ну и дура!» – про себя, а иногда и вслух говорит тот не слишком частый, но все же имеющийся в наличии зритель, успевший получить пусть хотя бы самые беглые представления об изобразительном искусстве XX века. Потому что следом этот зритель видит и саму картину. Причем в мельчайших деталях. А лучше бы не видел.

Потому что это непременно оказывается какой-нибудь ужасный ужас. Это, как правило, оказывается чем-нибудь таким, что мог бы изготовить, допустим, Илья Глазунов, вдруг вообразивший, что он, например, Модильяни. Это и понятно. Долгие годы, примерно с начала шестидесятых и чуть ли не до сих пор, среднеарифметические представления о том, что и как приблизительно должен изображать непризнанный гений, склонный к дерзкой непочтительности по отношению к жизнеподобному и конформистскому мейнстриму, такими приблизительно и были.

Вот чьи это, спрашивается, воплощенные представления о выдающейся живописи? Режиссера? Художника картины? Или это продиктовано представлением о том, каковы должны быть представления зрителя? Ну, вроде того, как собянинские оформители центра столицы представляют себе вкусы и эстетические предпочтения горожан. Ну, допустим, да, зрители бывают и такие тоже. И их даже много. Но ведь бывают же и другие!

Меня всегда интересовало, кто там создает эти бесконечные образцы великого искусства. Подозреваю, что, скорее всего, то ли сам режиссер, то ли художник, то ли оператор просто берут напрокат произведения какого-нибудь своего незадачливого друга, согласного на то, чтобы его творения были атрибутированы вымышленному персонажу.

Ну вот… А все, что вы только что прочитали, было лет десять тому назад написано моим приятелем, талантливым писателем и художником. Разочаровавшись в творчестве, он решил бросить все, сменить образ жизни и профессию. Перед тем как уехать из Москвы, даже не сообщив, куда именно, он передал мне на хранение некоторое количество своих черновых рукописей, набросков, фрагментов…

«Что мне делась с ними?» – спросил я его. «Что хочешь, – ответил он. – Если что-то понравится, можешь опубликовать. Но только одно условие – ни в коем случае не под моим именем. А лучше всего – под своим».

Пришло время признаться, что время от времени я пользуюсь этим его великодушным позволением. Вот и сейчас…

Я, конечно, должен был бы – по законам жанра – написать об этом в самом начале, но забыл. Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

«О чем ваша книга?»

В один из горячих деньков прошедшего несколько лет тому назад Мундиаля, наряду с бесконечными футбольными новостями и комментариями, где-то на периферии внимания едва слышно прошелестела и такая весть:

«Мексиканский карнавал в честь „Дня мертвых“ не пройдет на Красной площади. Московские власти после возмущения коммунистов запретили проводить на Красной площади карнавальное шествие „День мертвых“, которое планировал устроить Национальный дом болельщиков Мексики».

Видимо, даже на фоне милостиво дозволенной немыслимой вольницы этих дней «День мертвых», да еще на Красной площади, показался начальству уже совсем too much.

Отдельно, конечно, интригует это самое «возмущение коммунистов». Что их так возмутило, интересно знать? Неужто то, что карнавальная вакханалия развеселых мертвецов была задумана на территории, в общем-то, кладбища, каковым, благодаря усилиям идейных предшественников нынешних коммунистов, фактически является Красная площадь. «Тут закопаны наши священные упыри, – как бы говорят они. – И незачем тревожить их гнилые кости вашими кощунственными хиханьками да хаханьками на святую для каждого россиянина тему – тему смерти».

Да, смерть в России – штука серьезная, тут не до шуток. Это вам не то что жизнь, которой не принято особенно дорожить. Особенно если ты – само государство. И особенно – жизнью чужой. Универсальной и наиболее емкой формулой, описывающей отношение государства к чужой жизни, навсегда, мне кажется, останется бессмертное маршальское изречение «бабы новых нарожают».

Нынешний российский президент, узнав о страшной трагедии в Кемеровском торговом центре, демонстрируя верность славной традиции, формирующей или, по крайней мере, объясняющей многие особенности отечественной истории, рефлекторно и безошибочно отреагировал именно так, как мог.

«А мы еще говорим о демографии», – горестно качая головой, сказал бесконечно скорбящий президент.

Скажи мне, любезный читатель, о чем ты подумал в первую очередь, узнав о том, что в запертом помещении задохнулось много беспомощных детей? Ведь о демографии? Ведь правда же? О чем же еще-то!

Уместно ли шутить со смертью, насупив брови, риторически вопрошают коммунисты – коммунисты в широком, так сказать, смысле этого слова.

Я-то, например, думаю, что и можно, и нужно. Шутя над ней, мы, конечно, не ликвидируем пропасть, лежащую между ней и жизнью, мы лишь обозначаем ее границы. Но это уже не мало.

Мы-то с ней шутим, скажет скептик, а она-то с нами – нет. Она всегда приходит с очень серьезными намерениями. Ну да, все правильно – смерть всегда серьезна, а жизнь шутит над ней, издевается, дразнит ее. Именно потому, что она жизнь и она не может по-другому.

Не бояться смерти мы вряд ли научимся. А вот думать о ней без почтительности надо попробовать научится.

Нельзя не вспомнить и о том, как совсем недавно общество было шокировано диковатой историей с гибелью и воскрешением одного журналиста. Я, заметьте, и то и другое слово написал без кавычек. Потому что многие пережили и то и другое всерьез.

Казалось бы, ничего принципиально нового. Известно, что эффект мнимой смерти или мнимого убийства – весьма распространен в полицейской практике.

Также известно, что эту, так сказать, амбивалентность испокон веков эксплуатируют фольклор и художественная литература.

Фольклор давно уже обжит вампирами, зомби, оборотнями, привидениями, призраками, духами и многими другими чудными (ударение на ваш вкус) существами, про которых одно только и известно, что неизвестно, живые он или мертвые. Не забудем и спящих красавиц, оживленных посредством целительных поцелуев.

А это все, в свою очередь, восходит к древним верованиям практически всех племен и народов с календарными умираниями и воскрешениями различных божеств.

А там – и беллетристика, особенно приключенческая. Ну или готические романы про Мельмотов-скитальцев. И Холмс, и граф Монте-Кристо…

Я, кстати, был в замке Иф и видел камеру, на двери которой было написано, что именно в этой камере содержался Эдмон Дантес. Так литературные персонажи своевольно переселяются иногда в реальную историю.

Но и реальные исторические персонажи становятся иногда персонажами фольклора. И всплывают в общественном сознании, – хотя и в постмодернистском, игровом изводе, – различные сюжеты из давней истории.

Тут тебе и Отрепьевы с Пугачевыми, и принцессы Анастасии.

Да и Иван наш Терибль, как выяснилось это благодаря усилиям различных военно-православно-исторически-патриотических учреждений и отдельных высокопросвещенных граждан при должностях, вовсе не убивал своего сына, свою кровиночку, а, напротив, прокатил его на «Сапсане» в город Ленинград на экскурсию по ленинским местам. Да он, говорят, сынок этот, и до сих пор жив. На заслуженной пенсии, говорят, но еще бодр и хоть куда. Работает, говорят, день через два, гардеробщиком. В Министерстве, говорят, культуры. Не жалуется, говорят. Люди, говорит, там культурные, вежливые, на пол не плюют, матом не ругаются, папашу его покойного помнят и уважают. Так ли это или не так, не знаю, не проверял. Но люди говорят.

Впрочем, мы что-то заболтались. А разговор между тем серьезный, серьезный разговор, между прочим.

Казалось бы, ничего нового, но жизнь время от времени показывает, что смерть в каких-то случаях может оказаться не только точкой, но и другим каким-нибудь знаком препинания. Например, запятой.

Заметим попутно, что, кроме символических «смертей», бывают, еще и символические «жизни». Особенно это касается разнообразных «вечно живых».

Детям, например, эти растоптанные средства художественной выразительности становятся понятными далеко не сразу.

Так, например, мой старший брат, который в раннем детстве был вместе с мамой в эвакуации в Уфе, однажды – а именно 21 января 44-го года – пришел из детского сада заплаканным.

«Миша, что случилось? – спросила испуганная мама. «Ленин умер», – глотая слезы, сказал брат.

Смерть, – хоть мнимая, хоть реальная, – это всегда главная тема любого художественного акта. И это далеко не всегда заметно. В том числе и автору.

Однажды клерк американского консульства, где я получал визу, дежурно спросил меня про цель моей поездки. Я сказал, что в Нью-Йорке вышла моя книжка и что я приглашен на ее презентацию. «О чем ваша книга?» – непонятно зачем спросил клерк. Как будто от формулировки темы моей книги зависит консульское решение.

Я – тоже не вполне понятно почему – слегка разозлился и отчетливо, медленно, слегка зловеще произнес: «Моя. Книга. О смерти».

Клерк слегка, как мне показалось, вздрогнул, посмотрел на меня с некоторым почтительным опасением и больше вопросов не задавал. Потому что он как-то сразу понял, что я сказал, в общем-то, правду. Потому что ведь всякая книга – именно про это.

Если литература – это игра, то прежде всего игра со смертью.

Да, о смерти написано много. Да, в литературе то и дело гибнут, тонут, стреляются и закалываются, умирают от чахотки, холеры или горячки.

Но даже если там не умирают, не лезут в петлю и не гибнут на дуэли, все равно всё – о ней, о смерти. Буквально всё, даже «травка зеленеет, солнышко блестит». Потому что смерть – это не тема литературы, это ее внутренняя пружина и, как это ни парадоксально, могучий гарант ее живучести. Все остальное текуче и изменчиво. Одна лишь смерть никогда не подведет – она явится в предначертанный срок, она, как и любовь, нечаянно нагрянет, когда ее совсем не ждешь…

Начали мы с неудавшегося мексиканского карнавала, им же и закончим.

