Энн Леки

Башня Ворона

Copyright © 2019 by Ann Leckie

All rights reserved

Во внутреннем оформлении книги использованы материалы

© SHUTTERSTOCK/FOTODOM/RYGER

© А. А. Петрушина, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Башня ворона

В нашу первую встречу ты выехал из леса, миновал высокие пучеглазые жертвенные столбы, отмечавшие лесную границу; твоя лошадь передвигалась шагом. Подле держался в седле небезызвестный мне Мават, высокий, широкоплечий; десятки длинных кос перехвачены сзади ободом с перьями золотой чеканки, темно-серый плащ подбит синим шелком. На предплечьях мерцают золотые обручи. Он рассеянно улыбался, что-то говорил тебе, однако взгляд его был прикован к крепости Вастаи на крохотном полуострове в двенадцати милях впереди – двух- и трехэтажным постройкам, окруженным бледно-желтой стеной из известняка, чьи края смыкались на круглой башне у самого моря. По ее сухопутную сторону раскинулся городок, обнесенный земляным валом. Чайки носились над голыми мачтами редких кораблей в порту, над серыми волнами с барашками пены и белеющими вдали парусами. Через пролив едва виднелись белокаменные здания и многочисленные корабли града Вускции.

Хорошо знакомый с Маватом – и Вастаи, – я сосредоточился на тебе, коего видел впервые. Ростом пониже Мавата, субтильный, что немудрено, ведь крестьянскому сословию, откуда ты родом, неведомы обильные пиршества Вастаи. Волос обрезан почти под корень, из золота лишь браслет да рукоять ножа; штаны, рубаха, плащ добротные, крепкие, но из мрачного зеленого и коричневого сукна. Черенок меча деревянный, обтянут кожей. Даже на шаге ты едва держался в седле. Скорее всего, тебя разбудили спозаранку и заставили трое суток скакать без сна и отдыха. Впрочем, по манере держаться чувствовалось, что, прежде чем податься в воины, ты редко ездил верхом.

– Мы поспели вовремя, – рассуждал Мават. – Аватар, по всей видимости, жив и здравствует, иначе над башнями бы веяли траурные флаги, а на площади царил переполох. Да и случись все иначе, спешить и вовсе не было б нужды. И тебе, и лошадям пойдет во благо, если остаток пути мы проделаем шагом.

Но тут он заметил выражение твоего лица и добавил:

– Тебя что-то тревожит?

– Просто…

Ты ответил не сразу, собирался с духом. Очевидно, Мавату ты доверял больше, чем кому-либо, в противном случае не ехал бы рядом. Не только доверял, но и рассчитывал на взаимное доверие. Впрочем, ему полагаться на тебя было сподручнее, ведь он обладал над тобою безграничной властью, меж тем ты не имел над ним никакой.

– Просто о таких вещах не говорят, мой господин.

Не говорят, даже в Вастаи. Если вы не Глашатай Ворона, его преемник или ближайший родственник.

И не их слуга. Люди всегда забывают про слуг.

– Я не сказал ничего непозволительного или тайного, – возразил Мават.

Не покоробила ли его спутника беспечность, с какой он рассуждал о неминуемой смерти отца? Ибо Глашатай Ворона из Ирадена обязан умереть вслед за аватаром. В качестве преемника Мават взойдет на скамью и обязуется последовать в могилу сразу после аватара.

Для простого люда отец Мавата оказался не самым плохим правителем. Не сказать, чтобы он отличался щедростью или крестьяне благоденствовали под его эгидой, однако все могло обернуться гораздо хуже, поэтому появления нового Глашатая ждали с опаской и всячески желали отцу Мавата долголетия. Потому он правил бессменно с самого твоего рождения по сей день.

Какое-то время вы ехали молча; по сторонам дороги раскинулись поля с разбросанными там и сям отарами овец, высоко в небе парили два ворона – черные силуэты на фоне безоблачной синевы.

Мават хмурился, размышлял и наконец изрек:

– Эоло.

Ты настороженно повернулся к нему:

– Да, мой господин?

– Знаю, что обещал не лезть не в свое дело, но… Глашатаем я смогу просить об одолжении. Разумеется, просить дозволено всякому, но не всякого Ворон станет слушать. Да и не всякий захочет платить. Меня Ворон, по крайней мере, выслушает, а за услугу я расплатился сполна. Или вот-вот расплачусь. С лихвой. Ворон – бог могущественный. Он в силах… в силах помочь тебе… – Мават неопределенно взмахнул рукой. – Обрести желанную ипостась.

– Я доволен нынешней, мой господин, – огрызнулся ты и, помолчав, добавил: – И отправился за тобой вовсе не затем.

– Естественно, доволен.

Мавата покоробила твоя отповедь, однако он быстро совладал с собою.

– Потому и отправился за мной. – Он виновато улыбнулся. – А еще потому, что я поднял тебя чуть свет и велел запрягать. Трое суток ты безропотно сносил тяготы дороги, хотя в седле держишься не очень уверенно, и сейчас у тебя все болит.

– Сомневаюсь, что мне это нужно, – присовокупил ты чуть погодя.

– Сомневаешься? – изумился Мават. – Но почему? Подумай, насколько проще тебе станет жить без бандажей и необходимости хранить секрет.

Ответа не последовало, и Мават спохватился:

– Вот теперь я точно лезу не в свое дело.

– Да, мой господин. – Несмотря на миролюбивый тон, твой голос звучал напряженно.

– Хорошо, отстал, – засмеялся Мават. – В конце концов, решать тебе.

– Да, мой господин, – повторил ты.

Остаток пути проделали молча.

Вастаи – крохотный городок в сравнении с Кибалом, коему Мават обязан своим шелковым плащом. Или с далеким Зиретом, о котором в Ирадене никто и не слыхивал. Или с Ксулахом, что раскинулся на жарком засушливом юге. На их фоне, даже на фоне града Вускции, Вастаи смотрелся лилипутом.

Ты ехал позади Мавата по узким мощеным улочкам Вастаи. Местные обитатели в домотканых одеждах унылых болотных и коричневых тонов, среди которых, впрочем, попадались яркие пятна богатых нарядов, шарахались от вас и, потупившись, жались к желтушным известняковым стенам. Тебе как чужестранцу было невдомек, что улицы городка подозрительно безлюдны для погожего солнечного денька и скопления лодок в порту.

Мават словно не замечал странностей. Едва вы пересекли границу леса, он занервничал, хотя старался не подавать виду. Сейчас его настрой переменился, а помыслы сосредоточились на двойственной цели поездки: стать свидетелем смерти отца и взойти на скамью. Не останавливаясь, не замедляя шага, не оборачиваясь проверить, следуешь ли ты за ним, Мават пересек площадь, отделявшую вас от крепостных ворот, и въехал во двор, вымощенный все тем же желтым камнем. Во дворе располагался длинный приземистый трактир с примыкающей к нему кухней; конюшни, склады; двухэтажные здания с конторами и квартирами. Посреди двора виднелся широкий круг колодца. Неподалеку высилась башня. Все постройки были сложены из желтого известняка.

Ты вздрогнул, когда ворон опустился на луку твоего седла.

– Не тревожься, – успокоил Мават. – Это не он.

– Привет, привет, – заверещал ворон.

Пока ты изумленно таращился на птицу, Мават спрыгнул на землю. Слуги тотчас взяли коня под уздцы. Мават жестом велел тебе спешиться, чтобы уже другие конюхи увели скакуна в стойло.

– Приятно наконец слезть с седла? – добродушно осведомился Мават, однако в улыбке сквозило ехидство.

– Да, мой господин, – чуть озадаченно откликнулся ты.

Ворон не шелохнулся, пока коня вели прочь. Очевидно, на языке у тебя вертелось множество вопросов, но все их вытеснил всполох зеленого и алого шелков. Обернувшись, ты увидел высокую смуглянку, шествовавшую с корзиной чесаной пряжи на голове; золотые и стеклянные бусины в ее волосах звякали друг о друга.

– Эге! – От Мавата не укрылось, как ты глазел на быстроногую красотку в развевающихся юбках. – Заинтересовался?

– Кто эта леди? – выпалил ты и сконфуженно забормотал: – Просто она такая… такая…

Докончить тебе не удалось.

– Да, она такая, – подтвердил Мават. – Это Тиказ, дочь Радиха.

Знакомое имя. Наверняка Мават поминал его не раз, редкий человек в Ирадене не слыхал про лорда Радиха, старейшину Распорядительного совета, самого высокопоставленного советника при Глашатае и, пожалуй, одного из влиятельнейших людей во всей стране.

– Вот как, – глухо произнес ты.

Мават издал короткий смешок:

– В детстве мы худо-бедно дружили. Ее отец мечтал, чтобы мы поженились, ну или хотя бы зачали младенца, потенциального кандидата на скамью. Признаться, я был не прочь. Да вот Тиказ… – Мават взмахнул рукой, словно отгоняя какую-то мысль. – Тиказ – птица вольная. Ладно, идем в трактир, узнаем…

Его перебил слуга в свободной черной блузе башенного смотрителя.

– Лорд Мават, – почтительно поклонился он, – Глашатай желает вас видеть.

– Разумеется, – откликнулся Мават с чуть принужденной любезностью.

Ты на мгновение растерялся, но, сообразив, что в Вастаи необходимо тщательно следить не только за словами, но и за мимикой, навесил на лицо самую благодушную гримасу.

– Ступай за мной, – коротко бросил Мават не терпящим возражений тоном.

Не дожидаясь твоего ответа, он зашагал по мощенному желтым известняком двору. Естественно, ты двинулся следом.

Башня Ворона считается башней лишь на фоне прочих строений. Расположенная на самом краю крохотного полуострова, занятого крепостью Вастаи, башня представляет собой округлое трехэтажное здание из желтоватого камня с парапетом на крыше. Единственный широкий проход ведет в глухой, без единого окна, цокольный этаж. Часовые у двери не удостоили Мавата взглядом и не шелохнулись, когда вы проходили мимо. Пол в цоколе, предсказуемо вымощенный желтым известняком, был устлан тростниковыми циновками; у подножия лестницы, поднимавшейся вдоль изогнутой стены, маячил единственный охранник. Он пытался преградить вам путь, но Мават уже взбирался по ступеням – подбородок вздернут, плечи расправлены, поступь твердая, но размеренная. Ты шел за ним по пятам. У лестницы помедлил, косясь на охранника, застывшего в замешательстве, однако порыв солидарности быстро миновал. Твоя напускная непринужденность на лице периодически сменялась недоумением. Неискушенный в коварстве и интригах, обыденных для Вастаи, для новичка ты тем не менее справлялся очень неплохо.

В башне стоял гул – несмолкаемый, низкий, едва различимый. Слышали его единицы. Полагаю, ты в том числе – потому сначала и посмотрел на сапоги, потом на правую стену, а после чуть накренил голову, словно силясь уловить слабый звук. Но вот ступени кончились, и ты очутился в широкой круглой зале. Мават сделал три шага вперед – и застыл как вкопанный.

На помосте высилась деревянная скамья, украшенная резным орнаментом из листьев и крыл. Подле скамьи преклонил колени мужчина в серой шелковой тунике с алой вышивкой. Напротив стояла женщина в темно-синем одеянии, с копной коротких седых волос. А в центре восседал человек, облаченный во все белое: белоснежную рубаху, трико, белоснежный плащ. В безупречной белизне ощущался божественный промысел – либо труд не одного десятка слуг, занятых бесконечной стиркой и отбеливанием.

Разумеется, ты принял человека в белом за Глашатая Ворона, отца Мавата. Более никто не смел восседать на постаменте – впрочем, никто бы и не дерзнул. Всякому в Ирадене известно: сесть на скамью и не погибнуть дозволено лишь с благословения Ворона. Ты сразу определил правителя, хотя видел его впервые.

По резким чертам лица ты узнал коленопреклоненного мужчину, с чьей дочерью столкнулся во дворе; но даже не случись этой встречи, угадать лорда Радиха было нетрудно: кто, кроме старейшины Распорядительного совета, отважился бы так близко подойти к Глашатаю? Оставалась женщина – Зизуми из Безмолвных. За пределами Вастаи собрания Безмолвных превратились в пирушки для старых сплетниц, однако затевалось все как тайный религиозный орден. В деревнях и по сей день совершают обряды, призванные насытить и умилостивить богов, давно покинувших Ираден. В городе же Безмолвные играют не последнюю роль при дворе Глашатая.

Перед скамьей выстроились трое ксуланцев – голоногих, в коротких плащах, туниках и сапогах с открытыми носами. Четвертый, одетый более подобающим образом, в куртку и штаны, беседовал с Глашатаем:

– …С единственной целью – пересечь пролив, о великодушный и милостивый. Только эти выходцы из Ксулаха вместе со слугами, проделавшие долгий путь с юга на север.

– Путь и впрямь неблизкий, – заметил лорд Радих. – Ведь на севере лишь лед и горы.

– Они мечтают узреть неведомые доселе края, – пояснил человек в куртке и штанах. – А когда насмотрятся вволю, воротятся домой, если, конечно, не сгинут по дороге, и напишут книгу о своих странствиях, дабы снискать почет и уважение среди земляков.

Ты наблюдал за происходящим, глядя то на облаченного в белое Глашатая, то на полураздетых ксуланцев. Ты наверняка слыхал о Ксулахе. Время от времени товары оттуда кочуют через горы к вербам – народу, обитающему на юге Ирадена. Или попадают прямиком на корабль. Любое сколь-нибудь крупное судно, курсирующее меж Горбатым морем и Северным океаном, должно пересечь пролив и, как следствие, уплатить дань правителям Ирадена и града Вускции. Благодаря этому Глашатай, Распорядительный совет и видные представители Безмолвных носят шелка, пьют вина, а по праздникам вкушают залитые медом фиги.

Мават тоже не отводил глаз. Но не от ксуланцев, а от Глашатая. Потом недоверчиво моргнул, перевел взгляд на Радиха, с него, нахмурившись, на Зизуми, и снова на Глашатая.

– С приездом, Мават! – объявил тот. – Добро пожаловать домой.

Мават не шелохнулся и не проронил ни слова.

Только сейчас ты заметил, насколько он потрясен, ошарашен, словно вместо теплого приема получил от родной обители удар в спину. Его будто сковал паралич, дыхание перехватило.

– Мой преемник, – пояснил мужчина в белом, ничуть не смущенный молчанием Мавата.

Ксуланцы косились на гостя кто оценивающе, кто с любопытством.

– Подойди, Мават, – поманил его Глашатай.

Радих с Зизуми изваяниями застыли по обе стороны скамьи.

Мават не двинулся с места. Мгновение спустя Глашатай вновь обратился к иноземцам:

– Я обдумаю вашу просьбу и завтра дам ответ.

Такой исход огорчил первого из троицы, а после перевода к нему примкнули оставшиеся двое. Они мрачно глянули на толмача, потом друг на друга и, сощурившись, обернулись к третьему. Тот вытянулся перед Глашатаем и с сильным заморским акцентом произнес:

– Спасибо, что уделил нам время, великий царь.

Глашатай вовсе не царь, а само слово заимствовано из вербского – языка, распространенного в южной части Ирадена. Полагаю, ты владеешь им превосходно. Отвесив глубокий поклон, ксуланцы удалились.

– Что я вижу? – бесцветным тоном вопросил Мават. – Как сие понимать?

В зале повисла мертвая тишина; лишь нескончаемый гул, едва различимый, но осязаемый, будто пол вибрировал под ногами, нарушал ее.

– Где мой отец? – процедил Мават, не дождавшись ответа. – И почему ты восседаешь на его месте?

Признайся, не ожидал? Ты ведь принял человека на скамье за отца Мавата, служившего Глашатаем Ворона всю твою жизнь. Откуда тебе было знать, что это не он?

– Господин Мават, – вклинился Радих. – При всем уважении, помните, с кем говорите!

– Я говорю со своим дядей Гибалом, – все так же бесстрастно откликнулся Мават. – Живым и здравствующим, кой восседает на месте Глашатая, хотя занимать его вправе лишь мой отец. Если только Ворон не умер и Глашатай не последовал за ним. Но коли так, разве башню не должны задрапировать черным, а обитатели крепости не должны носить траур?

Он полоснул взглядом по синим одеждам Зизуми:

– Разве скамья не должна пустовать, пока я не взойду на нее?

– Возникло осложнение, – поспешила оправдаться Зизуми. – Едва мы отправили к тебе гонца, аватар скончался. Скоропостижно.

– Я по-прежнему теряюсь в догадках, матушка Зизуми.

– Именно осложнение, – поддакнул Радих, не поднимаясь с колен. – Удачное слово, великолепно передает суть.

– Племянник, – голосом, поразительно похожим на Маватов, заговорил Гибал, – понимаю, ты обескуражен. Но поверь, мы не могли поступить иначе. Когда скончался аватар, мы послали за твоим отцом, но… Он как сквозь землю провалился.

– Как сквозь землю провалился, – эхом вторил Мават.

– Вывод, господин Мават, напрашивается только один: ваш отец дезертировал, дабы избежать расплаты, – заключил Радих.

– Нет, – замотал головой Мават, – немыслимо. Мой отец не дезертир.

– С тех пор о нем ни слуху ни духу, – добавила Зизуми. – Представляю, какой это удар для тебя, Мават. Мы все потрясены.

– Вы еще раскаетесь в своих словах, – все тем же ровным ледяным тоном заверил Мават. – Мой отец не дезертир.

– Тем не менее его нигде нет, – упорствовал Радих. – Ни в башне, ни в крепости, ни в городе. Мы спрашивали у Ворона, где искать вашего отца, – хотя непросто беседовать с богом, утратившим вместилище, – спрашивали, что случилось. Однако ответ получили двусмысленный.

– И каков же был ответ? – осведомился Мават.

– «Сие недопустимо. Уже близится час возмездия», – процитировал Радих.

– Ты был в трех днях езды, – подхватила Зизуми, – а неотложные дела требовали присутствия Глашатая.

– Под неотложными делами ты понимаешь прием горстки трясущихся ксуланцев? – Голос Мавата звенел от ярости.

– Давно ты не наведывался в Вастаи, племянник. Очень давно, – сокрушенно заметил облаченный в белое Гибал. – Нам хабарнее ладить с ксуланцами, ведь они поставляют не только вино и шелка, но еще оружие и искусных воинов, готовых за мзду помочь одолеть вербов, которые, как тебе известно, теснят нас на юго-западе.

– Само собой, могучий Ксулах одолжит нам армию, а после, по доброте душевной, отзовет ее обратно, стоит только попросить, – съязвил Мават.

– Преемнику Глашатая не к лицу ехидство, – укоризненно произнес Гибал.

– Зароков никто не давал. Подрядов не заключал, условий не обговаривал, – перечислял Радих. – Речь о банальной предосторожности и здравом смысле. Глашатаю надобно смотреть в будущее.

– Воистину, – кивнул Гибал. – В свете последних событий тебе лучше пренебречь службой на границе и остаться здесь, вникнуть, чем живет Вастаи, с какими напастями борется. У нас достаточно воинов, чтобы сдерживать нашествие кровожадных вербов; а преемник у скамьи всего один.

– Мой отец не дезертир, – все так же бесстрастно объявил Мават. – А ты занял мое место. И я желаю выспросить у Ворона почему. Я в своем праве.

Мават не доверился бы тебе и не привез сюда, не обладай ты острым умом, способным верно оценить обстановку. У Мавата была единственная цель – после смерти отца взойти на скамью и править Ираденом, а в назначенный час умереть, дабы укрепить силу Ворона на благо страны.

Титул Глашатая сулил многие привилегии и возможность править (на паях с Распорядительным советом) не только в Ирадене, но и в граде Вускции через пролив. Однако за все нужно платить: через два дня после смерти аватара – птицы-воплощения бога, что зовется Вороном, – Глашатай должен умереть, добровольно принести себя в жертву. Пока очередной аватар созревал в яйце, новый Глашатай водворялся на скамье и давал торжественный обет. Процесс занимал несколько дней. Вороний птенец хоть и служил вместилищем бога, но проклевывался, как и полагается, лишь через месяц. Впрочем, это не нарушало заведенного порядка: пока яйцо зрело, Глашатай успевал умереть, а преемник – занять его место.

Взойти на скамью почиталось за великую честь, но, как ты наверняка догадался, разделить ее стремились немногие. Честолюбцы метили либо в Распорядительный совет, либо в Материнский орден Безмолвных, где за влияние и власть не нужно расплачиваться головой. Потенциальных Глашатаев обычно готовили с детства (и Мават тому наглядный пример), но, несмотря на престиж и ощутимый авторитет, будущее не сулило им ничего радужного, откажись они исполнить предназначение.

– Узурпировать место Глашатая невозможно, – парировал Гибал. – Посягни я на скамью без дозволения Ворона, мгновенно бы превратился в хладный труп. Ради Ирадена мне пришлось пойти на риск. А докучать богу вопросами нет никакой нужды. Ты проделал долгий, утомительный путь, и тут такое потрясение. Ступай, племянник и преемник, отдохни, поешь. После поговорим.

– Не горячись, Мават, – вразумляла Зизуми. – Пойми, у нас не было выбора, да и титул преемника остается за тобой. Ты ничего не потерял.

– За исключением отца, – отрезал Мават и снова повторил: – Он не дезертир.

Видел ли ты его таким раньше? Добродушный балагур и весельчак, до сих пор он шел проторенной дорогой, предвкушая почет и блага, кои сулил ему Ираден. Но если Мават ставил перед собой цель, то вцеплялся в нее мертвой хваткой и не выпускал до последнего. Он делался угрюмым и безжалостным, так уж повелось с детства.

Если ты не видывал его таковым раньше, то узрел сейчас. Картина поразила тебя – или напугала. Не сводя с Мавата глаз, ты попятился и вполоборота схватился за стену – то ли удерживая равновесие, то ли из боязни сверзиться со ступенек. Развернувшись уже всем корпусом, уставился на свою руку, потом на сапоги, явственно ощутив слабую непрерывную вибрацию.

Слышишь меня, Эоло? Теперь слышишь?

Я взываю к тебе.

Для меня и мне подобных любые истории чреваты последствиями. Я должен либо говорить чистую правду, либо воплощать сказанное в реальность, иначе меня постигнет кара. К примеру, можно без опаски сказать: «Некий юноша ехал хоронить отца и вступать в наследство, однако обстоятельства сложились иначе». Уверен, такое случалось неоднократно, ведь умирающие отцы и наследующие им сыновья в мире не редкость. Но чтобы двигаться дальше, необходимы детали – конкретные поступки конкретных людей, влекущие за собой конкретные последствия, – и вот тут по незнанию легко согрешить против истины. Для меня безопаснее излагать только проверенные факты. Либо обобщать. Либо присовокуплять в начале: «Слыхал я вот какой сказ», перекладывая тем самым всю ответственность на первоисточник, чьи речи я передаю слово в слово.

Так о чем поведать? Слыхал я, жили-были два брата, и первый мечтал отобрать все, чем владеет второй, – любой ценой.

А еще слыхал про узника в башне.

А еще – про героя, пожертвовавшего собою ради друга.

Впрочем, есть у меня на примете история, ее и расскажу – без утайки.

Мое первое воспоминание – вода. Она повсюду, напирает со всех сторон, давит необъятной толщей. Тьма чередуется с тусклым колеблющимся светом. Махровые, похожие на цветы существа облепили океанское дно, их стебли колышутся в потоке, очищая воду для крохотных проплывающих мимо созданий. Рыбы с массивными, в броне из костяных пластин головами и алчущими пастями. Шустрые ракоскорпионы и трилобиты, спиральные раковины аммонитов. В ту пору я не знал этих мудреных слов, не знал, что свет, когда он вспыхивает, идет от солнца и есть что-то, помимо вездесущей, всепоглощающей воды. Я только постигал – без суеты и порицания.

Разумеется, мир существовал и за пределами подводного царства. Воздух, суша, голые камни, кое-где поросшие мхом, и крохотные, без единого листочка растения. Позже появились деревья, папоротники, полчища проворных обладателей экзоскелета, скорпионы, пауки, сколопендры, а со временем к ним присоединились рыбы, чьи пращуры выбрались из океанских глубин. Я не разделял их стремления к перемене мест и их любознательности. Не терзался вопросами.

Вероятно, я возник задолго до самых ранних воспоминаний, однако утверждать не берусь. Постепенно трилобиты исчезли – случилось это после землетрясения, пошатнувшего океанский рельеф и взбаламутившего спокойные воды вокруг меня. Затем все надолго погрузилось в ледяной мрак. Покрытые костяной броней рыбы вымерли, и под водой воцарились зубастые обладатели чешуи. Минуло немало времени – не знаю сколько, никогда не пытался подсчитать, но, судя по накопленному впоследствии опыту, прошло не одно столетие, – океан начал мелеть и мелел, пока я, не приложив к тому ни малейших усилий, не очутился на суше.

Лишь тогда появилось смутное осознание, робкая догадка, что я отнюдь не единственный во вселенной и есть существа мне подобные.

Новая и сухая (по сравнению с предыдущей) эпоха изобиловала ползучими гадами: амфибиями всех мастей; приземистыми остроклювыми рептилиями, истребителями папоротников и хвоща; исполинскими длиннорылыми и саблезубыми хищниками; мелкими двуногими хищниками, смахивавшими на несуществующих пока птиц. И миниатюрными мохнатыми зверьками, чем-то похожими на собак, которым только предстояло появиться в далеком будущем.

Я ничуть не походил ни на земноводных, ни на рыб, ни на трилобитов. Когда боги бурей пронеслись среди холмов, служивших мне обителью, я не сразу угадал их. Твердь содрогалась, воздух поочередно делался то холодным и сухим, то раскаленным и влажным. Деревья качались, дыбились – и пригибались к земле. Близлежащий склон раскололся надвое и рухнул в долину. Протекавшая в отдалении река вышла из берегов и затопила холмы, сметая копошащихся подле меня насекомых и птицеобразных рептилий. Меня бурный поток не сумел сдвинуть с места, однако почва подо мной надломилась.

Я много веков провел в неподвижном созерцании и научился различать обыденное. Мне довелось повидать немало яростных бурь. Чувствовать отголоски далеких землетрясений и вулканов. Но сейчас все было иначе. Впервые на моей памяти я ощутил страх.

Постепенно битва – а это была именно она – переместилась дальше. Однако зрелище потрясло меня до глубины души, заставив гадать, что это и повторится ли оно вновь.

Так я впервые узрел богов (не считая себя, конечно), хотя и не догадывался об этом. Все случилось так внезапно, так стремительно и напугало настолько, что я, вопреки обыкновению, начал целенаправленно озираться по сторонам, силясь постичь произошедшее.

Столетия спустя найдутся люди, готовые растолковать мое предназначение и обозначить мою истинную сущность. Собственно, с этим справились первые встречные. Однако в ту эпоху людей еще не существовало.

Удивлен? Принято считать, что боги не могли появиться вперед людей, ведь мы кормимся вашими подношениями и молитвами. Какой бог протянет на голодном пайке, без источника энергии?

Не знаю, за счет чего выживал. Знаю лишь, что выжил. До сих пор задаюсь вопросом, откуда виденные мною воинствующие боги черпали силы, чтобы передвигаться и крушить все на своем пути. Тем не менее откуда-то черпали – и не только они, но и многие другие, о ком мне довелось проведать лишь спустя много-много лет. Когда большинство из них канули в небытие. Даже сейчас у некоторых богов сохранился суеверный страх перед Древними. Поговаривают, кое-кто из Древних здравствует по сей день. Невероятно могущественные, неуязвимые, по слухам, они способны воскрешать мертвых.

Впрочем, выяснилось все это многим позже. Пока я, незыблемый, наблюдал и предавался раздумьям, твари подле меня преображались; менялись растения, деревья. Мало-помалу трава вытеснила мох, появились первые цветы.

И птицы, хотя я и вообразить не мог, насколько они усложнят мне жизнь в будущем.

Уверен, ничто не помешало бы мне презреть оседлость и, по примеру других богов, странствовать по белу свету. Однако меня никогда не тянуло к перемене мест. Мне нравилось греться на солнышке, в ту пору сиявшему надо мной, – я радовался ему, наслаждался теплом, любовался закатами и восходами; месяц за месяцем оно перемещается по дуге в безоблачном небе. Любовался звездами, прочерчивающими ночную мглу, редкими кометами, ослепительными хвостами метеоров. Я жаждал познать других богов – познать, но не приобщиться к ним.

Я по-прежнему был абсолютно, безраздельно одинок. И в полном одиночестве любовался звездами – известно ли тебе, что помимо еженощной и годичной траектории у них имеется иной, более медленный цикл? Очень, очень медленный; с каким упоением я наблюдал за ним, пока мое одиночество не осквернили.

Но прежде меня сковало льдом. Не только меня, но и все вокруг. Казалось, мир навсегда превратился в ледник. Но постепенно лед начал таять. Мерзлая толща сровняла с землей мой давний пригорок и высившийся напротив него полуразрушенный холм, но, отступая, она оставляла после себя новые склоны из мелких камушков, валунов и грязи.

Очутившись поверх такой насыпи, я принялся гадать, что это было. Почему меня не расплющило необъятным ледяным пластом, почему не погребло под наметенными за столько веков завалами? Я удержался на поверхности и теперь покоился на новеньком округлом холме, а вокруг волнами разбегалась поросшая травой, без единого деревца степь.

Я не хотел покоиться подо льдом, и этого не произошло. В прошлом мне не хотелось прозябать на океанском дне, все глубже увязая в иле, и этого тоже не случилось. Замыслив что-либо, я начинал действовать, но так аккуратно и ненавязчиво, что сам этого не замечал.

Однажды ночью, пока я предавался раздумьям, небо прорезал огненный шар – ослепительный, ярче всех виденных мною звезд и комет. Он исчез где-то на западе, и вскоре по земле прокатилась ударная волна.

Сверху хлынул поток земли, грязи, воды и пыли, потянуло гарью. Солнце надолго заволокло туманом и дымом, а горизонт еще дольше тонул во мгле.

То было поистине знаменательное событие, однако подлинный его масштаб я осознал многим позже, когда впервые узрел людей.

Облаченные в оленьи шкуры, расшитые костями, камушками и раковинами, вооруженные костяными и деревянными копьями с заостренными сланцевыми наконечниками, они охотились на северных оленей и лосей. Сопровождали их, как мне чудилось, волки; потом, разумеется, выяснилось, что никакие это не волки, а их далекие-далекие потомки.

Люди разбили лагерь у подножия моего холма, развели огонь, опустошили заплечные сумки с грибами, ягодами и прочей снедью, собранной по пути. Одни стряпали, другие поддерживали костер, третьи исследовали топкие берега реки, лениво петлявшей по степи.

Какой-то человек взобрался по склону и обратился ко мне. Я ни капли не удивился, поскольку не придал этому значения. Звери осаждали меня постоянно, чтобы сделать свои звериные дела, поэтому я не удостаивал двуногих животных вниманием, пока человек не плеснул молока к моему основанию.

Теперь-то понятно, чем привлек меня этот жест, чем заинтриговало молоко и действия разлившего его человека, который не прекращал своего монолога. Но в тот момент я даже не догадывался о причинах. Дабы не утомлять тебя подробностями своего невежества, объясню напрямик.

Человеком оказалась жрица племени. От своего предшественника, который обучался у своего предшественника, тот – у своего предшественника и так далее, она усвоила главное: всегда и везде искать божественное присутствие. Вестниками богов выступали редкие звери (белоснежный олень, исполинский орел, практически вымершие к тому моменту мамонты) или необычные природные явления. Столкнувшись с уникальным образчиком, жрец обращался к нему с заготовленной речью, сопровождавшейся конкретными действиями и подношениями. Так продолжалось годами, иногда поколениями – подробности ритуала передавались из уст в уста – и длилось до тех пор, пока бог не снисходил до ответа либо пока бесконечные странствия не забрасывали жрецов в далекие края, прочь от вероятной божественной сущности. Наведавшаяся ко мне жрица обладала незаурядным терпением. По личному опыту и по опыту предков она знала: обучение бога языку – процесс затяжной и кропотливый.

Именно обучением и занималась она с преемниками. Речью я овладел не сразу – но по своим меркам довольно быстро, спустя всего несколько поколений наставников. Человеческий мозг распознает и постигает язык с лету, младенцы уже вскоре после рождения реагируют на определенные слова, не зря большинство обретает языковой навык на слух, не прикладывая к этому ни малейших усилий. Не будучи человеческим детенышем, я даже не помышлял о таких навыках.

Бог, лишенный дара речи? Чепуха, вздор, возразишь ты. Одно о богах известно доподлинно – свою мощь они являют через слова. Божественные уста изрекают только непреложные истины; все, сказанное богом, претворяется в жизнь (если, конечно, оратору достанет могущества). Несбыточные изречения глубоко ранят, иногда такие раны затягиваются тысячелетиями. Какая-нибудь небылица (а они существуют, поверь) полностью – и совершенно напрасно – опустошает божественный ресурс. Но если не размениваться на пустяки и тщательно подбирать слова, бог может сотворить все, что подвластно сотворению. Разве немой бог вправе называться богом?

Если язык мы переняли у людей – а судя по моему опыту, так и было, – откуда черпали силы Древние?

Затрудняюсь ответить. Могу лишь заверить, что в своем изложении событий не погрешил против истины.

Как я уже сказывал, Мават с детства отличался суровым нравом. Этим он пошел в отца и деда по отцовской линии. Когда растешь в окружении людей, чей нрав так же суров, воля так же крепка или даже крепче, чье влияние и власть – пока – недоступны тебе, ты либо научишься сдерживаться, либо навлечешь на себя гнев более могущественных противников, которые растопчут тебя, как букашку.

Поэтому, встретив отповедь, Мават не стал затевать спор, а молча направился по лестнице прочь из башни. Ты двинулся за ним, не задавая вопросов, не пытаясь догнать или поравняться. Держась на расстоянии трех-четырех футов, ты шел за Маватом через мощеный двор. Уверен, от тебя не ускользнуло, как старательно слуги сторонились твоего спутника. Все были наслышаны о позорном бегстве Глашатая, повлекшем восхождение на скамью Гибала, и теперь опасались реакции Мавата. В иной день двор полнился людьми и звуками: сновали девушки с ведрами воды или молока, конюхи помогали спешиться гонцам, занятые разными поручениями слуги окликали друг друга, останавливались, чтобы перемолвиться словечком или посплетничать, смеялись, даже пели. Сейчас в тишине раздавалось только карканье воронов да приглушенный ропот челяди, умолкавшей, едва завидев Мавата.

Следуя за ним, ты очутился в тускло освещенном двухэтажном здании с белыми оштукатуренными стенами, что высилось напротив башни. Миновал взбудораженных слуг, пересек сенник, поднялся по лестнице – и уткнулся в тяжелую дубовую дверь, которую Мават захлопнул прямо у тебя перед носом.

Мгновение ты таращился на массивную створку, потом вздохнул, уселся на пол, скрестив ноги, и привалился спиной к косяку.

По прошествии времени ты смежил веки и, как мне почудилось, задремал. Из-за двери не доносилось ни звука. Разбудила тебя служанка; беззвучно ступая по темному коридору, она несла поднос с молоком, сыром, хлебом и колбасами.

– Эй, – окликнула она, – ты у него в лакеях?

Долговязая служанка сутулилась, словно никак не могла свыкнуться с чрезмерно высоким ростом, ее шерстяная юбка – поношенная, но без единого пятнышка – едва прикрывала икры.

Ты моргнул спросонья:

– Нет. То есть да. В некотором роде. – Ты выпрямился и запахнул плащ. – Яства для господина Мавата?

– Мне велено оставить поднос у двери. На случай, если твой господин выйдет. Хотя ждать придется долго. Повар говорит, несколько дней.

– На моей памяти он не предавался унынию более двух-трех часов, – нахмурился ты.

– Мне сказывали иначе. А ты из крестьян? – допытывалась девица. – Говор у тебя крестьянский.

– Я воин. Воин и… соратник господина Мавата.

Служанка, по всей видимости, отнеслась к этой информации скептически.

– Впрочем, мое дело малое – оставить поднос. Вдруг выйдет. – Наклонившись, она поставила кушанья у порога. – А коли не выйдет через час-другой, выпей молоко, иначе прокиснет. В толк не возьму, с чего повар расщедрился. Свежего молока у нас днем с огнем не сыщешь, зачем впустую добро переводить…

– Он любит молоко, – перебил ты. – Особенно с кислинкой.

Ворчунья закатила глаза и, недоверчиво фыркнув, удалилась.

Сказывали мне: спустя годы неусыпных молитв и приношений, осторожных и робких просьб бог Безмолвного леса пообещал Обители Безмолвных защищать Ираден от хворей и вторжений. Тем не менее обитатели Ирадена на собственной шкуре изведали ветреный нрав богов, а посему взяли за правило регулярно объезжать границы своей территории – особливо южные леса, откуда соседи-вербы повадились совершать набеги на хутора и селения ираденцев. Все тринадцать волостей, чьи представители заседали в Распорядительном совете, посылали в пограничные отряды добровольцев.

Много лет все было благополучно; если и случался налет, добровольческие патрули справлялись своими силами, не прибегая к божественному заступничеству. Однако со временем вербы увеличили натиск. Их войска разрастались, тактика становилась изощреннее, а попытки пробить оборону – методичнее.

Тогда совет, заручившись одобрением Глашатая, распорядился возвести лагеря вдоль южной границы. Вернее, снабдил солдат всем необходимым для сооружения земляных валов вокруг более-менее устоявшихся лагерей. Хотя лес и Ворон защитили бы страну от серьезных напастей, не секрет, что боги охотнее помогают тому, кто сам не плошает. Даже Ворон согласился, что укрепление границ пойдет на пользу.

Так обстояли дела, когда Мават принял на себя командование пограничным отрядом – не самым, надо отметить, дисциплинированным, весьма своенравным. Составляли его господские сыновья, не признававшие над собой никакой власти, крестьяне да земледельцы, в период жатвы и семейных неурядиц разбегавшиеся по домам.

Я слыхал, будто Ксулах содержит постоянную армию, где завербованные солдаты присягают на верность командирам, каждый из которых имеет свое звание и официальный статус, назначенный городскими властями. В теории всякий воин может дослужиться до высших чинов, а младшие по званию обязаны подчиняться его приказам вне зависимости от происхождения – так крестьянский сын получает возможность командовать отпрысками знати. В теории. На практике же редкому крестьянину удается достичь таких высот. Тем не менее система оказалась действенной. Думаю, теперь понятно, за счет чего Ксулах неустанно расширяет свои владения.

Иная ситуация складывалась в Ирадене. Хотя командующего пограничными войсками назначал совет и лично Глашатай, их поддержки было недостаточно. Командиру следовало обладать высоким статусом, который бы не ущемлял самолюбие влиятельных особ, либо завоевывать уважение подчиненных иным способом. Такое, как тебе известно, случалось весьма нечасто, по крайней мере, когда дело касалось всех солдат на границе.