В заметках Сергея Эйзенштейна о Мексике, где он провел довольно много времени и где работал над кинофильмом, было в том числе и о том самом Дне мертвых, который нам так и не удалось увидеть на Красной площади. Свой захватывающий рассказ о карнавале в Мехико Эйзенштейн закончил довольно изящно, примерно так (цитирую по памяти): «А поздним вечером молодежь отправляется на городские кладбища, где под прикрытием крестов и могильных плит предается заботе о продолжении рода».

Так жизнь побеждает смерть. Так любовь побеждает смерть. И не только символически.

А Красная площадь – тоже ведь кладбище, как было сказано в начале. Но в этот раз хорошее дело не состоялось. Жаль. Но уж в другой раз как-нибудь – обязательно…

Нюхать или учить

Сначала – цитата. Она, увы, довольно длинная, но того стоит.

«Литература никогда не имеет ни малейшего влияния на жизнь, и те, кто думают, будто это влияние есть и возможно, жестоко ошибаются. „Ревизор“ не действовал на взяточников, а статьи и воззвания Толстого о смертной казни не остановили ни одного убийства под видом казни, а у нас казнены уже миллионы, а палачи возведены в газетах в герои. Юбилей ГПУ – с музыкой и спектаклями, а те, кто видел наши застенки (я видел и кое-что знаю), только и могут, что сидеть по углам и быть незаметными. Литература сильна тем, что вызывает острое чувство счастья. И Гоголь велик не тем, что осмеивал Хлестакова и Чичикова, а тем, как он это делал, что мы до сих пор дышим счастьем, читая его. В этом все дело, не в том что, а в том как. А счастье облагораживает, и в этом значение литературы, которая делает нас счастливыми и тем подымает нас. Чем сильнее поучительность, тем слабее влияние литературы».

На эту цитату я наткнулся на днях. Она – из дневника Владимира Проппа, классика филологической науки, того самого, который «Морфология сказки». Этот фрагмент датирован 1967 годом.

Как жаль, что я не имел возможности прочитать это тогда. Ну или хотя бы несколькими годами позже, то есть когда буквально то же самое я не только чувствовал, но и твердо знал, но не умел выразить это настолько ясно, определенно и убедительно.

Да, в те времена, когда в официальной науке царила навязчивая и агрессивная «воспитательная роль литературы и искусства», такое суждение было бы для меня бесспорным.

Мне и теперь оно представляется бесспорным по многим своим положениям. Особенно про то, что литература никак не влияет на жизнь, ну и про «острое чувство счастья», которое облагораживает, и про то, что «чем сильнее поучительность, тем слабее влияние литературы».

А вот насчет того, что «все дело не в том что, а в том как», у меня имеются кое-какие, мягко говоря, сомнения. И сомнения эти относятся, разумеется, не к тем классическим образцам, о которых упоминал Пропп, – там все правильно, – а к особенностям социально-культурной ситуации нашего времени.

Возможен ли теперь так называемый хороший текст, принадлежащий перу дурного, глупого, подлого мелкого автора? То есть «так называемый», разумеется, возможен. Но именно лишь в качестве «так называемого».

«Да какая разница, какой он человек! – говорят мне. – Да, он глуповат, он пошловат, он подловат, он озорен, стозевен и лаяй. Но зато написал сильнейший роман. Он сочинил мощнейшее стихотворение. Он снял колоссальный кинофильм! При чем тут те или иные свойства его личности?»

Да, это все имело смысл и вполне работало как аргумент. В те времена, к которым относится приведенная мною цитата из пропповского дневника.

Да, это было возможно. Потому что долгое время существовал и был почти чувственно ощутим острый дефицит того, что мы, в разные времена имея в виду разные критерии, называли «хорошим текстом» – стихотворением, рассказом, романом, чем угодно.

Времена текстового дефицита (как и товарного) прошли, все тексты, всерьез претендующие на то, чтобы оказывать влияние на нашу культурную оптику, давно написаны и усвоены, и пришло время во главу угла ставить фигуру автора как точку пересечения силовых линий культуры.

В разные времена главные силовые поля назывались «что», «как», «для кого», «зачем» и так далее. Теперь, как мне кажется, в первый ряд вышло «кто».

Тексты интересны или неинтересны лишь как проекция или рентгеновский снимок внутреннего авторского устройства.

Моя жена однажды нашла убедительную, на мой взгляд, метафору, согласно которой важнейшим критерием художественного текста является прозрачность, а прозрачным, в свою очередь, является тот текст, сквозь ткань которого виднеется физиономия автора. И чем отчетливей эта физиономия виднеется, тем лучше.

Прозрачность прозрачностью, но ведь надо еще, чтобы было чему, то есть кому, через эту ткань просвечивать.

Недавно мне попалось на глаза какое-то интервью известного и многотиражного современного писателя.

К счастью, такие словосочетания, как «в жанре реализма», а также – чуть-чуть позже – «гримасы постмодерна», а еще чуть-чуть позже – «московская литературная тусовка», оказались почти в самом начале этого интервью, что дало мне счастливую возможность облегченно прервать чтение.

Этим своим мимолетным впечатлением я поделился на своей фейсбучной страничке.

Некоторые принялись меня урезонивать. «Не надо читать интервью, – написал один из этих некоторых. – Надо читать романы».

Лапидарный синтаксис, так же как и содержание этого призыва, немедленно выдернули из памяти старинный анекдот про то, как учитель в еврейской школе передал записку родителям одного из своих учеников. Записка была следующего содержания: «Господа родители. От вашего Мони пахнет. Моню надо мыть». На следующий день Моня передал учителю записку от своих родителей. Там было написано: «Господин учитель. Моню не надо нюхать. Моню надо учить».

А если серьезно, то почему это вдруг не надо читать интервью? На мой вкус, жанр интервью ничуть не менее значителен и интересен, чем жанр, например, романа. Пусть даже и «в жанре реализма». И уж в любом всяком случае он короче.

Когда однажды, уже давно, в каком-то тоже интервью, но в тот раз не романиста, а кинорежиссера, в те годы еще молодого и не очень еще известного, я прочитал слова о том, что его картины – это «открытые письма человечеству», я понял, что ни одного «открытого письма» я читать, то есть смотреть, не стану. Хотя бы потому, что у меня не хватило воображения, чтобы представить самого себя не отдельно взятым человеком, а целым «человечеством». «Пусть человечество и смотрит его картины, – подумал я сварливо. – А мне-то зачем чужие письма читать? Это даже и неприлично».

А вдруг я ошибся? А вдруг это было просто неловкое высказывание? А вдруг этот режиссер снимает действительно хорошие картины? Нельзя разве допустить такой возможности?

Можно. Ну и что? Что важнее и что в большей степени свидетельствует об авторе – его «внетекстуальные» проявления или его «художественные изделия»?

Раньше, как и многие, я твердо знал, что главное – это то, что автор предлагает нам в твердых или мягких обложках. Лучше, конечно, в твердых. Но можно и в мягких.

А теперь я не только в этом не уверен, но даже и уверен в обратном. А именно в том, что в комбинации «автор – текст» центр тяжести решительно смещается в сторону «автора» и его социально-культурного поведения, частью которого являются, разумеется, и его «изделия» – а иначе не было бы и предмета разговора.

Частью, но не венцом и не оправдывающим все, что угодно, «конечным результатом».

И можно ли и нужно ли «учить Моню», предварительно не отмыв его или хотя бы не понюхав, вопрос, в общем-то, открытый. Тут, как говорится, есть простор для дискуссии.

Разговор о молчании

Слово «молчание», употребленное вне всякого содержательного контекста, мгновенно отзывается пестрым пучком многочисленных и противоречащих друг другу ассоциаций.

Это слово ассоциируется то с трусостью и страхом, то с мужеством и отвагой, то с равнодушием и безразличием, то с душевной тупостью, то с мудростью и сосредоточенностью.

На все эти случаи существует огромное количество авторитетных цитат, расхожих примеров из отечественной и мировой истории или случаев из жизни.

В одних случаях цитируют: «Когда пришли за евреями, я молчал, ведь я же не еврей». Или: «Промолчи – попадешь в палачи». Или вспоминают малодостоверную, апокрифическую, но характерную для того времени мизансцену, когда Хрущев зачитывал свой знаменитый доклад на XX съезде и какой-то голос из зала якобы выкрикнул: «А вы почему молчали?» «Кто это спросил? Встаньте, пожалуйста», – якобы ответил Хрущев. Никто, разумеется, не ответил и никто не встал. «Вот и я потому же», – якобы сказал Никита Сергеевич.

В других случаях пытаются вообразить себе какое-нибудь очередное торжественное заседание, имевшее место в конце, допустим, сороковых годов прошлого столетия. Пытаются представить себе сидящего в зале человека, который молчит, вместо того чтобы вместе со всем залом, перекрикивая соседа слева и соседа справа, орать: «Слава великому Сталину!» Пытаются представить себе взгляды тех, кто стоял рядом с ним. Это другое молчание. Совсем другое. Это не просто знак отваги. Это знак безрассудной отваги. Это самоубийственное молчание.

«Молчальники вышли в начальники», – поется в известной песне Галича. Но это так же верно, как и то, что в начальники иногда выбиваются как раз крикуны.

В иных же случаях вспоминают великих мудрецов древности. Или же вспоминают об одном из культовых музыкальных произведений XX века – о сочинении Джона Кейджа под названием «4'33"». Четыре минуты тридцать три секунды. Ровно столько времени сидящий за инструментом музыкант не издает ни одного звука. Это апофеоз самой идеи «молчания» как высшей стадии «говорения».

Все кому не лень цитируют тютчевский «Silentium!», на все лады и с различными интонациями повторяя про то, что «мысль изреченная есть ложь» и вообще «молчи, скрывайся и таи». Но этот безысходно тщетный призыв, как правило, адресуется не себе – другому.

Молчание бывает проявлением трусости и конформизма. Молчание бывает протестом и бунтом. Проявлением тупости и интеллектуального бессилия. Но и проявлением высшей мудрости.

Красноречивое молчание, благоразумное молчание, робкое молчание, преступное молчание – всякое бывает молчание.

Молчанием можно «блистать», как можно блистать своим отсутствием.

«Что вдруг?» – говорила моя бабушка. Что вдруг я заговорил о том, что давно и многократно говорено-переговорено?

Думаю, потому, что, заинтересованно наблюдая за всем тем, что происходит в последнее время в медиапространстве и в социальных сетях, да и сам с разной степенью активности в этом участвуя, я все чаще испытываю мучительную потребность помолчать. Помолчать, чтобы не участвовать в бурном и неконтролируемом размножении зла. Помолчать, потому что бывают случаи, когда любой акт говорения лишь умножает зло. Бывают случаи – а их что-то становится все больше, – когда практически любое высказывание, независимо от мотиваций и намерений говорящего, не может не восприниматься как глупое, лицемерное, пошлое, а то и подлое.

Помолчать иногда получается, иногда нет. Но потребность ощущается властно и внятно.

И тем эта моя потребность отчетливее, чем все более заметна другая потребность – к счастью, не моя. Эта непременная потребность во что бы то ни стало высказаться по любому поводу или, пуще того, непременно громко, раздраженно и подчас многословно сообщить о том, что этот разговор тебе ничуть не интересен, напоминает о старом анекдоте про пожилого еврея, гуляющего с газетой в руках по бульвару. Он останавливается около двух азартно что-то обсуждающих мужчин. Долго стоит и внимательно слушает. Потом раздраженно машет рукой и говорит: «А! Не морочьте мне голову!» И гневно удаляется.

И чего-то подобного становится все больше. Празднословие, по определению безответственное, а потому и неизбежно несущее в себе заряд неконтролируемой агрессии, стало одной из примет нашего коммуникативного быта.

Молчание – чистый лист как короткое замыкание и как бесконечно удаляющийся в неясную перспективу итог любого последовательного и напряженного речевого опыта – беспокоит воображение уже бог знает которого поколения поэтов, художников, музыкантов, философов.

И многословная, подчас крикливая и взвинченная «игра в молчанку» длится ох как давно! От многолетних истошных призывов к тишине немудрено и оглохнуть.

Вот и я говорю о молчании словами – а как еще? Получается, что, говоря о молчании и о потребности в нем, я при этом и сам не очень-то молчу.

Противоречие? Разумеется, куда же без них, без противоречий.

И это противоречие замечено уже давно. И столь же давно существует ироническая рефлексия по поводу «стратегии молчания». Вот, например, что очень давно написал очень древний китаец Бо Цзюй-и:

«Кто говорит – ничего не знает, знающий – тот молчит».

Эти слова, известные людям, Лао принадлежат.

Но если так, и почтенный Лао – именно тот, кто знал, – как получилось, что он оставил книгу в пять тысяч слов?

И действительно: как получилось? Но ведь как хорошо, что так получилось.

Режим дна

Я часто, – возможно даже слишком часто и слишком упорно, – говорю о том, что подлинное содержание всякого текста, всякого жеста, всякого высказывания существенным образом зависит от контекста, вне учета, вне знания и понимания которого мы не в состоянии адекватно понять или оценить никакой текст, никакой жест, никакое высказывание.

А в числе прочих важных составляющих этого контекста, таких как место, время, внешние и внутренние мотивации всякого высказывания, немаловажную роль играет такой фактор, как его адресат. То есть, грубо говоря, тот или те, к кому мы непосредственно обращаемся.

Я когда-то понял и сформулировал для себя, что из всех типов художественных или литературных деятелей наименьшее мое доверие вызывают два, в каком-то смысле противоположные друг другу.

Первые – это те, кто утверждают, будто бы они, условно говоря, пишут (рисуют, лепят, сооружают, играют, поют, снимают) исключительно «для себя». Вторые – это те, которые – «для всех».

Поэтому, когда я наткнулся когда-то на интервью в те годы довольно молодого, но уже, судя по всему, весьма амбициозного кинорежиссера, на интервью, в котором он в числе прочего сообщил, что его фильмы – это «открытые письма человечеству», я сразу же понял, что к его творениям я постараюсь впредь слишком близко не подходить. Пусть эти письма читает осчастливленное им человечество, если ему, человечеству, больше нечем заняться. А я-то тут при чем!

Конверт, на котором не значится ничей адрес, лучше не вскрывать. Зачем? Во-первых, это не вполне прилично. Во-вторых, ты рискуешь либо ничего не понять, либо, что гораздо хуже, понять что-нибудь превратно. В-третьих, что еще хуже, принять на свой счет то, что к тебе совсем не имеет отношения, что обращено вовсе не к тебе.

Вот, допустим, такой пример.

Как-то раз один из широко известных телепропагандистов и профессиональных телепровокаторов, ничуть не пряча глаза во внутренний карман своего керенско-сталинского френча, вслух, громко и отчетливо, на всю страну заявил, что все те, кто пришли с цветами, свечками и детскими игрушками на Пушкинскую площадь, чтобы выразить скорбь и сочувствие семьям детей, сгоревших заживо в Кемеровском торговом центре (помните эту страшную историю?), все те, кто стояли вокруг памятника поэту, все те, кто плакали или просто молчали, что все они пришли туда не просто так (просто так ничего не бывает), а пришли они туда за деньги Ходорковского (sic!) и что это была, разумеется, хорошо спланированная политическая акция, имевшая целью… ну, в общем, понятно, что они там еще обычно говорят в подобных случаях.

Конечно, нормальному человеку, не вполне утерявшему хотя бы приблизительных нравственных и эстетических ориентиров, слушать такое невыносимо. «Я все понимаю и уже мало чему удивляюсь, – говорит растерянный нормальный человек, – но это уже, согласитесь, за гранью». А еще он, нормальный человек, разводя руками, говорит: «Ну как же так можно… Не приведя ни одного доказательства… Он что, сам видел, как кто-то кому-то что-то платит?.. Это же клевета… Это же подсудное дело… Как же можно такое количество совершенно разных людей сразу вот так вот взять да оскорбить… Ну, это же такая подлость даже на фоне уже привычной их подлости…» Ну и так далее.

«Дорогой мой нормальный человек, – говорю я ему, – вы, разумеется, нормальный, так же как, смею надеяться, и я. Но вы при этом, судя по всему, еще и наивный человек, если вы склонны задаваться подобными вопросами. С чего это вы вдруг решили, что эти люди обращаются к нормальным людям? В частности, к вам? Или, допустим, ко мне? Что они вообще обращаются к тем, увы, немногим, для кого важны какие-то доказательства? Зачем? Какие еще доказательства, какие еще причинно-следственные связи, какие еще самые общие представления о каких-то там приличиях, если существуют такие архиважные штуки, как интересы? Причем не какие-нибудь там вообще, а исключительно государственные или, пуще того, национальные!»

В одной из записных книжек Лидии Яковлевны Гинзбург можно прочитать:

«Что касается подлости, то для нее псевдонимом во все времена служили общественные (государственные) интересы, так приятно совпадающие с частными».

Ну как точнее обо всем этом скажешь!

А еще возмущенный нормальный человек в отчаянии вопрошает: «Какое-нибудь дно там есть вообще? Не может же быть, чтобы совсем не было дна!»

Это почему же не может? Вот, пожалуйста, любуйтесь!

Дна на сегодняшний день не предвидится, это правда. То есть, возможно, оно где-то и есть, но глубину наблюдаемого нами свободного падения определяет точно не телеведущий. И не его начальство. И не начальство его начальства. И даже не самое начальственное начальство.

В данном случае это самое дно может вдруг нащупать ногой, обутой в растоптанную домашнюю тапку, только лишь тот самый упомянутый мною адресат тех самых телевизионных посланий. Только он в какой-то момент, о сроках которого не знает никто, а меньше всего он сам, вдруг, движимый неведомой, но властной силой, встанет с дивана, выйдет во двор, подберет с земли первый попавшийся увесистый обломок кирпича, вернется домой, подойдет вплотную к телевизору и со всего маху запустит в экран, прямо в приятное гладкое лицо пламенного пропагандиста. И – скажу попутно – это будет еще очень хорошо, если «адресатом» кирпичного полета окажется всего лишь телевизор.

Вот это и будет означать, что дно все-таки где-то есть.

И когда это случится, никто не знает. И о том, что такого остросюжетного должно произойти, чтобы это случилось, тоже никто не знает, и лучше бы на эту тему даже и не фантазировать.

В одном из моих давних текстов есть такое место:

«Здесь у каждого свое дно и свой потолок. Границы падений и воспарений у каждого свои».

Этим можно было бы и закончить. Но напоследок я все же позволю себе – на правах автора – еще одну самоцитату, как бы возвращающую нас к тому, с чего мы, собственно, начали:

«Я думаю, – написал я однажды, а именно в середине восьмидесятых годов, – что содержание и оправдание каждого жеста прямо пропорциональны той степени, в какой осознаны вся мера ответственности за него и весь диапазон его последствий».

Я и теперь так думаю.

Время лицедеев

Не так давно в одном интернет-издании – очень, кстати, интересном и неглупом, настроенном на важные и благородные культурно-просветительские задачи, – я наткнулся на рубрику с названием, поначалу показавшимся мне настолько странным, что автоматически захотелось поворчать.

Рубрика называлась «Стихи на выходные». Дело даже не в том, какие конкретно стихи были опубликованы под этой рубрикой. Допустим, хорошие. Но не в этом дело. Дело в самом названии.

Поворчать я мог бы примерно так.

Почему это вдруг на выходные? Почему на выходные именно стихи, а не, например, лыжи? Почему на выходные не поход с сыном-внуком в зоопарк? Почему бы на выходные не смотаться за город, чтобы, допустим, проверить состояние собственной дачи на предмет сохранности крыши и забора? Много чего разного ассоциируется с выходными.

Стихи-то вдруг зачем?

Стихи – не для выходных, ворчал бы я, если бы решил поворчать. Стихи – для будней. Когда трудно. Когда не знаешь, как быть. Или вообще «быть или не быть».