Мават возглавил войска, заручившись поддержкой полудюжины вельмож, чьи отцы заседали в совете. Лучшей кандидатуры и вообразить нельзя. Впрочем, даже его не всегда слушались безропотно.

За полтора года до вашего приезда в Вастаи гонец принес срочные вести в лагерь, охранявший дорогу к лесу. Посланник желал говорить только с Маватом, и Мават принял его в личных покоях. Выслушав сообщение, он кликнул своего соратника – тебя, а также трех господских сыновей.

– Вербы, – вполголоса известил он, плотно притворив дверь, – стягивают войска по ту сторону гор.

Речь шла о гряде, раскинувшейся сразу за пределами защищаемых богами земель.

– Какая дивная новость! – обрадовался Айру, сын распорядителя. – Соберем их в одном месте и раздавим, как букашек. Сейчас подниму отряд.

С этими словами он направился к выходу.

– Не все так просто, – бросил ему в спину Мават. – Они заключили соглашение с богом по прозванию Охотница.

Кто-то из присутствующих фыркнул.

– Охотница не заключает соглашений. По крайней мере, толковых.

– Охотница не любит связывать себя обязательствами, особливо долгосрочными, – подтвердил Мават. – В довершение богиня по натуре ветрена. Однако вербы подобрали к ней ключик. Ну или думают, будто подобрали.

Воцарилось молчание. Ты караулил у двери на случай неурочного вторжения.

– Они выискали добровольца, готового принести себя в жертву, – пояснил Мават.

Боги вербов в большинстве своем – мелкие сошки, покровительствующие выборочным семьям и местам. Никто из них в подметки не годится Безмолвному богу – за исключением речки-другой, но они никогда бы не прельстились Ираденом, а уж тем паче Вастаи и богатствами, поставляемыми через пролив. Иначе говоря, ратные божки вербов не шли ни в какое сравнение с богами Ирадена, что не мешало им устраивать набеги на ираденские границы. Правда, они давно не действовали сообща, а поодиночке не представляли собою угрозы.

Но вот в чем соль – даже самый ничтожный бог обретал могущество через подношение. А всякий ираденец знает, что нет подношения лучше человеческой жертвы. В идеале – если жертва добровольная и приносится самостоятельно, как в случае с Глашатаем Ворона.

– Чепуха, – отмахнулся четвертый участник дискуссии. – Ни за какие блага Охотница не примет на себя обязательств, обманет.

– Вербы придумали, как добиться от нее желаемого, – сообщил Мават. – Совершив жертвоприношение, они объявят свою просьбу, которую Охотница пообещает выполнить по мере сил.

– Нападем на них прямо перед обрядом, – не унимался Айру, его голос звучал вызывающе. – Не понимаю, чего мы ждем? Только зря тратим время!

Мават словно не замечал накалившейся атмосферы.

– Время играет в их замысле ключевую роль, – спокойно отозвался он. – Если поторопятся хотя бы на секунду, Охотница наверняка присвоит дар себе, а обещание исполнит спустя рукава, прикрывшись скудными возможностями. Из чего следует, что обряд еще не совершен. Вербы должны привезти добровольца на место, чтобы сразу пойти в наступление.

– И что с того? – недоумевал Айру.

– Если нападем сейчас, – откликнулся военачальник из смышленых, – они убьют жертвенного агнца и обратят полученную силу против нас.

Айру снова фыркнул:

– Подумаешь! Охотнице никогда не совладать с Вороном, а уж тем паче с Безмолвным. Повторяю: чего мы тянем, когда есть шанс накрыть всю шатию разом? Надо воспользоваться преимуществом и застать их врасплох.

– Начнем суетиться, и не видать нам преимущества как своих ушей, – огрызнулся Мават. – Сведения поступили от наших лазутчиков в стане вербов. Думаешь, они не заслали к нам шпионов? Даже если сумеем нагрянуть внезапно, где гарантия, что они не расправятся с жертвой, едва мы окажемся в поле зрения? Ирадену это не навредит – слишком крепкий орешек, – а вот наших солдат покосит изрядно. Я поручусь за безопасность Ирадена, он может спать спокойно – многие же из нас уснут навеки. Благоразумнее обойтись минимальными потерями.

– Я не страшусь смерти! – настаивал Айру. – И мои люди тоже, хотя нам не покровительствует Ворон. Мы, в отличие от тебя, не трусы!

В комнате повисло гробовое молчание.

– Мой меч, – спокойно, почти буднично попросил Мават.

Ты вышел и вскоре воротился, неся убранный в ножны меч с золотой рукоятью.

– Мы здесь затем, чтобы биться с вербами, а не друг с другом, – попытался вразумить товарищей один из военачальников.

– Полностью согласен, – презрительно откликнулся Айру. – Я тебя не боюсь, Мават.

– Едва ли мы сможем одолеть вербов, если половина, а то и более наших людей погибнут в безрассудной атаке, которую так легко обратить нам на пользу, – все тем же невозмутимым тоном пояснил Мават. – Айру и все вы, срочно созывайте войска, только без лишнего шума. Как получите сигнал, что жертва Охотницы схвачена или, на худой конец, обряд не удался, немедленно начинайте штурм.

– Как ты намереваешься осуществить свой план? – полюбопытствовал кто-то из знатных отпрысков. – Ведь для этого нужно проникнуть во вражеский лагерь. Да и с жертвы наверняка не спускают глаз. У меня бы он сидел в самой гуще вооруженных до зубов солдат.

– Если верить моему источнику, все обстоит именно так. Необходимо, минуя охрану, подобраться к жертве и пленить ее, но так, чтобы она не наложила на себя руки. – Мават покосился на Айру. – Масштаб, естественно, не твой, но и трусу с этим не сладить.

Айру нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Кому ты думаешь поручить задание? – затаив дыхание, спросил господский сын.

– Не тревожься, – успокоил его Мават. – Поеду сам.

В предрассветных сумерках вы с Маватом тихонько брели по лагерю вербов. Лазутчик, добывший ценные сведения, снабдил вас паролями, позволившими беспрепятственно проникнуть на вражескую территорию. В остальном, мне думается, Мават полагался на заступничество Ворона. Хотя он ни секунды не сомневался в своем покровителе, полагаться на него всецело не привык. Тебя Мават взял в помощники – сражаться, когда пробьет час, и вести переговоры, если понадобится. Сам он довольно сносно владел вербским, однако акцент сразу выдавал в нем иноземца. Твой южный говор вызывал куда меньше подозрений.

В качестве божественного подспорья Мават захватил с собой бесценный, сотворенный самим Вороном бронзовый диск для передачи простейших сообщений. Стоило обладателю артефакта произнести заветные слова, как загоралась лампада. Лампаду Мават передал Айру, наказав действовать только по сигналу, не раньше.

Благодаря темноте, краденым паролям, покровительству Ворона, твоим знаниям вербского и низко надвинутым на лица капюшонам вы добрались до окруженного палатками просторного шатра, куда поместили будущего агнца. Единственный часовой дремал у входа.

– Я полагал, сюда без боя не прорваться, – шепнул Мават. – Потрясающая беспечность. Интересно с чего?

Он немного поразмыслил и заключил:

– С того, что жертва добровольная, а вокруг вооруженная армия. И все ж часовому надо снять голову за то, что спит на посту.

Выждав еще мгновение, Мават шагнул к палатке и тенью скользнул внутрь. Ты – следом. Охранник даже не шелохнулся.

Убранство шатра поражало скромной роскошью. Пол устилали чистые, плотного плетения травяные циновки, в расставленных по периметру сверкающих бронзовых шандалах горели лампады. На соломенном тюфяке подле железной печурки, завернувшись в одеяла, спал агнец – совсем мальчишка, чья худоба ассоциировалась не столько с неуклюжей долговязостью, свойственной многим юнцам, сколько с недоеданием. Очевидно, его смерть сулила родным многие милости от вербских вельмож либо от Охотницы (что маловероятно).

Впрочем, последние дни юноша доживал в достатке: тюфяк, на котором он возлежал, был пышным и мягким, одеяла – из тончайшей шерсти; у постели, на низком столике чеканного золота, лампада озаряла пузатый кувшин с золотым кубком.

– Вино из Ксулаха, – шепнул Мават. – Только ли оно прибыло сюда через горы?

Он тряхнул головой – надо не вопросами задаваться, а обездвижить агнца, пока вас не поймали с поличным. Мават подал тебе знак, и вы крадучись двинулись к ничего не подозревающему юнцу.

Снаружи, на подступах к лагерю, раздался крик.

– Айру! Мерзавец! – выругался Мават и, навалившись на мальчишку, одной рукой зажал ему рот, а второй стиснул запястье.

Ты опустился на колени в изголовье у жертвы и, пока юноша извивался под тобой, силясь позвать на помощь, связал ему запястья.

Пространство вокруг шатра огласилось криками; внезапно кто-то отдернул полог, и на пороге возник воин с обнаженным мечом, за ним маячил совсем не сонный, а вполне бодрый часовой.

При виде вас вошедший – настоящий великан, многим выше Мавата, – застыл как вкопанный. Часовой запнулся, вытаращил глаза и потянулся к ножнам.

– Не упусти его! – скомандовал Мават и тоже выхватил меч.

Едва от губ юнца отняли ладонь, тот пронзительно взвизгнул и попытался высвободиться, но ты держал его мертвой хваткой. Снаружи вопили и, судя по топоту, мчались по направлению, откуда прибыли вы с Маватом. Откуда Айру атаковал лагерь. Издалека – дальше, чем тебе, вероятно, хотелось бы, – доносился звон мечей. Мават с великаном замерли друг напротив друга – безмолвные и сосредоточенные. Часовой двинулся к тебе.

Воспользовавшись твоей заминкой, пленник вырвался и на четвереньках засеменил прочь. Ты настиг его в мгновение ока и повалил наземь. Часовой споткнулся о кучу-малу и, потеряв равновесие, опрокинул столик – кувшин, кубок, лампада полетели вниз, масло выплеснулось на циновку.

Мальчишка снова высвободился, вскочил и бросился к великану, вступившему в схватку с Маватом. Ты устремился было следом, но путь тебе преградил часовой.

Он превосходил тебя размахом плеч, но ты оказался проворнее и, скользнув под занесенный меч, вонзил кинжал сопернику под мышку, в зазор между пластинами доспеха. Вызволив нож, ты отлетел в сторону, отброшенный могучей рукой, – и исчез в клубах дыма от пылающей циновки. Часовой рухнул ниц, закашлялся и принялся жадно хватать ртом воздух.

Великан и Мават скрестили мечи. Мальчик вклинился посередине. Довольно крякнув, великан попытался достать жертву – Мават блокировал удар, однако рукоять выскользнула у него из пальцев.

Захлебываясь кашлем, ты обнажил меч и ринулся в атаку; Мават меж тем выволок пленника из задымленной палатки. Великан опрокинул тебя навзничь и пустился в погоню за беглецами.

Очутившись за порогом, мальчишка попытался высвободиться и вернуться в палатку, но куда ему против мертвой хватки Мавата! Великан разинул рот, чтобы кликнуть подмогу, но из горла вырвался только надсадный хрип.

– Айру, мерзавец! – сипло завопил Мават.

Как по волшебству появились с полдесятка всадников и окружили Мавата с добычей.

– Надо было слушать меня и сразу атаковать, – бросил из седла Айру, пока его напарник разделывался с великаном.

Обнаженные руки Айру, его меч были залиты кровью, а сам он свирепо скалился.

Мават передал мальчишку третьему седоку, наказав связать его покрепче и беречь как зеницу ока. Потом развернулся, по всей видимости намереваясь войти в пылающий шатер, но тут ты, пошатываясь, выбрался наружу. Мават жестом велел ближайшему всаднику закинуть тебя в седло, сам запрыгнул на другую лошадь, и вы помчались прочь.

Примерно на полпути мальчишка, несмотря на все предосторожности, раздобыл откуда-то старую бронзовую пряжку – зазубренную, покореженную и острую как бритва. Пока наездники хватились, было уже слишком поздно. Жертва истекла кровью – к вящему удовольствию Охотницы, которая, будь ее воля, снабдила бы юнца всем необходимым, чтобы исполнить предназначение, – но безо всякого проку для вербов.

– Его поступок достоин уважения, – заметил Мават. – Доберись он до нашего лагеря целым и невредимым, я бы сгноил его в канаве. Тот, кто нарушил принесенную богу клятву, иной доли не заслуживает. Теперь же мы похороним его как подобает и непременно известим о том вербов. Пусть сообщат семье, что их отпрыск умер с честью.

Никто не возражал. Очевидно, все склонялись к той же мысли.

Едва отряд укрылся за валом, опоясывающим лагерь, Мават спрыгнул наземь и ударил спешившегося Айру по лицу.

– Доставай меч и готовься к смерти, – холодно произнес Мават, обнажив клинок.

– Но ведь я был прав! – возмутился Айру, взявшись за рукоять.

– Завидев ваше приближение, вербы послали человека ускорить обряд, – отозвался Мават, не повышая голос и не опуская меч. – Преуспей он, и вам противостоял бы куда более могущественный соперник. А он почти преуспел. Потерпи вы буквально пару минут, как я и наказывал, мы бы управились быстрее и безо всякого шума.

– Тебе ничего не грозило, – гнул свое Айру. – Тебя всегда оберегает Ворон.

– Он оберегает меня и сейчас.

Один из господских сыновей тронул Айру за плечо и что-то горячо зашептал ему на ухо.

– Мой повелитель, – все еще сиплым от дыма голосом окликнул ты, поравнявшись с Маватом, – убив Айру, ты лишишься поддержки северо-западных земель. Повезет, если их воины мирно разъедутся по домам, не пожелав отомстить.

– Везение тут ни при чем, – холодно парировал Мават.

– Мой повелитель, наместник Ворона, – с усилием проговорил Айру (товарищ по-прежнему стискивал его предплечье), – я допустил ошибку. Приношу… – Он запнулся и довершил сквозь зубы: – Приношу свои извинения.

– Извинения не помогут, если ты не подчиняешься приказам.

– Мне почудилось, ты подал сигнал, – соврал Айру, не разжимая челюстей. – Впредь буду внимательнее.

Ты хотел что-то добавить, но передумал. Вскоре Мават опустил меч:

– Убирайся с глаз моих!

Случилось это полтора года назад. Сейчас ты в крепости Вастаи, сидишь под дверью Мавата. К вечеру он так и не объявился, молоко, как и опасалась служанка, скисло. Но ты все равно его выпил, поразмыслив, съел хлеб с одной из колбас и снова привалился к створке.

С лестницы донесся шелест шелкового платья. Оторвавшись от созерцания колбасы, ты увидел перед собой Зизуми – высокую, статную, в сумерках ее синие одежды казались черными. От внимания Безмолвной не укрылась пустая миска из-под молока на подносе.

– Так он не весь день просидел взаперти? Ты убедил его подкрепиться?

– Нет, матушка.

Ты неуклюже поднялся и тайком вытер жирную руку о штаны.

– Выходит, ты не отлучался отсюда ни на минуту? Ты ведь его соратник? Прислушивается ли он к тебе, когда хандрит? Да и вообще, следует ли советам?

– Увы, нет.

Зизуми вздохнула, и ты поспешил добавить:

– Такого за ним отродясь не водилось. Час-другой, и хандра отступала.

– В самом деле? – искренне удивилась Зизуми. – Значит, тебе известен его нрав. Неужто не боишься попасть под горячую руку?

Настал твой черед дивиться:

– Нет, матушка.

Зизуми смерила тебя оценивающим взглядом:

– Ты очень привлекательный юноша, несмотря на крестьянский говор.

До тебя не сразу дошел потаенный смысл ее слов.

– Боюсь, в этом плане я совершенно не интересую господина Мавата.

Зизуми даже не пыталась скрыть разочарования:

– Проклятье! Я надеялась, хоть тебе удастся его угомонить. – У нее снова вырвался тяжелый вздох. – Ситуация не из приятных. Естественно, Мават зол, я предупреждала Глашатая, что это неизбежно. Такую пилюлю не подсластить. Хотя для Мавата ничего не изменилось, он по-прежнему наместник.

– Если только Глашатай не изберет на его место другого.

Мне показалось, ты на секунду замешкался, прежде чем произнести «Глашатай», словно сомневался, является ли Гибал таковым.

– Маловероятно, – отрезала Зизуми. – Где тебя поселил Мават?

– Покуда нигде.

– Само собой, – уже в который раз вздохнула Зизуми. – Но не спать же тебе у порога, как собаке. Ступай к Гизет и скажи: Зизуми велела устроить меня на ночлег – не в коридоре, разумеется, а где-нибудь поблизости, в самой крепости свободного угла не найти. У нее комнатка позади трактира. Не застанешь Гизет там, посмотри по кладовым. Заодно пускай снабдит тебя брелоками для кухни, по ним будешь получать завтрак и ужин.

– Хорошо, матушка Зизуми. Спасибо.

– Коли захочешь, возвращайся утром. В ближайшие дни Мават не появится и не откроет дверь, не удостоверившись, что в коридоре пусто. – Заметив твое недоумение, женщина нахмурилась. – Удивлен?

– Матушка Зизуми, на моем опыте он успокаивался через пару-тройку часов. А по тревоге и того быстрее. За это время хандру как рукой снимало. Ну, почти.

– По тревоге? – Зизуми не сразу сообразила, о чем речь. – А, ясно. Трудно защищать границу, сутками просиживая взаперти. Очевидно, он малость научился обуздывать свой нрав, что весьма отрадно. Но в этих стенах не зазвучит сигнал тревоги, да и слишком чудовищен был удар. Его отец… Немыслимо. Никогда бы не поверила, что Глашатай способен…

Женщина осеклась, не в силах докончить фразу. Она покачала головой:

– И бросить нас в беде. Немудрено, что Мават рвет и мечет, но мы не могли поступить иначе. Пришлось спешно утвердить нового Глашатая. – Зизуми испытующе глянула на тебя. – Не вздумай заговаривать с ним об этом, когда выйдет. Себе только хуже сделаешь. Сама управлюсь. Я ведь знаю его с младенчества. Рано или поздно он прислушается к моим словам.

– Да, матушка, – покорно отозвался ты.

Гизет ты застал в деревянной лачуге, лепившейся с торца длинного, под высокой крышей трактира. Жилище более походило на кладовую: повсюду громоздились восковые дощечки в деревянной оправе и вытесанные из древесных стволов сундуки, обитые железом. Гизет была лишь немногим моложе Зизуми, седые волосы она заплетала в толстую косу и закалывала на макушке. Под фартуком грубого сукна, надетым поверх унылых болотных юбок, гремели ключи и стилусы. Гизет с порога объявила, мол, класть тебя негде, если только на тюфяке в трактире, но, услыхав распоряжение Зизуми, ворчливо протянула тебе жетон для постоялого двора за воротами крепости. Потом, поколебавшись, выудила из сундука еще два прямоугольничка полированного дерева с медной инкрустацией; через отверстия по краям был пропущен шнурок, позволявший носить брелоки вокруг запястья или на шее.

– Первый для допуска в крепость, второй на пропитание. Всего две трапезы, две! – хмурясь, предупредила Гизет. – А не по две в каждом доме. Хозяева отчитываются передо мной о расходах. Уяснил?

– Да, госпожа, – кротко произнес ты, по опыту зная, что спорить с такими особами себе дороже.

– Будь моя воля, ты перебился бы и одним, но раз матушка Зизуми велела, я не стану перечить. Но коли приспичит, покажу ей сальдо.

Гизет протянула тебе брелоки.

– Да, госпожа, – повторил ты, принимая подношение.

В комнату вихрем ворвалась леди Тиказ и, не обращая на тебя ни малейшего внимания, ловко обогнула стопку дощечек, о которую ты чуть не споткнулся на входе.

– Тетушка, если завтра подадут угрей, прибереги немного для отца. Иначе вмиг расхватают.

С появлением Тиказ тебе надлежало смотреть под ноги или деликатно отвести взор в сторону, а не таращиться на нее во все глаза. Впрочем, она не осталась в долгу и смерила тебя оценивающим взглядом. От нее не укрылись ни болтающиеся в твоей руке кожаные шнурки, ни домотканое платье, ни единственный золотой браслет на предплечье, ни позолоченная рукоять кинжала.

– А ты кто такой?

Ты запоздало потупился:

– Эоло, леди. Прибыл вместе с господином Маватом.

– Зачем?

– Он соратник господина Мавата, – встряла Гизет, пока ты мешкал с ответом. – И слуга, да, видать, не из простых. Хозяину еды поднести или кому еще подсобить – переломится.

– Значит, ты его любовник? – фыркнула Тиказ.

Повисло неловкое молчание. Ты вздернул подбородок и, глядя на Тиказ в упор, выпалил:

– Завидуете?

– Кому? – снова фыркнула леди.

– Да хоть кому. Без разницы.

– Я сто раз отвергала Мавата и отвергну в сто первый, коли придется. А что касается тебя…

По какой-то причине тебе не хотелось, чтобы она докончила реплику.

– Матушка Зизуми повелела забрать это. – Ты воздел ладонь с жетоном и брелоками. – Я трое суток провел в дороге и очутился в чужом краю, где не знаю ни одной живой души, кроме своего господина, который нынче не в духе. Сожалею, если мое присутствие вас коробит, но оскорблений я не потерплю.

– Вот нахал! – воскликнула Гизет. – Крестьянин, а как дерзит!

– Простите, госпожа, иными речами не владею, – повинился ты. – И не я затеял свару.

– Каюсь, сэр, – помедлив, объявила Тиказ. – Сказала сгоряча. Не только Мават сейчас не в духе.

– Конечно, леди, – согласился ты. – Забудем это недоразумение.

Тиказ развернулась и в облаке алых и зеленых шелков скрылась за дверью.

– Следи за языком, юноша, – хмуро предупредила Гизет. – Особенно при леди Тиказ.

– Я с леди не ссорился, – возразил ты, как мне почудилось, старательно сдерживая гнев. – И не задел бы ее достоинство, не начни она первой.

– Я не за ее достоинство хлопочу, – еще пуще нахмурилась Гизет. – «Завидуете»! У меня чуть глаза на лоб не полезли! С леди Тиказ лучше не связываться. Ее отец возглавляет Распорядительный совет и вхож к Глашатаю. Если не поостережешься, накличешь на себя немало бед. И выгораживать тебя перед матушкой Зизуми я не стану, не надейся!

– К господину Мавату наведаюсь завтра, – сменил ты тему. – Если ему до тех пор надоест сидеть взаперти, дайте знать.

– Дадим непременно, – заверила Гизет, не переставая хмуриться. – Он хоть немного перекусил?

– Когда я уходил, поднос оставался нетронут.

– О-хо-хо, – вырвалось у женщины. – Немудрено, что он зол. Кто бы мог подумать. Такое горе.

– Еще какое, – поддакнул ты. – Никто и вообразить не мог. Он ведь восседал на скамье всю мою жизнь.

По всему было ясно, что под «ним» ты подразумевал не Гибала.

– Похоже, мой господин не очень-то поверил, – после секундной заминки добавил ты.

Гизет резко постарела, когда ее черты исказил страх.

– Никто не верит.

Тут, вероятно, тебя осенило, кто послал миску свежего молока Мавату. В городах молоко идет на масло, сыр либо на густую простоквашу. В первозданном виде его днем с огнем не сыщешь. Нетрудно было угадать, что многочисленные таблички содержали строгий учет провианта, а заведовала всем Гизет: она точно знала, какими продуктами располагает и кого ими следует накормить. И все равно не побоялась выделить деликатес, заведомо обреченный скиснуть. Для человека ее положения поступок весьма смелый.

– А вы, госпожа, сами верите? Может, имелись какие предпосылки? Не припоминаете?

– Не твоя печаль, – сощурилась Гизет. – У меня хлопот полон рот, если не похлопочу, вся крепость останется голодной. А ты… Ты займись своим делом.

– Да, госпожа.

Она с сомнением покосилась на тебя:

– Да не забудь, две трапезы. Две!

– Не забуду, госпожа, – уверил ты и, коротко поклонившись, вышел.

Дом, куда тебя определила Гизет, – длинная двухэтажная постройка из камня, дерева и алебастра под соломенной крышей – стоял на площади подле ворот крепости. Половину первого этажа занимала единственная комната, где на ночь столы со скамьями сдвигали к стене, а пол устилали тюфяками, на которых, завернувшись в плащи и одеяла, дремали – или же пытались задремать – люди.

Комната вмещала тринадцать человек, однако при виде твоего жетона деловитая манера хозяйки самую малость переменилась, и тебя сопроводили в отдельную комнатку, чистенькую и пустую, чью скудную меблировку составляла узкая кровать, а крохотное оконце выходило на желтоватую стену крепости. Раздосадованный зрелищем, ты опустился на постель и, сомкнув веки, горестно вздохнул. Потом стянул сапоги, ослабил повязки и, укутавшись в плащ, вытянулся на ложе – но, бьюсь об заклад, еще долго провалялся без сна.

Язык, коему меня обучили жрецы охотничьего племени, вышел из употребления тысячелетия назад, хотя его отдаленный потомок еще в ходу у народов, что обитают далеко-далеко на востоке, за морем. Едва жрица удостоверилась, что я внемлю ей и относительно разумею, начались подношения: парное оленье молоко, кровь, мясо, цветы, желтовато-розовые кислые ягодки. Дары сопровождались просьбами. Их я, конечно, принимал, и с каждым принятым даром могущество мое росло, а вот просьбы вызывали недоумение. Впрочем, только на первых порах. Всякий раз, стоило прошению сбыться – стараниями ли самого просителя или же волею судьбы, – как меня в благодарность осыпали все новыми милостями. И всякий раз жрица славила силу моего слова. Постепенно мне удалось уловить связь, а уловив, постигнуть дар речи, чтобы речами снискать пущую благодарность племени, каковая выражалась бы нескончаемыми подношениями.

Да, они дрессировали меня, точно пса, – заботой, лакомствами и похвалами. Однако я тоже не оставался в долгу. Охотники быстро уяснили, что хоть я не брезгую ни кровью, ни молоком, ни простою водицей, но предпочитаю все же рыбу из близлежащей реки или раковины из далекого нынче моря. Речь давалась мне нелегко, поэтому спустя десятилетия мы изобрели свою систему обозначений: деревянные фигурки рыбок с вкрапленными раковинами, украшенные различной символикой. Желающий обратиться ко мне излагал просьбу и совал руку в мешок с фигурками. Мне не составляло особого труда подсунуть страждущему «правильную» фишку, а иногда и не одну; их раскладывали на земле и трактовали мою волю.

Хоть я и благоволил к людям, меня все чаще посещали мысли о богах, коим они поклонялись и о коих толковали. Могу ли я двигаться? Могу ли, подобно людям, странствовать по свету и воочию наблюдать то, о чем слыхивал от других? Если молва не врет, другие боги кочуют с места на место, а иногда преодолевают громадные расстояния. Почему же до сих пор они не удостоили меня визитом?

Впрочем, кое-кто все-таки удостоил. Однако заметил я ее лишь спустя многие годы.

За сотни лет до знакомства со мной охотничье племя наткнулось на красноватую, в диковинных рытвинах глыбу – очень тяжелую, несмотря на обманчиво скромные габариты. Такие породы в здешних краях не водятся, рассудили охотники – и ошиблись (еще несколько красноватых обломков таилось в округе глубоко под землей), хотя доля истины в их рассуждениях тоже присутствовала: все обломки некогда составляли единый монолит. Так или иначе, глыба и впрямь была уникальной, и племя почитало ее как богиню.

Я воочию наблюдал, как она рассекла небо и от столкновения с нею содрогнулась твердь. На месте падения образовался глубокий кратер, многим глубже необъятной ледяной корки. Прежде чем рухнуть на землю, богиня скиталась по белу свету, видела всякие чудеса. С огромной высоты взирала она на просторы и моря земного шара, похожего на гигантскую чернику, где зелень чередовалась с бурыми участками и синевой. Планета неустанно вращалась вокруг Солнца – круглого исполина, который видится нам многим меньше из-за расстояния. Богиня созерцала и другие миры, тоже циркулирующие вокруг Солнца по своим проторенным дорожкам. Она рассказывала, что сияющие звезды, чьей незыблемой траекторией я любовался, суть отдельные миры и солнца, но из-за большого удаления нам они представляются крохотными огоньками. По крайней мере, так она полагала, весьма опрометчиво – можешь вообразить, каким могуществом надо обладать, чтобы воплотить такие домыслы в реальность? Впрочем, едва ли она погрешила против истины, раз ни ее, ни меня не постигло возмездие за дерзновенные речи.

Язык богиня освоила довольно быстро, и немудрено, что ей, в отличие от меня, нравилось путешествовать – с охотничьим ли племенем или самой по себе. Она рано научилась тому, о чем я даже не помышлял и к чему не питал ни малейшего пристрастия, – заимствовать или создавать тело для странствий, изъяснений и прочих целей. Наконец, именно она направила охотников к моему склону. В Ирадене ее именем проклинают, в охотничьем же племени, величавшем себя «человеками», перед ним благоговели. Имя ей было Мириада. И милостью Мириады людям почти удалось избавить свои земли от нашествия комаров, чьи полчища являлись на закате.

Я ни о чем таком не ведал, пока не познакомился с Мириадой. Точнее, пока не осознал факт нашего знакомства. Комары виделись мне неотъемлемой частью мироздания. Естественно, они не докучали существам вроде меня – бескровным, неуязвимым к укусам. А посему в первую встречу в глаза мне бросилась лишь темная, темнее обыкновенного, туча москитов.

Мириада много странствовала по свету и знала массу увлекательных историй – своих и чужих. По крайней мере, мне они грезились увлекательными. Ее, в свою очередь, увлекали мои рассказы о рыбах с костяными головами и трилобитах; о том, как суша медленно вытесняла воду; об амфибиях и рептилиях, неотличимых от птиц; о ледниках, сковывавших землю.

Раз в год или в несколько лет Мириада наведывалась ко мне вместе с охотниками, и мы беседовали недели напролет, а когда племя снималось, она отправлялась следом. Мне хватало. Я привык к одиночеству. Сказать по правде, упивался им. Но Мириада на своем пути встречала не только людей, но и множество богов. Она исколесила вдоль и поперек северные земли, а на юге и вовсе добиралась до Горбатого моря.

Сказывали мне однажды: на северном берегу Горбатого моря раскинулось поселение небывалой ширины. Поселение росло, пока не превратилось в городок, заполонивший часть огромной природной гавани, укрытой двумя мысами. Город очень удачно расположился в одном из немногочисленных судоходных проливов между Горбатым морем и открытым океаном. Там проплывали и причаливали суда. Не утлые, обтянутые кожей суденышки, бороздившие речку в моей долине, а крупногабаритные суда, пригодные для перевозки десятков человек, древесины, больших партий шкур, мехов и прочих грузов, что в избытке водятся в одних краях и высоко ценятся в других.

Подношений городские боги получали столько, что мне и не снилось. Кое-кто всецело посвятил себя слегка нелепым, на наш с Мириадой вкус, ремеслам – так, некий бог только и делал, что дробил камни; долгие годы он измышлял, как ловчее сокрушить кремень и обсидиан, чтобы извлечь из них максимальную пользу. Просьбы, коими досаждали камнетесу, касались того, как изготовить, сторговать или применить его детища.

Время от времени я оказывал схожие услуги охотникам, но, если бы ограничивался сугубо ими, лишился бы солидной части жертвований. Городской бог, напротив, довольствовался единственной нишей, на ней он креп и обрастал могуществом. Прибрежный град населяли толпы, и практически всем требовался нож или иной острый предмет.

Другая богиня десятилетиями вынашивала планы по возведению стен, дабы расширить и удлинить городскую гавань, а вдоль ее выстроить каменные пристани, хранилища, склады. Замысел обошелся бы городу и его создательнице недешево, зато результат гарантировал безопасность и простор для большего числа крупных судов. Благосостояние города (и самой богини) всецело зиждилось на судоходстве, а скудных ресурсов близлежащих земель не хватало, чтобы прокормить всех страждущих. Тогда богиня поделилась своей идеей с населением и небожителями. Воплощение замысла грозило затянуться на долгие годы – годы обрядов и подношений для непосредственных участников действа, чья сила оставляла желать лучшего. Потом богиня-архитектор оттеснит воды и будет сдерживать их, а инженеры тем временем начнут укладывать исполинские каменные плиты, строить дамбы, вколачивать опоры для возведения исполинских причалов.

Каким могуществом надо обладать, чтобы сдвинуть линию прибоя, пусть и на короткий срок!.. А ведь еще нужно уберечь от обрушения дамбы и сваи, ворочать плиты…

– Для того и существуют инженеры, – втолковывала мне Мириада. – Богиня наверняка немало размышляла о добыче и транспортировке камня. А у строителей для перевозок имеются специальные устройства, ей достаточно только подсобить. Но даже при таком раскладе могуществом она должна обладать невероятным. Чтобы скопить его, понадобятся десятилетия или того больше.

На ум сразу пришли боги, виденные мною давным-давно, задолго до знакомства с Мириадой. И задолго до появления людей.

– То наверняка были Древние, – уведомила Мириада, присовокупив, что боги побережья трепещут перед теми немногими из них, кто здравствует и поныне.

А еще страшатся возвращения тех, кто сгинул. Ей доводилось слышать о стране далеко-далеко на юге, за Горбатым морем, где бились полчища Древних. Один, умирая, сотворил заклятие, и теперь, спустя десятки тысяч, а может, миллионы лет, проклятые кости его врагов покоятся в земле. Всякий, кто потревожит их, еще до заката умрет в страшных мучениях.

В теории такое вполне возможно; как возможно делать подобные заявления о неодушевленном предмете, будь то божественные останки или что-то иное, тем самым превращая предмет из неодушевленного в богоизреченный. А изрекать бог должен только факты. Если же изреченный факт еще не свершился, бог своей властью должен изменить мир – или хотя бы попытаться.

Безусловно, есть множество способов изменить мир так, чтобы всякий, коснувшийся определенного предмета, умер еще до заката. Пожалуй, самый очевидный из них – поменять само устройство вселенной. Однако при всей внешней простоте изменения такого масштаба неподвластны никому из известных мне богов; кроме того, малейшие метаморфозы даже в пустяках чреваты последствиями. Страшно вообразить, во что выльются столь глобальные реформы…

Впрочем, по моему опыту, бог отвечает за слова, лишь когда соблюдены все условия изречения. Со смертью же говорившего все сказанное им теряет актуальность. А насколько мне известно, боги, участвовавшие в той битве, почили много тысячелетий назад.

Хотя, если верить Мириаде, ей об этом поведал кто-то из богов, и поведал весьма недвусмысленно: бог, сотворивший заклинание, мертв, однако его проклятие действует. Полагаю, так оно и есть; ни один бог не рискнул бы безнаказанно утверждать подобное, не имея в своем арсенале поистине безграничного могущества. Некоторые деяния неподвластны всесильным богам, например выдавать за свершившееся то, что не свершилось. И наоборот.

– Твой источник говорил за себя или, как и ты, ссылался на «некоего бога»? – спросил я, поразмыслив пару лет.

Мириада издала дребезжащий плаксивый смешок:

– Соображаешь ты медленно, но верно. Да, он ссылался на некоего бога, но оснований сомневаться в его словах у меня нет. Если мы проследим цепочку до самого конца, непременно доберемся до первоисточника, который изначально поведал эту историю без ущерба для себя. В противном случае она бы не достигла наших ушей.

Я поразмыслил еще немного и задался вопросом: как могущественный Древний мог поведать хоть что-то, если язык – сугубо человеческое изобретение?

– Сие мне неведомо, – отвечала Мириада. – Но смею предположить, боги стародавних времен разительно отличались от нынешних.

Я и сам склоняюсь к такому мнению, однако утверждать не берусь.

Зато мне доподлинно известно, что прибрежный город, куда наведывалась Мириада и на чью гавань множество местных искусных богов строили грандиозные планы, ираденцы ныне величают градом Вускцией. Узреть его можно, взобравшись на Башню Ворона и посмотрев через пролив.

Наутро ты ополоснул руки и рот травяным отваром. Скривился – потому ли, что привык к иным травам, произрастающим на юге, а то и вовсе к простой воде? Вознес утреннюю молитву Ворону, защитнику Вастаи, кормильцу Ирадена. А после, устроившись за длинным столом, который успели отодвинуть от стены, приступил к завтраку: ячменной лепешке, ломтю сыра и скромной порции пива. Забившись в самый угол, ты наблюдал за входной дверью, за хозяйкой с дочерью, сновавшими взад-вперед, за жующими постояльцами.

Компания собралась разношерстная: двое вельмож из града Вускции, разодетые в яркие шелка, явно ночевали наверху, в отдельной опочивальне, а прислуживающий им лакей – в общей комнате; разнополая компания зажиточных (судя по изящным, но неброским одеждам) землевладельцев, прибывших в Вастаи по делам; мужчина в свободной рубахе и штанах из небесного полотна; изъяснялся он со странным акцентом, но вел себя вольготно. Прямо напротив, у очага, расположились знакомые тебе ксуланцы в коротких, по колено, туниках без рукавов и наброшенных на плечи плащах. Облокотившись о стол, иноземцы без умолку трещали на, без сомнения, непонятном тебе языке.

Немолодой муж, деливший трапезу с землевладельцами, вдруг поднялся и подошел к тебе. На нем был добротный шерстяной наряд богатого фермера, только с черной шелковой мантией, расшитой дубовыми листьями.

– Доброе утро, – приветствовал он. – Я Дэра, распорядитель Энды. Ты ведь Эоло, соратник Мавата?

– Да, господин. – Ты чинно отставил пиво. – Чем могу служить?

Дэра улыбнулся так, словно твое приветствие не было банальной данью вежливости. Словно ты искренне радовался встрече.

– Поговаривают, будто ты родом из Энды, а услыхав твою речь, я склонен согласиться.

Ты промолчал.

– Как распорядитель, я стараюсь содействовать землякам, ведущим дела в Вастаи. Вожу их по инстанциям. Помогаю с прошениями и ходатайствами. По необходимости. Я, часом, не знаком с твоей семьей?

– Но я не веду в Вастаи никаких дел, господин, – чуть ли не покаянно откликнулся ты, но за учтивым тоном чувствовалась настороженность, если не страх.

Улыбка Дэры стала еще шире.

– Ну разумеется.

Он уселся напротив тебя за столом, свернутую мантию положил себе на колени.

– Ты хлопочешь о делах Мавата, хотя в нынешнем состоянии он едва ли балует тебя поручениями. Ведь так? – Дэра взглянул на тебя в упор и, очевидно удовлетворившись увиденным, продолжил: – Любой бы на его месте впал в ярость. Такого Мават точно не ожидал.

Чего «такого», он не уточнял. И без того ясно.

– Господин распорядитель, я никак не возьму в толк, что здесь происходит.