Почему на выходные? Почему не на понедельник? Или на семь тридцать утра, когда ты, еще не вполне проснувшись, взгромоздился на шаткую табуретку, чтобы с верхней книжной полки достать книжку поэта, стихи которого тебе приснились под утро, и вот прямо сейчас совершенно необходимо проверить, не переврал ли чего-нибудь твой ненадежный сон?

И конечно, я вспомнил бы очень давнее, но запомнившееся мне телеинтервью какого-то спортсмена и многократного чемпиона, где на вопрос, как он проводит свой досуг, он со значительным видом сказал, что, когда выдается свободная минутка, он любит уехать далеко в лес, чтобы там, в благостной тишине, «поваляться на травке с томиком поэзии». Пытаться как-либо конкретизировать содержание этого обобщенного «томика», явно позаимствованного из каких-то не менее эфемерных «томиков прозы», интервьюер благоразумно не стал.

Не из этого ли комического «томика поэзии» в тихом лесу растут, не ведая стыда, эти самые «стихи на выходные»?

И не оттуда ли книжная критика последнего времени взяла привычку переносить всякие жанровые и прочие художественные особенности рассматриваемого текста на обстоятельства его употребления? Это хорошо читать в отпуске, сообщает критика, а это неплохо пойдет на пляже. А это лучше всего листать у камина, укутавшись в плед с непременным псом в ногах. Пес! Непременно пес! Породу пса неплохо бы, кстати, уточнить. Что-то лучше всего усваивается в поезде, в самолете, на автобусной остановке, в вагоне метро стоя и в вагоне метро сидя. А вот эта штука, например, круче всего идет в часы бессонницы, когда предметы тяжелее…

Если я и преувеличиваю, то не слишком. Потому что прямо на днях наткнулся где-то на рецензию, в которой первые слова были буквально такими: «Этот роман лучше всего читать во время дождя». Так я и представил себе, как тоскливо поглядываю на корешок книжки, нетерпеливо косясь за окно: «Ну где же ты, спасительный дождь? Где ж твоя живительная влага? Без дождя-то какое чтение!»

Примерно таким же образом, но с гораздо бо́льшим основанием моя няня, тетя Маруся, разделяла все разнообразие лекарственных средств на три категории: «от головы», «от живота» и «от всего организма».

Ворчать я не буду, нет. Довольно глупо и нецивилизованно настаивать на устоявшихся представлениях о жанрах и способах их бытования. В конце концов, рубрики «Стихи о любви» или «Песни о главном» ничем не лучше, а пожалуй, и похуже, чем «Стихи на выходные».

Гораздо интереснее заметить, что в наши дни жанровые особенности заметно перемещаются из обстоятельств и контекстов собственно творчества к обстоятельствам потребления «художественной продукции». Мы наблюдаем заметный перенос акцента от центральной фигуры «творца», каковая фигура возникла еще в романтическую эпоху, к если не центральной, то равноправной фигуре читателя-зрителя-слушателя. В этом нет ничего ни плохого ни хорошего. Точнее, так: это и хорошо и плохо.

Хорошо это в том смысле, что читателю-зрителю-слушателю делегируется часть авторства, что он становится в каком-то смысле соавтором, соучастником, что он сознательно разделяет ответственность за творческий акт. Что творческим актом становится и самый акт восприятия, что в современной культуре возникает фигура «профессионального» читателя, зрителя, слушателя.

Стратегия и практика современного искусства всегда ориентировались именно на это – на диалог, на соавторство, на равноправный разговор, на процесс, а не на результат.

Если в современном искусстве и законен сам по себе фактор «результата», то этот результат в значительной мере зависит от контекста. В том числе и социального. В том числе и морального. В том числе и биографического.

В поздние советские времена культура, как известно, разделялась на официальную и неофициальную. Их отличали друг от друга не только особенности поэтики, но и – что гораздо важнее – способы бытования. Официальная культура жила в толстых томах, на театральных сценах с золоченым занавесом, в картинных галереях. Неофициальная – в самиздатских сборниках, в мастерских художников, в квартирных концертах.

Сейчас все по-другому. Лет десять тому назад в одном интервью меня спросили: «А возможно ли в наши дни появление официального искусства? И если да, то как оно должно выглядеть? На что оно должно опираться при отсутствии официальной идеологии?» Не помню, что ответил тогда, но теперь я примерно понимаю, каковы черты складывающегося официального искусства.

Мне кажется, эти самые черты находятся вообще за пределами всего того, что принято считать искусством или литературой. То есть вне книг, журналов, выставочных пространств, театральных сцен, киноэкранов. Там, разумеется, – тоже. Но официальный художественный мейнстрим формируется не там.

Официальное искусство – и это его главная черта – это искусство не авторское, а ролевое. Это было и в советские годы. Это же перенеслось и в нынешние. Официальное искусство предполагает полный или частичный отказ от авторства в пользу исполнительства.

«Время лицедеев» – так неожиданно для себя обозначил я нашу эпоху, имея в виду особенности официальной информационно-пропагандистской стратегии.

Я думаю, что все эти пламенные патриоты-пропагандисты – на казенном ли они жалованье или на «договорах» – вполне искренне изумляются тупости или наивности тех, кто пытается ловить их на разных очевидных противоречиях.

«Ну как же так?! – говорит кто-то. – Как же он может вещать о том, что вся Европа превратилась в помойку, а сам отправить туда на постоянное проживание жену и двоих детей?!»

«Как же им не стыдно, – воздевает руки к небу другой, – на голубом глазу рассказывать о…, когда они просто не могут не видеть, что…»

«Каким же надо быть циничным негодяем, чтобы всерьез утверждать, что…»

Все эти и подобные ламентации в глазах «исполнителей» выглядят подлинной дичью. Это, они уверены, все равно как если бы актера упрекнули в том, что он сыграл роль подлеца, или бандита, или круглого дурака, или опасного психопата, или мерзкого лизоблюда-карьериста, или тупого нерассуждающего служаки, или еще кого-нибудь в таком роде.

Попытка оценивать или описывать все это в нравственных или вкусовых категориях заведомо провальна, она выдает в нас людей недалеких и отсталых, не понимающих, что все это не имеет никакого отношения к реальности. Такая попытка немедленно проваливается, как гвоздь, забиваемый в обувную коробку.

Это же работа! Это всего лишь роль, успех или неуспех которой не описывается ни в каких категориях, кроме категорий, измеряемых в исключительно числовых выражениях. Ну и в моральных тоже, если под таковыми понимать одобрительное похлопывание по плечу, каковым тебя за удачно сыгранную роль вознаграждает режиссер-постановщик.

Вот это-то и есть на сегодняшний день то самое официальное искусство. Искусство, существующее по своим художественным законам и правилам. Искусство, ждущее своих страстных или беспристрастных исследователей.

Особенность этого искусства прежде всего – повторяю – в том, что оно бытует вне пространства всего того, что принято считать пространством искусства.

Они художники и творцы примерно в таком же смысле, в каком художником и творцом был тот многократный чемпион, на ходу сочинивший «томик поэзии», годящийся и «на выходные», и «во время дождя», и когда угодно.

Только тот был один, и был он смешным и безобидным. А этих – много, и они совсем не безобидные и совсем не смешные.

Программное обеспечение

«Скажите, как бы вы отнеслись к тому, чтобы вас включили в школьную программу по литературе?» – спросила меня однажды барышня-интервьюер.

«Плохо бы отнесся», – ответил я довольно лапидарно и, возможно, даже несколько мрачновато.

«Вы, наверное, очень скромный человек», – в соответствии с жанровым этикетом предположила барышня.

«Я, конечно, скромный человек, – скромно ответил я, – но дело тут не в моей скромности или нескромности. Дело в том, что живой (во всех смыслах этого слова, включая буквальный) автор с трудом и, как правило, без особого удовольствия представляет себе свой не слишком жизнеподобный портрет в школьном кабинете литературы. А уж если, не дай бог, представить себе свой же потрет в школьном учебнике с неизбежно пририсованными к нему гвардейскими усами, рожками или смешной шляпой с пером, то и вообще…»

Это я, собственно, к чему. К тому, что в наши дни многие люди негодуют по поводу того, что из школьной программы все время хотят изъять того или иного автора и его произведения.

У меня-то к этому двойственное отношение.

С одной стороны, понятно стремление нынешних казенных культуртрегеров подмять все под себя и под свои нехитрые представления о том, какие авторы прошлого и настоящего пригодны в качестве пресловутых «скреп», а какие только воду мутят и сбивают с толку неокрепшее нежное юношество, обдумывающее житье и мучительно размышляющее о том, чтение каких именно книжек способно наполнить его истинно патриотическим чувством, так необходимым в наши дни для успешной государственной карьеры или эффективного решения бизнес-задач различного уровня.

Это лишь одна сторона дела, хотя и довольно противная, чего уж тут говорить.

Суть другой состоит в том, что в самом факте исключения из школьной программы (или не включения в нее) некоторого числа приличных авторов и их произведений парадоксальным образом спасает их от всего того, о чем я написал в начале.

Зачем посредством школьного образования делать из хороших, ни в чем не повинных людей и их произведений источник граничащей с ненавистью сонной мучительной тоски? И это еще в лучшем случае.

Вот, например, одна милая девушка как-то призналась мне: «А знаете ли вы, что меня однажды из-за вас лишили стипендии?» – «Ничего себе! Это как?» – «А вы мне достались в экзаменационном билете. А я – ни бум-бум. И я долго, кстати, вас за это ненавидела. Ну, не то чтобы ненавидела, но, в общем…»

Скажите, коллеги-литераторы, каково это вам? И как после подобных признаний вообще смотреть людям в глаза?

Я, честно говоря, очень рад тому, что в годы моей школьной учебы в программе не было ни Платонова, ни Булгакова, ни Зощенко, ни Пастернака, ни Хлебникова, ни Заболоцкого. Ведь если бы, не дай бог, они там были, так многие из нас и пребывали бы в течение неопределенного времени в тягостной убежденности, что кто-то из них, допустим, «изобличал мещанство», а другой «в ярких сатирических образах показывал нам…»

Ой, вот пишу я это и сам чувствую, как из душевных глубин медленно поднимается мучительная изжога – последствие многочисленных детских травм.

Слава богу, этого не было. Но зато там были «Поднятая целина», «Молодая гвардия» или какой-нибудь, допустим, «Железный поток», если и оставившие свой след в памяти, то лишь в виде размашистых двоек в школьном журнале и не самых восторженных записей в дневнике.

В прессе и в социальных сетях жалуются и негодуют, что из программы то ли хотят изъять, то ли уже изъяли некоторых хороших писателей. Ну и что? И что им там делать, в этой программе? В советские годы многих из них и близко не подпускали к пропахшим вечной хлоркой кабинетам литературы, но зато их знали, слушали, пели, читали, цитировали. В отличие от многих из тех, кто как раз в этой самой программе был – и был там даже на самых почетных местах.

И это касается не только словесности прошедшего века. С классикой XIX века, оказывается, тоже не все так гладко. И все чаще звучат охранительные голоса на предмет того, что и Чехов, вообще-то говоря, немножко того… Да и Гоголь посмотрите, что пишет, даром что гений. Про Щедрина вообще лучше не вспоминать. И так ли безупречен Лермонтов в смысле патриотизма? Совсем, мягко говоря, не безупречен. Вот зачем нам вот это вот про «страну рабов»? Вот зачем?

Я их понимаю. И понимаю, что в пределах собственной аксиоматики они, в общем-то, правы и по-своему даже честны.

Большевики, придя к власти с утопическими лозунгами и риторической устремленностью в «светлое будущее», решили, что они – «после». Поэтому всю предшествующую культуру и общественную мысль изо всех сил старались адаптировать к своему «проекту» по созданию «нового человека».

Они присвоили классическую литературу, несущую в том числе и мощный критический заряд по отношению к «старому миру», с неофитской наивностью полагая, что она, эта литература, – «за них». Ну хотя бы потому, что так же, как и они, она была против самодержавного гнета и так же, как они, ставила во главу угла «простого человека» и вообще «народ».

Постепенно, когда новые поколения стали чуть более внимательно вчитываться, всматриваться и вслушиваться в «наше наследие», стало все более отчетливо видно, что все это, мягко говоря, не за, а уж скорее – против.

У советской власти взаимоотношения с русской классикой и с ее школьным преподаванием были непростыми. С одной стороны, она, власть, всеми силами пыталась приватизировать классику с целью повышения собственной легитимности, хотя бы в своих собственных глазах. С другой – вся русская литература, прочтенная непредвзятыми глазами, отчетливо была против нее. И некоторые это уже хорошо понимали или хотя бы об этом догадывались, но тупая и неповоротливая инерция, которая, к слову сказать, их, в общем-то, и погубила, была куда сильнее их понимания.

Так постепенно стало проясняться, что отечественная и мировая культура были чем-то вроде Троянского коня, подрывающего те самые устои, подпирать которые вроде как полагалось по навязанной им должности.

Нынешние, резво отряхнувшись от постылых идеологических догм, этот коварный опыт учли и стали выстраивать свой невнятный «Русский мир» не «после», а «до». До всего вообще. Голый человек на голой земле подбирает обгорелые черепки былого «величия», складывает их в бесформенные кучки и украшает все это дело полосатыми ленточками.

Все понятно. Но не надо так уж сокрушаться по поводу того, что будет в школьной программе, а чего там не будет. Школьную программу не следует путать с Гамбургским счетом, это разные «счета», хотя в частных случаях они иногда могут и совпадать.

Со школьной программой можно производить различные манипуляции в угоду той или иной конъюнктуре. С Гамбургским же счетом такие номера никогда не проходили, никогда не пройдут и впредь.

И может быть, оно даже и хорошо, что из школьной программы уберут что-нибудь хорошее. Хотя бы потому, что дети и молодые люди усилиями всякого начальства по привитию в них, как выразился однажды один высокий культур-чиновник, «через литературные образы глубокого и спокойного патриотизма» приобретут не менее глубокую и не менее спокойную и осознанную аллергию на любые начальственные телодвижения и начнут наконец читать классическую и современную литературу. Особенно «опасную». И начнут ясно понимать, что то, что опасно для спокойствия начальства, совсем не опасно для каждого из них и для страны вообще. А скорее наоборот.

Прием как прием

То ли мы постепенно устаем удивляться, то ли они постепенно устают удивлять. Так или иначе, но следить за причудами и извивами дискурсивного поведения нынешней власти стало как-то совсем неинтересно. Ощущение такое, что это самое дискурсивное поведение как-то уже устоялось, утопталось, вошло в гранитные берега, стало вполне предсказуемым и с ходу узнаваемым, или, если пользоваться термином филологов-формалистов двадцатых годов, автоматизировалось. Они неинтересны. Интересны – да и то уже не очень – их ретрансляторы и толкователи.

В советские годы многословные летаргические речи коммунистических вождей тоже не были явно обращены непосредственно к трудящимся массам. Даром, что они лились из телевизионных экранов полный рабочий день, а потом еще повторялись в вечернее время. Трудящиеся массы просвещались посредством армии спецжрецов, обучаемых своему ремеслу на бесчисленных кафедрах марксизма-ленинизма.

Причем это происходило ступенчато. Многочасовой и абсолютно герметичный по форме и содержанию доклад генерального секретаря сначала толковался в анонимных передовых статьях главных коммунистических газет, а сами эти статьи, тоже не баловавшие граждан повышенной внятностью и прозрачностью смысла, «на местах» разъяснялись бродячими лекторами из общества «Знание», иногда буквально на пальцах.

Сходство, причем существенное, между «деятелями» той эпохи и нынешней, в общем-то, одно – и те и другие не воспринимаются да и не являются на самом деле субъектами высказывания, а являются их объектами. Они не «авторы». Они персонажи.

В искусстве, в литературе, в кино это явление имеет давнюю почтенную традицию. Автор время от времени делегирует персонажам стихи, прозу, картины, музыкальные произведения. Достаточно вспомнить стихи капитана Лебядкина. Или роман о Понтии Пилате. Или стихи из романов «Дар» и «Лолита». Или «Рукопись, найденную в Сарагосе».

Атрибутируя собственные тексты придуманным им персонажам, автор как бы уклоняется от полной ответственности за них, отчуждает их от себя, придает этим текстам специфическую мерцательность.

Особенно интересно, а чаще курьезно это выглядит в тех случаях, когда по замыслу и воле автора его персонаж назначается «гениальным поэтом» или «гениальным художником».

Еще интереснее те случаи, когда автор сам на себя берет роль собственного персонажа. А то и собственного произведения, как это часто происходит в современном искусстве.

Но это ладно, это искусство, и об этом – отдельный разговор.

Советские коммунистические деятели тоже были персонажами. Все они – от генерального секретаря до диктора радио и телевидения – тоже не были субъектами высказывания. Они даже и не делали вид, что они произносят свой собственный текст.

Их персонажность была по-своему честной и открытой. Уже хотя бы потому, что они произносили свои речи, не отрывая глаз от листка бумаги формата А4 с крупными буквами и заботливо проставленными ударениями.

Нынешние – тоже персонажи. Но другие.

Они – персонажи, усиленно вгоняющие и, кажется, окончательно и бесповоротно вогнавшие сами себя с устойчивое состояние бесноватости.

Они – персонажи какой-нибудь черной комедии, эксцентричные уроды, упивающиеся сладким, потому что совсем, как им кажется, безнаказанным, негодяйством, не генерирующие даже, а скорее бурно ретранслирующие и направляющие на все четыре стороны света сыгранную, но от этого не менее опасную ненависть.

Они – персонажи, возгоняющие до состояния скверно очищенной сивухи мутную брагу мракобесно-воинственной риторики, пропахшей кислой подвальной сыростью и застоялой чердачной пылью.

То, что они «в роли», – совершенно очевидно. И чтобы заметить это, никакой особенной проницательности не требуется. А вот почему именно такие роли столь привлекательны для них, это вопрос действительно интересный.

В начале я уже упомянул о филологах «формальной школы». В той среде бытовало представление об искусстве вообще и о художественном методе отдельно взятого художника как о «сумме приемов».

И это довольно долгое время было или, по крайней мере, казалось продуктивным и удобным для описания. Причем не только описания фактов искусства, но и фактов социальной жизни.

Когда-нибудь бесстрастные исследователи нашей нынешней эпохи непременно напишут: «Вранье как прием», «ненависть как прием», «подлость как прием». И они, из своего далека наблюдающие за нашим причудливым временем, будут, разумеется, правы.

Разумеется, приемы, а что же еще. Хотя эти приемы уж как-то слишком подозрительно приближены к тому, что принято называть органикой.

Я живу в настоящем. В таком, какое оно есть. Я живу сейчас. И здесь. И я не нахожу в себе достаточной силы воображения, чтобы посмотреть на все это непредвзятыми глазами потомка.

Поэтому мне приходится говорить и упорно повторять: «Вранье как вранье», «ненависть как ненависть», «подлость как подлость». Что делать: бывают ситуации, когда вещи невозможно не называть их собственными именами.

Приплясывать за плугом

Известно, что художественный авангард, в какие бы времена он ни возникал и как бы он в разные времена ни назывался, всегда колеблет, а то и прямо нарушает сложившиеся к тому времени представления о жанрах. Он всегда является злостным, но конструктивным нарушителем жанровых ожиданий.

Достаточно вспомнить, например, что великие пьесы Чехова, бесконечно томительные и печальные до безысходности, в которых к тому же время от времени кто-нибудь застреливался, назывались «комедиями».