– Бывал раньше в Вастаи? – сердечно осведомился Дэра (ты помотал головой). – И с отцом Мавата, в силу молодости, тоже не пересекался?

– Упаси меня чаща! – Левой рукой ты изобразил под столом короткий жест и констатировал: – Зато вы его знали.

– Знал.

Дэра издевательски ухмыльнулся, как будто его позабавило твое обращение к лесу. Как будто он разгадал тайный жест.

– Он и впрямь дезертировал? Разве такое возможно?

Дэра нахмурился, помолчал.

– Спроси ты меня неделю назад, я бы не колеблясь ответил «нет». Глашатай был… – Он на секунду замешкался. – Только между нами, ладно? Глашатай всегда отличался дурным нравом, а в последние годы повадился обрушивать его и на друзей, коих становилось все меньше и меньше. Он уже не руководил, а командовал советом, потакая собственным прихотям. Разумеется, мы не всегда подчинялись. Глашатай может править Ираденом только с одобрения и согласия совета.

Последнюю реплику Дэра сопроводил небрежным взмахом руки.

– Но, как известно, Глашатай не вечен. Аватар дряхлел, и все понимали, что его смерть лишь вопрос времени. Твоему господину Мавату следовало явиться в Ираден загодя, посоветоваться с распорядителями и четко обозначить свое стремление взойти на скамью.

– В последние годы господин Мават, не жалея сил, защищал наши границы от вербов, – холодно парировал ты.

– Защищал, – согласился Дэра, – за что все мы ему чрезвычайно признательны. Особенно те, кто вроде нас с тобой обосновался по ту сторону леса. Кому, если не Мавату, вести наши войска? Кто возглавил их в его отсутствие?

– Лорд Айру, – как можно равнодушнее ответил ты.

– Лорд Айру? Тот самый? Знаю такого. Наслышан. Великим стратегом его не назовешь, но человек он, бесспорно, отважный. И честолюбивый.

– Не поспоришь.

– А ты неплохо осведомлен, – съехидничал Дэра. – Так или иначе, твоему господину следовало вверить защиту границ Айру, а самому периодически наведываться в Вастаи, чтобы мы могли получше узнать его и хотя бы в общих чертах представляли, чего ждать от нового Глашатая.

В ответ на упреки ты судорожно стиснул зубы. Заметив твою реакцию, собеседник поспешно добавил:

– Конечно, он блестяще проявил себя на поле брани. Вообще, трудно упрекнуть Мавата за стремление держаться подальше от отца.

Ты озадаченно нахмурился:

– Не совсем понимаю, о чем вы толкуете, господин распорядитель.

– Да неужто? Ладно, сделанного не воротишь. Если Мават нами пренебрег, то Гибал напротив. Невзирая на наши разногласия, Гибал отнюдь не… сумасброд, в отличие от братца. Ну а коли Мават сердится и негодует – что вполне резонно, – не беда. Твой господин молод, статус наследника у него никто не отнимал. Пока Гибал восседает на скамье, Мават пусть учится укрощать свой гнев, пусть докажет, что не похож на отца. Не обязательно быть Глашатаем, чтобы трудиться на благо Ирадена.

– Где гарантия, что новый Глашатай не назначит нового наследника? – Ты не спеша поднес к губам пиво, отхлебнул. Поставил кружку обратно на стол и договорил: – Прикрываясь недостатками нынешнего.

– Мой тебе совет, Эоло, – не забывай про свой акцент. Здесь тебя по достоинству не оценят.

Ты моргнул, на секунду смешался, но быстро взял себя в руки.

– Отвечая на твой вопрос: да, Глашатай может избрать другого наследника, но только с согласия совета, Матери Безмолвных. Ну и самого Ворона. Иначе никак. Его кандидатуру на скамью одобрили лишь потому, что он обещал сделать Мавата преемником. Хотя Гибал взошел на скамью при непосредственном участии распорядителей, кое-какие опасения у нас остались. Желательно, чтобы твой господин перестал играть в затворника и занялся насущными проблемами.

Ты вперил в собеседника взгляд и произнес:

– Какими, например?

Словно опасаясь чужих ушей, Дэра придвинулся к тебе вплотную и понизил голос:

– Обосновавшись на скамье, Гибал завел речь о том, чтобы перенести владения Ворона в град Вускцию.

Ты снова моргнул – раз, другой, третий.

– Чего?

– Того, – огорченно вздохнул Дэра. – В граде у совета мало власти, там хозяйничает Глашатай. Либо его сановники. Почти каждодневно они курсируют через пролив за указаниями. Конечно, с советом считаются и на том берегу, кроме того, все мы осознаем преимущества присоединения града Вускции: Глашатай получает процент с каждого судна, пересекающего пролив, иные грузы достаются Ирадену через торговлю и подношения. Да и многие распорядители, включая меня, имеют долю в кораблях, а посему регулярно наведываются в град. Но если Глашатай переберется из Вастаи, не лишимся ли мы солидной части благ? Не зачахнет ли торговля, не иссякнут ли подношения? Захочет ли деловой люд оставаться в Вастаи, коль скоро все активы сосредоточатся в граде Вускции? Распорядители там не пользуются авторитетом и постепенно утратят всяческое влияние на скамью. Вероятно, Глашатай этого и добивается. Угнездившись в Вускции, станет ли Глашатай – и сам Ворон – впредь заботиться о процветании Ирадена?

– Разве может Глашатай покинуть Вастаи, не нарушив зарок, данный Вороном богу Безмолвного леса? – изумился ты.

– Гибал считает, что может. Пойми, напрямую он не заявлял о своем намерении пересечь пролив, только намекал, что такой вариант не исключен. Но ведь намеки не из воздуха берутся. Ну а коли… – Дэра покачал головой. – Коли Ворон изобретет способ обойти зарок и покинет нас, Ирадену точно несдобровать. Знаю, знаю… – Он предупредительно выставил ладонь. – Лес никуда не денется. Довольствовались же мы им до появления Ворона. Впрочем, времена тогда были другие.

– Господин распорядитель, правильно ли я понял, – спокойно и рассудительно заговорил ты, – вы хотите через меня донести до господина Мавата, что поддержите его вступление на скамью только при условии сохранения первенства за Вастаи?

– Хочу. Впрочем, Мават наверняка хочет того же. И потом, еще не закрыт вопрос с исчезновением его отца. Вдруг Ворону вздумается затребовать с Глашатая плату? Гибал уверяет, что тревожиться не из-за чего, якобы долг числится только за отцом Мавата, а уж Ворон измыслит, как призвать его к ответу или наказать. Похоже, его совсем не заботит, какие обязательства на него возложат после того, как проклюнется яйцо и родится новый аватар. Лично я не представляю. – Распорядитель снова покачал головой. – Ладно, поживем – увидим.

– Господин Дэра, если Глашатай не дезертировал, то куда он делся?

Дэра сгреб в охапку шелковую мантию и поднялся:

– Понятия не имею. Его искали, перевернули башню и крепость вверх дном, но все без толку. Да и потом, какая разница? Матерь Безмолвных с попустительства… практически всего совета произвела Гибала в Глашатаи. С тех пор он восседает на скамье, и мы обязаны мириться с этим фактом. – Он набросил мантию себе на плечи, тщательно расправил. – Мне пора к Глашатаю. Однако я рад, что в лице моего соотечественника господин Мават обрел преданного соратника. Обращайся, если понадобится управиться с чем-либо по части Энды.

После его ухода ты докончил завтрак, встал. Завернулся в плащ, ступил на широкую, залитую солнцем площадь и, вытащив из нагрудного кармана два брелока, зашагал в крепость.

Дверь в покои Мавата была по-прежнему заперта. Поднос, оставленный накануне, убрали, заменив на новый, с миской уже заветренной ячменной каши, приправленной зеленью и горсткой квашеной репы. Все нетронутое. Ты постучал в дверь. Подождал. Постучал снова.

– Господин! Господин, это я, Эоло. – Ответа не последовало. – Гизет определила меня на ночлег по соседству. Если понадоблюсь, она меня кликнет.

Из комнаты не доносилось ни звука.

– Проведаю вас завтра.

Ты бродил по крепости, стараясь заглянуть в каждый уголок. В открытую не глазел, но определенно что-то искал. Воронов рассматривал с любопытством, они косились в ответ, хотя и без особого интереса. Впрочем, редкий обитатель крепости удостаивал тебя взглядом, за исключением часового, который пристально наблюдал за каждым твоим шагом, даже когда ты, запрокинув голову, уставился наверх.

– А ну проваливай, – скомандовал стражник, видя, что ты не движешься с места. – Чего застыл столбом?

– Какая тут высота? – прикинулся ты простачком (часовой презрительно закатил глаза). – Можешь скалиться сколько влезет. Я ведь в Вастаи отродясь не бывал.

Ты нахохлился, по совету Дэра не забывая про акцент.

– Это мы догадались, – возвестила у тебя за спиной Тиказ и уже тише добавила: – Ну и что ты вытворяешь?

Ты кивнул на башню:

– В жизни не видывал такой высоченной конструкции.

– Хватит лицедействовать, – поморщилась Тиказ. – Мават не выбрал бы себе в подручные идиота.

Ты невинно захлопал ресницами. Не повышая голоса, Тиказ сказала:

– А ты, насколько мне известно, совершенно случайно завтракал за одним столом с лордом Дэра из Распорядительного совета.

Тебе не удалось скрыть изумление.

– Я тоже там была. Дочь хозяйки – моя закадычная подруга.

Спохватившись, ты изобразил покаянную гримасу:

– Простите, госпожа, я слишком увлекся трапезой. Впредь обязуюсь смотреть по сторонам, чтобы не пропустить вас.

Тиказ фыркнула.

– Я действительно беседовал с господином распорядителем Дэра. Он принял меня за уроженца Энды, потому и подошел.

– А чего он хотел от Мавата? – сощурилась Тиказ, скрестив руки на груди.

– Сие мне неведомо. А скажите, госпожа, из крепости нет тайного хода, откуда можно незаметно ускользнуть?

– Так вот что у тебя на уме. – Тиказ не расплела рук и взирала на тебя скептически. – Башню и крепость обыскали вдоль и поперек, но его не нашли.

– Я вовсе не о том спрашивал, госпожа.

– Из крепости в крепость нельзя попасть незамеченным. Вдоль стены расставлены патрули, даже море под наблюдением. И никто ничего не видел.

Ты открыл было рот, но Тиказ не дала тебе вставить слово:

– Так или иначе, в Вастаи его нет.

– Спасибо за помощь, госпожа.

Ты чуть наклонил голову, самую малость, и повернулся, чтобы уйти.

– Так вот чем ты занят, – недоверчиво протянула Тиказ, по-прежнему шепотом, чтобы слова не достигли посторонних ушей. – Твой господин лишился скамьи, народ гадает, почему на место законного наследника водворился его дядя, гадает, как отреагирует Ворон, когда вылупится яйцо, как случившееся повлияет на уговор с лесом, чем все обернется для Ирадена, какой кусок намерены урвать распорядители, а у тебя одна печаль – сыскать дезертира?

– Считаете, Глашатай и вправду дезертировал?

– Да какая уже разница. Главное, власть теперь у Гибала. Нравится Мавату или нет, ему придется смириться. Так и передай. Скажи, я велела.

Ты промолчал.

– Что ты наболтал Дэра?

– Практически ничего, госпожа.

Ты снова отвесил короткий поклон и поспешил прочь.

Ступив на площадь перед крепостью, ты окинул пристальным взглядом стены близлежащих зданий – гладкие, без единого выступа и зазора, без укромных уголков и сараюшек, коими изобиловали соседние площади и дворы. В таких стенах не спрячешься, не затаишься – желтоватый песчаник, разогретый полуденным солнцем, стоял сплошным монолитом. Ты блуждал по тропинкам вдоль насыпи. Тщательно исследовал ее, но исподтишка, дабы не привлекать внимание часовых, патрулирующих стену. Потом снова пересек площадь, дошел до противоположного конца стены, граничащего с портом. С моря дул сильный ветер, даже на теплом песке ты основательно продрог. Через пролив, у белых причалов града Вускции, сгрудились корабли. На волнах раскачивалась небольшая флотилия рыбацких лодок, ближе к берегу дрейфовали привязанные к сваям мачтовые корабли с убранными парусами. Их вид поверг тебя в недоумение. Полагаю, ты рос вдали от моря и ничего не смыслил ни в судах, ни в приливах.

Ты отыскал местечко подальше от воды и, опустившись на песок, наблюдал за суденышками, бороздящими морские просторы, наблюдал, как отлив обнажает широкий каменный спуск, простиравшийся до корабельной стоянки. Наблюдал, как крохотные шлюпки одна за другой переправляют на берег пассажиров: попадались среди них импозантные мужчины и женщины в одеждах из черной тонкорунной шерсти, за ними, волоча кожаные баулы с табличками и стилусами, семенили слуги. Вероятно, в памяти твоей всплыли слова Дэра о вельможах из града Вускции, что регулярно наведываются к Глашатаю за советом. На твоих глазах рыбацкие суда причалили к берегу и свалили на песчаную полосу улов. Разбирать рыбу кинулись местные снабженцы, в их числе – кухонный персонал из крепости и дочь хозяйки постоялого двора.

«Твой отец бесследно исчез», – огорошил Мавата Радих. Его искали в башне, в крепости, в городе, но все без толку. Но вот загвоздка – незаметно покинуть крепость он не мог. Похоже, загадочное исчезновение Глашатая не давало тебе покоя. Ты ломал над ним голову, вместо того чтобы подумать, как Мавату обратить ситуацию в свою пользу и какими последствиями она чревата для тебя. Впрочем, тебя могли занимать все три вопроса, с упором на первый.

Вдоволь налюбовавшись морскими просторами, ты поднялся, стряхнул с ног налипший песок и возвратился на постоялый двор. Общая зала практически опустела, лишь трое ксуланцев по-прежнему сидели у очага.

Приметив тебя, один из иноземцев ткнул локтем товарища, кивнул в твою сторону и что-то зашептал. Третий поднялся тебе навстречу:

– Здравствуй, добрый человек. Ты ведь в услужении у князя Мавата?

Ты замер, вытаращил глаза, но промолчал.

– Я упражняться в ираденском. Сделай милость, присядь, выпей пиво и разреши поупражняться с тобой.

– Вы говорили с Глашатаем? Он дал позволение пересечь пролив?

– Хм…

Росту твой собеседник был среднего, однако под шерстяным плащом различались широкие плечи, а обнаженные руки и ноги бугрились мускулами, как у атлета. Или у воина. Правда, вместо меча на поясе у него болтался короткий нож, какой носят и обыватели.

– Царь не посылать за нами сегодня. Мы ждать.

Ты моргнул и поправил:

– Мы ждем. Ждем, когда Глашатай пошлет за нами.

Иноземец нахмурился, но через мгновение расплылся в улыбке.

– Мы ждем, когда Глашатай пошлет за нами, – повторил он. – Но вряд ли он послать за нами сегодня. Садись, друг, выпей с нами.

– А мы друзья?

Ты уже вознамерился опуститься на скамью напротив двух других ксуланцев, как вдруг из короткого рукава туники собеседника высунулась темно-коричневая змеиная голова – ты инстинктивно отпрянул. Черный раздвоенный язык ощупывал воздух.

– Это всего лишь змея, друг, – успокоил ксуланец. – Хороший змея. Добрый. Не волнуйся.

– У тебя змея в домашних питомцах? – протянул ты, с трудом скрывая недоумение и тревогу.

– Она не питомец, а друг.

Ксуланец широко улыбнулся, поднес руку к груди, и змея выскользнула наружу. Ее туловище было светло-коричневым, на спинке – темные крапинки. Длиной рептилия не дотягивала до трех футов. Раздвоенный язык вновь принялся исследовать воздух.

– Очень хороший змея. Благодаря она у нас нет никаких хлопот с мыши. Садись!

Ты опустился на скамью. Ксуланец устроился рядом.

– Ты странствовать в град Вускция? – спросил он (змейка юркнула обратно под тунику).

– Нет.

Иноземец наполнил твою чарку из глиняного кувшина. Ты старался не замечать, как змея немигающим взглядом наблюдает за тобой из прорези туники.

– Мне и в Вастаи до сих пор бывать не приходилось, – сказал ты.

– Но ты ведь в услужении у князя Мавата.

– Я его соратник, – поправил ты. – Господин Мават несколько лет провел на юго-западе. Я сам из южных краев, тех, что по ту сторону леса.

– Леса! – воскликнул чужеземец (его товарищи переглянулись, очевидно, не в силах уловить суть вашей беседы). – Почему вы звать лес тихим?

Ответить ты не успел: в залу нагрянул сопровождавший ксуланцев толмач и двинулся прямиком к вашему столу.

– Ну, докладывай, – на вербском обратился к нему сидящий подле тебя ксуланец. – Какие вести?

– Царь не примет вас сегодня, – откликнулся на вербском толмач.

Судя по выговору, сам урожденный верб. И не побоялся же соваться в Вастаи! Не иначе как ксуланцы заплатили ему целое состояние. Их путь почти наверняка пролегал через территорию вербов. Вероятно, подзадержались там ненадолго, – по крайней мере, твой собеседник владел вербским вполне сносно.

Выслушав сводки, ксуланцы посовещались на незнакомом, третьем языке и снова обратились к толмачу на вербском:

– Кто с тобой говорил?

Ты сидел не шелохнувшись, не поднимая глаз от чарки. Толмач покосился на тебя, потом на твоего соседа:

– Старейшина. Он сказал, у царя сейчас иные заботы. Может, он пошлет за вами завтра, а может, и нет.

– Ну, время пока терпит, – изрек сидящий подле тебя ксуланец. – Но такими темпами на север мы попадем не раньше весны, когда сойдут снега и лед, которыми нас так стращают.

– Думаю, он хочет еще даров, – вставил толмач. – Ваша щедрость только распалила его аппетит. Народ здесь алчный.

Сосед повернулся к тебе и произнес на ираденском:

– Царь не суметь принять нас сегодня.

– Нет? – невозмутимо откликнулся ты, лишь самую малость подивившись такому исходу. – Какая досада. А давно вы здесь обретаетесь?

– Четыре недели, – доложил твой собеседник. – Прежний царь вообще не пускать нас на порог. Новый намного лучше. Но мы все равно спешить.

– Куда? – осведомился ты.

Ксуланец озадаченно нахмурился.

– На аудиенции ваш переводчик говорил, будто вы ведете летопись своих странствий для земляков. Столько усилий ради путевых заметок? Сомнительно, – заметил ты.

– Ах, друг, просто ты не… Забыть слово. – Ксуланец глянул на толмача и снова перешел на вербский: – Как называется человек, который много путешествует, изучает разные традиции и культуры?

Толмач пожал плечами и принялся перечислять на ираденском:

– Путешественник? Странник? Искатель? Хотя ни одно из них полностью не отражает суть, – уже на вербском присовокупил он.

– Искатель сгодится, – решил ксуланец. – Такой человек ничего не жалеть, он пойти на все ради новых открытий. Мы стремиться познать мир.

Ты недоверчиво сощурился:

– Вы таскаете с собой бога. Неужели ради странствий и новых впечатлений?

– Хм. – Ксуланец смутился, как человек, которого поймали на лжи. – Наша змей – совсем маленький бог, а изыскания дорогой… Мы нуждаться в еда, транспорт, одеяния, дары для тех, кто нам помогать. Чем дальше мы путешествовать, тем больше нуждаться, а путешествовать мы долго и далеко. Мы не так богаты, друг мой, чтобы платить за все из своего карман. Но говорят, на севере водится золото, если мы найти его, то непременно поделиться с тем, кто снабдил нас всем необходимым для поисков. Понимаешь?

Трудно было не понять.

– Вы ищете не все подряд, только ценности, а заодно – безопасный способ доставить их обратно в Ксулах.

– Ты все понимать верно, друг, – закивал ксуланец. – И всем хорошо. Разве нет? Мы искать, чего хотеть. Если находить золото или прочие ценности, наш спонсор получать сколько хотеть. Если мы переправлять золото через Вастаи, царь получать свою долю. Видеть, всем хорошо.

– При условии, что Ксулах не передумает делиться золотом. Ну или прочими ценностями, – рассудительно заметил ты.

– Ох, друг, – укорил собеседник. – Ксулах очень-очень далеко. А золота может и не быть.

Ксуланец смерил тебя оценивающим взглядом.

– Князь Мават, его… – Он замешкался, подбирая нужное слово или фразу целиком. – Народ Ирадена любить его?

– Он преемник Глашатая, – недоуменно отозвался ты.

– Да, конечно, – подобострастно закивал ксуланец. – Меня интересовать не народная любовь. Если князь задумать стать королем, народ его поддержать? Или… – Он помедлил, подыскивая слово. – Кто-то из богов благоволить князю?

Ты ошеломленно воззрился на него и повторил:

– Он преемник Глашатая.

– Само собой. – Ксуланец замахал руками, отметая твои возражения. – В Вастаи правит один бог, но есть и другие.

– Вороны вообще мерзкие твари, – вставил топтавшийся у стола толмач. – Только об этом помалкивай, иначе наживешь неприятностей.

Ксуланец и бровью не повел:

– Ныне малый бог не вечно оставаться таковым. Если сыщутся благодетели.

Потрясла ли тебя последняя реплика? Ты родился на ферме, к югу от Безмолвного леса, и наверняка намеренно не встречал малых богов. Однако ручаюсь, перед сепарацией ты спрыскивал землю молоком, или окроплял живительною влагой камень у колодца, когда тебя посылали за водой, или напевал песенку, пока наполнял ведро. А твоя семья не употребляла в пищу мясо конкретного зверя.

– В Ирадене малых богов не водится, – с ноткой негодования объявил ты. – За ними отправляйтесь на юг, к вербам. Там божков пруд пруди.

Толмач нахмурился, но промолчал.

– Малые боги повсюду, – возразил ксуланец. – В Ирадене они скрываться? Наверное, ждут царя, который позволит им не таиться боле. А князю, похоже, нынешний царь не по нутру.

– Глашатай, – процедил ты и резко отодвинулся от стола, намереваясь встать. – Вы совсем не разбираетесь в местных порядках.

Ксуланец ухватил тебя за предплечье:

– Не сердись, друг, не сердись. Если я обидеть тебя, то не нарочно. Не сердись.

– Не обидел, – заверил ты ледяным тоном и выразительно покосился на ладонь, которую ксуланец тотчас отдернул.

Ты поднялся и зашагал прочь; змея, высунувшись из-под руки чужеземца, ощупывала языком воздух тебе вослед.

Как я уже сказывал, Мириада много странствовала по свету. По крайней мере, много в сравнении со мной. Она преодолевала изрядные расстояния сама или сопровождала охотников на оленей. Зачастившее ко мне племя было из сонма тех, что кочевали по северным землям, и все эти племена состояли в родственных отношениях. Мириада поведала, что раз в несколько лет, летом, они собираются на востоке, чуть южнее моего лежбища, у реки, вытекавшей из озера. Охотники встречают старинных приятелей, обмениваются дарами; в час расставания кто-то наверняка покидает прежнее племя и примыкает к новому – вслед за другом, возлюбленной или просто чтобы сменить обстановку.

Именно там и тогда находили уникальные предметы. На первых порах – добротные, тщательно вытесанные каменные лезвия, фигурки из слоновой кости и оленьего рога, среди которых преобладали рыбки, птички, человечки: во-первых, они подкупали внешним видом, но чаще всего олицетворяли бога-фаворита, среди всех прочих падких на лесть. Навещавшие меня охотники носили плоские камушки с выгравированным узором. В камне высверливали дырочку или надсекали его по бокам, привязывали кожаный шнурок и носили на шее или цепляли к накидке или рубахе. Все больше и больше народу являлось на сборища в подвесках, и Мириада не без удовольствия отмечала, что многие были украшены изображением комара. Попадались среди узоров и концентрические круги, символизирующие, как утверждала Мириада, меня. Впрочем, щеголяли в них преимущественно представители местного племени. В отличие от Мириады, я не осваивал новых территорий.

Со временем многое переменилось: вместо плотно сплетенной осоки и раскаленных камней пищу теперь готовили в каменных горшках. Изменился язык: в обиход входили новые слова, отмирали старые, какие-то звуки появлялись, какие-то исчезали. Даже то многое, почерпнутое у Мириады, оказалось заимствованным из совершенно иных языков с юга.

Я владел единственным языком, который грезился мне порождением самой природы, неотъемлемой частью мироздания. Такому восприятию способствовала скудная языковая среда, а также мое умение воплощать сказанное в жизнь. Разумеется, я уже привык к неспешным переменам и в глубине души понимал, что рано или поздно они доберутся и до языка. Сам факт существования других, непохожих на мой диалектов потряс меня совершенно.

Мириаду, в свою очередь, изумило мое изумление. Рассказывая о далеких племенах заимствованными у них словами, она не подозревала, что я воспринимаю их исключительно в контексте родной речи и даже интуитивно не догадываюсь, что взяты они из других языков. Мириаду изрядно позабавил сей факт. А поскольку о существовании иных, диковинных языков она проведала многим раньше меня, то и к нашему обоюдному наречию относилась совсем по-другому. На мой вопрос, умеет ли она воплощать в жизнь сказанное на иноземных языках, Мириада целых пять минут описывала надо мной сосредоточенные, недоуменные круги и наконец изрекла: да, конечно, умеет. Неужели я всерьез думаю, что сила кроется в звучании слов? Как мне вообще взбрело такое в голову, ведь, во-первых, нынешнее произношение разительно отличается от исконного, а во-вторых, упирайся все в артикуляцию, люди непременно обрели бы способность претворять свои речи в реальность. Ну и в-третьих, мне часто доводилось контактировать с охотниками посредством деревянных фигурок, начисто лишенных звучания.

Но вот какая штука: сообщаясь через фигурки, я не выполнял никаких просьб. Даже не предполагал, что такое возможно. Наконец, надо отдать людям должное – словами они достигали многого. Конечно, никто при мне не провозглашал: «Сейчас я оторву ногу от земли», а через мгновение воплощал оное действо, хотя сам я однажды пробовал, предварительно оценив, хватит ли мне сил исполнить сказанное без ущерба для себя. (Каюсь, был любопытен и падок на новые ощущения.) Но мне всегда казалось, что моя способность влиять на порядок вещей отличается от человеческой только масштабом.

Меня ничуть не тревожили метаморфозы говора (а иногда и грамматики). Неспешные перемены затрагивали все, в том числе правила речи. Главное ведь не порядок слов и их звучание; главное – употребить нужные слова в нужном месте, в нужное время.

Мириада была склонна согласиться со мной, но не во всем. Мы еще долго дискутировали, выдвигали разные аргументы, но в одном мы были солидарны: в беседах о природе вещей богам следует соблюдать осторожность. С могущественного бога, вероятнее всего, не убудет, заяви он: «Земля круглая, будто ягода, и вращается вокруг Солнца, которое намного больше, чем видится невооруженным глазом», предварительно не удостоверившись в правдивости такого заявления. Вероятнее всего. А если бог ошибется? Достанет ли ему сил пережить утрату могущества, хотя бы отдаленно приближенного к тому, чтобы менять устройство вселенной? И не чреваты ли аналогичными, а то и худшими последствиями категоричные рассуждения об устройстве языка? Поэтому в наших речах преобладали страховочные «гипотетически», «вероятно», «допустим» либо проверенные, достоверные факты. Далеко мы в своих выводах не продвинулись.

Оставшись один, я много размышлял о словах Мириады. Было любопытно, что случится, произнеси я реплику на чужом, неведомом мне языке? Претворятся ли в жизнь слова, чей смысл не понимаешь? А фигурки, не издающие никаких звуков (кроме постукивания, когда их встряхивают в мешке)? Наконец, почему конкретные слова обозначают конкретные вещи?

Еще я размышлял о богах, населявших землю задолго до людей, – человеческим языком они не владели, однако обладали колоссальной силой. Допустим, язык – не источник могущества, а один из его инструментов. Допустим, Древние просто-напросто пользовались другим. Но каким? И почему язык по-разному (как мне ошибочно виделось) действует на нас с Мириадой и на обосновавшееся неподалеку от меня племя? Казалось бы, ответ очевиден: люди – не боги (за исключением случаев, когда они служат богам вместилищами). Однако следом возникал еще более каверзный вопрос: почему у богов язык – инструмент куда более эффективный и опасный, чем у людей? Почему бог становится богом? Какова моя истинная природа?

Прошу прощения – привык рассуждать о своем в прохладной тиши северного склона. Стоит отвлечься, мысли сразу текут в старое русло. Но вернемся к моей истории.

Время от времени на севере воцарялась стужа, вынуждая охотников на оленей искать пристанища в теплых краях; веками никто, даже Мириада, не нарушали моего уединения. Разумеется, меня не забывали – раз в несколько лет мне посылали молитву или подношение, зачастую (но не всегда) сопровождавшееся просьбой. Изредка я представлял суть прошения – хотя бы в общих чертах, но обычно дело ограничивалось смутными ощущениями. Любуясь снегом, стаями перелетных гусей, звездами, что водят на небосводе медленный хоровод, я периодически задавался вопросом, возможно и нужно ли мне исполнять туманные просьбы. Иногда сами подношения таили в себе подвох: охотники неоднократно проворачивали такое в моем присутствии, и сразу чувствовалось, как малая сила молитвы нависает над тобой, гнетет, заставляя исполнить просьбу и, как следствие, принять дар. Однако последнее слово оставалось за мной.

Почему просто не удовлетворять каждое прошение? Слишком опасно. Вдруг проситель захочет моей смерти? Или, по неведению, пожелает зла себе, а то и всему человечеству? Оправдывает ли подношение такой риск? Возможно ли оправдать его в принципе? Ответов я не знал, а потому не исполнил ни единой просьбы в тот период.

Сказывали мне однажды: жил на свете бог, предпочитавший обличье белого гуся, и благоволил он некой женщине. Благоволил так, что одарил ее уникальной вещицей. Богоизреченные предметы в Ирадене встречаются редко – человеку сведущему по пальцам одной руки перечесть. За пределами Ирадена они попадаются чаще (наверняка тебе случалось видеть амулеты, какими вербы оборонялись от войск Ирадена), однако в изобилии их не водится нигде. Либо на свете мало отчаянных (или достаточно могущественных) богов, дерзнувших сотворить такие диковины, либо они приказали долго жить вскоре после дерзкого деяния.

В нашей истории богоизреченным предметом стал наконечник копья, выточенный из обсидиана. Раз в сутки божья любимица могла метнуть наконечник в любую цель – со смертельным исходом.

Наделять предметы такими полномочиями опасно – малейшая оговорка может оказаться для бога роковой, ему просто не хватит сил исполнить сказанное. Вот почему мы всегда стараемся говорить конкретно. Возьмем, к примеру, самую безобидную фразу: «Я переправлюсь через реку». Люди спокойно переправляются через реки – большие и малые – безо всякой или с минимальной божьей помощью. Ну какую опасность эта реплика таит для бога?

Загвоздка в том, что воплотить сказанное можно по-разному. Способов пересечь реку много: по мосту, на пароме или вброд. А еще – по воздуху, но если речь не о птице или ином летающем объекте, тогда полет обойдется богу недешево. Или, допустим, вы стоите на берегу, потом исчезаете – и внезапно появляетесь на другом. Разумеется, провернуть такое под силу лишь избранным – не удивлюсь, если Мириада стремительно курсировала между многочисленными комариными обличьями и камнем, которым она рухнула на землю. Однако в большинстве случаев такое перемещение либо недостижимо, либо чересчур энергозатратно для любого из известных мне богов. Короче говоря, в реплике «Я переправлюсь через реку» нет ни малейшего намека, как и когда это произойдет. А как и когда – вещи фундаментальные.

Впрочем, в услышанной мною истории гусиный бог наделил наконечник силой безо всякого ущерба для собственной персоны. Ведь охотник действительно прицеливается и мечет копье, а значит, оно движется в более-менее верном направлении. Ну а добиться смертельного исхода легко – достаточно чуть откорректировать траекторию и увеличить скорость броска. Кроме того, уникальными свойствами наконечник наделялся всего раз в сутки, да и то в руках конкретного человека. Иными словами, гусиный бог принял все разумные меры предосторожности.

Шли годы, охотница умерла, чудодейственный наконечник возложили на ее могилу. А много-много лет спустя его обнаружил человек, в божественных дарах ничего не смысливший. Он понял только, что нашел ценную вещь, и, воротившись домой, вручил ее сыну, который – по воле случая или по замысловатому стечению обстоятельств – был тезкою законной владелицы наконечника.

Полагаю, минуло немало лет, и про наконечник с его хозяйкою благополучно забыли (а вместе с ними позабыли и о том, как обозначали могилы в прежние времена), однако гусиный бог по-прежнему благоденствовал. Именно он первым узнал наконечник. И ощутил потенциальную угрозу. Он-то надеялся, его обязательства умерли вместе с охотницей. Наделся, ее имя уникально, аналогов ему нет и не будет. Надежды не оправдались. Впрочем, опасность была невелика, но гусиный бог четко представлял, насколько катастрофическими могут оказаться последствия.

Новый владелец еще не осознавал, какая вещь попала ему в руки, – однако наконечник именовал не иначе как талисманом. Пожалуй, оптимальным решением было заполучить «талисман» обратно, убрать его с глаз долой и ждать, пока гусиный бог не изобретет способ избавиться от него.

Рассудив так, белый гусь явился к обладателю наконечника и потребовал его в качестве подношения. Отказать богу человек не смел, однако ему до боли не хотелось расставаться с лучшим оружием, которое по меньшей мере раз в сутки точно поражало цель. По иронии судьбы гусь обратился к человеку, когда тот собирался на охоту. Вспылив, он в сердцах швырнул наконечник богу.

Постепенно мороз и стужа отступили, ко мне возвратились люди. Охотники на оленей, пастухи разбили лагерь на болотистом участке между моим склоном и рекой, однако они говорили совсем на другом языке и именовали себя иначе – кальютами. Прежние народы питались олениной и рыбой, изредка – гусятиной, нынешние почитали гусей за священную птицу и, как следствие, не употребляли их мясо в пищу. Они и поведали мне историю о гусином боге и его противостоянии сокрушительной силе, им же порожденной.

Кальюты пользовались глиняными лампадами взамен привычных мне каменных. А еще у них водились металлические ножи. Пока я прозябал в одиночестве, стихийный лагерь у озера трансформировался в крохотное постоянное поселение. Странники, чей путь лежал на восток или на юг, свозили туда разные вещицы – найденные, выменянные, – зазывали иноземных гостей. Те, в свою очередь, сообщались с народами на крайнем востоке и юге, и постепенно озерный лагерь разросся до одного из ключевых центров в паутине связей, простиравшихся от севера на восток, к горам, и через юг к Горбатому морю. Лагерь (а с ним и племена, кочующие по северным территориям) медленно, но верно пополнялся новыми людьми и предметами обихода: гончарной посудой, тонкорунной крашеной шерстью, стеклянными бусинами и металлическими изделиями, отлитыми на севере. Для кальютов все вышеперечисленное давно уже не было в диковинку, в отличие от меня.

Несмотря на чуждый язык, они знали Мириаду (она явилась вместе с ними и сразу полетела ко мне), знали меня.

– Тебя не забыли, – вещала Мириада. – Говорят, будто ты спас ребенка от утопления! А еще спас целую семью от голодной смерти! Они воззвали к тебе и обнаружили в опустевших закромах запас сушеной рыбы.

– Моей заслуги в этом нет. Ко мне вроде бы обращались с просьбами, но я не выполнил ни одной. Не имею привычки соглашаться невесть на что.

– Мудрое решение, – одобрила Мириада. – Впрочем, как посмотреть. Вообрази, какую славу и могущество ты бы обрел, помогая всем просителям много веков кряду.

– Меня не заботят ни слава, ни могущество, – заверил я.

– Не заботят? – изумилась Мириада. – Бесконечные просьбы бывают утомительны. Но в целом мне нравится.

Думаю, Мириада не кривила душой. Ей нравилось скитаться по белу свету, встречаться с богами, людьми, нравилось, что все ее знакомцы связаны, объединены коммерцией и странствиями. Отчасти поэтому кальюты, не скупясь, снабжали вчерашний лагерь древесиной.

Ты вырос на краю могучего леса и наверняка с детства привык бродить среди деревьев, мастерить из них всякие вещицы, пользоваться деревом в быту. Привык собирать поломанные ветки – предварительно сотворив молитву лесным богам – и складывать из них костер. Буднично, банально. Вот только деревья не терпят холода. Нет, попадаются среди них и морозоустойчивые экземпляры, но на крайнем севере, где снега сходят лишь летом, не растет ничего, кроме чахлых ивовых кустов. А ведь не секрет, что древесина – материал универсальный, востребованный. В прежние времена охотники на оленей довольствовались плавучим лесом: сучьями, стволами, обломками кораблей. Годами их носило по морям, пока не выбрасывало куда-нибудь на северный берег. Регулярность поставок хромала, что не умаляло ценности плавучих пород, поэтому даже меня, сухопутного, молили раздобыть для страждущих партию добротного леса. Насколько мне известно, ни одному северному богу не под силу исполнить такую просьбу.

В отличие от бога южного. Как выяснилось, деревья, прибивавшиеся к нашим берегам, плыли из лесов, что простирались вдоль южных рек. Время от времени поваленные стволы падали в воду, их уносило в открытое море, а уже оттуда – течением на север. Но как наладить этот процесс, сделать его бесперебойным? Поиск ответа растянулся на годы. Откуда бралась древесина? Из каких лесов, рек, потоков? Волею каких обстоятельств дерево из града Вускции оказывалось в ледяном северном море? Разобравшись с насущными вопросами, приступили к переговорам: кто из людей и богов властен над этими обстоятельствами? Что они хотят в обмен на свое содействие?

Мириада была не единственной северной богиней, вовлеченной в проект, но, безусловно, неоценимой. Она первой озвучила упомянутые мною вопросы и придумала, как отыскать ответы. Пока я предавался многовековым раздумьям, Мириада двинулась на юг – выясняла, созывала, убеждала богов сплотиться и совместными усилиями добиться бесперебойных поставок леса на крайний север. В конечном итоге две группы богов – самые влиятельные северные и клика, обитавшая на северном берегу Горбатого моря, – заключили соглашение: южные боги обязуются валить и сплавлять на север определенное количество деревьев в обмен на долю от подношений северных народов (включая кальютов, их мореходную родню и соседей, чье пропитание зиждилось на тюленях и китах), а сверх того – партию тюленьих шкур и обсидиана.

– Подо льдом наверняка таятся несметные богатства, – размышляла Мириада. – Анализирую сейчас информацию о залежах ценных пород. Думаю, и у нас найдется много интересного, если хорошенько копнуть в правильных местах.

В остальном заключенный союз устраивал ее целиком и полностью.

– Мне стоило немалых трудов добраться до тебя. Я заручилась согласием, что ты примкнешь к северному альянсу. Если, конечно, пожелаешь и принесешь данные всеми нами клятвы.