В один из дней конца восьмидесятых, то есть того двусмысленного и очень интересного исторического периода нашей жизни, который назывался «перестройкой», когда вдруг ни с того ни с сего стало можно почти все, когда возник публикаторский бум, когда художники спустились по пыльным лестницам со своих чердаков, чтобы предъявить себя и свои творения городу и миру, когда многих заворожило сладкое слово «авангард», и по ведомству «авангарда» стало числиться все, что угодно, например картинки с церковками, где неопровержимым признаком авангарда считалось то, что эти самые церковки были, допустим, расположены под углом в сорок пять градусов, когда на заборе строительной площадки можно было обнаружить трогательную в своей неофитской наивности афишу, приглашавшую посетить «Выставку авангардистов Киевского района», – в один из этих незабываемых дней я встретил на улице знакомого молодого художника.

Он был расстроен. Он сказал, что его работы не взяли на одну из больших и важных выставок, причем не «Киевского района», а, так сказать, настоящих.

«Почему же не взяли?» – полюбопытствовал я. «Да понимаешь, в чем дело, – огорченно ответил он, – там два зала – в одном живопись, в другом графика. Так вот отборщики не смогли решить, куда мои работы относятся, к тому или к другому. И не взяли».

То есть получилось так, что он провалился между жанрами и оказался аутсайдером.

Вместо ожидаемого им сочувствия я сказал: «Ты знаешь, я тебя с этим поздравляю». «Это с чем же?» – уныло спросил художник, не ожидавший от меня такой черствости. «С тем, – ответил я, – что ты, по-видимому, делаешь что-то по-настоящему важное и серьезное».

Впоследствии, кстати, так оно и оказалось.

Из всех видов искусства и словесности мне – и как автору, и как читателю-зрителю-слушателю – ближе всего те, которые заполняют пустующие пространства между жанрами.

Существуют люди, и их большинство, которые во все времена отдают предпочтение чему-то отчетливому. Чем жанр отчетливее и очевиднее, тем лучше. Этому читателю всегда важно знать, что именно он культурно потребляет – роман, лирическое стихотворение, политическую публицистику или едкий фельетон.

И это совершенно нормально – жанр для того и существует, чтобы формировать литературный, художественный, театральный, киношный, журналистский мейнстрим, чтобы воспитывать тот модус восприятия, который адекватен законам и условностям того или иного жанра, чтобы человек не воспринимал приключенческий роман как физиологию нравов, а документальный репортаж не путал с боевиком.

Все правильно, и я с почтением отношусь к авторам, сохраняющим верность жанру, особенно к тем из них, кто наиболее изощрен и честен в своих авторских усилиях.

Но я при этом упорно настаиваю, что самое важное и интересное в искусстве происходит в приграничных полосах между жанрами. По крайней мере, так это лично для меня.

Разумеется, само по себе «непопадание» в жанр ничего, мягко говоря, не гарантирует и вполне может означать не «новаторский прорыв», а нечто совсем иное, куда более печальное. Жанровые ожидания нарушаются в двух – прямо противоположных – случаях.

Один автор переходит жанровые, рифменные, ритмические границы вполне сознательно, ясно и четко представляя себе условности и неписаные законы жанра. А другой переходит эти границы туда и сюда просто потому, что не знает, где они.

Само понятие жанра присуще прежде всего искусству. Но оно может быть перенесено и на политику, и на мораль, и на что угодно.

Существуют, например, жанры политического, социально-культурного, профессионального поведения.

Например, публичное поведение некоторых телеведущих кажется отвратительным и даже подчас безумным именно потому, что они перепутали, а точнее, подменили одни жанры другими. Если бы они не заявляли о себе как о ведущих, экспертах и аналитиках, а честно бы обозначили условности своего социального поведения, как, например, условности ярмарочного кукольного театра или, допустим, почтенного собрания у пивного ларька времен моей юности, где, как я хорошо помню, обитало изрядное количество ничуть не менее компетентных аналитиков и специалистов во всех областях, а накал праведных страстей был ничуть не слабее, чем в телевизоре, то и претензий бы никаких не было. К тому же те, «пивные» аналитики и полемисты, были, в общем-то, вполне безобидны. Прежде всего потому, что были вполне релевантны жанру. А также потому, что их захватывающий «базар-вокзал» был совершенно бескорыстен и, что самое главное, не транслировался на всю страну.

Катастрофическим жанровым смещением мне представляется и то, что ворующую и шельмовскую власть многие называют «бандитской». Правильно ли это? Мне кажется, не вполне. То есть действуют и мыслят они как бандиты, это да. Но есть одно существенное жанровое отличие.

Бандит – в том смысле слова, которое формировалось веками, – непременно рискует и действует в условиях, когда и общество, и государство по отношению к нему враждебны. Бандит – это всегда нарушитель общественной нормы, социально-культурного мейнстрима.

Когда бандитизм сам становится мейнстримом, когда бандит грабит или избивает прохожего в условиях полицейского нейтралитета, часто переходящего в прямое соучастие, это уже что-то другое.

Этика и социальное поведение, принятые в криминальной среде, сформировались в условиях противостояния закону и худо-бедно существовавшей общественной норме.

Когда же бандиты сами принимают законы и сами устанавливают представления об общественной норме, то они должны называться как-то по-другому.

В моем детстве – я это хорошо помню – было много, очень много шпаны, терроризирующей и детей, и взрослых. Но шпана все же боялась милиции. Но государство их все же преследовало, несмотря на очевидную «социальную близость». И не потому оно их преследовало, что было хорошим. А потому, что тоталитарное государство, всегда стремящееся к монополии на насилие, не терпит конкуренции.

В наши дни между властью и криминальным миром царит полная симфония. Это, видимо, и есть гибридное государство. Какие уж там «бандиты»!

И конечно же, беда, когда социальная жизнь начинает развиваться по законам искусства. Когда жанры искусства путаются с жанрами общественной или профессиональной жизни.

Перефразируя хорошо известную поговорку про «немца и русского», можно сказать: то, что для искусства хорошо, для жизни – понятно что.

Представьте себе, например, заключение судебно-медицинской экспертизы, написанное регулярным стхом с перекрестной рифмовкой. Или, допустим, гекзаметром:

«Пуля-злодейка вошла в середину затылочной части.

Есть основанья считать, что смерть наступила мгновенно».

Или, допустим, известно, что специфическим жанром искусства вполне может считаться эпатажное поведение художника.

Но желтая кофта футуриста или асоциальные эксцессы современного художника-акциониста – это одно.

Совсем иное дело, согласитесь, если признаки эпатажного поведения проявляет, допустим, полицейский, военный, врач «скорой помощи», воспитательница детского сада, прокурор, судья, министр, президент. Впрочем, для того, чтобы представить себе такое в наши дни, не надо особенно подстегивать воображение. Это все – печальная реальность.

Лев Толстой в пору своего «искусствоборчества» написал однажды, что «писать стихами – все равно что пахать землю и приплясывать за плугом». Но он-то, лукавый мудрец, точно знал, что это, мягко говоря, не все равно. А вот те, которые совсем никак не Толстые, этого не знают. Поэтому они не столько пишут стихами и не столько пашут, сколько именно что «приплясывают за плугом».

Неразличение жанровых условностей, присущих искусству, и условностей, присущих жизни, есть глубинный признак синкретического первобытного сознания, когда и то, и другое, и третье были нерасчленимы, слиты воедино и существовали в виде ритуала или магии. Это сознание можно обозначить как «дожанровое».

«И у меня в душе свой жанр есть», – сказал один комический чеховский персонаж, охотно употребляющий это нарядное слово, но весьма слабо представляющий себе его значение. Но в том-то и дело, что нет его, жанра. Ни своего, ни чужого – никакого.

Поэтика отказа

В силу хорошо известных обстоятельств последнего и даже предпоследнего времени, в силу обстоятельств, хорошо известных всем тем, кто меня читает, в культурном сообществе необычайно обострилась практически вечная тема, которая в разные времена «то тухла, то гасла» и которая условно и очень приблизительно обозначается как «художник и власть». А если говорить более конкретно, разговор в наши дни постоянно возвращается к болезненной проблеме сотрудничества с государством. Разговор идет об условиях, возможностях и, главное, о предполагаемых или же случившихся последствиях такого сотрудничества.

Ну и разговоры эти, конечно, чаще всего скатываются к популярному русскому народному вопросу «кто виноват».

Виновата ли власть, во все времена стремящаяся подмять культуру под себя и под свои дежурные идеологические или политические доктрины? Или виновата сама культура, в лице своих многочисленных «работников» радостно укладывающаяся под власть всех уровней и ветвей?

Если уж и мы решим заняться упреками, то можно с равным правом упрекнуть и тех и других. Но можно и еще кое-кого.

Мне, например, ярко запомнился один разговор, происходивший в первой половине девяностых годов между мной и неким моим давним знакомым, ставшим к тому моменту довольно успешным по тем временам бизнесменом. Он был человек просвещенный, с инженерно-строительным прошлым, да и бизнес у него был, кажется, тоже строительный.

Разговор зашел почему-то о культуре. Помню, что в какой-то момент я стал агитировать его и его коллег по бизнесу за помощь современному искусству.

«Вкладывайте в культуру, ребята, – убеждал я его. – Издавайте книжки экспериментирующих авторов. Открывайте выставочные залы, где будет выставляться непонятное вам искусство. Потом поймете, а если даже и не поймете, – это не беда. Ваше участие в культуре – это не благотворительность. Это вам же выгодно в первую очередь. Потому что современное искусство всегда союзник свободы. А она нужна всем. И вам не в последнюю очередь».

Он вежливо слушал, не перебивал, а потом сказал, что нет, вкладывать надо во что-то понятное и надежное, а не в воздух, даже если это и воздух свободы.

«Твою, – говорит, – книжку могу, пожалуй, издать. По старой дружбе».

Я отказался, вежливо, но решительно. «По дружбе, – говорю, не надо. Особенно по старой. Издадут другие. И не по дружбе, а по любви».

Мы не поссорились тогда, напротив – посмеялись и сменили тему. Мы не поссорились, но обстоятельства сложились так, что видеться мы стали все реже и реже – слишком разными становились наши компании и жизненные приоритеты. А потом я и вовсе потерял его из виду. Да и не искал особенно. Он меня, судя по всему, тоже.

А потом постепенно сгустилась совсем другая эпоха, та самая, посреди которой мы тут с вами сидим и пытаемся о чем-то рассуждать.

Пока я пишу все это, не зная еще, чем закончу, я параллельно, как у меня это часто бывает, размышляю о заголовке. И вот, кажется, я его только что придумал. Так, как придумал, так, видимо, и назову. А пока, чтобы не забыть, запишу его здесь. «Поэтика отказа» – так будет называться мой текст. Почему, попробую объяснить. Не сразу, постепенно.

Заметил ли ты, любезный читатель, что среди тех, кто в наши дни демонстрирует повышенную лояльность к властным институтам, кто с разной степенью готовности соглашается быть чьим-нибудь «доверенным лицом» или поучаствовать в предвыборных шоу на площадях, кто соглашается быть упакованным в ткани цветов государственного флага и обвязанным полосатой ленточкой, заметил ли ты, что среди них существенно меньше литераторов или художников, чем, например, артистов, режиссеров и музыкантов.

Дело, разумеется, не в том, что «артист в массе своей глуп и примитивен», что «актер – это вообще нечто вроде говорящего пластилина», что «музыкант по природе своей социально безответственен, поскольку он целыми днями только хреначит по струнам и клавишам, а поэтому думать ему некогда. А уж у вокалиста и вовсе голова служит лишь резонатором».

Очень, очень много приходилось мне слышать подобных суждений.

Вот уж не согласен. Опыт моего многолетнего знакомства с теми и с этими давно убедил меня в том, что среднестатистический артист ничуть не глупее и не невежественнее среднестатистического, например, художника. А уж что собой представляет большинство писателей, инженеров, как известно, человеческих душ, особенно когда они время от времени вынуждены сбиваться в «коллективы», когда обстоятельства загоняют их в пространства общего обитания вроде фестивалей или книжных ярмарок! Вам приходилось когда-нибудь утром в гостиничном ресторане завтракать в компании трех-четырех романистов? Мне вот приходилось. Впрочем, ладно – «о том, что близко, мы лучше умолчим».

В общем, дело, разумеется, не в интеллектуальных различиях, якобы свойственных представителям разных областей художественной деятельности. Дело в культурных институциях и их установлениях, уходящих корнями в далекое прошлое.

Институциональность и ее особенности всегда исключительно влияли на особенности социально-культурного поведения отдельно взятого «деятеля культуры».

Театр, кино, музыкальное исполнительство в советские да и – за исключением короткого периода – послесоветские времена всегда были тесно связаны с государством, которое по отношению к артисту всегда играло роль патрона, заказчика, мецената и вместе с тем строгого контролера. Разумеется, с литературой и изобразительным искусством происходило то же самое. Но было одно существенное различие, опять же институциональное.

Во второй половине XX века возникло важное и для многих буквально судьбоносное явление, чуть позже получившее название «неофициальная культура». Под этим явлением понималась не только совокупность разных эстетических ориентиров и разной степени одаренности художников, поэтов и прозаиков (чуть позже – и рок-музыкантов). Гораздо более важным мне кажется стихийное возникновение в этой среде институций, никак не связанных с государством. Таких, например, как квартирные выставки, поэтические чтения и концерты.

Мне как свидетелю и участнику этого движения было бы, конечно, необычайно лестно полагать, что различия между официальной и неофициальной культурами были исключительно качественными. То есть, если говорить максимально просто, то, что делали неофициальные художники и поэты, было хорошо и талантливо, а то, что делали официальные, – плохо и бездарно.

Я, честно говоря, долгое время так и считал и – только совсем между нами – с известными оговорками считаю так и до сих пор. Хотя и понимаю, что, скорее всего, это совсем не так. И самое главное, вообще не в этом дело.

Отличали тех от этих и этих от тех не художественные методы или эстетические ориентиры, не степень таланта, под которым чаще всего понимались различные чисто пластические способности. Говорить про писателя или художника, что «зато он талантлив», – это все равно что хвалить музыканта за то, что у него хороший слух. Еще не хватало!

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.

Сам факт неофициальности, сама неофициальность поначалу воспринималась теми, кто осознанно выбрал именно эту социально-культурную стратегию, как вынужденное состояние, как признак некоторого, пусть и гордого, отщепенства.

Постепенно она, неофициальность, стала восприниматься как, если угодно, творческий принцип, как структурообразующий элемент поэтики. Из условия существования она превратилась в метод существования, в способ выяснения отношений с социальной и культурной реальностью.

Важно еще учесть, что мы вовсе не находились в состоянии войны с официальной культурой.

Наша стратегия была куда радикальнее, нежели какая-то там война: мы все это попросту отрицали.

Война предполагает тактическое проникновение на территорию противника. А туда никому не хотелось. Там было уныло, скучно, провинциально.

Войны не было, а вот перманентный пересмотр границ был едва ли не самым важным делом.

Мы «работали» с границами – межвидовыми, межжанровыми, – понимая, что все самое интересное и важное в искусстве происходит по краям не только жанров, но и видов искусства.

Но и не только. И в непосредственной близости к тем невидимым, но всякий раз заново нащупываемым границам, отделяющим пространство искусства от чего-то другого, что называют иногда, например, жизнью, происходили самые бурные и плодотворные химические реакции.

Официальная культура в лице тех ее представителей, которые представляли хоть какой-то интерес, тоже постоянно «работала» с границами. Главным образом с границами компромисса, то сужая под внешним давлением пространство творческого маневра, то расширяя его, но никогда их не нарушая.

Стараясь быть объективным, скажу, что эта работа была напряженной, требующей эстетической и интеллектуальной изощренности, душевных мук и вдохновения.

Допускаю, что эта работа была ничуть не менее захватывающей, чем та, другая.

И обе эти «работы» стали – соответственно – основами для двух совершенно разных стратегий. А эти разные стратегии становились, если угодно, творческими методами, поэтиками.

Впрочем, все, о чем я рассказываю, могло возникнуть и развиться не во всех видах искусств, а только в визуальных и словесных.

В силу специфических особенностей, ни в театре, ни в кино таких институций и, соответственно, таких поэтик возникнуть не могло. Просто по техническим причинам.

Если сборник стихотворений или роман могут существовать в машинописном виде мизерным тиражом, но зато гарантированно будут прочитанными всеми теми, чьи мнения важны для автора, если картина полноценно существует в мастерской художника, где ее могут увидеть условные «все», даже если эти «все» составляют 15 или 20 человек, то театр непредставим без помещения, кино не может существовать без студии, без специальной аппаратуры и без существенных расходов на съемки, а оркестр не может жить без концертных и репетиционных залов.

Короче говоря, кто-то мог существовать помимо государства, а кто-то нет.

Это, разумеется, не значит, что в театре, в киноискусстве, в музыке не было выдающихся достижений и даже прорывов. Были, были и еще какие. Но артист, даже самый одаренный, даже гениальный, даже прославленный на весь мир, психологически привык воспринимать себя как крепостного, который должен быть благодарен барину за хорошее или хотя бы снисходительное к нему отношение. Это все оттуда, и это все воспроизводится в наши дни с поразительным стилистическим единообразием.

Когда-то, в начале восьмидесятых годов, один пожилой литератор, «из приличных», рассказывал мне о том, как его друг, тоже писатель, причем довольно известный, «спасал свой роман».

«Слишком осторожный, чтобы не сказать трусливый, редактор такого-то толстого журнала, – рассказывал литератор, – согласился напечатать Пашкин (имя вымышленное) роман только при условии, что автор вынет оттуда одну главу, которая самому автору казалась чуть ли не главной, а редактору – по каким-то причинам – крамольной. Пашка долго думал, чуть не слег в больницу от переживаний, а потом все-таки согласился убрать главу. Пашка пошел на уступку, но зато спас роман».

То есть «Пашка» в этой истории выступил как отважный человек, принесший чувствительную жертву ради главного, ради результата, ради публикации.

«По-моему, он не столько спас роман, сколько его погубил», – сказал я. «Как же это погубил? – изумился мой собеседник. – Роман же вышел! Ну, без одной главы, да. Но ведь вышел! В журнале же!»

Собственно, этот короткий диалог, мне кажется, исчерпывающим образом объясняет глубинную разницу между официальной и неофициальной культурой.

Я твердо считал тогда, считаю и теперь, что компромиссы такого рода оправданны только в тех случаях, когда речь идет о жизни или о здоровье людей. А «спасение романа»? От кого? От чего?

Никакие романы, спектакли и выставки этого не заслуживают и этого не прощают. И они обязательно отомстят своему автору за предательство. И они уйдут от него, как от неряхи Федоры убежали когда-то немытые и нечищеные чашки и кастрюли.

Но мы с вами живем в нынешние времена, а не в те, советские. Тут же необходимы другие стратегии. Нужны, да.

Нужны. Но при этом мне кажется, что и теперь – как и тогда, – стратегия и выработка кодексов персонального поведения важнее и насущнее, чем стратегии коллективные. Не пресловутое «общее дело», а скорее «личное дело каждого».

Ясно и убедительно артикулированная частная позиция – самый надежный фундамент для возникновения и эффективного функционирования сообществ, объединенных базовыми принципами.

А уж если говорить о стратегиях общих, то, мне кажется, ключевым понятием сегодня становится такое понятие, как «отказ». Понятно, что в повседневной практике, хоть культурной, хоть житейской, руководствоваться этим принципом буквально и в полном объеме невозможно. Тут уж каждый должен решать эту проблему на персональном уровне и сам определять и устанавливать границы.

Потеряет ли от последовательной и четко артикулированной стратегии отказа само искусство? Особенно то, которое так или иначе зависит от государства. Не знаю. Может потерять, но может и найти. Найти, например, новую аудиторию. Найти новые мотивации. Создать новую поэтику, поэтику отказа.