– Спасибо за заботу, – поблагодарил я, обдумав предложение в рекордно короткие для себя сроки, не более двух часов. – Однако я предпочитаю оставить все как есть.

– Собираешься всю жизнь прозябать валуном на склоне? Неужели тебе не хочется странствовать по свету? Открывать для себя что-то новое? Ты ведь мыслитель, все задаешься вопросами, ищешь ответы. Путешествия, новые знакомства помогут тебе в поисках, обогатят мыслительный процесс. Короче, от перемещений ты получишь удовольствия не меньше, чем от созерцания небес. А то и больше.

– Возможно. Но я не любитель долгосрочных обязательств. Да и передвижения отнимают у меня много энергии.

– Не спорю, камни по своей природе громоздки и тяжелы на подъем, – согласилась Мириада. – Однако никто не мешает тебе преобразиться. Облик выбирай компактный, в идеале – с отчетливым, понятным людям голосом.

– Меня устраивает нынешнее обличье, – парировал я. – Менять его нет ни малейшего желания. Да и потом, я понятия не имею как.

– Элементарно, – заверила Мириада. – Хотя поначалу чувствуешь себя не в своей тарелке.

– А беседовать с человеком можно и в моей манере. У нее даже есть свои преимущества. Взять, к примеру, поселенцев из долины. Заговори я с ними внятно (что будет стоить мне немалых усилий), они все равно не поймут. Языковой барьер. Зато у одной поселянки нашелся полный комплект фигурок, и растолковывает она их сносно.

– А ты понимаешь ее речи?

– Когда она общается со мной фигурками, вполне. Когда изъясняется вслух – не очень. – (На момент общения с Мириадой поселенцы обитали у подножия моего холма всего неделю.) – Новый облик не добавит мне знаний.

– Зато путешествия добавят, – рассудительно заметила Мириада. – Я повсюду следовала за людьми и теперь не страдаю от языкового барьера.

– Все равно не вижу повода спешить, – упорствовал я.

– Конечно не видишь. – Мириада была сама любезность. – Ты и спешка – понятия несовместимые.

– Пока барьер существует, я – птица вольная. Хочу – внимаю прошениям, хочу – нет. По желанию. Отсюда вытекает второй момент.

Мириада ждала, но, в силу нетерпеливости натуры, недолго:

– Какой же?

– Не уверен, что поступлю правильно, связав себя неоднозначными обязательствами. Добро бы речь шла о стандартной просьбе: подсобить с уловом, разжечь огонь, исцелить хворь, заврачевать рану. Исполнять их мне доводилось постоянно, и почти всегда – за подношение. Иногда я отказывал просителю. Отказывал не колеблясь, поскольку предварительно ничего не обещал. История про гуся и наконечник не вымысел?

– Понятия не имею, – призналась Мириада. – Слишком много в ней нестыковок. Но я знала гусиного бога, и вот уже много веков о нем ни слуху ни духу. Думаю, с ним и впрямь приключилось нечто подобное, но за детали не поручусь.

– Коллективное обещание может повлечь крупные неприятности. Слишком много нюансов, слишком много народу вовлечено – всякого. И богов. А ведь мир не стоит на месте. Все меняется. Медленно, зачастую неощутимо, но необратимо.

– Не поспоришь, – хмыкнула Мириада. – Так ты согласен примкнуть к северному альянсу?

– Еще не определился.

– Верен себе, – констатировала Мириада. – Никто и не надеялся, что ты примешь решение, предварительно не взвесив все «за» и «против».

К альянсу я так и не примкнул. Налаженные поставки древесины, само собой, радовали, однако мое вмешательство или невмешательство роли уже не играло. Скорее всего, я упустил кое-какие привилегии – если не ошибаюсь, богам из альянса дерева доставалось чуть больше, и они распределяли его среди самых верных почитателей. Впрочем, в ту эпоху люди редко поклонялись одному богу, моя паства не гнушалась параллельно одаривать более могущественных, влиятельных богов, составлявших альянс.

Тем не менее именно заключенный богами пакт вовлек меня в войну против Ворона из Ирадена.

Вечером ты в раздумьях топтался перед комнатой Мавата. Поднос с заветренной кашей исчез, а новый не появился. В коридоре, кроме тебя, не было ни души.

Ты постучал.

– Господин, – негромко позвал ты, словно вас не разделяла дверь или Мават стоял сразу за нею, прижавшись ухом к дереву. – Господин, довольно прятаться. Есть разговор.

Тишина. Внезапно створка приоткрылась, Мават втянул тебя внутрь и моментально захлопнул дверь. Ты очутился в полутемной комнате с низким потолком: окна на противоположной стене закрыты ставнями, лишь одно немного пропускает свет, но не любопытные взгляды с улицы. Убранное пестрыми вышитыми подушками кресло с высокой спинкой было обращено к двери, подле него виднелся деревянный столик, инкрустированный золотом и слоновой костью. Глухие стены задрапированы черно-белым сукном с золотистым узором, тускло мерцающим во мраке. Возле одной из драпировок притулилась деревянная скамья, где помимо пустой миски из-под каши громоздились еще два-три невиданных тобою прежде подноса. Впрочем, удивления ты не выказал – очевидно, догадывался об их существовании.

– Где тебя носит? – возмутился Мават. – Жду, жду, а ты все не являешься.

– Мой господин, – ты слегка наклонил голову, – я беседовал с людьми. Изучал обстановку.

– Мой отец не дезертировал.

Мават говорил без тени ненависти или злобы. Просто констатировал факт.

– Вы правы, господин, – кивнул ты. – Ему бы не удалось миновать ворота незамеченным. Никакая взятка не заставит часовых столько времени молчать, слухи непременно просочились бы. Кроме того, вход в башню тоже охраняется.

– Из башни нельзя выбраться без ведома слуг, – подхватил Мават. – А они не станут помогать дезертиру. Снискать расположение Ворона возможно лишь ценою жизни Глашатая. Нарушить священный долг…

Мават осекся и принялся мерить шагами комнату.

– Нет, немыслимо. – Напряженный голос звенел от ярости. – Мой отец не трус.

Ты окинул его взглядом и молвил только:

– Мой господин…

Мават нахмурился:

– Знакомый тон. Ну, выкладывай.

– Леди Тиказ говорит, морская сторона крепости тоже под наблюдением, но…

– Тиказ говорит! – захохотал Мават. – Когда только успела?

– Мы столкнулись во дворе сегодня утром.

– Наш пострел везде поспел, – осклабился Мават. – Тихоня тихоней, но, коли приспичит, своего не упустишь.

Он жестом пресек твои попытки оправдаться или возразить.

– В борьбе за ее благосклонность у тебя есть все шансы. Уверен, тебе повезет больше, чем мне. Советую не робеть, ведь Тиказ сама не робкого десятка. Извини, отвлекся. Так о чем это ты?

Ты собрался с духом и осторожно произнес:

– Господин, не мог ваш отец уйти морем?

Долгие пять секунд Мават не сводил с тебя глаз.

– Морем. – Он не спрашивал, а утверждал.

– Если он сговорился с лодочником, подгадал начало высокого прилива…

– Так высоко воде не подняться, – сердито перебил Мават. – Ты ничего не смыслишь в приливах.

– Ничего, мой господин, – согласился ты.

– Мой отец не дезертир. – В голосе Мавата зазвучала неприкрытая злость.

– Конечно нет. Я лишь пытаюсь разобраться, что к чему. Перебираю варианты, предлагаю версии.

– Откуда бы ему взять лодку? – Мават сбавил тон, однако внутри у него все клокотало. – Да еще переправиться на ней так, чтобы никто не видел, хотя пролив кишмя кишит судами?

– Мой господин, – скрепя сердце молвил ты, – поручи кто-нибудь мне вести столь деликатное расследование, я бы постарался не допустить утечки информации иноземцам. Заморские команды расспрашивал бы избирательно, с осторожностью. Даже завуалированный вопрос натолкнет на мысль, что в крепости не все гладко, а ведь не всякий капитан, пересекающий пролив, – друг Ирадена.

– Далеко не всякий, – подтвердил Мават. – Уж точно не Гибал, Ворон его порази! Язык не поворачивается назвать его Глашатаем.

Услыхав такое, ты вздрогнул.

– Он не заслуживает этого титула. Его носил отец, а сейчас должен носить я!

– Да, господин.

– Гибалу известно, что сталось с отцом. У него всегда ушки на макушке. Он рвался в преемники Глашатая, однако отец выбрал меня. Гибал постоянно «совещался» с советом, науськивал их выносить на рассмотрение выгодные ему проекты. А потом как бы ненароком сетовал, мол, прислушайся Глашатай к его советам, сейчас бы как сыр в масле катались. И вдруг он оказывается на скамье – чудо, не иначе! Можешь не сомневаться, Гибал знает правду.

– Не он ли помог Глашатаю скрыться, чтобы занять его место?

Мават шагнул к тебе:

– Мой отец не…

– Да, господин, – перебил ты, чем потряс меня безмерно, ведь не секрет, что Мават не терпит дерзости. – Не ты ли учил: нельзя выиграть бой, полагаясь лишь на чаяния и гипотезы?

– Обойдусь без твоих напоминаний! – рявкнул Мават.

– Хорошо, господин, – сухо бросил ты и направился к выходу.

– Постой!

Ты замер, но не обернулся.

– Очевидно, без твоих напоминаний мне не обойтись. Но, поверь, Эоло, мой отец не дезертир.

– Полностью согласен, – откликнулся ты, по-прежнему не оборачиваясь.

– Отец мертв, – выпалил Мават. – Я уверен. Это факт, единственный факт, не вызывающий у меня сомнений. Ни при каких обстоятельствах отец не пренебрег бы священным долгом, к которому готовился всю жизнь. Помнишь тот случай годичной давности с мальчишкой-вербом? Он еще вскрыл себе вены пряжкой и умудрился истечь кровью.

– Так ведь ему… – осторожно заговорил ты.

– Да, ему наверняка помогали, – оборвал тебя Мават. – Охотница могла подсобить, если бы сочла нужным. По-твоему, Ворон побрезговал бы отцом? Ему ведь ничего не стоило передать через аватара какое-нибудь оружие, лезвие, на худой конец. По-твоему, отец не воспользовался бы таким шансом? Он служил Ворону верой и правдой и никогда не запятнал бы свое честное имя.

Не дождавшись твоего ответа, Мават разразился пылким, негодующим монологом:

– По-твоему, оголодавший оборванец сумел исполнить предназначение и, вопреки всем преградам, принес себя в жертву, а мой отец, с малых лет готовившийся к таинству, струсил? Нет, это совершенно исключено! Будь отец жив, не видать Гибалу скамьи как своих ушей. Отец мертв, а умереть Глашатай Ворона может только через жертвоприношение. Всякий, кто попытается его убить (а такое случалось не раз), непременно погибнет. Лишь бог способен раньше времени вывести Глашатая из игры. Но зачем тратить силы, если до окончания срока остались считаные дни? В общем, не знаю, какие интриги плетет драгоценный дядюшка, но отец умер за Ворона, как и было предначертано. Гибал уж точно не смог бы ему помешать. Нет, ситуация с отцом – лишь для отвода глаз. Скамья – вот подлинная цель. Гибал давно метил в Глашатаи. Он однозначно причастен.

– Но как ему это удалось? – нахмурился ты. – Почему кандидатуру твоего дяди одобрили, зная, что ты уже на подходе?

– В отсутствие аватара всякое случается. Пока он на месте, любой может воззвать к Ворону, а сам он сообщает свою волю, кому соблаговолит. Без вместилища беседовать с Вороном способны лишь избранные, а полученные ответы и назидания зачастую сложно расшифровать. Разумеется, он исполняет взятые ранее обязательства, но, случись беда, едва ли успеет вовремя вмешаться. Это при условии, что мы не напортачили и не восстановили его против себя. А вдруг… – Мават осекся, затаил дыхание. – А вдруг совету внушили, что отец давно планировал побег и я каким-то образом причастен? Или что я унаследовал слабость духа, вынудившую отца дезертировать? Вскоре все узнают об исчезновении Глашатая, сейчас крайне важно не выказать своей слабости. Гибал наверняка вооружился вескими доводами, а Радих проглотил их, точно молоко с медом. После Гибал поспешил к Зизуми – нельзя занять скамью, не заручившись одобрением Матери Безмолвных. Без ее благословения меня бы не назначали преемником! Но почему она не воспротивилась Гибалу? Не верится, что Матерь Зизуми приложила к этому руку, хотя без ее участия точно не обошлось!

– Не понимаю, – забормотал ты, – не понимаю, почему Ворон не ответил. Его ведь спрашивали.

– «Уже близится час возмездия», – процитировал Мават. – Весьма туманно, не находишь? Какое возмездие? За что?

– Все равно не понимаю! В чем трудность обратиться к Ворону сейчас?

– Пока аватар не вылупился, у него нет рта, чтобы ответить прямо. Тем не менее я намереваюсь спросить его лично.

– Ты говорил, это в твоих полномочиях.

– Да, в моих полномочиях как преемника. А если верить Гибалу, я пока числюсь таковым. – У Мавата вырвался горький смешок. – Пока.

– Так к чему медлить? Ворону известно, что здесь произошло и что сейчас происходит. Вот и пусть объясняет.

– Нечего объяснять. Гибал восседает на скамье, целый и невредимый. Ворон давным-давно обозначил, что такое под силу лишь подлинному Глашатаю. А Ворон изрекает только непреложные истины либо же своим могуществом делает собственные слова таковыми.

– Выходит, Гибал законный правитель. Ну и не мешай ему править. Преемником ты быть не перестанешь, мы тем временем вернемся на границу, будем воевать с вербами. А Глашатай пускай приносит себя в жертву.

– Осмелься мне заявить такое кто-нибудь другой, прихлопнул бы, как муху, – отрезал Мават. – Скамья по праву принадлежит мне, а не Гибалу. Как он на ней очутился? Я опозорю отца, если безропотно отступлю в тень и позволю Гибалу блаженствовать в статусе Глашатая.

Ты промолчал. Поколебавшись, Мават тяжело опустился в устланное подушками кресло и закрыл лицо руками.

– Не допущу, – глухо произнес он. – А какова Зизуми! – Мават поднял увлажнившиеся глаза. – Она же мне как мать.

Женщина, которая произвела его на свет, умерла при родах.

– Сочувствую, господин.

Мават утер слезы. Покачал головой:

– Лучше расскажи, как сам? Справляешься? Получается, бросил тебя на произвол судьбы. Прости, последние два дня мне было не до кого, даже не до разговоров. Тебе не докучали в трактире?

Он жестом указал на скамью, заставленную подносами и пустыми плошками. Ты покорно сел.

– Матушка Зизуми решила, что мне не место в трактире и определила меня на постоялый двор.

– Где поселились ксуланцы?

– Да. К слову, у них с собою змея. Диковинная, отродясь такой не видывал.

– Путешествуют в компании с богом? Любопытно, насколько могущественным. По-прежнему испрашивают дозволения пересечь пролив?

– Да. – Ты нахмурился, помешкал. – Они… Похоже, их всерьез занимает, пользуешься ли ты народной любовью… сколь многие жаждут видеть тебя на скамье.

Мават вновь горестно усмехнулся:

– Все ясно. Они подольстились к Гибалу в надежде, что теперь, будучи у руля, он удовлетворит их просьбу, однако натолкнулись на отказ. Ручаюсь, это совет ставит ему палки в колеса. Глашатай пользуется неограниченной властью. Творит, что душе угодно. Но если вопрос касается законов, негоцианства или войны, последнее слово остается за советом. Хм, из этого можно извлечь прок, надо только сообразить как. Больше никто не приставал к тебе с расспросами?

– Господин, меня поселили под одной крышей с распорядителем Дэра.

Мават нахмурил лоб:

– Он признал в тебе земляка из Энды?

– Вроде нет, – помедлив, отозвался ты и покачал головой. – Да и с чего бы? Просто ему наболтали, будто я родом из тех мест.

– Дай угадаю: он допытывался, не нужна ли мне помощь?

Ты кивнул, подтверждая правоту Мавата.

– Они с Радихом заклятые враги, однако ни у Дэра, ни у Энды не хватит ресурсов тягаться с Радихом. Но если новый Глашатай назначит его фаворитом… – Мават прервался, не докончив мысль. – Держи с ним ухо востро. Надеюсь, тебя кормят?

Резкая перемена темы ничуть не выбила тебя из колеи.

– Кормят, господин.

– Тогда отправляйся ужинать. Если кто-нибудь спросит, я по-прежнему в смятении. И не удивляйся моим поступкам в ближайшие пару дней. Только не вздумай делиться ни с кем своими подозрениями. Даже с Тиказ!

– Я не подведу, господин.

– Не сомневаюсь. А теперь ступай.

Ворон из Ирадена родом вовсе не из Ирадена. На первом освоенном мною языке фраза прозвучала бы нелепо. У ираденцев «принадлежать, составлять единство» и «происходить, быть родом» обозначается по-разному. Нельзя сказать, будто кальюты с сородичами путали эти два значения. Конечно нет, и, хотя выражали их единым словом, благодаря контексту путаницы никогда не возникало.

Если одно слово употребляется в разных значениях («принадлежать», «происходить»), невольно задумываешься: а велика ли между ними разница? Задумываешься: осознают ли ираденцы, что «принадлежность» и «единство» не всегда синонимы? По большей части они действительно взаимозаменяемы, но не всегда, не всегда. Наконец, задумываешься, не является ли мое собственное осознание продуктом несхожести наших языков и избытка у меня свободного времени для раздумий?

Так или иначе, как я уже говорил, Ворон из Ирадена вовсе не из Ирадена. Откуда он родом, неизвестно. Полагаю, с южных гор. Но точно не с крайнего севера. Где бы ни была его родина, Ворон покинул ее либо в поисках лучшей доли, либо под давлением обстоятельств, вынудивших его перебраться в суровые северные края.

Сказывали мне однажды: решив угнездиться в будущей Вастаи, Ворон послал туда людей возвести дом и башню. Вообразив, что находятся под защитой могущественного бога, подданные исполнили наказ. История гласит, будто начали они с вырубки дубов-исполинов в ближайшем лесу.

Слышишь меня? Впрочем, если слышишь, то вряд ли понимаешь, в противном случае ты бы содрогнулся, а то и вовсе отпрянул. Бог Безмолвного леса молчит уже многие десятилетия. По меньшей мере век. Да, есть вероятность, что он отправился к праотцам; ираденцы передают эту молву по секрету, шепотом, но никогда – в полный голос. Лишь глупцы смеют не признавать бога Безмолвного леса, да и этим отчаянным быстро затыкают рты. И по сей день он держит твой народ в страхе.

Влияние Безмолвного бога простирается от берегов Горбатого моря почти до самых гор и вглубь суши. Поначалу его занимало только то, что творится под сенью и среди его деревьев. С появлением людей и малых божеств рос его авторитет. Уже никто не мог пренебречь богом Безмолвного леса. На то имелось две причины. Во-первых, уверен, для тебя не секрет, что люди нуждаются в древесине: для приготовления пищи, тепла, строительства, записей, кораблей и прочего. Во-вторых, лесная граница неизменно смещается. То, что находится за пределами леса, может со временем стать его частью. Попытки человека вмешаться, обуздать рост деревьев, вызывали у Безмолвного бога праведный гнев.

Нелегко было достигнуть соглашения, которое позволяло бы людям селиться на периферии, собирать дрова на растопку и периодически совершать вырубку. Собственно, бог ни в каких соглашениях не нуждался. Одним своим размахом он внушал благоговейный трепет. Его заваливали подношениями в надежде, что он убережет людей или хотя бы не причинит зла, и ничего не требовали взамен. Безмолвный бог наращивал силу, а тратил малую толику от скопившегося ресурса. У леса имелись все основания не исполнять никаких просьб, а уж тем более не вступать в переговоры, чреватые долгосрочными обязательствами. Однако Матерь Безмолвных убедила его, что можно стать еще могущественнее, еще надежнее обезопасить деревья – если заключить пустячную сделку.

С тех пор повелось: бог – за определенное вознаграждение и ритуалы – дозволял собирать валежник, вырубать деревья в обозначенные сроки и в строго оговоренном объеме. Лес становился все могущественнее, особых усилий по-прежнему не прикладывал, а обитавшие по его периметру народы благоденствовали. В результате количество подношений и молитв увеличилось, следом возросло число сделок с Обителью Безмолвных, а после – с Ираденом. Лесной бог обязался защищать ираденцев от жалящих и кровососущих насекомых, но только до определенной степени и только в обмен на человеческие жертвы. Еще он обязался оберегать людей от чумы и прочих эпидемий. Позволил прорубить в своих недрах дорогу, оставив за собой право распоряжаться заблудшими путниками. Стерпел, когда на побережье Горбатого моря возвели город – будущий Вастаи, – и даже выделил древесину на строительство первых домов. Лишь Матерь Безмолвных лесной бог удостаивал словом, лишь она сообщала его волю ираденцам. Шли годы, народ Ирадена не скупился на подношения и благодарности, хотя по-прежнему испытывал благоговейный трепет перед лесом, а тот все накапливал, накапливал силу.

Новоявленные почитатели Ворона не догадывались, с чем столкнулись. Убежденные в собственной неуязвимости, они нагрянули в лес с топорами, пилами – и сгинули в чаще.

Думаю, Ворон не принимал лесного исполина всерьез и неоднократно посягал на его границы, но должного отпора не встречал. В ту эпоху здешние края чудились обителью малых и средних богов, каждый олицетворял некую территорию или ремесло, получал свою долю подношений, однако никто не выбивался из общего ряда. На их фоне лес хоть и внушал суеверный страх, но только аборигены угадывали в нем всемогущее, непобедимое божество. Испокон веков и по сей день ему поклонялись тайно. Никто не ведает почему. У богов, как и у людей, бывают специфические предпочтения. Но в чем бы ни крылась причина, приношения Безмолвному богу (за исключением мелких даров у опушки и перед зданиями совета Безмолвных) совершались и совершаются втайне, в гробовом молчании и под покровом темноты.

Более мудрый и осмотрительный пришелец поостерегся бы ввязываться в войну с божеством, державшим в неописуемом страхе всю округу. А Ворон осмотрительностью никогда не отличался, хоть и прослыл мудрецом. Оскорбив, пожалуй, самого могущественного бога в радиусе многих сотен миль, он не попытался сгладить конфликт, а, напротив, усугубил его до предела, распорядившись поджечь лес.

До сих пор народы Вастаи и окрестностей не удостаивали пришлых людей и богов вниманием. Они обитали на побережье, подле небольшой, но отнюдь не праздной гавани, вторая, более оживленная, располагалась по соседству. Поток путешественников не иссякал никогда. Кое-кто даже оставался. Местные привечали гостей, с распростертыми объятиями принимали их объекты поклонения и налаженные связи с далекими странами, которые питали торговлю – источник процветания Вастаи и града Вускции. При таком раскладе очередной заезжий бог погоды не делал. Честолюбивых демиургов влекло к процветающим городам, ну а коли они способны принести ощутимую пользу в обмен на регулярные подношения, тем лучше для всех. Вот почему прежние обитатели Вастаи не возражали против появления Ворона с паствой. И ничуть не встревожились, когда пришлый люд двинулся в лес с топорами и пилами, рассудив, что Безмолвный бог не даст себя в обиду.

Так и получилось. Деревья сами себя выкорчевывали из земли и устремлялись в море. Вода вышла из берегов и хлынула на сушу. Большие и малые реки, разлившись, затапливали лес, а там, куда не добрались потоки, костры гасли сами собой. Когда пожар усмирили и потушили, деревья из моря возвратились на прежние места и вновь пустили корни. Уверен, случившееся было не столько самозащитой, сколько актом устрашения. Ворон возомнил себя сильнее леса, и тот указал чужаку на ошибку.

Наутро уцелевшие почитатели Ворона обнаружили у своих ворот с десяток голых, вымазанных пеплом людей. Впрочем, тебя такое зрелище не удивило бы, ведь, как ни крути, ты родом из Ирадена, а значит, прекрасно понимаешь, сколь важную роль играет публичное обвинение, призванное заклеймить обвиняемого позором и презрением. Хотя лично мне это видится диким. На крайнем севере голые посиделки у порога обидчика чреваты обморожением, но никак не возмездием. Никто даже не воспринял бы кучку трясущихся от холода людей всерьез! Однако в Ирадене и юго-западных землях влиятельные особы (короли, лорды, богатые землевладельцы) в попытках уберечь свои репутацию и статус стараются любым способом умилостивить жалобщиков, грозящих прибегнуть к такой методе – если и не привычной, то весьма эффективной для желающего наказать обидчика. Итак, Ворон устыдился своего деяния, – по крайней мере, так гласит история. Лично я сомневаюсь. Скорее и у Ворона, и бога Безмолвных имелся свой расчет. Потушив огонь, лес продемонстрировал недюжинную силу, и Ворон наконец сообразил, насколько могущественен его соперник. А еще сообразил, что понятия не имеет, исчерпал ли Безмолвный бог свои ресурсы или приберег основную их часть для пущего устрашения. Уверен, только сейчас Ворон осознал, что может не выйти сухим из воды.

Безмолвный бог, в свою очередь, мог растратить силы полностью, а мог и не до конца. На его месте я бы попытался разрешить конфликт как можно скорее и максимально обезопасить себя на будущее. На его месте я бы заявил Ворону: «Тебе меня не одолеть!»

Неизвестно, о чем беседовали между собою боги, но в конечном итоге они заключили пакт. Не секрет, что в те времена вербы уже посягали на Ираден с юга; по условиям пакта Ворон обязался защищать границы и содействовать Безмолвному богу в исполнении обязательств, данных им народу Ирадена. Кроме того, Ворону – именуемому отныне Ворон из Ирадена – будут регулярно приносить в жертву кого-то из потомков его последователей.

Речь, разумеется, идет о Глашатае. В обмен на самозаклание он – совместно с Распорядительным советом – наделялся властью над Ираденом. Дабы наделение свершилось, да и поскольку Безмолвный бог (или его представитель) не был дураком, никакой Глашатай не мог взойти на скамью без одобрения вастайской Матери Безмолвных. Ей же вверялось беседовать с Глашатаем от имени Безмолвного и обращаться к Ворону напрямую.

Лес наверняка счел сделку чрезвычайно выгодной. Все распорядители были родом из Ирадена, хотя в наши дни из-за смешанных браков коренных ираденцев практически не осталось. Так или иначе, предполагалось, что совет соблюдает интересы страны и леса, Матерь Безмолвных распоряжается скамьей, а Ворон покровительствует Ирадену. Как ни крути, он отважился посягнуть на лес и уцелел, следовательно, Безмолвный бог либо не дерзнул расправиться с ним, либо не сумел.

Впрочем, Ворон не собирался засиживаться в Вастаи. Его честолюбивые планы простирались за ее пределы – к проливу между Вастаи и градом Вускцией.

Град Вускция уже процветал. Корабли и шлюпки, перевозившие товары и пассажиров, курсировали через пролив, от Горбатого моря к безбрежному океану и обратно. Град не испытывал недостатка в могущественных богах, а богов средней руки там и вовсе водилось в избытке. Впрочем, последние жили – не тужили, оказывали мелкие услуги в обмен на скромные подношения и молитвы. Думаю, боги града Вускции давно осознали, что лучше действовать сообща и хорошо, если люди последуют их примеру. В граде не было единого бога, главенствующей силы. В них просто не возникало необходимости.

Глядя на пролив, Ворон видел не куш, который можно отхватить. Нет, ему виделись несметные богатства, которые можно присвоить.

Таких проливов, открывавших судам путь из Горбатого моря в океан, было по пальцам перечесть. Редкому кораблю удавалось миновать его. Тот, кто контролирует пролив, автоматически контролирует судоходство, а значит, может претендовать на долю от барышей. Уверен, Ворон из Ирадена обосновался в Вастаи только из этих соображений.

Не представляю, каких трудов ему стоило заручиться поддержкой Безмолвного бога, однако без его содействия точно не обошлось. А началось все, как сказывали мне, банально: когда два-три Глашатая получили мзду, Ворон объявил, что впредь без его благословения ни одно судно не пересечет пролив.

Сущий пустяк для бога! Выдать желаемое за истину и своею властью воплотить сказанное. Однако, столкнувшись с реальностью, самые пустячные изречения зачастую оказываются неосуществимыми. Лишь тот, кто обладает безграничной силой, может безбоязненно озвучивать свои прихоти. Для бога менее могущественного – и менее смышленого – это чревато крупными неприятностями.

Думаю, Ворон учел все нюансы и, прежде чем выступить с заявлением, заручился поддержкой не только леса, но и большинства малых богов Ирадена. Не сомневаюсь, он оценил совокупный потенциал демиургов града Вускции и заранее мнил себя победителем в битве, которая неминуемо разразится после его выступления, как только град Вускция осознает, что он натворил.

Насколько мне известно, ты спал мертвым сном в верхних этажах постоялого двора, что неподалеку от крепости Вастаи, пока тебя не разбудил громоподобный стук в дверь. При первом же ударе ты вскочил, откинул плащ и, выхватив кинжал, завопил:

– Кто там? Чего надо?

Стук прекратился.

– Эоло!

Узнал ли ты этот голос? Или еще не наслушался его вдоволь?

– Эоло! Проснись, дитя! Нужно поговорить.

Помешкав, ты спрятал кинжал в ножны, завернулся в плащ и впустил в комнату Зизуми.

– Я не сплю, матушка.

– Ты должен образумить Мавата!

– Простите, не совсем понимаю, о чем вы…

– Ведь он внемлет твоим словам. Ты говорил, он не хандрит на поле брани, а сопровождаешь его ты, не кто-то другой. Получается, ты знаешь к нему подход.

– Все равно не понимаю, – вежливо откликнулся ты, однако в голосе сквозила растерянность. – Кому срочно понадобилось, чтобы Мават прервал свое уединение?

– Уединение он прервал, более того! Беда не в этом. Рано или поздно он должен был выйти, не в первый раз. Беда в том, – Зизуми понизила голос, – чем он занимается сейчас.

– Никак не возьму в толк, чего вы добиваетесь, – признался ты. – Если я вдруг понадоблюсь господину, он пошлет за мной.

– За тобой посылаю я! – рявкнула Зизуми. – Отправляйся на площадь и вразуми Мавата. Пусть прекращает делать из себя посмешище, Глашатай не станет долго терпеть его выходки. В общем, урезонь его, как умеешь.

Пару секунд ты обдумывал ее слова.

– Где сейчас господин Мават?

Зизуми поморщилась и изобразила протяжный сердитый вздох:

– Ты что, оглох? Я ведь сказала, он на площади, перед крепостными воротами. Мимо не пройдешь, – ехидно добавила собеседница.

– Спущусь через минуту, – заверил ты, отвесив короткий поклон.

Зизуми глядела с сомнением, будто досадуя на твою медлительность, будто намереваясь возразить, однако вслух произнесла:

– Ладно. Спасибо, – и скрылась за дверью.

Ты поспешил вниз. Восход только-только занимался над крышами, однако обитатели постоялого двора, включая ксуланцев (предположительно, вместе со змеей), высыпали наружу. Протиснувшись сквозь толпу, ты обнаружил, что по всему периметру площади выстроились зеваки, с любопытством взирающие на обнаженного Мавата.

Зизуми слегка погрешила против истины: Мават сидел не у ворот крепости, а в центре площади. Как мне видится, цель сего действа – не воспрепятствовать людскому потоку, а удостовериться, чтобы всякий проходящий мимо заметил акцию и осознал ее посыл.

– Доброе утро, господин, – приветствовал ты, поравнявшись с Маватом. – Матерь Зизуми наказала мне переговорить с тобой.

– Что она велела передать? – откликнулся он, не поднимая головы и отстраненно глядя перед собой.

Утро выдалось прохладным, кожа Мавата вся покрылась мурашками.

– Чтобы ты прекращал делать из себя посмешище и – не сердись, господин, я лишь передаю ее слова – что Глашатай не станет долго терпеть твои выходки. В общем, мне велено урезонить тебя, как умею.

– Ты надежный посланник, – с едва уловимой горечью констатировал Мават.

– Стараюсь, господин.

– Это мне известно. – Тон Мавата смягчился, однако выражение лица осталось прежним.

– Матушка Зизуми права, господин. Твой дядя долго сносить это не будет.

– Весьма любезно с ее стороны предупредить меня. – Горечь вернулась в его интонации. – Ступай обратно на постоялый двор, позавтракай. Ручаюсь, вниманием тебя сегодня не обделят.

– Как пожелаете, господин, – кивнул ты и удалился.

Воротившись к себе, ты совершил утреннюю молитву, после прихватил порцию хлеба с пивом и уселся за полированный деревянный стол, который успели отодвинуть от стены вместе с прочей мебелью, поскольку уже занимался день и все постояльцы проснулись. Как и накануне, ты выбрал место, с которого открывался обзор на входную дверь, кухонное помещение и лестницу. Трапезничал молча. Еще несколько зевак с площади устроились неподалеку, неустанно косясь на тебя и перешептываясь.

В зал вошел ксуланец, беседовавший с тобой вчера.

– Доброе утро, – поприветствовал он, направляясь к тебе.

Прочие в зале старательно делали вид, будто не глазеют на вас обоих и не напрягают слух в попытке уловить обрывки фраз.

– Доброе утро, – отозвался ты вежливо, но без намека на радушие.

Ксуланец уселся напротив, из горловины туники высунулась змея – и тут же спряталась.

– Я не называть свое имя вчера. Дупезу.

Ты молча откусил хлеб.

– А как кличут тебя?

Ты пожевал. Тщательно. Проглотил. Пригубил пива. И только потом ответил:

– Эоло.

– Эоло, – с улыбкой повторил Дупезу. – Эоло, помощник князя Мавата.

– В Ирадене так не говорят. Князь – вербское слово.

– А, ты снова помогать мне в ираденском! – обрадовался Дупезу. – Премного благодарен, Эоло.

– Пустяки. – Ты снова принялся за хлеб.

– А как принято говорить в Ирадене?

– Преемник Глашатая.

Дупезу облокотился на столешницу из темного дерева.

– Преемник Глашатая Мават вести себя странно. Наш проводник уверять, он принудить царь… «Царь» тоже вербское слово?

– Да, – сухо бросил ты.

– Правильно будет «Глашатай»? Мават принудить его к ответу. Ведь так? Чего добиваться преемник Глашатая?

– Спроси у него.

– Но я его не знать! – искренне огорчился ксуланец. – Зато я знать тебя. А ты говорить с… преемник Глашатая всего недавно. Друг Эоло, скажи, почему преемник сидеть голым на площади? Он негодовать, но на что?

– Я уже сказал, все вопросы к Мавату.

– Я слыхать, друг Эоло, будто здесь творится неладное. Царю… то есть Глашатаю, прежнему Глашатаю не устраивать… Как называется, когда кто-то умирает?

– Похороны, – выручил ты.

– Верно, похороны. Прежнему Глашатаю не устраивать похорон. А на скамье сидеть новый Глашатай, меня не проведешь. Я торчать в Вастаи много-много дней, и Глашатай нас не принимать. А потом принять – всего раз, – но это новый Глашатай.

– Тебя смущает, что ты встречал лорда Гибала раньше, но Глашатаем он не был, – сообразил ты.

– Именно! – воскликнул Дупезу. – Я знаться с лордом Гибалом, братом Глашатая, и надеяться, он убедить его принять нас. Когда нас позвать, я обрадовался, и тут выяснять, что Гибал и есть Глашатай!

Ты промолчал.

– Тогда лорд Мават быть преемником. Однако он так и не стать Глашатай. Не потому ли, друг Эоло, он сидит сейчас нагим на площади? Но ради чего?

– Выходит, вы удивились, узрев Гибала на скамье? – как можно непринужденнее поинтересовался ты, стараясь не выдать заинтересованности.

– Пожалуй, «удивились» – подходящее слово, – согласился Дупезу.

– Лучше не придумаешь, – заверил ты.

– Да, мы удивились. Нам не сообщать, что Глашатай умер, только то, что он желает нас видеть. Странно, очень странно. Теперь в Вастаи приезжать преемник, а новый Глашатай уже на скамье! Хотя люди не хоронить прежнего, но никто не хотеть это обсуждать.

Ты запил остатки хлеба пивом.

– Вот и мне не хочется.

– Но твой господин вынудить обсуждать! – возразил ксуланец. – Думаю, даже тебя вынудить. Мутная история, мутная. Ведь существует обет, данный Ворону из Ирадена. Глашатай сам себе хозяин, пока не умирать птица, за нею должен следовать Глашатай. Это ни для кого не секрет. Башню Вастаи драпировать черным, весь Ираден являться на похороны. Наш провожатый говорит, тело царя нести по улицам, а преемник идти рядом. Народ делать подношения, пировать. А тут ни похорон, ни тела, ни пира, зато откуда-то взяться новый Глашатай, и это не Мават. Думаю, происходить нечто странное, но почему Ворон из Ирадена ничего не предпринимать?

– Надо спросить Ворона из Ирадена.

– Мы пытаться! Но Ворон не говорить с нами. Все равно я считать, с преемником Глашатая Маватом поступить несправедливо и он хотеть добиться справедливости. Мават сидеть голый на площадь, и все это видеть. И все задаваться вопросом почему. Теперь Глашатай Гибал должен ответить, иначе у людей возникать подозрения.

– А куда девался ваш товарищ? – огорошил ты ксуланца.

– Чего? – растерялся тот.

– Где ваш толмач?

– Уехал. – Дупезу вздохнул. – Ему тут боязно, мы ждать слишком долго, и он не захотеть оставаться. Говорит, ради своей безопасности.

Ксуланец убрал локти со стола и выпрямился.

– Мы обращаться к Ворону, возносить дары, но Ворон не отвечать. Хотя к принцу Мавату тоже есть вопрос. Почему Ворон бездействовать? Почему преемник вынужден сидеть голым, сетовать на несправедливость, взывать к народу, Глашатаю Гибалу? Почему он не жаловаться Ворону напрямую? Где сейчас бог Ирадена?

– Да где угодно.

– Разве не странно, что его нет сейчас тут, хотя он так необходим? – напирал ксуланец.

В горловине мелькнул раздвоенный язык, змея не высовывалась, лишь бугорок под тканью туники извещал о ее присутствии.

– Прошу меня извинить, у меня срочное дело, – объявил ты, поднимаясь.

И, не дожидаясь ответа, вышел.

Мават по-прежнему восседал в центре площади. По краям по-прежнему толпились зеваки, однако их ряды значительно поредели. Мимо сновали люди, одни с любопытством косились на обнаженного мужчину, другие старательно его не замечали.

Мават все так же глядел перед собой. А подле стояла Тиказ.

– Впечатляет, – донесся до тебя ее голос. – Чувствую, ты станешь первым, кто замерзнет насмерть, попутно обгорев в интимных местах.

Мават никак не отреагировал на издевки.

– Ну и что ты творишь?

– Сама как думаешь? – бросил Мават, не поворачивая головы. – Лучше скажи, зачем пришла.

– Отец велел передать, что я пересплю с тобой, если прекратишь заниматься ерундой.

– Это вовсе не ерунда, – возразил Мават. – В противном случае старейшина не подослал бы ко мне родную дочь. А Матерь Безмолвных не наказала бы Эоло вправить мне мозги.

Тиказ окинула тебя взглядом:

– Снова ты? Явился – не запылился.

– Доброе утро, леди, – поприветствовал ты.

Не удостоив тебя ответом, Тиказ обернулась к Мавату и понизила голос:

– Я знаю, что ты затеял. Все знают. Только добром это не кончится. Гибал уже восседает на скамье, смирись.

– Мой отец не дезертир. – Голос Мавата дрогнул, вероятно от холода. – Отец не дезертир, а его брат окопался на скамье, как будто так и должно быть. И все молчат, ничего не предпринимают. Ну и ладно, сам справлюсь.

– Все боятся даже помыслить о случившемся, – огрызнулась Тиказ. – Боятся даже вообразить, каким будет возмездие Ворона, если Глашатай нарушит обет. Народ хочет, чтобы все шло своим чередом. За то, что ты бередишь рану, никто по головке не погладит.

– Мы знакомы с детства, – буркнул Мават. – Уже могла бы меня изучить.

– О, я изучила тебя вдоль и поперек, – злобно прошипела Тиказ. – В гневе ты не способен думать ни о чем, кроме своих обид. А тебе не приходило в голову, что иногда полезно вовремя остыть? А не бросаться из огня да в полымя. Ты намеревался взойти на скамью, но ее занял Гибал. А чтобы ты не мог претендовать на нее, заручился поддержкой совета и Матери Безмолвных.

– А между тем… – подхватил Мават.

– А между тем Гибал мнит себя победителем. Но какая разница, кем он себя мнит?! Разберись в себе. Ты по-прежнему преемник и станешь Глашатаем, когда пробьет час Гибалу платить по счетам. Зачем самому лезть в петлю?

– Отец расплатился сполна, – отчеканил Мават. – Он не дезертировал и, вопреки ухищрениям Гибала, изыскал способ исполнить предназначение. Ну а коли Гибал всерьез считает, что долг не погашен, пусть закроет его сам. Немедленно!

Случайная прохожая испуганно ойкнула от его рыка и, зажав ладошкой рот, поспешила прочь. Часовые у крепости если и слышали дерзкую речь, то не подали виду.

– Может, он так и планировал? – вклинился ты. – Взойти на скамью, чтобы она не пустовала, и в самый короткий срок погасить долг за брата?

Тиказ закатила глаза:

– Кто, Гибал? Да никогда в жизни.

– Будь оно так, Гибал объявил бы о своих намерениях, – вторил ей Мават. – Над башней развевались бы флаги, подготовка к ритуалу шла бы полным ходом. Вместо этого Гибал притворяется, будто ничего не случилось. А совет и Безмолвные ему потакают! Почему?

– Хороший вопрос. – Тиказ скрестила руки на груди. – Вот и задайся им, пока не наломал дров. Хотя надо очень постараться, чтобы наломать их еще больше, чем сейчас.

– Я подтолкну всех задаться этим вопросом. И заставлю Гибала ответить.

– Если за ночь не умрешь от переохлаждения, – съязвила Тиказ.

Мават повел плечами. Солнце уже сияло над крышами, согревая камни и, самую малость, Мавата.

– Как стемнеет, Эоло принесет мне одеяло.

– Конечно, господин, – заверил ты.

Вастаи – многолюдный город. А люди – неиссякаемый источник увлекательных животрепещущих историй. Конечно, при наличии животрепещущего интереса к людям. У меня он зародился много веков назад в процессе освоения языка, но осознание пришло относительно недавно. Вслед за осознанием возникло желание выяснить причину такого интереса. Возник ли он потому, что люди обеспечивали меня пропитанием? Или с появлением канала коммуникации я стал уделять им чуть больше внимания, хотя уже давно не страдал от одиночества и отсутствия достойного собеседника? А может, их самоотверженное стремление научить и выслушать ответные реплики пробудило во мне любопытство? Весьма вероятно. Кальюты не находились подле меня сутками. Овладев навыками речи, я по-прежнему коротал дни в компании птиц, изредка компанию мне составляли зайцы и лисы.

Сейчас люди окружают меня постоянно, и, хотя общение между нами свелось практически к нулю, мой интерес нисколько не угас. Башня Вастаи, крепость, раскинувшийся вокруг город изобилуют рассказами и приключениями, победами и поражениями. Я наблюдаю, внемлю, мотаю на ус. По ряду веских причин мое пристальное внимание обращено на Глашатая Ворона – вне зависимости от того, кто носит титул, – и его преемника. Их личные неурядицы сказываются на всем населении Вастаи, если не целого Ирадена, и непосредственно на мне. Вот почему я так пристально слежу за ними.

Иное дело ты. Не могу объяснить, почему меня так влечет к тебе, зачем я вообще исповедуюсь перед тобой, хотя уверен, ты не способен ни услышать меня, ни тем более понять. Ты выехал из леса – скованный, напряженный. Мават, напротив, правил лошадью как прирожденный наездник. Поначалу в глаза мне бросился только он. Впрочем, немудрено, ведь я заранее знал, что за ним отправили гонца, знал, какое потрясение ожидает его в крепости. Знал, что, даже восприми он ситуацию иначе – спокойно, рассудительно, – первые часы его будут обуревать негодование, гнев. Но Мават не из тех, кто действует спокойно и рассудительно. А вот ты… ты вынудил меня поломать голову. Изначально я принял тебя за лакея. Но присмотревшись, вслушавшись в ваши речи, осознал – ты не простой слуга. Во-первых, несмотря на неумение держаться в седле и крестьянский говор, осанка, оружие, толика золота выдавали в тебе воина. А во-вторых, ты пользовался доверием Мавата. Думаю, он намеревался ехать в одиночестве, ведь ехать предстояло на похороны отца и навстречу собственной предрешенной и неизбежной смерти. Однако приехал в сопровождении тебя. И беседовал с тобою так, словно не возражал против твоего присутствия. Словно ты был ему другом – ну или кем-то вроде, учитывая неспособность Мавата заводить друзей.

Но почему выбор пал на тебя? Судя по манерам и диалекту, ты из зажиточной крестьянской семьи. Крестьянские отпрыски часто сбегают из отчего дома в поисках славы (или богатства) на поле брани, другие оказываются в солдатах волею случая, третьи попадают под призыв. Но никто не становится доверенным лицом кандидата на скамью в Вастаи.

Сейчас я лучше всего разбираюсь в тех, кто находится ближе всего. Я уже давно, хотя и весьма смутно, в самых общих чертах выяснил, как устроены человеческие тела, как они функционируют (пока функционируют) и как прекращают свое бренное существование. Однако за минувшие годы мои знания изрядно обогатились. Мне доводилось наблюдать, как напрягаются и расслабляются мускулы, как подкашиваются ноги от усталости, как колотится сердце и перехватывает горло от боли и печали. Рыдания, рвущиеся из израненной груди, тусклый, остекленелый взгляд человека, отчаявшегося обрести иной покой, кроме легкой, внезапной смерти. Мне доводилось слышать исступленные крики мольбы и ненависти, адресованные безучастному богу, звон кандалов, ранящих и терзающих плоть. Вдоволь насмотревшись, я осмыслял увиденное. Силился разгадать его назначение. Суть.

Я не знаю, о чем ты думаешь, какие чувства питаешь, но догадываюсь. Догадываюсь по тому, как ты замираешь и глядишь на Тиказ. Догадываюсь, какие эмоции обуревают тебя, когда вы беседуете с Маватом, догадываюсь, почему ты последовал за ним.

Как расширились бы мои горизонты, обладай я склонностью к перевоплощению. Кое-какие боги находят полезным и занимательным вселяться в животных. По заверениям Мириады, сделать это можно искусно и безболезненно; если действовать грубо и небрежно, велика вероятность изувечить или погубить потенциальное вместилище. Чем глубже знания об объекте, тем проще вселиться в него. Подозреваю, что именно это, вкупе с личными предпочтениями, заставляет богов принимать одну и ту же форму. Взять, к примеру, Мириаду с ее полчищами комаров. Или Ворона из Ирадена.

Насколько мне известно, самый легкий (но вместе с тем самый утомительный) способ перевоплощения – через эмбрион. Конечно, можно вселиться и в относительно взрослую особь, однако для этого требуется куда больше сил, сноровки и опыта.

Впрочем, я никогда не тяготел к смене образа. Меня вполне устраивала ипостась камня на склоне, позволявшая видеть, внимать.

Я по-прежнему наблюдаю и внемлю. Редкое слово в крепости Вастаи да и во всем городе ускользнет от моего слуха. Если вдруг спросят, я могу сказать, сколько крыс водится в крепостном подвале, даже сколько на их шерсти блох. Мне известно, когда родились Мават и его отец. Мне известны тайны всех обитателей крепости, и у меня было время проанализировать их. Я многое осмыслил и постиг.

Чутье подсказывает, относительно недавно ты получил травму плеча, потому редко поднимаешь левую руку, а если шевелишь ею, то с крайней осторожностью. У тебя хорошо получается скрывать самые очевидные реакции, но кое-какие мелочи все же прорываются: судорожный вздох, когда касаются твоего плеча, кривая ухмылка, когда испытывают твое терпение. Мимолетная гримаса страха. Я отмечаю все это, анализирую. Иных развлечений здесь нет. Добавь сюда мою привычку созерцать, внимать, предаваться раздумьям и тот факт, что Башня Ворона сложена из камня.

Молва гласит: узурпация Вороном из Ирадена пролива незамедлительно и пагубно сказалась на богах града Вускции. Однако на севере всполошились не сразу. Кальютам наряду с соседними народами было безразлично, кому продавать рог нарвала, жадеит и мех полярной лисицы. Нас одолевали насущные заботы – на крайнем севере лихорадочно готовились к зиме, опасаясь, что она может стать последней. Люди и боги разбирались между собой, делили территорию, провиант, вспоминали старые дрязги.

Однако за долгие века, проведенные мною среди льдов в ожидании, когда воротятся люди, пушнина, нарвал и самоцветы потекли на юг, где их обменивали на металлические лезвия для ножей, мечи, бронзовую посуду, горшки с искусной росписью. Даже я, не до конца освоивший диковинный язык кальютов и привыкший коротать дни на склоне холма наедине с собственными неспешными мыслями, даже я заметил, что люди теперь одеваются иначе, пользуются иными инструментами. Накидки были расшиты бисером – ярко-голубым, зеленым, оранжевым – или разноцветными нитями. Все это поставлялось через град Вускцию, что свидетельствовало о беспрепятственном обороте товаров и людей. Но если бисер и нити считались легкозаменимой роскошью (исчезни они, появился бы новый способ украсить одежду), то ножи, посуда существенно облегчали жизнь. С прекращением поставок люди лишились бы многих удобств.

Но с чего поставкам прекращаться? Даже когда весть о притязаниях на пролив достигла наших ушей, встревожились единицы. Кто бы ни одержал верх, ему так или иначе понадобятся отменные лисьи меха, китовый ус, и он продолжит обменивать на них цветные стекляшки, нитки, ножи и железную утварь. Ни крах, ни триумф града Вускции не нарушит привычный уклад.

Поначалу у нас не возникло оснований усомниться в своей правоте. Изредка до меня долетали вести из града Вускции, искаженные до неузнаваемости временем и расстоянием: якобы боги града Вускции выступили с ответным возражением. Однако Ворон уцелел, опровергнув гипотезу, будто ему не выстоять против божественного альянса. По всей видимости, он обзавелся могущественными союзниками; тогда боги обратились за помощью к малым и средним покровителям соседних народов, с которыми были связаны уговорами и обязательствами. Но Ворон опять выстоял. Пока наделенные божественною силой слова сталкивались и разбивались друг о друга, пересекать пролив было опасно для всех. Корабли покидали порт града Вускции и шли обратно к Горбатому морю – ждать, когда ситуация утрясется, а угроза минует. Часть судов увозила с собой товары, предназначенные для народов севера.

Эта весть встревожила северных покровителей. У богов, вовлеченных в борьбу против Вастаи, водились союзники в дальних краях, связи единомышленников простирались еще дальше, и так, по цепочке, они достигали моего склона и устремлялись к объятому льдом Арктическому морю. Южные коллеги Мириады взывали о помощи, обеспокоенные алчностью Ворона и его неуязвимостью.

Их тревоги объяснялись непосредственной близостью к Вастаи. На крайнем севере мы не сомневались: как бы ни разрешился конфликт, купцы рано или поздно воротятся в град Вускцию, а воротившись, начнут сметать пушнину и самоцветы.

Наступила зима, я снова остался один на склоне наблюдать отрадный, умиротворяющий круговорот Солнца и звезд. Вслед за оттепелью явились кальюты. Совершенно обескураженные. Противостояние Вастаи и града Вускции затянулось. Весной, вопреки обыкновению, к берегу не прибило обещанной партии древесины. У подножия моего холма торчали куцые ивы, но они не покрывали нужды кальютов, привыкших выменивать лес у обитателей побережья. Однако заветных поставок не предвиделось ни в этом году, ни в следующем.

Уверен, ты опытный воин и наверняка предугадал такое развитие событий. Поскольку божественные дебаты не двигались с мертвой точки, враждующие стороны задействовали армию и флот. Корабли, как известно, строятся по большей части из дерева, а солдатам необходимы луки, стрелы, мечи, кинжалы, где присутствуют деревянные элементы и которым придают форму в огне. Из-за повышенного спроса на древесину соглашение было попрано. Понятно, чем скорее разрешится противостояние, тем быстрее возобновится трафик плавучего леса. Тогда многие боги и народы, обитавшие на крайнем севере, всерьез задумались о том, чтобы отправиться на войну.

Многие, но не все, даже не всякий, заключивший пакт о бесперебойных и обильных поставках древесины. Лично я не видел причин ввязываться в конфликт. В худшем случае племена, что наведывались ко мне, обоснуются южнее, в более мягком климате, а мне предстоит десятилетиями прозябать в одиночестве, размышляя о вечном. Обетами я не связан. Кальюты либо появятся, либо нет. Как знать, вдруг с течением времени им на смену придут другие, ну а коли нет, невелика потеря. Конечно, мне будет самую малость недоставать людей (каюсь, привык), однако я тысячелетиями обходился без них, обойдусь и впредь.

Выслушав мои доводы, Мириада издала возмущенный гул:

– Возомнил себя неприкасаемым? Думаешь, раз поселился на отшибе, тебя не затронут перемены?

– Ничего я не возомнил. Предположил только, что исчезновение людей едва ли повлияет на мой образ жизни.

– Предположения бывают ошибочными, – возразила Мириада.

– Я привык к одиночеству.

Мне казалось, Мириада тоже, но как знать.

– Полное одиночество тебе точно не светит, да и не светило никогда. Мир, кой мы населяем, чудится необъятным, однако с высоты это лишь крохотный островок на бескрайних просторах вселенной. Нам чудится, будто град Вускция далеко и тамошние неурядицы нас не коснутся. И действительно, соберись мы в паломничество к берегам Горбатого моря – ты на телеге, я комариным роем в поднебесье, – дорога займет недели, а то и месяцы.

– Не сомневаюсь, – согласился я.

– Однако, – продолжила мысль Мириада, – вознамерься я передать послание – не лично, а шепнув нужному человечку, чтобы он донес мои слова до бога в граде Вускции, – оно дойдет до адресата за считаные дни.

– Ты сама приложила к этому руку. Уверен, вся история с древесиной и железом – твое детище. В противном случае события в граде Вускции не играли бы для нас особой роли. А какое мне дело до нехватки дерева и металла? Если мои поклонники вдруг сочтут здешние условия невыносимыми и переберутся в другие края, меня это не огорчит. Все меняется. Люди приходят и уходят. Мне всегда хватало своего общества.

Хотя должен признать, весть о существовании мне подобных успокаивала и скрашивала мое одиночество.

– Да, мне нравятся подношения и ритуалы, однако острой нужды в них я не испытываю. Пусть люди идут, куда их душе угодно. Справлюсь и без них.

– Ты, может, и справишься, – не стала спорить Мириада. – А другие нет. Многие из нас привыкли полагаться на людей, черпать силу из подношений. Многие привязались к своим сторонникам.

– Все меняется, – повторил я. – Иногда медленно, иногда стремительно, но меняется все. Океаны разливаются и мелеют. Горы устремляются ввысь и снова равняются с землей. Война между градом Вуксцией и Вастаи рано или поздно закончится. Ворон из Ирадена познает либо триумф, либо поражение. Уверен, людей не на шутку заботит, каким будет исход. Тебя это заботит не меньше, но только потому, что ты приложила руку к этой истории. Но я лишь валун на склоне, возникший задолго до появления града Вускции. Задолго до человечества. Какое мне дело, кто из богов захватит власть над проливом?

Воцарилось молчание.

– Я много веков прозябала в одиночестве, – молвила наконец Мириада. – Впервые этот мир явился мне в образе далекой, покрытой водой глыбы, и этот образ не менялся на протяжении множества долгих моих циклов. Я и помыслить не могла, что глыба обитаема. Более того, мне и в голову не приходило, что я не одна во вселенной. Я совершала обороты, машинально вращалась вокруг Солнца, не пытаясь ни оспорить, ни осмыслить, ни изменить свое положение. Но позволь рассказать, что предшествовало моему падению! На моих глазах столкнулись два камня, приключилось это так далеко, что больше напоминало яркую вспышку; из-за столкновения, случившегося тысячи лет назад за тысячи верст, один из камней – вместо того чтобы благополучно миновать нашу планету и возобновить солнечный цикл – рухнул на Землю. Обладай я исчерпывающей информацией, имей на руках все фрагменты мозаики, мне не составило бы труда предугадать, что и когда произойдет на расстоянии многих световых лет. Все меняется, нам ли с тобой не знать. Однако не все перемены проходят для нас бесследно.

– Может, и не все, – согласился я. – Но «не бесследно» не означает «пагубно». Впрочем, любые ненастья рано или поздно заканчиваются.

– А благодаря долголетию мы, боги, успеваем дожить до лучших времен, – подхватила Мириада.

Сгустились сумерки; люди сновали взад-вперед, то опуская, то поднимая полог, из-за чего клочок земли перед юртами то озарялся светом, то вновь погружался во тьму. Из мрака доносились цоканье оленьих копыт и приглушенное ворчание. Мириада спикировала на меня и умолкла. В чернильном небе сияли звезды. Молва гласит, их часто сравнивают с самоцветами, но лично я не наблюдаю между ними ни малейшего сходства. У самоцветов широкая палитра оттенков – от блеклых до насыщенных; не спорю, они радуют глаз, однако звездный свет ослепляет. Если, конечно, речь не идет о глыбах сродни той, где обитаем мы и которые при приближении неотличимы от луны. Но даже они для меня милее самоцветов. Не знаю почему.

В юрте жрицы шевельнулся полог, отблески костра выхватили из мрака участок вытоптанной оленями травы, и снова воцарилась темнота. Вскоре до меня донеслись легкие шаги: кто-то взбирался по склону.

– Вопрос не в том, влияют на нас отдаленные события или нет, – объявила Мириада. – Тут все очевидно: они влияли, влияют и будут влиять. Не важно как. Можно выдвигать сколь угодно обоснованные гипотезы, однако, пока событие не свершилось, полагаться на гипотезы бессмысленно. Можно строить сколь угодно обоснованные догадки, но, пока событие не свершилось, ничего нельзя утверждать наверняка, поскольку наши сведения и понимание ситуации не всегда оказываются исчерпывающими.

– По-моему, ни сведения, ни понимание не бывают исчерпывающими в принципе, – заметил я. – Вселенная слишком необъятна и непостижима.

– Воистину, – вторила мне Мириада. – Однако, повторюсь, вопрос заключается в другом. Есть ли нам до всего этого дело?

Приблизившись к нам, жрица опустила на землю миниатюрную лампаду и пала ниц:

– О Сила и Кротость! Незыблемый и непоколебимый! Только на тебя уповаем.

– Она точно явилась не поболтать, – шепнул я Мириаде.

– И часто жрецы ходят к тебе поболтать?

– Эта часто.

Нынешняя жрица родилась у подножия моего холма и еще малюткой наведывалась ко мне с разговорами. Поначалу она лепетала на разные лады, притворялась, будто показывает мне найденный по дороге листик или камушек. С возрастом ее речь сделалась внятной, теперь девочка устраивалась подле меня и говорила обо всем подряд: о том, что ела на завтрак, что ей рассказывала накануне мама, какие формы принимают облака. А иногда молчала в унисон. Никто в становище не удивился ее намерению стать жрицей, хотя молва гласит, будто наставник был потрясен, узнав, что она самостоятельно выучилась читать символы, до всего дошла своим умом, слушая и созерцая. После окончания обучения она по-прежнему взбиралась на склон и, привалившись ко мне, рассуждала о разном: от просьб соплеменников до всяких пустяков.

– В минуту отчаяния, – вещала жрица, глухая к нашему диалогу, – мы взываем к тебе. Там, где не справляются другие боги, вся надежда на тебя.

– Льстит, – констатировал я, – и обращается ко мне по всей форме. Хотя обычно не церемонится. Значит, у нее деликатная и непростая просьба.

Жрица выпрямилась, отвесила три поклона, провозгласив «О Сила и Кротость!». Потом опустилась на колени и стальным огнивом – привезенным, вне всяких сомнений, с юга, через град Вускцию, – разожгла жадеитовую лампадку. Из складок накидки появился мешочек мягкой тюленьей кожи, расшитый пурпурным шелком. Тюленьи шкуры добывали к северу от моего холма и выменивали на древесину, бронзу или металл. Бесценный шелк поставлялся с юга и запада.

– О Незыблемость Гор!

Не поднимаясь с колен, жрица извлекла из мешка пригоршню полированных фигурок, отобрала несколько и выложила их прямо перед собой.

– Сила и Кротость! Горный Оплот! Уверена, тебе известно, что творится на юге. Не нам, смертным, соваться в свары богов, но из-за их противостояния мы лишились стекла и металла. Лишились древесины. Во всей округе не сыскать даже прутика, ведь деревья, что роняли их, вырубили еще год назад.

Свои слова она сопровождала соответствующими фигурками из моего исконного языка, которым не владела. Но до чего смутно они передавали суть ее пылкой речи!

– А то немногое, что у нас есть, вот-вот отнимут цокчи с побережья. Они совершили набег на стойбище к северо-востоку отсюда. Тебе знакомы тамошние обитатели, они наведываются к нам каждое лето. Цокчи забрали все, вплоть до последней щепочки, последнего огнива, последней стальной иглы. И перебили в лагере всех до единого. Уцелела лишь горстка девушек, собиравших яйца; они и известили нас поутру. Сдается мне, всему виною возникший кризис. Отчаявшись раздобыть насущные материалы, цокчи решились на грабеж.

Жрица собрала сакралы, перемешала и принялась выкладывать новую комбинацию.

– Боюсь, так будет продолжаться до тех пор, пока ситуация на юге не изменится, – сокрушалась жрица.

– Почему бы им не последовать примеру предков и не изготавливать иглы из костей, ножи и наконечники копий – из обсидиана, а посуду, печи – из мыльного камня? – обратился я к Мириаде.

Жрица мешкала – то ли услышала меня, то ли нет. Никогда я не стремился к тому, чтобы мои речи достигали человеческих ушей.

– Костяные иглы быстро ломаются, – ответствовала Мириада, – а время, затраченное на их изготовление, можно употребить с куда большей пользой. С ножами и наконечниками то же самое. А металлическая топка с чайником не лопнут от огня. Да и кочевать с ними удобнее. На моей памяти еще не случалось, чтобы медведь или пес прогрызли контейнер из металла, рыболовные же крючки из стали, по аналогии с иглами, служат дольше своих костяных собратьев. Немудрено, что, дорвавшись до этих вещей, люди не желают с ними расставаться. Допустим, они научатся воссоздавать их. Вопрос – когда? А до тех пор они будут голодать, убивать и мародерствовать.

Жрица покачала головой, как будто уловила что-то, но не разобрала слов.

– О Сила и Кротость! Горный Оплот! Хочу спросить. – Она сгребла сакралы и тщательно принялась выкладывать новый ряд. – Когда утрясется конфликт на юге и возобновится торговля?

– Почему мне вечно задают такие вопросы? – выпытывал я у Мириады. – Способность предвидеть будущее у нас примерно одинаковая. Так почему люди спрашивают меня?

– Потому что уверены: ты ответишь, – выдала Мириада. – Молва гласит, будто воззвавшие к тебе получали актуальные, исчерпывающие пророчества, хотя сам ты находился за тысячи верст и столетиями не видел ни одной живой души. Может, сейчас мы узрим, как так вышло.

Жрица убрала сакралы в мешочек, перемешала и принялась вытряхивать по одному на землю. Вскоре в свете лампады мерцал разрозненный орнамент.

– Медведь, – толковала жрица. – Ступай к медведю? Дважды в недра. Трава колышется меж и подле белоснежного… существа? – Она перекатилась на пятки и пробормотала: – Ну и как это понимать?

– Это все, чему ее научили? – спросил я.

Признаться, я был потрясен. До сих пор она слышала от меня четкие ответы и трактовала их без особых проблем.

– По-видимому, ничего другого она не ждала, – разъяснила Мириада. – Среди тех, кто владеет искусством толкования символов, ты слывешь источником надежным, но твои речи чересчур туманны. А как говорится, прочесть символы мало, нужно разгадать их смысл.

– Но я всегда изъяснялся буквально, – возразил я, понимая, насколько нелепо звучат мои оправдания. – По крайней мере, с нынешней жрицей. И с предыдущей.

– Но иногда ты отказывался говорить или не отвечал, поскольку не слышал вопроса. И тогда в игру вступали сакралы. В твоем присутствии всегда можно уточнить, перефразировать и в конечном итоге понять, что ответ – вовсе не ответ, а разрозненный набор символов. Однако люди общались с тобой в такой манере веками, им и в голову не приходило, что ты можешь пренебречь или элементарно не услышать воззвания. Какая бы комбинация ни выпала, они искали – и находили! – в ней твой божественный промысел. С появлением нового языка ситуация усугубилась – теперь даже самый внятный твой ответ чудится шарадой.

– Люди всерьез верили, что все это время я отвечал им? – изумился я. – Даже находясь на расстоянии, когда у меня не было возможности ни услышать их, ни тем более понять?

– Кое-кто верил всерьез.

– Нет! – Жрица оторвалась от созерцания сакралов и нахмурилась. – Это не ответ.

– Ага! – восторжествовал я. – После стольких лет нашего общения она не могла не догадаться.

Мне сделалось отрадно и спокойно.

– Гляди! – велел я Мириаде.

Жрица убрала фигурки в мешок и вопросила:

– Это считается за ответ?

Она снова вытряхнула их на землю и прочла: «нет».

– Но почему?

Сила и Кротость не отвечает на такие вопросы, – изрек я посредством символов. – Тебе ли не знать. Я не предсказываю будущее, только предполагаю, как все.

– Нет, предсказываешь! – упорствовала жрица, забыв перетряхнуть заветный мешочек. – Сама видела, и не раз!

«Нет, – возразил я под стук сыплющихся на землю костяшек. – Ничего ты не видела».

Жрица озадаченно нахмурилась:

– Но ты хотя бы слышал воззвания, шедшие к тебе издалека?

Иногда. Частично. Я ощущаю подношения, периодически чувствую просьбы, но, полагаю, только те, что заключены в молитву или напрямую связаны с подношениями.

– Все боги слышат, когда к ним взывают на расстоянии, – укорила жрица.

– Не все, – поправила Мириада, – только те, кто прилагает к этому усилия. Как я, например. Твой бог не из таких.

Не поднимаясь с колен, жрица поклонилась до земли:

– О великодушная и милосердная, прости, я не ведала о твоем присутствии, иначе сделала бы подношение.

– Я бы приложил усилия, только не представляю как, – сообщил я Мириаде.

– Ты не ведала о моем присутствии, поскольку я намеренно не обозначила его, – утешила Мириада нашу собеседницу. – Зачем ты явилась сюда под покровом ночи, посвященная?

Жрица мешкала.

– Ручаюсь, милосердная, причина тебе известна. С тех пор как весть о разорении Речного становища достигла наших ушей, все говорят только о расплате. Я разделяю стремление своего народа, но если и не разделяла бы, не в моей власти помешать им отправиться на север, убивая каждого цокча, что встретится на пути. Однако мне боязно вообразить, сколь сокрушительными будут последствия. Цокчи наверняка пожелают отомстить. Коли так, где гарантия, что боги не придут им на выручку? Все мы чтим собственных богов, а боги платят нам взаимностью. Разве Утопленник, Сова-Родительница и Красноглазый Лис не воспрепятствуют, начни мы убивать и грабить их последователей, хоть те и повадились убивать, грабить нас первыми?

– Такой вариант не исключен, – молвила Мириада. – Хотя кое-какие боги предпочтут не вмешиваться со словами: «Вы положили начало убийствам и грабежам, теперь не ропщите».

– Кое-какие – возможно, – согласилась жрица. – Но отнюдь не все. И потом, где гарантия, что со временем им волей-неволей не придется вмешаться?

– Сомневаюсь, что Утопленнику есть дело до сухопутных дрязг, – сообщил я Мириаде, а посредством сакралов изрек: – Если не ошибаюсь, вопросы убийств и грабежей принято обсуждать на ежегодном сходе племен.

– Я призывала именно так и поступить, но многие не хотят ждать, ведь до схода еще целый год. Вдруг цокчи намереваются провести его в убийствах и грабежах? Коли они отчаялись и озлобились настолько, что перебили весь Речной лагерь, то едва ли послушаются схода. Тогда грядет катастрофа. Правила схода действуют, только если им следовать. Вдруг целое стойбище, целый народ решит иначе?

– Такое случалось прежде, – припомнила Мириада, – и очень плохо кончилось для непосредственных участников.

– А цокчи участвуют в сходе? – полюбопытствовал я.

– Скорее всего, – ответствовала Мириада. – С их отречением сход вряд ли распадется, а вот проблемы возникнут наверняка. От вступления цокчей выиграли практически все – прочие народы обрели постоянный источник металла и древесины, а соседствующие избавились от регулярных набегов. Практически.

Жрица то ли услышала Мириаду, то ли нет:

– Если ситуация в граде Вускции не переменится, откуда нам брать металл, древесину и стекло, как не друг у друга? А коли сход объявит налетчиков виновными, с чего им платить штраф? С чего платить всем нам, если мы располагаем лишь самым насущным? А коли так, коли ни у кого из нас не останется ничего сверх насущного, что тогда? Старейшины в становище у подножия задались этими вопросами и порешили прибрать к рукам все, что только можно, и защищать свою собственность до последней капли крови. Пускай налетчики знают, что покушаться на наши границы опасно. Боюсь, это обернется катастрофой. Если бы я только могла возвратиться в лагерь и сказать: «Сила и Кротость молвил свое слово. Кризис, толкнувший цокчей на мародерство, – явление временное. Нужно только перетерпеть год, перенести нашу стоянку куда-нибудь на юг или на запад, где нас не достанут грабители, а потом озвучить нашу беду на сходе. Если торговцы с юга не объявятся в нынешнем году, то непременно объявятся в следующем. Мародеры заплатят за свои бесчинства, в сходе не возникнет раскола. Однако мы должны набраться терпения». Такие вести уберегли бы нас от новых несчастий.

Однако спросить меня перед старейшинами ты не отважилась из страха услышать совсем иное, – изобразил я сакралами.

– Твои ответы нелегко трактовать. Они могут означать одно, а то и вовсе ничего. Порой их подлинный смысл открывается лишь со временем. – Жрица помедлила, собираясь с духом. – Скажи ты, что перемен к лучшему не предвидится и всякие мои попытки предотвратить кровопролитие обречены на провал.

На склоне повеяло ночной прохладой, заухала сова.

Мне неведомы ответы на твои вопросы, – перечислял я, извлекая фигурку за фигуркой. – Неведомо, когда и как разрешится спор в граде Вускции. Неведомо, когда возобновится и возобновится ли торговля с югом. Неведома судьба схода.

– Как недвусмысленно сказано! – В голосе жрицы звучало отчаяние пополам с недоумением.

– Боги зачастую говорят загадками или довольствуются пустыми фразами, – вклинилась Мириада. – Так безопаснее и благоразумнее всего. Однако Сила и Кротость не уподобляется большинству.

– Но ведь бывало, Горный Оплот изрекал сущую нелепицу, которая после оказывалась истиной, – цеплялась за соломинку жрица. – На моей памяти такое случалось не раз.

– Легко судить, когда событие уже свершилось. Уверовав в прорицание, человек подгоняет его под факты. С натяжкой, с трудом, но подгоняет. На моей памяти такое происходило не раз, – поддела Мириада.

– Мне нужно все хорошенько обдумать, – выдавила жрица.

Друг мой, – обратился я к Мириаде, едва просительница удалилась, – человеческая жизнь невероятно коротка в сравнении с нашей. Даже самый долгий из отпущенных им сроков чудится нам мимолетной вспышкой. Люди по природе смертны. Сход племен тоже не вечен; его аналоги существовали во все времена, и все они упразднялись, сменялись чем-то иным или вовсе исчезали с лица земли. Почему я должен вмешиваться, почему должен заботиться о благе конкретных людей, если все они заведомо обречены?

– Скажи мне, друг, – уклончиво молвила Мириада, – страдало ли племя от набегов неприятеля под сенью твоего холма? Постигло ли их хоть одно несчастье, пока они находились подле тебя?

– Насколько мне известно, нет.

– По-твоему, это совпадение? По-моему, нет. И они со мной солидарны.

Я размышлял о ее словах несколько недель кряду.

Несомненно, все меняется. Я наблюдал за переменами на протяжении сотен, тысяч, миллионов лет. И всегда считал, коль уж перемены заложены самой природой, нет смысла препятствовать или принимать их близко к сердцу. Пускай все идет своим чередом.

Но вместе с тем сколько раз мне полагалось сгинуть под плавучими обломками, палой листвой, почвой или льдом, однако этого не случалось. Принимай я перемены безропотно, прозябал бы сейчас в недрах холма, а не на склоне. Лишь собственными стараниями мне много миллионов лет удавалось удержаться на поверхности. Тот факт, что делал я это бессознательно, не отменяет столь вопиющей непокорности судьбе.

Многовековое созерцание научило меня, что на свете нет ничего бесконечного. Однако задумывался ли я о собственной бренности? Полагаю, такое случалось раз или два, но мимолетно. Сама мысль об этом чудилась мне неприятной. Отталкивающей. Мне не хотелось, чтобы мое существование оборвалось. Впрочем, исходя из накопленных мною знаний о мире, такой финал не исключен, но вероятен. Тут я всегда очень трепетно подбирал – и подбираю – слова, поскольку у меня нет ни малейшего желания предрекать собственную смерть. Отсюда и обтекаемые формулировки.

Так или иначе, почему меня должна волновать грядущая участь? Какая разница, когда окончится мой срок – в следующем тысячелетии или спустя миллиарды лет? Какая миссия удерживает меня на земле, если до сих пор мое существование сводилось к созерцанию рыб и небесных светил? Какой прок – и есть ли он вообще – от моего бесконечного неосознанного наблюдения за звездами?

А никакого прока нет, есть только мое единоличное желание. Желание скрасить свою жизнь.

Какой прок от людей, обреченных вскорости умереть и уступить свое место новым поколениям?

Между тем люди, коих я мнил жалкими и ничтожными, достигали многого. Они странствовали. Вносили мелкие и крупные изменения в окружающий их пейзаж. Инициировали начинания, которые не надеялись завершить на своем веку, – начинания, чьи плоды пожинали бы их дети, внуки. А тем временем я… Я оберегал себя от листьев и грязи.

Вероятно, продолжительность жизни не столь важна, хотя многие, по понятным причинам, не спешат укорачивать ее, а, напротив, стараются всеми способами оттянуть закономерный финал. Вероятно, первостепенное значение имеет не количество прожитых дней, а их качество.

Допустим, перемены неизбежны, но разве не в нашей власти регулировать их? Допустим, предотвратить перемены нельзя, но ведь можно обратить их во благо – пускай не для себя, для потомков или для тех, кто нам небезразличен.

Люди в основной своей массе пекутся о благополучии человечества – или конкретных людей. Пекутся о детях, родственниках, друзьях. Соплеменниках. Пекутся о потенциальных детях и внуках – еще не рожденных и даже не зачатых. Зачастую, как это ни странно, пекутся о совершенно посторонних людях. Я воочию наблюдал, как они трудятся в поте лица, возводя закрома, пристанища для тех, кто явится после них, без надежды возвратиться самим. Наблюдал, как они свежуют, выделывают и сшивают шкуры для не успевшего родиться дитя или для второй половины еще не повзрослевшего ребенка, который в силу возраста даже не помышляет о браке. Все это я считал сугубо человеческой чертой, коей люди наделены от природы.

Никогда не думал, что и сам способен на нечто подобное.

Обращались ли ко мне с мольбою уберечь становище от невзгод? О, сотни, тысячи раз! Обещал ли я выполнить просьбу? Буквально – нет, но тем не менее выполнял. Почему?

Чем я отличаюсь от племени у подножия?

Фактически всем. И во всем. Но если присмотреться, ничем вовсе.

Пока я предавался раздумьям, Мириада не нарушала моего одиночества. Вероятно, странствовала где-то. Но однажды утром, наблюдая, как люди в становище снуют взад-вперед, таскают воду, чинят полотнища юрт, собирают ягоды вдоль ручья, болтают, поют или отмалчиваются – по настроению, – я услыхал знакомый писк.

– Цокчи совсем близко, – сообщила Мириада.

Чем дольше я размышляю, тем сильнее дивлюсь лютой ненависти, разгоревшейся между ираденцами и вербами. Так уж повелось, что соседствующие народы часто враждуют между собой, однако ираденцев и вербов разделял непроходимый лес. Мне казалось, пока бог Безмолвных не позволил прорубить дорогу сквозь чащу, народы, обитавшие по разные ее стороны, практически не контактировали друг с другом, мнили себя обособленными, даже говорили на разных языках, ну или, по крайней мере, на разных диалектах.

Однако в действительности (о чем ты наверняка осведомлен) оба народа причисляют себя к ираденцам, не к вербам. Это наводит на мысль, что доходившие до меня рассказы об истоках и становлении Вастаи, Ирадена и самих ираденцев далеки от истины либо неполны.