Увидимся

Бывают люди, которых можно назвать то ли жертвами, то ли инвалидами неизбежных календарных событий и обстоятельств.

И таких людей немало.

Вот, например, знакомая музыкантша, просидевшая много лет в оркестровой яме Большого театра, призналась однажды, что уже с наступлением осени она начинает с ужасом и тоской ждать новогодних дней.

А все потому что «Щелкунчик»! «Щелкунчик», представляемый в эти дни на сцене театра не только ежедневно, но иногда даже и по паре раз за день. И не только на этой сцене. А уж сколько этих не выветриваемых никакими силами «щелкунчиков» накопилось за прошлые года! Не сосчитать.

Она призналась, что в эти дни душа ее наполняется густым черным ядом настоящей, хотя и недостойной тонкого и думающего человека ненавистью, ненавистью, которой по прошествии некоторого времени она сама же и стыдится. Ненавистью к этим звукам, к этим телодвижениям, к этой разряженной публике, к ни в чем не повинному Гофману, придумавшему эту вполне невинную историю, к тем более ни в чем не виноватому Чайковскому, к собственному смычку, к Большому театру, к Новому году.

Бойкий ли газетный колумнист, звонкий ли голос телерадиоведущей говорят: «Подведем некоторые итоги уходящего года». Он и во мне сидит, этот назойливый голос, взыскующий «итогов». Хотя, скажем прямо, не такой уж он звонкий.

Допустим, что я, как и многие тут, пытаюсь подвести так называемые итоги года.

Честно пытаюсь и с ужасом обнаруживаю, что это не я их, а они меня ужасно подводят, решительно отказываясь вспоминаться. Что? Почему? Что я им такого сделал? Непонятно. Нехорошо с их стороны, я считаю.

Но итогов, конечно, много, что там говорить. На мой вкус, могло бы их быть и поменьше. Нескучный был год, чего уж там.

Но вот не хочется почему-то об этих итогах не то чтобы говорить, но и думать не хочется. Хотя попробуй тут не думать – все равно ведь не получится.

Когда говорят об «итогах», имеют в виду, как правило, различные события – собственной ли жизни, культурной ли, общественно ли политической.

А можно вспоминать не о событиях, а, например, о чувствах, испытываемых нами за «отчетный период».

Со своей стороны, могу сказать, что главным чувством, заглушающим все прочие, выступает чувство жгучего стыда.

Первый раз подобное чувство я ощутил еще очень молодым человеком, узнав о том, что советские танки вошли в Прагу.

Чуть позже я и мое тогдашнее окружение научились воспринимать омывающую нас советскую жизнь как чисто климатическое явление, на которое мы влиять не можем, а защищаться можем и должны. Мы родились и выросли при этом «климате», а потому не ощущали себя ответственными за происходящее вокруг.

Были «мы» и были «они». И «мы» с «ними» не чувствовали себя связанными какими бы то ни было взаимными обязательствами. Юношеское чувство бессильной ярости сменилось постепенно устойчивым чувством равномерной брезгливости. Именно это чувство удерживало каждого из нас от того, чтобы приблизиться к «ним» на расстояние различения запаха. Так и жили. И жили, по моим сегодняшним ощущениям, совсем не плохо – весело, дружно и творчески напряженно.

То, что есть теперь, возникло на наших глазах и, в общем-то, при нашем попустительстве. Чего-то мы не сделали. Что-то проморгали. В чем-то проявили душевную и интеллектуальную лень. Не знаю, кому как, но мне лично представляется затруднительным вполне дистанцироваться от происходящего. И это мое ощущение вполне разделяется многими из тех, с кем мне приходилось общаться последнее время.

В общем, стыдно. За многое стыдно.

Стыдно, что мы очутились в том финале известной, упомянутой мною в самом начале рождественской сказки, где мышиный король оказался победителем щелкунчика.

Другое сильное, хотя и тоже слегка стыдное чувство – это чувство надежды. Впрочем, нет, не стыдное, точнее будет сказать – стыдливое. А стыдливое оно потому, что она, эта надежда, всплывает всякий раз вновь и вновь, вопреки логике событий и вообще здравому смыслу.

Впрочем, по моему мнению, именно поэтому она, надежда, и имеет шансы на успех.

Когда-то в разгар какого-то спора – совсем не помню, о чем, да это и неважно – с моим тогдашним приятелем я в полемическом азарте сказал что-то вроде того, что твои, мол, доводы, слишком бесспорны, чтобы их можно было принять за истинные.

Что-то подобное мне иногда хочется повторять и теперь.

Эта неугомонная надежда всплывает на поверхность всякий раз, когда, например, кого-то освобождают в зале суда, когда узники возвращаются к своим семьям и друзьям, когда ты выходишь на мирное шествие и попадаешь в окружение исключительно прекрасных, наделенных осмысленностью и достоинством молодых людей, с которыми ты и связываешь эту свою надежду.

Я постоянно вспоминаю фразу Герцена о том, что «мы идем с тем, кто освобождает и пока он освобождает». Да, когда освобождают – это хорошо. Когда сажают, прессуют, пытаются что-то запретить – это плохо. И с этим надо бороться кто как умеет.

Они меняют и впредь будут менять тактику давления на свободу? Что ж – это значит, что надо менять или корректировать тактику сопротивления.

И надо быть бдительными. Впрочем, хотелось бы, чтобы бдительность не выродилась в конспирологическую мнительность. Хотя бы потому, что это было бы разрушительно для нас самих.

А нам необходимо быть веселыми, бодрыми, легкими. Потому что все самое главное – на нашей стороне. Язык, история, да и будущее им не принадлежат. Они принадлежат нам, нормальным ответственным людям современной цивилизации, для кого представления о личном достоинстве и властная потребность в творческом, а значит, в хозяйском отношении к жизни ничуть не ослабевают, а лишь дополняются новыми тонами, красками и нюансами.

Вот и будем жить дальше. Будем неутомимо искать и находить поводы для того, чтобы радоваться жизни, радоваться друг другу и друг друга радовать.

Ну и наконец.

Каждая встреча, каждый разговор, каждый период радостного, да и любого сотрудничества, каждый сочиняемый или читаемый нами текст не может не закончится прощанием, какую бы форму это прощание ни принимало.

А я вот живу, живу, но так и не «изучил науку расставанья». Хотя по опыту и по годам – пора бы вроде. Уж сколько, казалось бы, пришлось на своем веку прощаться. С родными, друзьями, периодами биографии. Даже с целыми историческими эпохами.

Но нет, я как-то не овладел ускользающей поэтикой прощаний. Поэтому какие-то этапы жизни завершаются тихо и внешне незаметно. Прощанием может считаться, например, тот или иной корпус текстов, сочиненных в тех самых времени и пространстве, в тех самых внешних или внутренних условиях, с которыми мне необходимо расстаться – по собственной ли воле или по воле бездушных обстоятельств…

Может считаться, но нет, не считается, не хочет считаться. Тексты не соглашаются становиться «корпусом». Они разбегаются в разные стороны по своим насущным делам и вообще живут своей собственной жизнью, ничуть не зависимой от суетливого и бесплодного авторского произвола.

Я не умею прощаться. А когда пытаюсь, то неизбежно впадаю в несвойственную мне патетику, которая, не успев толком выйти наружу и заговорить собственным, довольно натужным фальцетом, тут же, с моей же собственной стороны подвергается жесточайшей иронической деконструкции.

Вспомним, что слова «прощаться» и «просить прощения» одного корня. Просить прощения я умею. А прощаться получается плохо и торопливо.

Вот я и не прощаюсь. И теперь – тоже.

А вместо этого, глядя чуть в сторону, с некоторой слегка стыдливой поспешностью говорю: «Пока. Спасибо. Мне с вами было очень хорошо. Увидимся».

Конечно увидимся! Куда ж мы денемся!

Content

Лев Рубинштейн
Время политики

Все напрасно?

Дух и буква

Кто что сказал

«И» или «или»

Норма и геноцид

Ответ, оставшийся без вопроса

Хор жалобщиков

Дух и буква

Метафизика чернил

Глаголы настоящего времени

Хорошее в хорошем смысле

Ода к радости

«У» и «при»

Время политики

Ода к радости

Дефицитный товар

Бегство с корабля на бал

Ай-люли!

Дядя Паша и традиционные ценности

«А первому – не бывать», или Эпоха великих историко-географических открытий

Эхо Мичурина

А всё оттуда

Причинно-следственный изолятор

Как важно быть серьезным

Смех и грех

Разговор о разговоре

Глубина залегания

Евреи любят какао

Бабушка и попугай

Осторожно – окрашено

Причинно-следственный изолятор

Новостепад

Как пройти в библиотеку

Столица и провинция

Плыла, качалась лодочка…

Как это что делать?

Краткая история пяти кратких историй

Забытые головы

Виталик и внешняя политика

Забытые головы

Мусорный ветер, или Сущие пустяки

Рая и Ада

Комары на даче, или Полет валькирий

О свойствах страсти

«Папа курил трубку»

С точки на точку

Курица и Сальери

Быстро, задом наперед

Севастопольский рассказ

Самая честная

Свадьба

Оно нас ищет

Помню всё

Беспамятные даты

Пена требует отстоя

Аврора Залповна, или Эхо Октября

Евровидение

Взять дрожжей на копейку, или Скромное обаяние контекста

Не сравнивай…

Деревня и колхоз

Беспамятные даты

Просроченный вопрос

Разные внуки

Деды и победы

Клюшка над Рейхстагом

«Мы мечтали, чтобы скорее была война»

Что-нибудь про шпионов

Случайный эпизод

Кому – что, или Причуды ностальгии

Наступательная мечтательность

Поэтика отказа

Место автора

Сосиски в тексте

«О чем ваша книга?»

Нюхать или учить

Разговор о молчании

Режим дна

Время лицедеев

Программное обеспечение

Прием как прием

Приплясывать за плугом

Поэтика отказа

Увидимся