Думается, я упоминал, что в пору, когда Ворон развязал войну против богов града Вускции, вербов воспринимали как не более чем досадную помеху. Помеху, безусловно, многочисленную, иначе ираденцы в стычках с ними не обращались бы за помощью к лесу. Впрочем, вербы представляли опасность лишь для хуторов на окраине, куда изредка совершали набеги. Лишь спустя десятилетия их стихийные группировки объединились в более-менее организованные войска. (Зачастую менее: вербы хоть и мнили себя единым сплоченным народом и присягали на верность царю, но каждый клан – точнее, каждый его участник – действовал сугубо на свое усмотрение.)

Разумеется, являй вербы более ощутимую угрозу, Ворон вряд ли бы сумел всецело сосредоточиться на захвате пролива. Однако с тех пор кое-что переменилось. И это нечто подтолкнуло – вернее сказать, вынудило – вербов, а заодно онов и прочих направить стопы к Горбатому морю. Редкие набеги переросли в неусыпное стремление оттеснить зыбкую границу Ирадена обратно к лесу. Не знаю, совпадение или нет, но в тот же самый период началась экспансия ксуланцев: они завоевывали и удерживали близлежащие города, подминали под себя все новые территории, заявляли права на виноградники и прочие угодья, снабжавшие Ксулах провизией, охраняли и контролировали маршруты, по которым им поступали предметы роскоши и товары первой необходимости. Да, Ксулах лежит далеко, но не настолько, чтобы не добраться до Ирадена. В довершение всего нельзя не заметить, что в последние двадцать-тридцать лет поток товаров из Ксулаха увеличился. Нельзя не заметить, как свободно Дупезу изъясняется на вербском, словно выучил его совсем недавно, а если у него или у заезжих ксуланцев возникала нужда в толмаче, они без труда находили верба, владевшего ираденским и ксулахским.

Попытка вербов заручиться поддержкой Охотницы в борьбе против Ирадена пришлась на самый конец лета, незадолго до наступления холодов. С приходом зимы сражения прекращаются, все серьезные баталии откладываются до весны. Многие воины спешат по домам – сеять озимые или просто отдохнуть от тягот армейской жизни.

Айру не воротился на родину; непогожие месяцы он коротал в Вастаи, попивая пряное пиво и жалуясь всякому, кто соглашался слушать, на Мавата, помешавшего ему разгромить вербов. Якобы из-за промедления ему пришлось довольствоваться скромной победой, хотя немедленная атака сулила ошеломительный триумф. Якобы преемник Ворона робок и нерешителен. Получи Айру в тот день свободу действий, он бы не мешкая напал на объединенную армию вербов, захватил бы территорию за горной грядой и навсегда отбил бы у неприятеля желание соваться в Ираден. А когда Мават взойдет на скамью в Башне Ворона, Айру наконец встанет во главе пограничных войск и уж точно не повторит ошибок прежнего командующего. Отец Мавата отказал Айру в аудиенции, зато того принял Гибал и кое-кто из распорядителей. Впрочем, на последних он, как ни старался, не произвел благоприятного впечатления.

Гибал, напротив, оказал Айру радушный прием – в конце концов, его отец заседал в совете, а Гибал в ту пору обхаживал всякого распорядителя в расчете на будущую поддержку. Не удивлюсь, если брат Глашатая, не чаявший перенести скамью через пролив, обрадовался союзнику, обещавшему избавить его от помехи, способной воспрепятствовать дерзкому плану.

Меж тем за лесом Мават организовал регулярные патрули, хотя после провальной атаки на лагерь вербы затаились. Не было даже мелких набегов – всю зиму никто не посягал на хутора и селения к югу от леса, а связные и гонцы, посланные Маватом, не приносили тревожных вестей. Правда, молва гласит, будто, странствуя под серым небом, среди девственной белизны, мальчишка-гонец заметил на вершине гряды, отмечавшей южную границу Ирадена, рысь. Она не шелохнулась, когда он проезжал мимо, и якобы следила за ним. А как известно, в облике рыси предстает вербская богиня Охотница.

Гонец доложил об увиденном, однако его подняли на смех – подумаешь, испугался рыси, какие в избытке водятся в этих краях! Возвратившись в лагерь (и не обнаружив ничего подозрительного на обратном пути), он отправился прямиком к тебе, уверенный, что ты воспримешь его слова всерьез. И передашь их Мавату.

Так и случилось.

– Похоже на Охотницу, – изрек Мават, выслушав тебя. – Сомневаюсь, что вербам вновь удастся привлечь ее на свою сторону, но кто знает? Они чуть не одолели нас. И одолели бы, поступи Айру по-своему. Страшно вообразить, во что бы вылился наш разгром! Ворон, безусловно, защитит Ираден, но мы лишимся большей части войска, а то и всего. Что тогда станется с Ираденом? У вербов произошли разительные перемены. Новый авторитет у царя, новые веяния среди военачальников. Ох, не к добру это, не к добру. Но пока не узнаем наверняка, предпринять ничего нельзя. Посмотрим, какие вести принесут наши лазутчики.

Однако за зиму новых сводок не поступило.

На закате, отужинав бобами и соленой лепешкой, сдобренной густой сметаной, ты поднялся в свою каморку, прихватил свернутое в рулон тонкое шерстяное одеяло и поспешил на площадь к Мавату.

– Хвала Ворону, – пролязгал зубами тот. – Я уж думал, ты не вернешься.

Ты отдал одеяло, и Мават закутался в него как в плащ.

– Чуть не околел! Камни просто ледяные.

– Тебе нет нужды сидеть здесь всю ночь, господин. Ручаюсь, так не принято. А если и принято, на площади все равно ни души. Переночуешь в тепле, а утром начнешь сызнова.

– Мысль, конечно, заманчивая, – согласился Мават. – Но тогда мой дядюшка – или досточтимый лорд Радих, с которым они в одной упряжке, – объявит всем и каждому, что я настроен несерьезно, а посему не заслуживаю внимания.

– Вполне вероятно, господин.

– Не вероятно, а так и есть! – огрызнулся Мават, но быстро взял себя в руки. – Кто отирался подле тебя?

– Ксуланцы, – доложил ты.

– Чудны́е дела тут творятся, – протянул Мават. – Порт – вот единственное, ради чего стоит ломать копья в граде Вускции. Порт и все, что через него проходит. Однако ксуланцы отчаянно рвутся туда. Спрашивается – зачем?

Ты покосился на часовых, маячивших у запертых крепостных ворот, хотя никто из них не смотрел ни на тебя, ни на Мавата, а ваш шепот даже на пустынной, гулкой площади не достигал чужих ушей.

– А что идет через град Вускцию? – полюбопытствовал ты, глядя на Мавата сверху вниз.

– Да все! – коротко хохотнул Мават. – Шелка, самоцветы, меха. Вяленая рыба. Соль. Пряности и вино. Олово. Медь. Стекло и металл. Рабы.

– Ксуланец, беседовавший со мной, сказал, будто на крайнем севере водится золото.

Мават презрительно фыркнул:

– На севере нет ничего, кроме вечной мерзлоты. Ну и рыбы. И китов. Хотя киты вроде тоже из рыб.

Зависит от того, что подразумевается под рыбой.

– Не знаю, водится там золото или нет, да и беседовавший со мной ксуланец не шибко переживает по этому поводу. Ну а в случае удачи его соотечественникам захочется странствовать через воды града Вускции без помех, доставлять ценный груз на родину, – заключил ты.

– С золотом или без, контроль над проливом – лакомый кусок. Ради такого можно попробовать привлечь тебя на свою сторону.

– Но, господин, Ксулах слишком далеко, чтобы тревожиться из-за нас.

– Как знать. А пока наблюдай, слушай. Мотай на ус.

– Хорошо, господин.

– Меж тем дядюшка обязательно предпримет меры, удостоверившись в серьезности моих намерений. Мне грозит опасность. Да и тебе тоже. Боюсь, тебе даже больше, меня он поостережется тронуть у всех на виду. Никакой титул не спасет его от гнева народа Вастаи – не говоря уже о совете и Обители, – вступи он со мной в открытую конфронтацию. А вот ты – удобная мишень. Берегись.

– Непременно, господин.

– Ну а пока, – зябко поежился Мават, – не раздобудешь мне пряного пива?

Наутро ты чуть свет вышел с постоялого двора, не удостоив взглядом завтракавших ксуланцев, и зашагал по городу. Казалось, ты бесцельно прогуливаешься, бродишь туда-сюда. Доводилось ли тебе прежде бывать в городах, подобных Вастаи? Скромный по сравнению с градом Вускцией, лежащим через пролив, он меж тем превосходил размахом большинство ираденских поселений. Задумывался ли ты о том, что видел, слышал и обонял на своем пути? Очутившись на окраине, где трудились кожевники, размышлял ли ты о том, почему запах мочи и гниющей рыбы, от которого ты так кривил лицо, не проникает в примыкающие кварталы? Гадал ли, чем плавят металл и раздувают меха, когда под оглушительный лязг молотов проходил мимо кузницы? Поравнявшись с колодцем, терзался ли догадками, за счет чего в многолюдной Вастаи с ее обилием отходов человеческой жизнедеятельности вода остается чистой и безопасной для питья? Прогуливаясь по мощеной площади вдоль рядов, где торговали всякой всячиной: хлебами – обычными, нашпигованными сухофруктами, приправленными корицей, кардамоном и шафраном; полевыми травами; сырами; отрезами шерстяной ткани, выкрашенной лишайником в оранжевые, зеленые и желто-коричневые тона; свежей капустой и прошлогодними яблоками, – задавался ли вопросом: почему в городе, раскинувшемся подле густого леса, практически все построено из камня? Скорее всего, нет. Но поскольку ты производишь впечатление человека вдумчивого, небольшая вероятность все же имеется.

Дорога вывела тебя к Обители Безмолвных – чуть ли не единственному деревянному зданию в округе, стоявшему на окраине поселка, каковым Вастаи был в довороновские времена. На заборе болтались обрывки и клочки окровавленной шерсти, с частокола свисали подношения: связки зубов, яйца, перья (кроме вороновых!), волосы. Гравиевая тропинка тянулась через поросший травой двор к потемневшей двери, подле которой высился деревянный столб с выпученными глазами и разинутым ртом. Тропинку обрамляли шесты покороче, все – обагренные кровью, с привязанными лоскутами или клочьями волос. Вход во двор не запирался, но и без того редкий ираденец отваживался ступить на территорию Безмолвных.

Шесты знаменуют обращения к богу, который многие десятилетия не удостаивал их ответом, тем не менее ираденцы продолжают взывать к нему, и, если вдруг к богу Безмолвных вернется хотя бы крупица его могущества, нескончаемые просьбы (надеюсь!) снова повергнут его в анабиоз. Мне бы очень хотелось сказать, что бог Безмолвных мертв, однако я не осмеливаюсь, поскольку не уверен в правдивости своих слов.

Улица, на которой ты очутился, вела на площадь перед крепостными воротами – вы с Маватом проезжали по ней в день своего прибытия, но едва ли обратили внимание на деревянное строение. Вопреки моим догадкам ты не стал делать подношение, а пристально наблюдал, как три юные девы, приблизившись к относительно свободному участку забора, порезали кончики пальцев и, неустанно бормоча молитвы, капнули кровью на узкие полосы ткани, которыми привязали свои локоны к частоколу. (Обычно так в Вастаи просят ниспослать хорошего мужа или счастливый брак. Однако девы взывали к лесу, чтобы тот сохранил их дружбу до конца дней и уберег от замужества.) Более никто не подошел к зданию, но всякий проходящий мимо молился себе под нос или почтительно кланялся.

Впрочем, время поистине значимых просьб еще не настало. Они совершались в условленный час, глубокой ночью, под бдительным взором почтенных матрон, посвященных в тайны Безмолвных. Бога по-прежнему чтили, хотя человеку постороннему, не знакомому ни с Ираденом, ни с лесом, здание совета показалось бы заброшенным.

Развернувшись, ты отправился на постоялый двор, где застал башенного прислужника в черной блузе; он потягивал пиво и настороженно косился на ксуланцев. При виде тебя прислужник поднялся:

– Ты Эоло, соратник лорда Мавата?

– Да, – коротко отозвался ты.

Слуга залпом осушил кружку и поставил ее на стол:

– Глашатай Ворона требует тебя к себе.

Вы прошествовали мимо Мавата, не удостоившего тебя взглядом, в крепость, где каждый встречный при виде тебя прикидывался безучастным. Из крепости – в башню, оттуда – вверх по лестнице, в залу, где вас с Маватом принимали в день приезда. Сегодня в зале не было ни ксуланцев, ни советников, только облаченный в белое Гибал восседал на резной скамье, венчавшей помост, подле которого на треноге пылала медная жаровня, призванная хоть немного прогреть стылые каменные стены.

– Приветствую тебя, Эоло. Ты ведь Эоло? – уточнил Гибал.

Ты уставился в пол и сдержанным, церемонным тоном откликнулся:

– Приветствую, Глашатай Ворона.

– Насколько мне известно, ты сражался с моим племянником плечом к плечу. А коли так, человек ты толковый – Мават не взял бы в соратники глупца! – и должен понимать, какой нрав у твоего господина.

Твой взгляд был по-прежнему устремлен вниз. Уловил ли ты, почуял едва различимую вибрацию, несмолкаемый скрежет?

– Не совсем понимаю, о чем вы толкуете, Глашатай Ворона.

– Перестань, Эоло!

Ты слегка поежился – то ли от холода, то ли от сходства голоса Гибала с Маватовым.

– Вспыльчивость Мавата – притча во языцех. Сейчас он контролирует себя многим лучше, чем в детстве. Но все равно затвориться на двое суток в комнате, бросив тебя на произвол судьбы, неустроенного, голодного, – уму непостижимо! Хорошо хоть Зизуми позаботилась о тебе, не оставила своей милостью. А не вмешайся она, какая бы участь тебя постигла?

Гибал умолк, по всей видимости ожидая твоего ответа, однако ты неотрывно глядел себе под ноги.

– Но теперь, – Глашатай взмахнул рукой, очевидно указывая на площадь, где изваянием застыл Мават, – это не приступ гнева, а бунт. Самый настоящий бунт. Прямая угроза моей власти. Мой племянник затеял опасную игру. Я надеялся, холод образумит его, но он, похоже, всерьез настроен обратить население Вастаи против меня. А может, против всего Ирадена.

Гибал сокрушенно покачал головой, хотя ты никак не мог этого видеть.

– Как же ему не терпится занять скамью, если в своем слепом желании он подрывает самые основы поста, которого алчет, не задумываясь, чем его поступок обернется для Ирадена. Как можно доверить такому человеку управление страной?

Ты перевел дух.

– Позвольте говорить начистоту, Глашатай, – выпалил ты на одном дыхании, словно боясь передумать.

– Конечно, говори как есть! Настаиваю! – подстегнул Гибал.

– В последнее время господину Мавату пришлось несладко.

– И не только ему! – парировал Гибал. – Жаль, что в своем эгоизме он совсем не думает о других. Весь в отца, как ни прискорбно осознавать. Тот тоже ставил собственные интересы превыше всего, вплоть до обязательств перед Ираденом!

Ты не ответил, стараясь унять дрожь, вызванную, полагаю, страхом и напряжением, совершенно естественными в такой ситуации.

– Я понимаю, племянник расстроен и отказывается верить в бесчестье отца. Мне не хотелось оглушать его печальным известием с порога, однако он вломился сюда сразу по приезде.

Ты дернулся, как будто намереваясь возразить, что именно Гибал затребовал Мавата к себе, именно Гибал выбрал время.

– Послушай, Эоло. Я поступил так ради блага Ирадена и самого Мавата. Долг перед Вороном не оплачен. Когда мы обратились к нему за советом, он ответствовал: «Сие недопустимо. Уже близится час возмездия». Вероятно, возмездие уготовано для отца Мавата, но как знать? Вдруг аватар вылупится и Ворон, обретя ясность речи, потребует плату с того, кто уже восседает на скамье? Тогда вся ответственность падет на меня.

Не покоробили тебя эти доводы, ведь рано или поздно всякий Глашатай должен платить по счетам.

– При таком раскладе Мават, займи он скамью, будет вынужден принести себя в жертву. Только вообрази, какая трагедия! Твой господин молод, преемника у него нет. Своей кандидатурой я предотвратил печальный исход. Если Ворон пожелает, пусть взыскивает плату с меня, а Мават, следуя предназначению, взойдет на скамью. Если мне повезет протянуть на скамье чуть дольше, у Мавата будет время укротить свой буйный нрав и научиться терпению, столь необходимому всякому, кто правит страной. Надеюсь, ты поспособствуешь ему в этом начинании. Очень надеюсь. Но прежде образумь его, пусть перестанет испытывать судьбу.

Ты набрал в грудь побольше воздуха, придал лицу почтительное выражение и наконец поднял взор.

– Одобрила бы матушка Зизуми мое назначение, пойди оно Мавату во вред? – упорствовал Гибал.

– Глашатай, я всего лишь крестьянский сын и ничего не смыслю в таких вещах, – произнес ты. – Скажи, как Ворон являет свою волю без аватара?

– Отсутствие аватара осложняет процесс, – нахмурился Гибал. – Существенно осложняет.

– Глашатай, господин Мават уверял, что вправе задать Ворону терзающие его вопросы.

– Разумеется, – подтвердил Гибал. – И если бы он испросил дозволения обратиться к Ворону, вместо того чтобы уединяться на двое суток, а после затевать со мной публичную склоку, давно бы получил ответы.

В твоем взгляде промелькнула тень сомнения, хоть ты и старался ничем его не выдать. В памяти наверняка всплыло, как Мават добивался аудиенции у Ворона и как отчаянно воспротивился этой просьбе Гибал.

– Твоя преданность Мавату делает тебе честь. Он доверяет тебе, и теперь понятно почему. Мне – и Ирадену – нужно, чтобы ты употребил это доверие на всеобщее благо. На благо самого Мавата. Сейчас я призову лорда Радиха и ты обратишься к Ворону от имени Мавата. Надеюсь, его ответы убедят преемника взяться за ум.

Выслушав наставления Гибала, Радих вытаращил глаза.

– Юноша, – изрек наконец он, то ли приняв какое-то решение, то ли разгадав неведомую головоломку, – тебе выпала честь, какой редко удостаиваются люди твоего положения. Уповаю на твое благоразумие.

– Благодарю, господин. – Ты склонил голову то ли в знак уважения, то ли в попытке скрыть свои истинные чувства.

– Но поскольку речь идет о преемнике Ворона, – заливался Радих, – мы вынуждены пойти на радикальные меры. Хотя Мават предпочел оскорбления диалогу, Глашатай Ворона по-прежнему блюдет его интересы.

– Я здесь исключительно ради господина Мавата, – отвечал ты, уставившись в пол, чтобы никто не мог разглядеть гримасу (страха? раздражения? гнева?), исказившую твои черты.

– Честь тебе и впрямь выпала уникальная, – подхватил Гибал. – Как заметил лорд Радих, мы идем на такой шаг только ради Мавата. Надеюсь, ответы Ворона – за которыми он мог обратиться самостоятельно, прежде чем баламутить народ Вастаи, – надеюсь, предполагаемые ответы разрешат все его сомнения.

Совладав с собой, ты наконец оторвался от созерцания каменных плит:

– Глашатай, не ты ли говорил, что в последний раз Ворон отвечал уклончиво?

– В отсутствие аватара речи Ворона всегда уклончивы, – пояснил Радих. – Истолковать их под силу лишь человеку мудрому, сведущему. Ты еще молод, импульсивен и не осознаешь, пока не осознаешь, что очевидное не всегда истинно. Такие вещи приходят с опытом.

– Безусловно, господин, – снова поклонился ты.

– Пора, – объявил Гибал, поднимаясь со скамьи. – Молодости не свойственно терпение, предлагаю не испытывать запасы Эоло.

Спустившись с помоста, он направился к единственному выходу из залы, откуда вверх и вниз тянулись каменные ступени. Вы с Радихом поднялись за ним по лестнице, миновали следующий этаж, задрапированный синими и желтыми полотнищами и охраняемый двумя слугами в черных ливреях (при виде Гибала часовые почтительно посторонились), и вскоре очутились на крыше Башни Ворона.

В лицо тебе ударил сквозняк. По весеннему небу плыли редкие облака, низкая каменная стена, опоясывающая вершину башни, заслоняла вас от пронизывающего ветра, однако его порывы начисто выдували все тепло. На севере мерцали серо-голубые воды пролива, покрытые барашками волн; белели корабельные паруса. Чтобы увидеть порт Вастаи, тебе понадобилось бы взобраться на северную стену, зато с площадки открывался вид на белоснежные причалы града Вускции в парусах и рангоутах, на скопление складов и раскинувшийся за ними город. На юго-востоке синело Горбатое море. На северо-западе, до самого горизонта, простирался открытый океан. Обернувшись, ты узрел бы окрестности Вастаи, луга и бескрайний лес.

– Потрясающее зрелище, – заметил Гибал. – Редко кому выпадает привилегия насладиться им.

– И эта привилегия выпала тебе, юноша, – вторил Радих. – Гордись.

– Да, господин, – послушно отозвался ты.

Подобно приемной зале, крыша отличалась скудностью обстановки. Вдоль стены стояли каменные сиденья, в центре высилась четырехфутовая платформа, увенчанная грудой веточек и прутьев.

– Гнездо Ворона, – сообщил Гибал и жестом велел тебе подойти. – Держись на расстоянии пары футов, только Глашатаю или преемнику дозволено подступать ближе, но, коли ты здесь, смотреть не возбраняется. После доложишь обо всем Мавату, дабы тот не усомнился в моей искренности.

Ты осторожно шагнул вперед, устремив немигающий взор на зеленое в коричневую крапинку яйцо, обложенное мехами и перьями вперемешку с лоскутами шерстяной ткани. Потом медленно обогнул платформу, как будто силился запечатлеть в памяти каждую деталь или осмысливал увиденное.

На полпути ты замер, уставившись на большую неглубокую миску с водой и валяющуюся неподалеку разделанную тушку кролика. Подле зиял темный проем, за ним различались каменные ступени сродни тем, по которым вы взбирались на крышу.

– Птицу, которая откладывает аватар, надлежит кормить, – пояснил Гибал, перехватив твой взгляд. – Да и аватар, вылупившись, питается не воздухом. Обеспечивать его всем необходимым – ежедневная прямая обязанность Глашатая.

Гибал не обманул, хотя добывают, готовят и приносят снедь слуги. Глашатай лишь совершает подношение.

– Конечно, Глашатай, – пробормотал ты, украдкой косясь на проем.

Ручаюсь, тебя не на шутку занимало, откуда он взялся и куда ведет. Наконец, оторвавшись от созерцания заповедной лестницы, ты завершил обход.

– Правильно, юноша, правильно, – одобрительно закивал Радих. – Смотрю, ты в полной мере ощутил почтение, какое каждый ираденец обязан испытывать перед богом, ниспославшим нам свою благодать.

– И перед деревьями в лесу, – непроизвольно, как мне почудилось, добавил ты, изобразив левой рукой короткий жест.

На Гибала сцена явно произвела впечатление:

– Редкая приверженность в наши дни. Отрадно видеть.

– Воистину, – подхватил Радих, немало потрясенный твоей репликой. – Самое главное, суть, которую мы пытаемся донести до тебя… юноша… – Он запнулся, точно потеряв мысль. Впрочем, замешательство продлилось недолго. – Не всякий способен претендовать на титул Глашатая. Преемником мало родиться, им нужно стать. Достойных кандидатов очень, подчеркиваю, очень мало. По пальцам перечесть.

– В точности как сказывал Глашатай Ворона, – мрачно отозвался ты.

Судя по тону, ты определился с линией поведения, с некой стратегией, возникшей или упрочившейся на основании увиденного и услышанного.

– Как действуем дальше? Что от меня требуется?

Гибал кивнул на Радиха, который извлек из складок мантии черный шелковый мешочек, расшитый золотом.

– Пока аватар в яйце, у него нет уст для изречения воли, – завел Радих. – Впрочем, уста могут наличествовать в зависимости от стадии созревания. Но даже если уста, вернее, клюв успел сформироваться, скорлупа скрадывает звук и зачастую искажает его.

Он умолк, ожидая твоей реакции.

– Благодарю, господин. Вы все доходчиво объяснили, – произнес ты с самой почтительной миной.

– Теперь, – продолжил Радих, сопроводив твою реплику одобрительным кивком, – следует задать вопрос в надлежащей форме… – Он осекся, взглянул на Гибала. – Прошу прощения, Глашатай, о чем будем спрашивать?

– Итак, Эоло, – поощрительно улыбнулся Гибал. – Какие три-четыре вопроса удовлетворят Мавата и развеют его тревоги?

– Глашатай Ворона, правильно ли я понимаю, мне дозволяется задать вопросы, какие задал бы господин Мават, очутись он сейчас здесь?

– Все верно. Либо спроси о том, что, по твоему разумению, избавит Мавата от сомнений и пойдет во благо ему и всему Ирадену, – посоветовал Гибал. – Как я уже говорил, он мог сделать это сам, а не вступать в открытую конфронтацию. Только не трать понапрасну наше время и не испытывай терпение Ворона. Я уверен в твоей благонадежности, иначе не привел бы тебя сюда, но предупредить тем не менее обязан.

Ты посмотрел на гнездо, нахмурился, словно размышляя о чем-то, хотя, бьюсь об заклад, вопросы оформились в твоей голове еще по дороге сюда, а при виде заповедной лестницы к ним добавился новый.

– Я готов, Глашатай, – объявил ты чуть погодя. – Хочу узнать: где находился отец господина Мавата, когда умер аватар?

Вопрос напугал Радиха так, что тот выронил шелковый мешочек. От удара горловина раскрылась, и на каменный пол посыпались отполированные деревянные шайбочки с медной инкрустацией.

– Не сочтите за дерзость, – пробормотал ты, пока твои спутники в ужасе таращились на рассыпанные сакралы. – Вы повелели отыскать ответы, способные восстановить мир в душе господина Мавата, а он наотрез отказывается верить, что его отец дезертир. Но коли Ворон подтвердит эти опасения или даст понять, что иначе его исчезновение объяснить нельзя, тогда господин будет вынужден посмотреть правде в глаза.

– Ясно, – кивнул Гибал, не отрывая взгляда от дисков. – Радих, собери амулеты, и мы должным образом повторим вопрос.

– По-моему, Глашатай, мы уже получили ответ, – возразил Радих. – Таких случайностей не бывает, не в священном месте, во всяком случае.

– Может, ты и прав, – протянул Гибал.

Заметил ли ты его нервозность? Сумел ли прочесть ответ?

Радих сумел и не замедлил озвучить прочитанное: Слышен ли тебе мой глас из недр?

– Не сочтите за дерзость, – повторил ты, – но я никак не возьму в толк, о чем речь. Уверен, господину Мавату это тоже покажется бессмыслицей.

– Ответы Ворона оспаривать не принято, – бросил Радих и наклонился собрать рассыпанные кругляшки. – Мне нужно подготовиться, прежде чем ты задашь второй вопрос.

Распрямившись, он перетряхнул содержимое мешочка, ослабил стягивающую горловину тесьму и поднял его на вытянутых руках.

– Ворон Ирадена! Бог Вастаи! – торжественно воззвал Гибал. – Явившись в Вастаи, ты поклялся трудиться на благо и процветание Ирадена. По той же причине мы собрались сейчас здесь, просить твоей помощи в деле чрезвычайной важности. Я твой Глашатай, рукоположенный Безмолвными, а твои амулеты, согласно давней традиции, в дланях Радиха, старейшины Распорядительного совета. Мы жаждем твоих ответов и напутствий.

– Спрашивай, юноша, – позволил Радих.

– Где сейчас отец господина Мавата? – выпалил ты.

Радих перевернул мешочек, встряхнул – из горловины посыпались сакралы: Древность. Звезды – нет. Отрицание звезд. Древо. Медведь. Вода.

Сосредоточенно разглядывая символы, вы с Радихом не видели, какое облегчение промелькнуло на лице Гибала.

– Мы уже задавали этот вопрос и получили столь же уклончивый ответ. Иных Ворон по неведомой причине не дает пока в принципе.

– Думаю, толковать это нужно так: отец лорда Мавата находится там, где холодно, куда не проникает свет звезд. Где-нибудь на ледяных просторах крайнего севера, – заключил Радих.

– У лорда Радиха огромный опыт толкования воли богов, – вклинился Гибал. – Старейшина Распорядительного совета всегда присутствует при процедуре. На его веку уже сменилось двое Глашатаев, не считая меня, а искусству толкования он обучался у прежнего старейшины. Лично я всецело доверяю его мнению.

– Глашатай Ворона, я совершенный профан в таких делах, поэтому вполне полагаюсь на господина Радиха, – закивал ты.

– У тебя еще остались вопросы, юноша? – полюбопытствовал Радих.

Ручаюсь, в голове у тебя теснилось множество вопросов, на которые ты желал получить ответы – ответы, открывшие бы, что в действительности произошло, и происходит по сей день и как обратить ситуацию в свою пользу. Не сомневаюсь, все они вертелись у тебя на языке, однако ты не рискнул задать их под пристальным взором Радиха, готового в любую секунду предупредить навострившего уши Гибала о тайной подоплеке твоих изысканий.

– Глашатай Ворона, – проговорил ты, придав голосу искреннюю озабоченность, – мне велено задавать вопросы, способные умиротворить господина Мавата. Уверен, его вопиющее поведение объясняется не только тревогой за отца, но и обеспокоенностью судьбой Ирадена. Одолевающие меня вопросы уместны для преемника Ворона, но, боюсь, в моих устах они прозвучат недозволительно, а то и вовсе кощунственно.

– Сомнения делают честь твоему здравому смыслу, – похвалил Радих. – Однако ты здесь не сам по себе, а от имени лорда Мавата. Мы это прекрасно понимаем, верно, Глашатай?

– Ну разумеется, – любезно улыбнулся Гибал. – Не стесняйся, Эоло, говори без утайки. Мават должен обрести покой. В конце концов, он мой преемник. Во имя Ирадена, пускай прекратит валять дурака, оденется и вернется к своим прямым обязанностям. Спрашивай все, что заблагорассудится, я настаиваю.

– Тогда, по твоему настоянию и твоею милостью, Глашатай Ворона, я задам еще два вопроса.

Гибал одобрительно кивнул Радиху.

– Слушаю тебя, юноша, – изрек тот.

– Станет ли лорд Мават Глашатаем Ворона?

Ты устремил взгляд на сыплющиеся из мешочка амулеты, однако краем глаза успел – как мне почудилось – покоситься на Гибала. По его лицу тенью промелькнуло странное выражение, мгновенно сменившееся прежним участием.

– Слышишь меня? – прочел Радих. – Станет, станет, когда придет сюда. Приведите его, я скажу, он внемлет. Слышишь?

– Станет, – эхом повторил Гибал. – Весьма недвусмысленно и красноречиво. Ворон не дает прогнозов на будущее, если у него есть хотя бы крупица сомнений. А сейчас он говорит, что сам ответит Мавату, если тот соизволит явиться. Передай это господину, Эоло. Передай в точности!

– Глашатай Ворона, – залебезил ты, пока Радих собирал сакралы и складывал обратно в мешок, – есть еще один вопрос, который, я полагаю, не на шутку занимает господина Мавата.

– Задавай, – провозгласил Радих, вытянув руки.

– Чего здесь понадобилось ксуланцам?

Гибал нахмурился:

– Они следуют на север, приехали просить дозволения пересечь пролив, поскольку это кратчайший и самый безопасный маршрут. Зачем вдаваться в такие пустяки? Спроси о чем-нибудь насущном.

– Глашатай Ворона, – возразил ты, – мне поручено унять тревоги господина Мавата. Несчастья, выпавшие на его долю, – это одно. А умысел ксуланцев – другое.

– Верно, верно, – поддакнул Радих.

– Поэтому, – упорствовал ты, – с вашего позволения, чего понадобилось ксуланцам, не замешаны ли они в исчезновении отца господина Мавата?

В следующий миг вы содрогнулись от резкого порыва ветра. Радих выронил мешочек, ветер подхватил его, перевернул.

– Обман. Услышь меня. Услышь, – прочел Радих. – Какая разрозненная груда! Один сакрал поверх другого, иные валяются россыпью. Вор завладел властью. Приведите его. Хм… – Старейшина осекся. – Не знаю, в каком порядке это трактовать. Неприемлемо. Последние слова. Последний шанс все исправить. Приведите его. Уплатить долг… Или – посмотреть на яйцо? Или – украденный у яйца долг? В каком порядке толковать?

– По-моему, нужно переспросить, – посоветовал Гибал. – Тут какая-то бессмыслица, абсолютно нехарактерная для Ворона. Истинный ответ наверняка сокрыт среди нагромождения символов. Уверен, бог удостоит нас – точнее, Мавата – более внятной реплики.

– Вообще-то, – протянул Радих, сосредоточенно изучая сакралы, – переспрашивать Ворона не принято. Ответ есть ответ, каким бы уклончивым и запутанным он ни был. Но поскольку у нас особый случай, можно рискнуть.

– Нужно, – подстегнул Гибал.

Радих собрал сакралы и снова воздел открытые ладони:

– Бог Вастаи, зачем явились сюда ксуланцы?

Ты моргнул и опустил голову – то ли в знак благодарности за второй шанс, то ли в попытке скрыть недовольство тем, что старейшина сократил твой вопрос вдвое.

Радих перетасовал сакралы и выудил первый:

– Войди. Сам. – Деревянные шайбы сыпались из горловины одна за другой. – Ягненок. Подношение. Умилостиви. Не. Спрашивай. Юный. Довольно. Под. Счастливый. Финал. Яблоко. Верни. Не. Исправить.

Из груди старейшины вырвался тяжелый вздох:

– Совсем иной смысл. Не могу прочесть.

– Зато я могу, – вмешался Гибал. – «Не спрашивай, юный» означает, вероятно, что Ворон не желает впредь отвечать Эоло – точнее, Мавату. Вместе с тем он пророчит счастливый финал. Хотя… нет, пророчит. «Войди» – Мават должен вернуться в родные стены. «Ягненок, подношение, умилостиви» – тут все очевидно, бог требует принести ему в жертву ягненка. Выполнить это легко, завтра я распоряжусь. Насчет «не спрашивай, юный», вероятно, Ворон счел сомнения Мавата оскорбительными. В остальном сакралы гласят, что закончится все хорошо, если Мават исправит свои ошибки.

– Да, да, – озадаченно пробормотал Радих и уже увереннее добавил: – Безусловно, так и есть. Все верно.

– Доложишь Мавату обо всем, что видел и слышал, – велел Гибал. – Слово в слово.

– Конечно, Глашатай Ворона, – заверил ты. – Благодарю за оказанную мне честь.

– Я доверился тебе ради племянника, – бросил Гибал. – И ради Ирадена. Помни об этом. А теперь ступай.

Жрица сама, не ссылаясь на меня, убедила племя не мстить за бойню в Речном становище. Кальюты не отправились на север сводить счеты. Переносить лагерь тоже не стали, побоявшись, что в злачных местах обосновались иные народы, а нынешнее становище, утверждали старейшины, расположено на отшибе, врагу сюда не добраться. Если же цокчи вдруг явятся, то не застанут кальютов врасплох.

– Кроме того, – справедливо заметил кто-то из старейшин, – Сила и Кротость благоволит нам.

Впрочем, они не полагались всецело на мою защиту: охотники несли дозор, простые обыватели тоже держали ухо востро, беззаботные дни канули в небытие.

Когда Мириада возвестила о прибытии цокчей, я обозрел окрестности. Вдоль низкой горной гряды бежал ручеек. По другую сторону от него зеленели холмы, не сокрытые от бдительного ока ничем, кроме редких кустов да замшелых камней, за которыми налетчикам не затаиться. Но не решил ли враг подкрасться с северо-западных холмов? Я всматривался в них, но не увидел ничего, кроме травы и вздымавшихся склонов. Выводов напрашивалось два: либо неприятель умело слился с пейзажем, либо еще не подобрался близко к лагерю. Впрочем, какая бы картина ни открылась моему взору, это не опровергало слов Мириады. Ошибиться она не могла.

Не раздумывая, я опрокинул заветный мешочек жрицы и поведал ей о беде. Мгновение спустя она уже спешила в соседнюю юрту.

– Им необходимо вооружиться. Дети, отправившиеся к реке по ягоды, должны возвратиться по домам, – перечислял я. – Не понимаю, почему жрица до сих пор не подняла тревогу?

Из юрты, куда вошла жрица, выскочил мальчишка и опрометью бросился в ближайший шатер.

– Подняла, – уверила Мириада. – Племя поступает мудро, делая вид, будто ничего не произошло. Пускай налетчики думают, что сумеют застичь их врасплох.

– Получив известие о грядущей атаке, племя у подножия обязано взяться за оружие и разгромить захватчиков, – упорствовал я.

– Скажи, друг мой, почему ты не обратишь неприятеля в бегство одной лишь силой своего слова?

Из-за полога, за которым скрылся мальчик, вышла женщина. С самым непринужденным видом она перекинула через руку корзинку с грибами и неспешно двинулась к следующей юрте.

– Мне неведомо, где сейчас враг и какими ресурсами он обладает. А неопределенные фразы чреваты осложнениями и для меня, и для племени. Если оговорюсь ненароком, пострадают люди. Сам того не желая, я могу причинить им вред.

– Верно, – молвила Мириада. – Кроме того, ты, по незнанию, можешь изувечить, а то и вовсе погубить себя.

– Не исключено и такое, – согласился я.

– В таких ситуациях людям пристало действовать, а не рассуждать, однако принцип у нас единый. Пусть собирают информацию, а после определяются, как лучше поступить. Ну а мы понаблюдаем.

В следующий миг у меня случилось помутнение, по-другому не описать.

Сквозь пелену, окутавшую разум, до меня донесся исступленный зов жрицы. В мирном, беззаботном лагере творился хаос. Бледнолицые, светловолосые цокчи с хохотом бродили среди юрт. Жрица распростерлась у порога своего шатра; из ее горла торчал нож, под телом расплывалась лужа крови. Ее руки конвульсивно сжимались, точно силились дотянуться до рукояти, но через мгновение она застыла. Бездыханная. Жрица, обретавшаяся подле меня с малых лет, свободно и доверительно, а временами преданно беседовавшая со мной. Как с другом.

– О! – истошно гудела Мириада. – О, кое-кто жестоко раскается в содеянном, и клянусь, это буду не я! Какой бог потворствовал этим негодяям?

Обвинения Мириады не были беспочвенными – только бог мог затуманить наш рассудок.

Ее стенаниям и умозаключениям я внимал вполуха. Меня не столько занимало дерзновенное вмешательство в наш разум, сколько тот факт, что жрица сумела воззвать ко мне, пробудить ото сна – но было уже слишком поздно. Осознание несправедливости, горечь от нанесенного мне чудовищного оскорбления вытеснило прочие мысли.

– Бог, сотворивший это… – заговорил я.

– Опомнись! – воскликнула Мириада. – Не делай опрометчивых заявлений!

– …покойник, – молвил я вопреки предостережению.

Эффект сказанного обрушился, точно лавина раскаленного металла. Сохранилось лишь ощущение слабости, боли и окружавшего меня камня. Камня, что составлял часть меня или иного, чуждого. Не знаю, все было как в тумане. Рассудок погрузился во тьму. Сколько это продлилось – неизвестно.

Постепенно ко мне вернулось зрение. Я огляделся, но увидел только снег и лед. Меня поглотил снежный кокон. Значит, наступила зима. В такую пору становище всегда пустует. Я не пытался пробить ледяную толщу, а молча распростерся под ней. Безропотный. Изможденный. На небосводе луна и звезды совершали привычный цикл. Солнце хоть ненадолго, но озаряло горизонт. Пройдет время, и дни станут длиннее, надо лишь чуть подождать. Что для меня год? Мелочь. Меж тем я надеялся восстановить хотя бы толику утраченной силы. Надеялся, что молитвы и подношения – пусть даже самые незначительные – укрепят мою плоть. Однако мне не давала покоя судьба племени у подножия. Что с ними сталось? Что предприняла Мириада?

Не зря она предостерегала меня от необдуманных заявлений. Я всегда славился благоразумием, на том и погорел, поскольку до сих пор не испытывал на себе тяжких последствий опрометчивости.

Однако во мне теплилась надежда, что Мириада не оставила племя своей милостью. И крепла уверенность, что бог, покровительствовавший цокчам, мертв, в противном случае я непременно бы погиб. Погиб или стремительно ослабел в отчаянных, тщетных попытках воплотить свои слова в жизнь. Да, тот бог наверняка мертв. Эта мысль согревала. Я подожду. В процессе ожидания выяснилось, что меня не забыли – подношения по-прежнему совершались, даже в избытке, и это чувствовалось. Надо лишь немного потерпеть. Наступит весна, объявятся кальюты, Мириада и ответят на накопившиеся вопросы.

Объявились они только следующей весной, спустя год. Народу в племени убавилось, люди держались затравленно и были вооружены до зубов. Разбив лагерь, они выставили дозоры на вершинах холмов и принялись копать траншеи вокруг становища и утрамбовывать землю наподобие крепостного вала, укрепленного для надежности валунами.

– Какой бог потворствовал врагам? – едва завидев Мириаду, выпалил я.

– Не знаю, – покаянно ответила она. – Думаю, это некто малый и незначительный, одиночка, не состоящий ни в каких содружествах или альянсах и не связанный никакими обязательствами. В противном случае он бы поостерегся напасть на твой народ.

– Мой народ? – возмутился я.

– Я сейчас не в настроении спорить, – огрызнулась Мириада. – Потерпи ты пару минут и последуй моим указаниям, мы бы разгромили цокчей, а пленников представили бы народному сходу. А ты чуть не угробил себя! Мне пришлось самой справляться с налетчиками, а заодно спасать твою шкуру! У меня почти не осталось сил, зато остались – и остаются! – обязательства. Два года я зализывала раны по твоей милости!

– Почему ты просто не позволила мне умереть? – искренне изумился я.

– Твоя смерть не решила бы проблему злокозненного бога. Это во-первых, – пояснила она. – А во-вторых, ты мой друг. Хотя я страшно на тебя сердита.

Выслушав Мириаду, я погрузился в раздумья.

Сказывали мне однажды: набег на Речное становище – и лагерь у моего подножия – не обсуждался на сходе вплоть до следующей зимы. Хотя конфликт назрел многим раньше. Горстка делегатов от цокчей яростно отвергала обвинения в свой адрес. Да, говорили они, времена настали тяжелые, тяжелые для всех, на пограничных территориях процветают мародерство и насилие, но разве за минувший год сами кальюты не воровали у соседей? Разве на текущем сходе не судят кальюта, пойманного на краже лис из чужих силков?

Но самым оскорбительным цокчи сочли утверждение, будто некий бог способствовал истреблению целого лагеря и резне в другом. Это ложь, заявил их делегат, возмутительная ложь, не имеющая под собой никаких оснований. Никто из богов северного побережья или суши не стал бы участвовать в подобном. Никто из цокчей не осквернил бы себя такой просьбой. Набег совершили сами кальюты, не иначе. Если набег действительно был.

Девы, уцелевшие в речной резне, горько вопили, рвали на себе волосы и умоляли богов о возмездии. Кальют, выдернувший нож из горла жрицы, чтобы предъявить его сходу, кинулся на цокчей под испуганные и возмущенные возгласы присутствующих – сводить счеты в таком месте в такое время приравнивалось к тяжкому преступлению и влекло за собой самые серьезные последствия.

– Довольно! – воскликнула Мириада.

Ее голос потонул в общей суматохе, однако слова возымели эффект. Нападавший замер и, не выпуская из рук ножа, повалился навзничь.

– Замолчите хоть на минуту!

Все разом затихли, бросая по сторонам недоуменные сердитые взгляды.

– Выслушайте меня, прежде чем повергнуть собрание в хаос! – В гробовой тишине речи Мириады достигли людских ушей. – Я была свидетелем не резни в Речном становище, а налета на второй лагерь. Наблюдала его воочию вместе с Силой и Кротостью. Некий бог усыпил бдительность племени и затуманил наш рассудок. Очнувшись – не знаю от чего и почему, – я увидела, как облаченные в шкуры цокчи разоряют лагерь. Мое замечание о вмешательстве стороннего бога повергло Силу и Кротость в ярость, и он провозгласил негодяя мертвым. Уже больше года Горный Оплот не может оправиться от своих опрометчивых слов. Скажу прямо: на лагерь напали цокчи, покровительствовал им сторонний бог, и если он до сих пор не умер, то находится на последнем издыхании.

Тем временем кальют, вознамерившийся расправиться с делегатом, бился в рыданиях на каменистой площадке, где восседали участники схода. Только теперь бедолага осознал, какой опасности подверг свою жизнь, которая неминуемо бы оборвалась, не вмешайся Мириада. Из-за его поступка пострадали бы многие, но в первую очередь он сам, его казнили бы на месте, доведи он дело до конца. Обычно сама попытка каралась смертью, однако сход после долгих споров приговорил его к штрафу, который следовало выплатить цокчам, если тех оправдают, а если нет – Мириаде, его спасительнице. Агрессор торжественно обещал исправиться, нарек себя приверженцем Мириады и при всех поклялся впредь проявлять больше терпимости к людям. Пять лет спустя он погиб в споре за кусок оленьей туши.

Сомневаюсь, что из этой истории можно извлечь урок. Однако обо всех этих и прочих событиях я слышал лично от Мириады. Если хорошенько поразмыслить – для чего у меня есть и время, и ресурсы, – можно вообразить, какие выводы и умозаключения из случившегося сделает обыватель. Безусловно, многие из них окажутся полезными, по крайней мере для некоторых.

Сказывали мне однажды: юноша из цокчей расставлял силки и вдруг ощутил удар по затылку. Запрокинув голову, он увидал улетающую чайку. А глянув под ноги, обнаружил череп землеройки.

Потрясенный, он поднял череп, намереваясь спрятать его в торбу, однако тот заговорил с ним. Юноша не разобрал ни единого слова, однако понял главное – лишенный плоти череп вещал от имени бога.

На крайнем севере, среди обледенелых берегов северного моря, малые боги зачастую брали под крыло отдельную семью, а то и вовсе конкретного человека. Покровительствовали такие боги преимущественно в мелочах. Но мелочах немаловажных – среди бескрайних льдов и толика покровительства может спасти жизнь. Малые боги чинили сети, укрепляли рукояти гарпунов. Выбивали искры для костров, в метель помогали заблудшим путникам отыскать дорогу к юрте. Вот почему юноша несказанно обрадовался находке.

Воротившись в стан, он показал череп матери, и та посоветовала сшить для него сумку и всегда носить с собой. А еще постоянно беседовать с ним. Если семье улыбнется удача и дела пойдут на лад, юноша отблагодарит бога тюленьим жиром и прочими подношениями. Ну а постигни семью несчастье, череп надлежит выкинуть в море.

Юноше и впрямь улыбнулась удача – ни одна рыба не ускользала из его сетей, в силках было полно дичи. А череп заговорил на понятном ему языке. Сначала с запинками, но потом все свободнее и свободнее. Бог оценил гостеприимство юноши и обещал отплатить добром. Какое-то время у юноши все складывалось на редкость хорошо.

В один прекрасный день череп молвил:

– В соседней юрте обитает твой сверстник редкой красоты. Уверен, ты жаждешь его внимания.

Юноша признался, что давно питает симпатию к красавцу, однако тот не отвечает ему взаимностью.

– Не переменит ли он мнение, положи ты к его ногам несметное богатство? – искушал череп.

– Может, и переменит, – согласился юноша, но про себя подумал, что симпатия, купленная такой ценой, не стоит ломаного гроша и вызывает лишь омерзение.

– К востоку и югу отсюда раскинулись территории кальютов, – поведал череп. – У них водятся сокровища, привезенные с юга: посуда, металлические ножи, древесина в изобилии. Разве справедливо, что вся эта роскошь принадлежит им, а не тебе?

– Наверное, нет.

– Тогда слушай. Собери самых храбрых, самых надежных своих товарищей и свято следуйте моим указаниям. Доверившись мне, вы обретете богатство. Сокровища, которые ты сложишь к ногам прекрасного мужа из соседней юрты. Скажу больше, разбогатев, ты сделаешь мне такое подношение, что я сумею добиться для тебя взаимности.

На мгновение юноша поддался соблазну. Впрочем, кто упрекнет его? Объект мечтаний был не только красив, но еще умен и обаятелен. Однако сиюминутное искушение миновало, и мгновение спустя юноша осознал, какой опасности подвергся. Бог из черепа землеройки, сотворивший ему столько добра, теперь грозил обречь его на многие беды.

– Твое предложение заманчиво, – молвил он вслух. – Ты действительно способен на такое?

– Да, – подтвердил череп.

– Значит, ты куда более могущественен, чем кажешься на первый взгляд.

– Верно, – поддакнул бог-землеройка. – Признай, тебе несказанно повезло встретить меня на своем пути.

– Конечно, – согласился юноша, не чаявший поскорее избавиться от такого везения.

Поразмыслив, он решил последовать совету матери: притворился, будто несет череп к друзьям, поспешил на берег и швырнул торбу вместе с содержимым в море. После чего воздал молитву Утопленнику, заклиная его похоронить череп глубоко в своих недрах, куда не доберется человек.

Юноша не рассказывал о случившемся, пока его ушей не достигла молва о набегах на кальютов, а местный старейшина не начал выспрашивать о незнакомых богах, способных содействовать или вообще организовать подобную вылазку.

Эту историю поведали на сходе, и сход назвал появление черепа попыткой некоего бога установить свои порядки на крайнем севере. Например, отвлечь северных богов от событий на юге, где разворачивался спор между градом Вускцией и Вастаи.

Как я и говорил, ты привык, что Ираденом правят двое богов – Безмолвный и Ворон из Ирадена. Однако в давние времена их было многим больше. Прежде чем покинуть родной дом и стать солдатом, складывал ли ты груды камней на перекрестках? Поминал ли при этом Ворона? Много лет назад предназначались они отнюдь не Ворону и не Безмолвному богу. Вступив в ряды воинов, повторял ли ты вслед за товарищами молитву, где обещал пролить первую кровь за Ворона, покровителя Ирадена? Прежде эти строки адресовались иному богу, хранителю Ирадена, Кургану из Черепов, бравшему силы из воззваний и крови ираденских воинов. Думается мне, до появления Ворона Курган из Черепов был ничтожным сварливым богом, однако в соглашении, заключенном между Вороном и Безмолвным, он узрел для себя шанс обрести большее величие, недоступное тому, кто прозябает в тени леса. Некогда мелкий божок, довольствовавшийся пустячными склоками, переродился в покровителя ираденского войска. Случилось в точности так, как я и предсказывал. Все меняется. Ныне гордый Курган не нуждается в подношениях, а его имя почти не упоминается ни в Ирадене, ни в других краях.

Сказывали мне однажды: некий распорядитель, чьи угодья граничили с Безмолвным лесом, обходил свои владения и вдруг услышал детский плач. Он знал, что нужно пройти мимо, но, будучи, как гласит молва, человеком добрым и любопытным, все-таки глянул за забор, ограждавший стада от побега в чащу. Там, под сенью деревьев, среди пучеглазых столбов, знаменующих лесную границу, надрывались два новорожденных младенца.

В прежние времена горькая участь ждала всех близнецов, которым «посчастливилось» появиться на свет в Ирадене. Как известно, скрыть факт двойного пополнения невозможно. А Безмолвный бог питал совершенно непонятную мне неприязнь к близнецам. Странно, что лес в принципе заботило деторождение, ведь за долгие века своего существования ему не было никакого дела до того, что творится за его пределами.

Думается мне, лес в действительности ни при чем. Возможно, традиция избавляться от близнецов возникла в самом Ирадене или ее изобрела какая-то Матерь Безмолвных, выдав собственное желание за божественную волю. А лес не стал противиться, довольный подношением.

Как бы то ни было, с незапамятных времен близнецов Ирадена бросали на опушке на верную смерть. Существовало поверье, будто путника, забредшего в лес без дозволения бога, преследовали и пожирали призраки усопших младенцев.

Потом все изменилось. О том, почему и как это произошло, ходят разные слухи: то ли близнецы спасли лес или кого-то из его фаворитов от злой напасти, то ли приближенный Безмолвного бога, которому тот особенно благоволил, произвел на свет близнецов, вынудив благодетеля пересмотреть свои принципы. В некоторых версиях фигурирует имя Ворона. Вастаи – один из редких городов Ирадена, где можно встретить близнецов, хотя даже там к ним относятся с опаской. Во всем Ирадене на их родителей взирают с подозрением, гадая, каким проступком они навлекли на себя такую немилость. Если кто-то из Безмолвных разрешается двойней, ее немедленно изгоняют из Обители.

Распорядитель, обнаруживший младенцев, часто бывал в Вастаи, а потому не шарахался от близнецов как от чумы. Он пожалел мальчиков. Наверное, надеялся разыскать их родителей, а после доложить местной Матери Безмолвных, дабы предотвратить (или максимально сгладить) еще не свершившееся святотатство. Впрочем, спустя годы люди заподозрили, что сам распорядитель приходился малышам либо отцом, либо дедом, который вознамерился спасти родную кровь, не подвергая опасности свою возлюбленную или дочь.

Каковы бы ни были его мотивы, он забрал младенцев, пожертвовав лесу телку (что обернулось весьма затратной традицией), и отослал их в Вастаи, где они получили имена Оскель и Оким и обрели приют в крепости.

Пока ты обретался на вершине башни, Оскель с Окимом явились в Вастаи.

Явились не по своей воле, в противном случае они бы не покинули пределов града Вускции, где испокон веков не отдают близнецов на заклание. Хотя боги Вускции (да и крайнего севера) не брезгуют человеческими жертвами. Наоборот. Однако совершаются подобные подношения в произвольной форме. Уверен, в граде Вускции Оскелю с Окимом жилось куда вольготнее. Но никакое судно не переправило бы их через пролив без санкции Глашатая, хотя ираденцы путешествовали по водам свободно. Полагаю, это во многом определило характер братьев.

Ты столкнулся с ними на лестнице, когда возвращался после беседы с Гибалом и Радихом. Помнишь? Двое мужчин, практически неразличимые между собой, с короткими бородами и коротко стриженными волосами; на их лицах застыло слегка угрюмое выражение, оба одеты в простые шерстяные плащи с бронзовыми застежками – одна в форме ворона, вторая в форме дубового листа. Золота не больше, чем у тебя: у Оскеля золотой браслет на запястье, у Окима – массивное кольцо на правой руке. Хотя братья слыли людьми небедными: Оскель работал у чиновника, собиравшего дань с кораблей, курсирующих через пролив, на такой службе только наивный или чересчур порядочный человек не нашел бы способ обогатиться. Оким имел долю в торговых судах и получал процент с груза. Вообрази, какими благами он пользовался, имея в братьях Оскеля.

В Вастаи они могли явиться, разодетые в пух и прах, однако им хватило ума не дразнить Глашатая богатым платьем.

Думаю, столкнувшись с ними на лестнице, ты сообразил или хотя бы заподозрил, с кем имеешь дело. Не потому ли дернулась твоя бровь и напряглись и без того напряженные плечи? Левой рукою ты повторил жест, сделанный тобою на крыше. Повторил совсем незаметно. Однако Оскель с Окимом хорошо знали и этот взгляд, и этот жест.

Миновав крепостные ворота, ты покосился на обнаженного Мавата, который по-прежнему сидел не шелохнувшись и стучал зубами от холода. По крайней мере, сидел он на принесенном тобою одеяле, а не на голых камнях. День был в разгаре, по площади сновал народ; тебе наверняка хотелось доложить господину об увиденном, но риск, что вас подслушают, был чрезмерно велик, поэтому ты молча прошествовал мимо. Мават заметил тебя, однако не подозвал ни словом, ни жестом, хотя во взгляде сквозило любопытство. Он видел, как тебя вели в крепость, и, безусловно, жаждал подробностей.

Возвратившись на постоялый двор, ты поднялся в свою клетушку. Сел на кровать, но вскоре встал и принялся мерить шагами крохотное пространство, периодически останавливаясь и глядя в некрашеную оштукатуренную стену. Минут пятнадцать-двадцать спустя ты вновь поспешил на площадь. И замер, увидев, как Оскель и Окимом, улыбаясь, дружески беседуют с Маватом. Мават не улыбался, однако держался приветливо. Какие мысли вертелись у тебя в голове? Какие чувства обуревали? Был ли ты напуган? Растерян? Сердит? Озадачен? Или все сразу?

Какое-то время ты наблюдал, как Мават, запрокинув голову, внимает близнецам. Потом, не стерпев, направился к троице.

– Эоло! – воскликнул Мават, завидев тебя. – Познакомься с моими друзьями детства, Оскелем и Окимом. Они уже давно перебрались в град Вускцию, а вот теперь, говорят, приехали, обеспокоенные моим благополучием.

Все трое никогда не дружили, за исключением короткого периода, когда были совсем несмышленышами, далекими от классовых различий и неприязни.

– Мое почтение, лорды, – поклонился ты.

Оскель вытаращил глаза. Оким ухмыльнулся.

– Натуральные лорды, – хмыкнул Оскель и вновь обратился к Мавату: – Именно тревога за тебя привела нас в Вастаи.

– Только лишь тревога? – съехидничал Мават. – Искренне тронут. Уверен, родители вами гордятся.

У тебя перехватило дыхание. Ты, безусловно, угадал в Оскеле с Окимом близнецов, но старательно делал вид, будто не замечаешь их сходства. Было бы полбеды, заяви братья об этом вслух, но у тебя не укладывалось в голове, зачем Мават, не стесняясь, глумится над их происхождением.

Оким свирепо оскалился. На лице Оскеля не дрогнул ни единый мускул.

– Нам очень недоставало тебя, лорд Мават. Тебя и учтивости, какой ты удостаиваешь наши ничтожные персоны. – В его голосе промелькнула тень угрозы, однако дерзить в открытую Оскель не осмелился. – Славный Эоло, не принесешь ли ты своему господину и нам пива, чтобы мы могли спокойно побеседовать, обсудить, что тревожит лорда Мавата?

Он опустился на мостовую подле Мавата и сказал:

– Разумеется, до нас дошли слухи, но хочется узнать все из первых уст.

– В самом деле?

– Ну конечно, – заверил Оким.

– Представляем, какое потрясение ты испытал, лишившись законного права взойти на скамью, – искренне сокрушался Оскель. – И ради чего? Вот мы и прибыли, влекомые беспокойством и желанием выяснить, что скрывается за тревожными слухами.

Не дожидаясь следующей реплики, ты отвернулся и зашагал прочь. Пересек площадь и направился к проливу, где, завернувшись в плащ, уселся на песок и стал глядеть на волны и суда, курсирующие из порта в порт. Ты избегал смотреть на башню, хотя, ручаюсь, размышлял о ней, о своем походе на крышу, о Радихе, толковавшем послания Ворона. Размышлял о заповедной лестнице, о близнецах, встретившихся тебе на обратном пути, а ныне беседовавших с Маватом на площади.

Когда предзакатные лучи слепящими бликами заиграли на водной глади, ты зажмурился, прошептал:

– Они наверняка отправились восвояси.

Однако все сидел, пока не сгустились сумерки. Едва солнце скрылось за горизонтом, ты поднялся, стряхнул налипшие песчинки с плаща и поплелся обратно в город.

Не успел ты ступить и трех шагов под сенью крепостной стены, как кто-то схватил тебя за руку. Ты круто развернулся, занес свободную руку, и в следующий миг твой кулак врезался в лицо нападавшему, а колено – в живот. Противник выпустил тебя и согнулся пополам, судорожно хватая ртом воздух; нож выскользнул у него из пальцев и со звоном упал на мостовую. Ты потянулся за своим клинком, когда услыхал приглушенное ругательство – нападавший был не один. Его сообщник бросился на тебя и прижал к стене. Твой нож полоснул ему по ребрам, колено ударило в пах, раздался истошный крик, однако хватку налетчик не ослабил. На выручку ему уже спешил первый, который с воплем «Ворон тебя разрази!» нанес тебе мощный удар в лицо.

Внезапно с противоположной стороны улицы донеслось:

– Эй, что там у вас происходит?

На тебя обрушился кулак, утяжеленный массивным золотым перстнем. Сознание померкло, и ты провалился в темноту.

Сложно упрекать тебя за неприязнь к Оскелю и Окиму. В конце концов, они пытались тебя убить.

Но вообрази, каково им? Оскорбленный Мават дает волю гневу. А близнецы? Разве они не должны благодарить небо за сам факт своего существования? Разве им дозволено сетовать на судьбу? Злиться, негодовать? Кто из окружения не попрекал их за малейшее проявление эмоций? Кто не обливал презрением?

Кто защищал их, утешал, опекал? Конечно, их приютили, обули, одели, кормили. Учили читать, считать, ездить верхом и владеть оружием бок о бок с преемником Глашатая. Однако неустанно, в шутку и всерьез, напоминали об их недостойном происхождении.

Законный родитель (молва гласит, будто к появлению близнецов на свет причастен кто-то из обитателей крепости) так и не признал братьев, ни разу не выступил в их защиту. Во всем, кроме самых насущных потребностей, они привыкли полагаться исключительно друг на друга. Именно за сплоченность и за очевидные попытки скрыть свою реакцию на всякого рода оскорбления их стали называть (и в глаза, и за глаза) заговорщиками, подлецами. Немудрено, что они выросли озлобленными на весь мир и не научились до конца скрывать свою ненависть.

Возможно, другие дети, другие близнецы, спасенные от леса, отнеслись бы к ситуации иначе и выросли непохожими на Оскеля и Окима. Однако речь идет о конкретных братьях, и они могли стать только такими, какие есть. Несомненно, в граде Вускции их жизнь переменилась к лучшему. Тамошним обитателям нет дела до того, сколько детей теснилось в одной утробе. Переселенцы и гости из Ирадена были не столь щепетильны, но все равно в граде Вускции на близнецов хотя бы не смотрели косо. Едва ли им суждено было стать образцом доброты и порядочности. Ну а кто бы стал на их месте? Напрасно, напрасно возвратились они в Вастаи, где каждый взгляд – точно соль на открытую рану.

Уверен, ты на своей шкуре испытал, каково это, когда облеченные властью велят довольствоваться малым и не желать большего, чем предназначено тебе по праву рождения. Тебе и без того дали многое, нечего прыгать выше головы. Уже в этом аспекте можно посочувствовать братьям.

Однако это не отменяет того факта, что они пытались тебя убить.

Ты разлепил веки, вернее, попробовал – левый глаз заплыл и не открывался. Моргнул в надежде вернуть взору ясность и сообразить, где находишься. Попытка отозвалась вспышкой боли. Лицо твое было разбито, верхняя губа рассечена. Голова наверняка раскалывалась. Помнишь, как все случилось? Говорят, люди не помнят удара по затылку и последующие события. Но едва ли ты забыл, как покинул сумеречный берег и ступил в темный город.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Тиказ с тазиком воды.

– Очнулся? Молодец. Еще немного, и мы бы начали волноваться. Молчи, ни слова, – велела она, заметив, как ты хмуришь лоб и набираешь в грудь воздуха, намереваясь заговорить.

Тиказ пододвинула стул к твоей кровати, села и достала из таза мокрую тряпку.

– Холодная ключевая вода. Помогает от синяков. – Она выжала тряпку и промокнула ею твой левый глаз. – Хотя это тебе наверняка известно.

– Что произошло? – спросил ты, вернее, попытался; судорожно глотнул и повторил попытку: – Что произошло? Как я здесь очутился?

– Тебя избили на улице. Не помнишь?

Неужели забыл? Забыл массивный золотой перстень на руке, нанесшей тебе удар?

– Да, припоминаю. Их было двое. Но как я здесь оказался?

– Тебя принесли, – сообщила Тиказ. – Случайный прохожий спугнул грабителей.

Ты осторожно облизал пересохшие губы.

– Выходит, меня ограбили?

– Не успели. – Тиказ снова смочила тряпку, отжала и накрыла твое разбитое лицо. – Не хочешь сесть? Я помогу, если надо.

Сказала бесцеремонно и деловито. Ее помощь почти не понадобилась. Ты сел, откинувшись на гору подушек, каковой прежде в комнатке не наблюдалось.

– Моя одежда, – просипел ты. – А говоришь, не ограбили.

– Да не ограбили, не ограбили, – успокоила Тиказ. – Но твоя рубаха пропиталась кровью, нам пришлось отправить ее в стирку, ну а заодно все остальное.

Ты промолчал.

– Под нами следует понимать меня и дочь хозяйки, – заключила Тиказ.

На это ты и бровью не повел, только закрыл глаза и хмыкнул.

– Позволь задать тебе вопрос?

Ответа не последовало, и Тиказ расценила твое молчание как знак согласия.

– Ты из тех женщин, что притворяются мужчинами, чтобы пойти воевать? Или в самом деле мужчина?

– Я не женщина, – произнес ты, не открывая глаз, точно избегая взгляда собеседницы.

– Спасибо за откровенность. – Тиказ накрыла тряпкой заплывший глаз и сухо добавила: – Минувшей ночью по всему городу орудовали бандиты. Ты не единственная жертва. На Оскеля с Окимом тоже напали. Окиму сломали нос, а Оскеля ранили. К счастью, внутренности не задеты.

– Никто и не собирался его убивать, – буркнул ты.

– Двое против одного, однако ж ты почти одолел обоих. Полагаю, они забыли, что имеют дело с солдатом. Или недооценили тебя, приняв за бабу.

Ты распахнул глаза:

– Я не баба. А многие девушки, с которыми я рос, умели постоять за себя. Вынужденно, конечно.

– Не представляешь, как я радовалась, когда они отчалили в град Вускцию, – злобно выпалила Тиказ. – Вечно приставали «леди то, леди се», ухмылялись, бросали грязные намеки насчет нас с Маватом и таращились на меня, как на трофейную корову.

Ты снова промолчал.

– Конечно, они не виноваты, что такими уродились, – проворчала дочь Радиха. – Но Мавату братья завидовали с пеленок.

– Господин по-прежнему на площади?

– О да. Он видел, как тебя заносили на постоялый двор. Но я сообщила, что ты в порядке. – Тиказ криво усмехнулась. – Ну почти. На обратном пути скажу, что ты очнулся.

– Никто за ним не присматривал накануне, – сокрушался ты.

– Присматривали, не беспокойся, – заверила Тиказ. – У него с полдесятка одеял, а народ до рассвета таскал ему бульон и подогретое пиво.

– Премного признателен, госпожа, – поблагодарил ты, а поразмыслив, добавил: – Что находится под башней?

Тиказ отвернулась, словно ты спросил нечто непристойное. Пауза затягивалась. Наконец твоя собеседница небрежно обронила:

– Не понимаю, о чем ты.

– Вчера на крыше я заметил потайную лестницу. Однако с первого этажа есть только один путь наверх, второй расположен в тронном зале. Куда ведет заповедная лестница? Что находится под башней?

– Ты не должен задавать такие вопросы, – нахмурилась Тиказ.

– Простите мою дерзость, госпожа, – самым учтивым и бесконечно усталым тоном возразил ты, – но спросить я обязан.

– Немногим дозволено подниматься на крышу. Ни разу там не была.

– В число избранных входит ваш отец. А остальные распорядители? Матерь Безмолвных?

– О, она бывала наверху неоднократно. Но никогда… никогда не спускалась вниз. Это привилегия Глашатая.

– Так что хранится в подвале? – выпытывал ты.

– Останки прежних Глашатаев, – нехотя сообщила Тиказ. – Глашатай наведывается туда ежедневно… по какой-то своей надобности. Если верить молве, прочие, кто спускался в подвал, не возвращались.

– Останки? – недоверчиво повторил ты.

– А еще отец говорил, там хранится оружие, изъятое из града Вускции в минувшую войну, – еле слышно добавила Тиказ.

– Какое оружие?

– Понятия не имею, – сказала собеседница. – Наверное, его спрятали от греха подальше.

Ты задумался:

– Разве слугам не дозволено подниматься на крышу? Неужели Глашатай сам носит провизию и прочее?

– Слуги – само собой, – закивала Тиказ. – Но в подвал им дорога закрыта. И вообще, к чему все эти вопросы?

– Да так… – протянул ты и вдруг осекся. – Когда искали отца Мавата, кто-нибудь заглядывал под башню?

– Во многом из-за этого Гибала так быстро произвели в Глашатаи. Только он вправе спускаться туда, – пояснила Тиказ. – Никого другого не допустили бы, а Мават был далеко.

– И Гибал заверил, что Глашатая в подвале нет.

– Да откуда ему там взяться?! – изумилась Тиказ. – Не мог же он спуститься и пропасть? Если только с ним не приключилась беда… Нет, немыслимо. Глашатаи не умирают до жертвоприношения аватару. Ненастья и смертельные хвори обходят их стороной. А всякий, покусившийся на жизнь Глашатая, просто… погибает. Такое уже случалось.

– А вдруг Гибал способствовал его исчезновению? – Ты вознамерился озадаченно покачать головой, но в последний момент спохватился. – Мог он пленить Глашатая и спрятать с глаз долой? Например, в подвале башни? Мой господин клянется, что его отец не дезертир и он бы непременно отыскал способ умереть за Ворона. Что же все-таки произошло? И почему лорд Гибал так торопился занять скамью, не дожидаясь приезда моего господина?

Тиказ скрестила руки на груди:

– Тут как раз ничего удивительного. Гибал давно метил на место Мавата и страшно завидовал брату. Уверена, он причастен к исчезновению Глашатая. Вопрос – как он это провернул?

– Меня терзает тот же вопрос, – сознался ты. – А что по этому поводу думает ваш отец?

– Так он мне и сказал! – фыркнула Тиказ.

Ты хотел изобразить на лице сомнение, но из-за синяков получилось плохо.

– Ты ведь знаешь Мавата! – запальчиво бросила Тиказ. – Видел, каков он! Да, он умеет быть щедрым и отзывчивым, умеет укрощать свой нрав. Если пожелает.

Ты не рискнул ни соглашаться, ни спорить.

– Но коли встанешь ему поперек дороги, пощады не жди. Конечно, ты такой глупости не совершишь, ученый, но последствия вообразишь без труда. Отец Мавата такой же. Если не хуже. К счастью, он не часто показывал себя во всей красе. Мало кто дерзнет разгневать Глашатая. Возражать правителю Вастаи равносильно измене.

– Глашатай волен поступать, как ему заблагорассудится. Никто не вправе указывать человеку, который жертвует собою ради Ирадена.

– Легко рассуждать, когда находишься далеко за пределами Вастаи. Глашатай должен управлять страной совместно с советом. Мой отец… – Тиказ нахмурилась сильнее прежнего. – Только между нами!

– Разумеется, госпожа.

– Отец говорил, прежний Глашатай забыл о долге перед Ираденом и пекся лишь о собственных интересах. Поэтому, когда Гибал обратился к отцу – а он обратился! – и пообещал служить Ворону и стране верой и правдой, если ему позволят взойти на скамью, отец внял его речам.

– Все потому, что Мават слишком похож на отца, – заключил ты. – А Гибал давно рвался возглавить Ираден.

У Тиказ вырвался горький смешок:

– А еще гарантировал отцу поддержку в спорных вопросах.

– Гибал обратился к вашему батюшке до… хм… до исчезновения отца Мавата? – полюбопытствовал ты.

– До, – уверенно откликнулась Тиказ. – Слуга из башни примчался к отцу в панике: аватара обнаружили мертвым, а Глашатай как сквозь землю провалился. За несколько часов до происшествия слуга видел Глашатая на крыше, одного. Он проторчал там весь день в полном одиночестве. Отец Мавата обругал слугу, дерзнувшего нарушить его уединение, и велел убираться с глаз долой. Не исполнить свои обязательства бедолага не мог и в положенный срок снова поднялся наверх с яствами и теплым плащом. Однако застал только мертвого аватара. Башню облазили вдоль и поперек, допросили прислужников, охрану, но Глашатая не нашли. Отец бросился в башню на поиски, но опоздал. Все обитатели уже легли спать. Я решила бодрствовать – я пыталась. Подле двери есть ниша с креслом, я устроилась там ждать отца, но уснула, а когда очнулась, они уже беседовали с Гибалом. Беседовали откровенно, уверенные, что вокруг ни души. Всего я не слышала – они заперлись в покоях отца, – однако суть уловила сполна. Аватар мертв, Глашатай исчез. А отца убеждали поспособствовать Гибалу спешно занять скамью, пока не объявился Мават, известный своим дурным нравом. Правда, им еще предстояло уговорить матушку Зизуми, но дальше я не разобрала ни единого слова.

– Значит, башню обыскали вдоль и поперек, – констатировал ты. – Кроме подклета, куда вхож только Глашатай. Вернее, только ему под силу воротиться оттуда живым, так?

Тиказ не ответила.

– А теперь Гибал – который, вне всякого сомнения, приложил руку к исчезновению предшественника – в статусе Глашатая спускается вниз и заявляет, что его брата там нет. Брата, пропавшего при загадочных обстоятельствах, брата, чье место он так жаждал занять, обставив законного наследника. Этот самый Гибал на голубом глазу сообщает, что в подклете никого, и ему верят!

– Лично я не верю, – пылко возразила Тиказ. – Гибал ничем не лучше брата, только хитрее. Не верю ни единому его слову. Но какая теперь разница? Он назначен Глашатаем Ворона, баста!

– И все-таки мне… – заговорил ты, Тиказ безмолвно наблюдала за тобой. – Если вы правы… – Ты снова осекся. – Если Гибал в стремлении не допустить Мавата до скамьи и впрямь действовал в интересах Ирадена, не попытаются ли они с Радихом лишить моего господина статуса преемника?

– Отец такого не говорил! – возмутилась Тиказ.

Ты тихонько фыркнул:

– И не скажет. Выходит, мои расспросы кое-кого волнуют.

– Они волнуют Мавата, – согласилась Тиказ. – Что же касается остальных… Ты всерьез думаешь, будто для нас есть разница между твоим господином и Гибалом? Для Ворона ее нет точно, в противном случае он бы вмешался.

Ты покачал головой и болезненно поморщился, досадуя на свою опрометчивость.

– Все равно не понимаю. С чего Гибалу так суетиться? – Ты на секунду замолк. – А не мог он вступить в сговор с ксуланцами? Они явно надеялись, что он позволит им пересечь пролив. Однако этого не случилось, и теперь они затевают против него бунт.

– Бунт? – Тиказ на мгновение лишилась дара речи. – Совсем рехнулись! Только Ворон решает, кому взойти на скамью.

– Иноземцам едва ли известны такие тонкости, – парировал ты. – Еще змея… Похоже, ксуланцы привезли с собою бога. Вдруг он помог Гибалу избавиться от Глашатая?

– Ворон не допустил бы подобного, – возразила Тиказ.

В дверь постучали. Тиказ спешно накрыла тебя одеялом и крикнула:

– Кто?

– Посланник Глашатая, – раздался ответ.

Тиказ встала и, окинув тебя пристальным взглядом, отперла дверь. На пороге стоял мужчина в черном облачении башенного прислужника.

– Госпожа, – поклонился он, – Глашатай Ворона поручил мне справиться о здоровье славного Эоло, подвергшегося нападению минувшей ночью.

Тиказ посторонилась и указала на тебя рукой:

– Вот славный Эоло собственной персоной. Как ваше драгоценное здоровье, сэр?

– Неплохо, смею полагать, – сообщил ты. – Мне… крайне лестно внимание Глашатая к моей скромной персоне. Пожалуйста, поблагодарите его от меня.

– Между прочим… – Посланник настороженно покосился на Тиказ, умолк, нервно сглотнул и продолжил: – Между прочим, Глашатай беспокоится, что его преемник, которому надлежит присматривать за вами, пренебрег своими обязанностями. Наведывался ли к вам лекарь, сэр? Отрадно видеть вас в сознании, Глашатая утешит эта весть. Не возникает проблем со зрением, с речью? Не случался ли паралич? К несчастью, удар по голове чреват тяжкими последствиями.

– Лекарь заходил накануне. – Тиказ была сама любезность, на лице играла чарующая улыбка. – И обещал заглянуть сегодня, проверить, как идут дела.

– Хвала Ворону, хвала Ворону. – Посланник мялся, с тревогой озирался по сторонам, как будто боялся, что его могут подслушать. – Глашатай пообещал обеспечить вам лучший уход, достать все необходимые снадобья. Раз уж господин Мават так занят.

– Спасибо за заботу, – учтиво отвечал ты. – К травмам головы я привычный, знаю, когда бить тревогу. Думаю, все обойдется. Из последствий меня терзает только мигрень.

– Конечно обойдется, – щебетала Тиказ.

– Глашатай готов поделиться с вами микстурой из личной аптечки. Средство поистине чудотворное, врачует любую хворь.

– Уверен, микстура не понадобится, – отказался ты. – Но передайте Глашатаю мой низкий поклон.

– Само собой. – Гонец снова покосился на Тиказ и, очевидно, принял какое-то решение. – Госпожа, не оставите ли нас наедине? Я должен задать Эоло вопросы… медицинского характера, не предназначенные для женских ушей.

Тиказ воинственно подбоченилась:

– Я с первых минут хлопочу подле его постели. Меня никакими вопросами не смутить.

– Все в порядке, – заверил ты. – Пусть спрашивает.

Послав очередной уничижительный взгляд, на сей раз в твою сторону, Тиказ направилась в коридор.

– Славный Эоло, – заговорил гонец, едва дверь за нею захлопнулась, – не знаю, можно ли вам доверять, однако… Однако бывают ситуации, когда человек обязан исполнить свой долг, невзирая ни на что.

– Иногда не так-то просто определить, в чем заключается долг.

– Совсем не просто! – откликнулся гонец, в смятении топчась возле двери. – Но… Нехорошие дела здесь творятся. Очень нехорошие. Вы ведь… вы воевали с лордом Маватом плечом к плечу?

– Несколько лет кряду.

– И ничего… ничего дурного за ним не наблюдали?

– Он всегда был добр ко мне, – решительно заявил ты. – И щедр.

Посланник на секунду задумался.

– Сам не пойму, зачем спросил. В нынешних обстоятельствах это роли не играет. Как только я скажу то, что собираюсь, моя жизнь будет в ваших руках.

– Твои слова как-то компрометируют Глашатая? – сообразил ты. – Не бойся, я не проболтаюсь. Даже господину Мавату.

– Нет! Ты должен сообщить преемнику! – запротестовал гонец чуть ли не со слезами.

– Хорошо. Я передам господину, если пожелаешь.

Слуга нервно потирал ладони.

– Слушай. В тот день именно я обнаружил аватара мертвым. Дряхлая мертвая птица распростерлась на площадке, в ней уже не было ничего божественного. – Помявшись, гонец вдруг выпалил: – Аватару свернули шею. Как курице. А Глашатай пропал. Хотя незадолго до этого я видел его на крыше. Обратно он не спускался точно. Я все обыскал, но никого не нашел.

– Он мог спустить в подклет, – возразил ты.

Смуглое лицо посланника побледнело, приобрело зеленоватый оттенок.

– Не перебивайте, сэр, умоляю. Если задержусь, навлеку на себя лишние подозрения. Слушайте дальше: я побежал за лордом Радихом, вдвоем мы обыскали башню, но опять тщетно. Тогда постановили… Постановили назначить Гибала Глашатаем, не знаю как, впрочем, меня это не касается. Я служу башне. Служу Глашатаю. А он… С ним договориться легче, чем с братом. Понимаете?

– Да. – Ты замер, не сводя глаз с собеседника.

– В общем, вы поняли. Намного легче. Однако на следующий день я поднялся на крышу прибраться, то да се. Ну и проведать яйцо. Я собирал остатки старых подношений, освобождал место для новых. И вскоре очутился подле заповедной лестницы.

Ты затаил дыхание, но не шелохнулся.

– И?

– Я кое-что слышал.

Гонец замолчал и уставился на тебя, судорожно ломая пальцы. Точно ждал твоей реакции.

Ты не торопился, наверное, пытался совладать с собой.

– И что же ты слышал?

– Крик. Снизу кричали. Клянусь, это был Глашатай, отец Мавата. Его голос. Он кричал: «Помогите! На помощь! Предатель! Убийца!»

Посланник перевел дух, облизал дрожащие губы. После разомкнул ладони и вытянул руки по швам.

– Нехорошие дела здесь творятся. И господин Мават должен об этом знать.

Когда боги, заключившие торговый альянс с градом Вускцией, решили объединиться в войне против Ирадена, ничто не мешало мне остаться на склоне. Я не состоял в союзе, не брал на себя никаких обязательств, ничего не обещал, однако все равно отправился на юг, в град Вускцию. Бог Ирадена нанес мне оскорбление, посягнул на народ, обитавший под моей сенью – и уповавший на мою защиту. И хотя я лишь недавно узнал об их чаяниях, сути это не меняло. Меня мало заботил почивший, по всей видимости, божок, развязавший бойню. Скорее всего, так Ворон надеялся внести смуту в народный сход или, затеяв междоусобицу, отвлечь потенциальных союзников града Вускции. Стратегия провалилась, но где гарантия, что он не предпримет новую попытку? Мой тихий безмятежный склон оказался под угрозой, и этот факт не мог оставить меня равнодушным.

Кроме того, Мириада примкнула к союзникам, а Мириада – мой друг.

Однако в моем незыблемом облике добраться до града Вускции было нелегко. Прочие северные боги путешествуют без труда – кто по земле, кто по небу, а кто одной лишь силой мысли, хотя этот способ довольно рискованный, как повезет. У меня не было ног, чтобы передвигаться шагом или бегом, а полет затребовал бы невероятных ресурсов. Я до сих пор не оправился после набега на лагерь, не хватало еще окончательно обессилеть в дороге.

– Задача упростится, перемени ты обличье, – намекнула Мириада.

– Само собой, – согласился я. – Но менять обличье все равно не стану.

– Ну и напрасно. Это ведь не навсегда, – упорствовала Мириада.

Люди у подножия выкладывали исполинские рельсы – толстые, гладко обтесанные стволы, раздобыть которые удалось с невероятным трудом и за огромные деньги, ибо древесина по-прежнему была в дефиците. Укладчики тем временем орудовали на склоне лопатами. Они трудились исступленно, памятуя и о налете на лагерь, и о резне в Речном становище.

– Выбери пока что-нибудь компактное. В граде Вускции нет недостатка в валунах. Вот доберешься туда, и заселяйся, в какой понравится.

– Мне не нужен другой валун. Разве ты покинула собственный, свалившийся с небес?

– Как раз собиралась упомянуть о нем, но ты меня опередил. Я воссоединяюсь с небесным камнем – точнее, его осколками – нечасто, однако постоянно ощущаю нашу связь. Могу принять его форму когда пожелаю. Ты ведь покидаешь валун не навсегда. Захочешь – сразу вернешься.

– Не смею сомневаться в твоей правоте, но за долгие тысячелетия я сроднился со своим обличьем, и иного мне не надо. В походе оно едва ли доставит мне хлопоты.

– Тебе нет, а вот остальным – очень даже! – взвилась Мириада. – Богам, а уж тем более людям, которым предстоит катить тебя, предварительно выкопав из земли, будет значительно легче, если ты последуешь моему совету.

– Безусловно, – согласился я, однако планов своих не изменил.

Мириада хороший друг, мудрый. Но временами я бываю очень упрям.

Мириада сопровождала меня. Тучей летела подле, пикировала на верхушку, пока меня катили вперед. На первых порах передвигались с трудом, но по мере приближения к граду Вускции дорога делалась шире и ровнее. Вскоре я беспрепятственно покатился по гладкой поверхности, прикладывая лишь малую толику усилий. Воздух становился теплее, деревья – выше и зеленее, поросль – раскидистее. Мне вспомнились рассказы Мириады о мире за пределами моего холма, о теплом южном климате, где даже зимою случались солнечные дни, а летом не бывало вечного солнцестояния. Я поделился своими мыслями с Мириадой, и часть пути мы провели гадая, почему так происходит.

Мы миновали леса, луга, крестьянские селения; на подступах к граду Вускции, среди поросших сорняками полей, попадались ветхие здания. Но чем дальше, тем меньше становилось деревьев, растительности и людей. До самого горизонта раскинулась голая невозделанная земля с полуразрушенными строениями.

– До града Вускции рукой подать, – сообщила Мириада. – Но вот ведь странность: когда я наведывалась сюда в прошлый раз, повсюду стояли селения, деревья, поля, засаженные ячменем и прочими съедобными культурами. Люди возделывали землю.

– А сейчас здесь голая степь, – констатировал я. – Что же случилось? Неужели Ворон из Ирадена сотворил такое?

– Едва ли, – отозвалась Мириада. – По крайней мере, не напрямую. Полагаю, ответ мы найдем в городе.

Так и вышло. Только не в городе, а подле городских стен. Усомнившись, что сумею протиснуться сквозь ворота, я скатился на обочину, а Мириада отправилась известить знакомых и друзей о нашем прибытии. Я тем временем смотрел, как ветер гонит по небу невесомые облака, и изучал камни, из которых складывались стены града, – огромные белые блоки, состоящие, казалось, из миллионов мелких рифленых цилиндров, и нагромождения крохотных пористых дисков с редким вкраплением двустворчатых раковин. Лишь после меня осенило, что цилиндры и диски – это окаменелые стебли морской лилии, а сами блоки – известняк, бывший некогда морским ложем. Мне говорили, будто град Вускция стоит на берегу, однако моря поблизости не наблюдалось. Еще говорили, будто в граде очень много людей, больше, чем на народном сходе, однако ни у стен, ни у ворот не было ни души. Кругом царило безмолвие, нарушаемое лишь воем ветра да едва уловимым криком чаек. Постепенно мною овладело сомнение: не допустил ли я ошибку, явившись сюда, точнее, явившись в облике, который не позволит быстро возвратиться на родной склон. Впрочем, если ошибка и впрямь допущена, исправить ее будет нелегко, поэтому мне оставалось лишь сидеть на деревянном настиле и ждать.

Из ворот града навстречу мне спешил бог в образе тощей коричневой собачонки особой, как позже выяснилось, породы, выведенной крестьянами для охраны овечьих отар. Пес уселся в пыль, почесал задней лапой ухо и представился Ойссеном.

– А ты, надо понимать, Сила и Кротость Холма?

– Так меня величают.

– Добро пожаловать, – поприветствовал Ойссен и начал подробный рассказ о граде Вускции.

За стеной, поведал он, раскинулся город с многоэтажными зданиями из камня и кирпича, налепленными вплотную, с мощеными улицами и извилистыми гравийными тропками. Некогда крохотное поселение дважды расширяло свои пределы, забросив земляные валы в угоду каменным стенам и поглотив три близлежащие деревни. Расширение – и необходимость укрепить свои границы – возникло из-за соседства с крупным портом. Порт почти не изменился с тех пор, как я впервые увидал его, однако в те времена ни Башни Ворона, ни крепости Вастаи еще не существовало, поэтому сейчас через пролив открывается несколько иная картина.

Впрочем, мы отвлеклись. Тощая коричневая собачонка поведала, что немалое население града Вускции, помимо высокой потребности в пропитании, испытывает недостаток сельскохозяйственных земель, просторов для разведения скота и охоты. Окружающие угодья, некогда обеспечивавшие город провизией, превратились в голую степь.

– Все из-за войны, – пояснил Ойссен, однако в подробности вдаваться не стал.

Население Вускции кормилось не только с земли, многие продукты доставлялись в град морем. Но пресловутая война сильно сказалась на судоходстве. Все меньше кораблей отваживалось пересекать пролив. Даже улов сделался скудным. Людям грозил голод, и Ойссен, давний и почитаемый бог-врачеватель, придумал, как исправить положение.

– Пища, – говорил он, – служит своего рода топливом для неразумных тварей. Организм зверя получает из еды полезные вещества, переваривает их или перерабатывает в иные полезные субстанции. Если мы научимся добывать эти вещества или культивировать их, нам удастся самим производить пищу, не дожидаясь, пока семя даст всходы. Первая попытка сотворить пищу из того, чем брезгуют люди, отняла у меня много сил. Получилось не особенно хорошо, зато быстро. Теперь, обладая достаточными знаниями и умениями, я гораздо экономнее расходую ресурсы.

Ойссен вскинул голову и посмотрел на меня:

– Поначалу было непросто. Представлялось невероятным, что зерно можно создавать из земли и воздуха. Но как выяснилось, можно.

– Ты добываешь пищу из воздуха и земли? – изумился я.

– Вроде того. Дело хлопотное, чего там говорить. Однако обеспечить город пропитанием невозможно, если нет бесперебойного источника энергии. Моей хватает на короткие промежутки, не более. А провизия требуется постоянно. Поэтому мне необходим союзник. Местные боги заняты иными насущными вопросами и в большинстве своем слабо разумеют, в чем соль. Да, они способны произнести нужные слова, но без понимания глубинных процессов такие речи отнимают много сил и ставят под угрозу конечный продукт. Мириада считает, ты справишься с задачей.

– Я размышлял об энергии, которую мы тратим на воплощение сказанного. И пришел к выводу, что временами ее объем равнозначен… – Мне не сразу удалось сформулировать продолжение. – Равнозначен невербальным затратам. Взять, к примеру, поднятие тяжестей.

По известным причинам поднятие тяжестей с недавних пор занимало меня особенно.

– Есть масса способов облегчить сей процесс – с помощью рычагов, скатов, колес. А после минимальным набором слов привести механизм в действие.

– Верно, верно! – пролаял Ойссен. – Мириада в тебе не ошиблась! Какое счастье! Иные боги, понимающие суть, всецело посвятили себя оружию.

– Любое действие требует сил или энергии, – заметил я. – Полагаю, мне известно, откуда берется энергия для поднятия тяжестей.

– Конечно известно. Ты ведь воочию наблюдаешь, как движутся и напрягаются мышцы. А работают мышцы только благодаря еде, она насыщает их, обеспечивает топливом.

– Но какая сила заставляет еду расти? Ты с огромным трудом создаешь пищу из земли, воздуха и прочих веществ. Но как достичь результата без твоего вмешательства?

– Любопытный вопрос! – тявкнул Ойссен. – Непременно обсудим на досуге. Одно меня тревожит. Мириада говорила, ты изрядно подорвал здоровье и до сих пор не оправился.

– А она не упоминала мое фантастическое упрямство?

– Упоминала, упоминала. – Ойссен завилял хвостом. – Оно тебе пригодится. Но сразу предупреждаю, не рассчитывай на обильные молитвы и подношения, а уж тем более на человеческие жертвы. Конечно, население неустанно молится и несет дары, однако все они распределены заранее. Достанет тебе сил справиться в одиночку?

Я задумался. Думал о том, что всякий процесс требует вливания ресурсов, даже трава не растет просто так. Думал о долгих беспросветных зимах на голом склоне, когда все живое таилось в недрах земли в ожидании солнца и тепла. Думал, почему на юге климат мягче, а растения зеленее.

Думал о колесах, о солнце и обо всем, что знаю о нем от Мириады, думал об окружающих его глыбах, звездах, странствующих по небу. В раздумьях прошел целый день.

– Я тут поразмыслил… – известил я Ойссена, когда тот наведался ко мне следующим утром.

– Мириада предупреждала, что водится за тобой такой грех.

– И решил, что справлюсь, – заключил я. – Однако мне потребуется по меньшей мере один человек, а еще лучше три-четыре для регулярных подношений. Ну и чтобы вращать меня вокруг оси. Пока я вращаюсь, у вас будет еда.

А может, и не только, мысленно добавил я, однако вслух не сказал, поскольку сомневался.

– Хорошо, найду тебе людей, – объявил пес после короткого раздумья. – Но в лучшем случае двоих, на большее не рассчитывай. Хотя на первое время нам понадобятся еще несколько человек: вдвоем тебя не поднимешь, а на плоской поверхности особенно не повертишься.

– Не повертишься, – согласился я. – Впрочем, у меня есть кое-какие мысли на этот счет.

– Кто бы сомневался. Пока суд да дело, может, расскажешь, какой прок от твоего вращения?

– В двух словах не объяснить. Да и не факт, что прок действительно будет.

– Но мыслями все равно поделись, – настаивал Ойссен. – Уверен, твой приезд пойдет нам на пользу. А между тем позволь познакомить тебя с процессом.

Ты когда-нибудь задумывался, откуда берется пища? Сыну фермера, тебе наверняка известно, что еда не возникает из воздуха, известно едва ли не с пеленок. Однако, бьюсь об заклад, знания твои весьма поверхностны. До сих пор я сам ограничивался очевидными фактами, что пищу добывают из растений и животных, питающихся этими растениями. Казалось бы, все просто и понятно, незыблемо, как солнце и луна, как закон тяготения. На деле же простые и очевидные факты куда сложнее, чем кажутся на первый взгляд, и еда не исключение.

– Не все звери употребляют в пищу растения, – рассказывал Ойссен. – Но всякий зверь питается либо растениями, либо теми, кто их потребляет. Они содержат разные вещества, однако объединяет их одно: под воздействием воздуха и солнечного света растения синтезируют топливо, необходимое для полноценного существования. Есть иной вид топлива, который непременно должен присутствовать в рационе людей, иначе они просто погибнут – не представляю почему, просто прими как данность. И оно, это топливо, тоже производится растениями с помощью воздуха, солнца и воды.

– По-твоему, главным источником сырья для продуктов питания служат воздух, вода и солнце? А как же почва? Ведь все культуры произрастают из земли.

– Не только произрастают, но и добывают из нее всякие элементы, – сообщил Ойссен. – Хотя мне не совсем понятно зачем и какую роль они играют в пище. Эх, будь у меня время и возможность обстоятельно изучить этот вопрос! Моя ипостась – целительство, а посему тема полезных для здоровья элементов мне интересна, однако после нападения Вастаи пришлось всецело сосредоточиться на выживании и поисках (а ведь еще нужно врачевать недуги, залечивать раны). В таких условиях информацию черпаешь по верхам, в детали углубляться некогда.

Далее Ойссен пустился в рассуждения о воде и воздухе, о полезных элементах, поступающих в организм из еды, о том, какие растения преобразовывают воду и воздух в вещества, столь необходимые людям; поведал, какие заявления следует делать, чтобы эти вещества создавать.

– Фразой «Пускай вода и воздух обратятся в кварту ячменя» ты совершенно упускаешь из виду процесс и последующий объем затраченной энергии, – наставлял Ойссен. – Не советую даже пытаться, иначе загубишь себя. Надо говорить четко, чтобы заранее обозначить фронт работ и сэкономить ресурсы: «Пускай вода и воздух сольются воедино, как в растениях, и обратятся в сахар и белок».

Так мой наставник создавал два вида топлива, без которых человеческий организм не мог существовать.

– Надо сказать, я выражаюсь еще конкретнее, – заметил Ойссен. – Но ты пока начни с малого. Только непременно укажи объем и точное нахождение задействованных воды и воздуха. А также где и когда появится пища.

Пока Ойссен разглагольствовал, из городских ворот вышла женщина в легкой шерстяной тунике и штанах и направилась к нам. В руках она держала ведро с водой и плошку из необожженной глины. Сложив ношу подле Ойссена, женщина попятилась и застыла изваянием.

– Вот вода. И миска для готовой еды, – сообщил Ойссен. – Воздуха у тебя в избытке, приступай.

Я погрузился в думы. Коричневая собачонка засеменила обратно в город, а меня меж тем обступили люди в туниках и штанах. Сняв мои мерки, они затеяли бурную дискуссию, топтались вокруг, рисовали какие-то фигуры прямо на земле кто пальцами, кто ногами. Оценивающе косились на меня и снова устраивали дебаты. Я не понял ни единого слова. Женщина, принесшая воду, сидела возле на корточках и терпеливо ждала.

В разгар безлунной ночи, пока сонм звезд водил свои хороводы, я заговорил – и на дне миски появились неровные крупинки. Женщина, караулившая плошку, собрала крупинки и сунула в рот. После чего криво ухмыльнулась, бросила мне реплику на неведомом языке и, подхватив миску, двинулась к воротам.

Мне выстроили платформу, увенчанную замысловатым нагромождением валов и колес. Водрузившись наверх, я стал медленно вращаться – не без помощи людей, разумеется. Сперва в помощники мне определили восьмерых, но после внесения мною изменений в хитрый механизм количество удалось сократить вдвое. Меня вращали сутками напролет, в дождь и в град, мышцы подопечных вздымались, ступни покрывались пылью, тонули в грязи. Каждые несколько часов из-под меня извлекали чан, доверху наполненный зернистым порошком, а взамен подставляли новый. Подопечные молчали, хмурились, плакали от стертых в кровь ладоней – на первых порах это случалось постоянно, потом появилась сноровка, а я научился предупреждать неприятные последствия. Теперь крутильщики оживленно болтали, смеялись, хотя и не без горечи. Я постепенно осваивал чуждый язык. Мириада прилетала время от времени – проведать меня, поделиться свежими новостями и сплетнями; благодаря ей освоение языка продвигалось ударными темпами.

Северные боги общались с паствой напрямую, без посредников. Исключение, пожалуй, составлял Утопленник, добраться до которого было непросто, однако в целом каждый мог обратиться к богу непосредственно, не прибегая к помощи специально обученного или назначенного человека. Те, кого я именовал жрецами, делали это чуть лучше или обладали глубинными познаниями о том или ином боге. Сведения и навыки они черпали у наставников, а может, им просто благоволила судьба. Люди шли к жрецам за содействием или советом в случае, если бог требовал особого подхода – как, например, Утопленник – или слыл трудным собеседником вроде меня. В большинстве же случаев просители справлялись самостоятельно.

Однако боги града Вускции, из числа самых могущественных и влиятельных, имели целый штат челяди: от жрецов и посредников до слуг, добывающих жертвенных агнцев. Если человек нуждался в покровительстве бога, некогда дробившего кремень (а ныне занятого металлургией), он не мог обратиться к нему напрямую. Нет, сначала он обращался к секретарю, каких у божества водилось с десяток. И через него получал ответ. Повторюсь, у всех могущественных богов града Вускции, включая Ойссена, была масса подопечных.

Я подобной роскошью похвастаться не мог. Однако здесь, на платформе, меня денно и нощно вращали четверо человек. Их непрерывный хоровод дарил умиротворение, весьма отдаленно похожее на то, что я испытывал, созерцая движение небесных тел. Впервые у меня возник искренний интерес к людям. По крайней мере, к тем, что дежурили подле меня.

У одной из женщин недоставало левой руки, однако отсутствие конечности она компенсировала рвением и упорством. Вторая сильно хромала, потому делала перерывы чаще остальных, но никто и не думал упрекать ее. Две другие были совсем юными и не расставались ни на секунду. Первая девица постоянно шутила, улыбалась, ее подруга, напротив, редко открывала рот, разговаривала шепотом и никогда не смотрела на собеседника, зато потрясала едким чувством юмора. Еще она увлекалась камнями и глядела на меня чуть ли не с придыханием; пока ее товарки отдыхали, она бродила вокруг и выковыривала из земли обломки пород. Особенно ей нравились экземпляры с вкраплением морских раковин, блестящий кварц. По северным меркам она обладала всеми задатками жрицы, и я мысленно именовал ее таковою, чем, без сомнения, удивил бы всякого обитателя града Вускции.

Как выяснилось, все четверо были рабынями, коими владел персонал Ойссена. Ни одна крутильщица не обращала ко мне молитв – Ойссен внушил им, будто я никакой не бог, а богоизреченный камень, а ритуал, который они совершают, в действительности предназначен для него. Ему же доставались все молитвы, произнесенные в процессе. Адресованные мне воззвания шли, надо полагать, от ближайших приспешников Ойссена, посвященных в мою тайну. Меня изрядно покоробил и его обман, и стремление извлечь выгоду из моих трудов. Однако я не сетовал, притворяясь, будто по-прежнему блуждаю в неведении.

Тем временем война не прекращалась. Впрочем, в войнах ты разбираешься лучше моего. Напряжение витает в воздухе, но никто ничего не предпринимает: готовятся, наблюдают за событиями, неподвластными человеческому контролю и знанию, потом наступает момент нанести удар, когда приходится делать все и сразу. Наш приезд совпал с периодом затишья.

– Ворон редко атакует город напрямую, – поведала Мириада. – Возможности не позволяют. Уверена, сейчас он планирует очередное нападение, необходимо быть во всеоружии. Впрочем, в кое-каких аспектах ему необязательно совершать физические набеги.

– Сказывали мне, будто Ворон из Ирадена нарек себя хозяином пролива.

Пролива, чьи воды располагались совсем близко от городских стен. Настолько близко, что при желании мне удалось бы уловить шум прибоя.

– Так и есть, – подтвердила Мириада. – А еще он нарек себя повелителем богов града Вускции. И эта война не утихает ни на минуту: Ворон пытается претворить свои слова в реальность, а местные боги ему противостоят.

– Такой конфликт давно должен был разрешиться, не важно, в чью пользу. Почему ни одна из сторон до сих пор не исчерпала силы?

По моему опыту, изречения богов воплощались в жизнь в кратчайшие сроки, чаще всего – молниеносно. Хотя незамысловатая фраза «Отныне я повелеваю градом Вускцией» на практике таит в себе множество нюансов, затрудняющих процесс, который неизбежно затягивается, столкнувшись с мощным сопротивлением. Тем не менее ситуация озадачивала.

– Ведь никакой бог не обладает неограниченным запасом ресурсов.

– Полностью согласна, – вторила Мириада. – Происходит нечто странное, чему у меня пока нет объяснения. Никогда бы не подумала, что Ворон выстоит против сплоченного союза богов града Вускции, а между тем война длится уже не первый год. А град Вускция… – Она издала короткий обеспокоенный писк. – До меня доходят нехорошие слухи.

– Какие?

– У твоих помощников не случается приступов дурноты? Головокружения?

– Случается. Иногда на почве усталости, а иногда безо всякой видимой причины. А тебя не мутит от моих вращений?

Временами крутильщицы буквально валились с ног, хотя им дозволялось брать сколько угодно произведенной мною пищи. Меня это настораживало, однако я не спешил делиться своими подозрениями с Мириадой.

– Мой организм устроен иначе, чем у людей, – откликнулась она. – Меня слегка смущают твои неустанные вращения, но только потому, что я привыкла созерцать тебя неподвижным. А о дурноте упомянула в надежде, что ты захочешь более пристально понаблюдать за своими подопечными.

– Чем ты обеспокоена? – спросил я, совершенно сбитый с толку ее туманными речами.

– Здесь нет ни одного малого бога, за исключением переселенцев с севера. Ты едва ли заметил, однако в мой последний визит таких богов в городе водились десятки. Крохотные существа, но весьма способные в плане мелких поручений или в своей отрасли. На количество молитв и подношений они не сетовали, на пропитание хватало. Мне такой расклад казался естественным – могущественные боги града Вускции не того полета птицы, чтобы нисходить до мелочей вроде поиска штопальных игл или наживления рыбы на крючок. Населения в граде в избытке, молитв и подношений достанет всем, от высших богов до низших.

– Ты спрашивала, в чем причина?

– Спрашивала. Боги града Вускции сказали, будто всему виною война. Уклончивый ответ, не находишь? Тогда я обратилась к северным богам, прибывшим сюда задолго до нас. – Многозначительная пауза. – Они тоже задавались этим вопросом и получили такой же ответ. Сказывали мне, будто Сова-Родительница, услыхав такое вкупе с тревожной молвой, возвратилась обратно на север, заявив, что проделала огромный путь не для того, чтобы служить кормом богам Горбатого моря, обитай они хоть в Вастаи, хоть в граде Вускции.

– Кормом? – изумился я. – Какая молва так встревожила Сову-Родительницу?

– Ее – как, впрочем, и меня – убеждали передать свою силу другому богу.

– Что? – возмутился я. – С чего бы вдруг? Разве такое возможно?

– Вполне. Допустим, есть некое предприятие, требующее огромных ресурсов, какими не владеет ни один бог. Тогда союзник вправе передать свои полномочия богу, обладающему необходимыми задатками. Сказывали мне, будто делается это элементарно. Достаточно произнести: «Отныне моею силой распоряжается такой-то такой-то». Мне это дело представляется крайне опасным, даже если подстраховаться и сопроводить реплику уточняющими оговорками. Даже если преемник пользуется твоим безграничным доверием. В озвученной мне реплике страховочные оговорки отсутствовали. Поэтому я отказалась и предложила помочь как-нибудь иначе.

– Неужели кто-то из северных богов согласился?

– Насколько мне известно, нет. По моим сведениям, не только Сова-Родительница сочла себя оскорбленной. Красноглазый Лис чуть не отправился вслед за нею. Я тоже подумывала улететь. – Мириада пронзительно запищала. – Но не смогла бросить тебя на произвол судьбы, лишить источника достоверной информации. А за мной ты бы не угнался.

– Хочешь сказать, малые боги града Вускции настолько глупы, что согласились вверить свои силы посторонним, никак не обезопасив себя?

– Выходит, согласились. Хотя, думается мне, не все. Но если могущество можно передать, возникает вопрос: а нельзя ли отобрать его силой?

Колеса и рельсы отчаянно скрипели, пока помощники вращали меня на постаменте.

– Советую тебе быть начеку, – увещевала Мириада. – Особенно остерегайся бога-врачевателя. Нарочно не называю его по имени, иначе услышит. Зато мне доподлинно известно, что местные боги – народ скрытный, ревностно хранящий свои тайны. Я многое узнала из того, о чем велено молчать, поэтому прости мою уклончивость. Но запомни: бог-врачеватель не скажет тебе ни слова сверх необходимого. Главное – не посвящай ни его, ни кого-либо другого в механику своих действий.

– Не посвящал и не собираюсь, – уверил я.

– Знаю, – пропищала Мириада. – Боги, включая врачевателя, неоднократно интересовались, как тебе удается создавать продукт бесперебойно, при минимальных затратах молитв, не связано ли это с вращением, и если да, то как? Они бы не обращались ко мне, удовлетвори ты их любопытство. Пусть гадают и впредь. Не болтай лишнего, даже мне. Я не всегда вольна держать язык за зубами, очень не хотелось бы разоблачить тебя, осознанно или нет. С местными богами нас роднит стремление одолеть Ворона, в остальном мы сами по себе. Не забывай об этом.

Неделя сменялась неделей, мои подопечные слабели и хирели на глазах. Веселая болтовня и смех стихли, товарки, прежде говорливые, отныне молчали и за работой, и в перерывах. Все четверо смотрели мутным взором, судорожно хватали воздух и едва волокли ноги.

В очередной свой визит Ойссен обнюхал одну из дев; та осталась совершенно безучастной, будто и не заметила.

– Да, эта хворь бушует у нас уже с полгода, – изрекла собачонка. – Не пойму, откуда только берется.

– Может, дать им отдохнуть?

– Отдых здесь не поможет. Да и заменить их некем, свободных людей нет.

Памятуя о предостережении Мириады, я не стал спорить.

Пока мои пособницы хирели, во мне крепло желание выбраться к морю. Мелькнул соблазн вселиться в чайку из тех, что пролетали мимо, или в насекомое. Но, поразмыслив, я отказался от этой затеи и сосредоточил внимание на каменных стенах, на крупнейших улицах града, сложенных – если верить рассказам Ойссена (а Мириада подтвердила их подлинность) – из камней. Из них же возводили пристани в местном порту. Я не хотел покидать свое обличье, с которым сроднился за долгие тысячелетия. Сама мысль об этом повергала меня в ступор. Однако, если хорошенько покорпеть, можно проникнуть в известняковую стену подле меня, через нее – в мощеные переулки и по ним добраться до порта, вновь почувствовать влагу и плеск волн.

Я не спешил, медленно пробирался вглубь стены, осваивался среди чуждой породы, сотканной из останков давно вымерших существ. Поначалу было дико непривычно, выручило прошлое, проведенное на океанском дне. Постепенно я приноровился и сумел перекочевать в дорогу неподалеку от стены. Дальше дело пошло легче, однако я не забывался, двигался с осторожностью, попутно слушал и мотал на ус.

Град Вускция действительно изобиловал многоэтажными зданиями из камня и кирпича, расположенными вплотную. Самое большое их скопление наблюдалось в районе порта. Кирпич заинтриговал меня чрезвычайно – делали его, как выяснилось, из смеси глины и дробленого камня, придавали прямоугольную форму и обжигали в раскаленной печи. Сами здания высотой превосходили любую постройку в современной Вастаи (за исключением Башни Ворона) и насчитывали четыре, пять, а иногда и целых шесть этажей. Часть высоток облюбовали пособники могущественных богов, другие превратили в хранилища, в третьих заседали городские власти. Основную же массу отвели под жилые дома, где обитало от одной до нескольких семей. На первом этаже обычно располагалась торговая лавка или мастерская, но сейчас большая часть из них пустовала: исчезли корабли, поставлявшие шелка и заморские фрукты, исчезли стада – источники сыра, кожи и шерсти. До войны местные держали за домом огород, где выращивали овощи, разводили кур, но было это задолго до моего появления. Сейчас каждый питался тем, что добывалось моими силами. Впрочем, я подметил, что, прежде чем подавать на стол, плоды моего труда смешивают с сухими толчеными водорослями. Мои приспешники потребляли крупинки в чистом виде. Хотя из-за скудной и не самой здоровой пищи многие в граде выглядели не лучшим образом, мне не попалось никого, кто бы страдал тем же недугом, что и крутильщицы.

Со временем мне удалось добраться до порта. Я не стал спускаться к воде, предпочтя остаться в недрах каменной пристани, омываемой волнами и прибоем. В мое прошлое соприкосновение с водой никаких кораблей не было и в помине, сейчас же бесчисленные паруса испещряли морскую гладь, хотя сказывали мне, будто до войны с Вороном их водилось многим больше. Среди судов сновали рыбы (правда, не в таком изобилии, как я надеялся) и целые сонмы медуз, поглощающих крохотных многоножек, закованных в панцирь. На дне порта валялся и громоздился мусор, от разбитых глиняных кувшинов и обломков кораблей до костей – свиных, говяжьих, человеческих; по этим грудам ползали креветки и мелкие зеленые крабы. Меня удивило, почему люди не додумались употреблять морских гадов в пищу; впрочем, еда – не моя епархия, до недавних пор я совсем не интересовался ею. Вероятно, население града Вускции не догадывалось, что медузы и крабы съедобны, либо брезговали ими по неведомой причине. Вода в порту кишела нечистотами, которые стекались сюда с кораблей и из жилых домов.

При всех недостатках море манило меня, вызывало щемящее чувство ностальгии. Впрочем, не настолько, чтобы я переместился вперед, когда волны схлынули, нет. Определенно, я тосковал по морской стихии и радовался возвращению в ее лоно. Несмотря на грязь и нечистоты, она заполняла пустоту, образовавшуюся с того момента, как я, сопровождаемый Мириадой, покинул родимый склон.

В свою первую вылазку в порт я только наблюдал. Видел парящих в небе чаек, облака, Вастаи, раскинувшийся за серой гладью вод. Только город и порт, крепость еще не возвели. С той поры пристани мало изменились, только прибавилось народу и судов. Тогда в граде Вускции не было крепости, лишь горстка административных и хозяйственных зданий. После войны Ворон велел возвести на их руинах крепость.

– Я выяснила, что случилось с полями близ городских стен, – поведала Мириада на нашем родном языке, известном только северянам, недоступном для чужих ушей. – Несколько лет назад, стараниями ли Ворона или по иной причине, случился неурожай, почти весь ячмень погиб. Зимой начался голод. Тогда пес вместе с другими богами – не знаю, с кем именно, – собрали все, что уродилось за стеной, воплотили найденное в меры ячменя и тем самым спасли население от голодной смерти. Однако весной возникла острая нехватка подножного корма для скота, вся съедобная растительность пропала, и псу вновь пришлось добывать ячмень своими силами, опустошая близлежащие земли. С каждым годом урожай становился все скуднее, некогда плодородный край превратился в голую степь. Теперь город питается исключительно плодами твоих трудов, рыбой, водорослями, а если повезет – дичью и яйцами.

Иногда я проникал в места, где беседовали ближайшие пособники Ойссена, и жадно внимал их речам. Говоря, будто не понимает, откуда взялась хворь, поразившая моих подопечных, Ойссен не соврал, просто утаил кое-какие факты. Он действительно не знал природы недуга, зато имел общее представление о факторах, его вызывающих. Кое-кто из его челяди тоже заболел, правда не в такой форме, как мои приспешницы, и разница в симптомах очень занимала бога-врачевателя. Со слов ближайших соратников, занедужившие рабы особой ценности не представляли, а вот знания, добытые с их помощью, были поистине бесценны и могли принести немалую пользу.

– Не потому ли, – спросил я, – те из обитателей града Вускции, кто имеет доступ к рыбе и водорослям, и те, к кому произведенная мною пища попадает не в чистом виде, – не потому ли недуг у них проявляется иначе, чем у моих пособников?

– А, ты тоже заметил? – запищала Мириада.

Мне не требовалось замечать, достаточно было устремить свое сознание в потаенные уголки, где шептались между собою приспешники Ойссена.

– Догадываешься почему?

– Подозреваю. Хотя не уверен.

– Известно ли тебе, что местные называют твоих помощниц никчемными отродьями, тупицами и радуются, что от них есть хоть какой-то прок?

Мириада не открыла мне тайны. Но я притворился, будто ничего не знаю. Даже не возмутился.

– Они служат мне верой и правдой. И самоотверженно трудятся, когда не больны.

– Так или иначе, – задумчиво прогудела Мириада, – раньше местные хворали через одного, а теперь недуг одолевает только твоих помощниц. Сомневаюсь, что псу достанет могущества опустошать земли на много миль и полноценно врачевать хвори.

– Насколько могу судить, его методы довольно примитивны в сравнении с моими, – заметил я (я внес кое-какие усовершенствования в процесс, однако делиться ими не стал). – А примитивные методы отнимают много сил. Пока я выполняю всю работу – работу, с которой ему не справиться самостоятельно и за долгий срок.

– Чудеса, – констатировала Мириада. – Если сейчас он привлек тебя, кто же содействовал ему раньше?

– Сие мне неведомо. А какой вклад вносишь ты в оборону града Вускции?

– Всего рассказать не могу, – повинилась Мириада. – Если коротко, по мере сил укрепляю ключевые защитные сооружения и готовлюсь к атаке, которая последует совсем скоро, непонятно только, в какой форме.

Она взмыла вверх вместе с порывом ветра, но вскоре вновь закружилась надо мной:

– Твои крутильщицы сегодня выглядят бодрее.

– Так и есть.

У меня возникли кое-какие догадки относительно первоисточника хвори. Достаточно было понаблюдать за телами тех, кто вращал меня на постаменте, – все эти кости, зубы казались почти родными, после того как я изучил (вернее, вкусил) окостенелые раковины и прочие останки, служившие материалом для городских стен. Медленно проникая в каменные высотки, я улавливал обрывки разговоров ближайших соратников Ойссена, а после долго размышлял о том, что видел и слышал. Выводы сподвигли меня слегка изменить состав производимой мною пищи. Вопреки наставлениям Ойссена, ее состав больше не ограничивался сахаром и белком, якобы необходимыми для поддержания человеческого организма. Я не сообщил Ойссену о новшествах отчасти потому, что не знал названия того, что сделал, отчасти из-за опасений разгневать бога-врачевателя. Так или иначе, у меня не было ни малейшего желания заставлять моих помощниц страдать и гибнуть только затем, чтобы пес постиг специфику последствий недоедания.

– Надеюсь, со временем они еще сильнее окрепнут. Кстати, ты выяснила, что сталось с малыми богами?

– Помимо войны? Нет.

– Кто-нибудь из малых сопровождал нас на юг? В порядке ли они?

– Сюда отправились два-три бога, покровительствующие девам Речного становища. Я беседовала с ними на днях и ничего подозрительного не заметила. Единственное, их всеми правдами убеждают передать полномочия более могущественным богам, якобы они слишком ничтожны, чтобы принести ощутимую пользу. По моему совету наши соотечественники отказались и по-прежнему трудятся на своем скромном поприще.

– Думаю, многое прояснится, когда противник нанесет удар, – заключил я.

Через пару дней ко мне наведался Ойссен. Развалившись на солнышке, он пристально наблюдал, как четверо дев вращают меня на постаменте. Медленно. Молча.

– Сила и Кротость Холма, – обратился он ко мне чуть погодя, – ты не менял состав еды, которую производишь?

– Менял, – не стал отпираться я. – Хотел сделать ее более питательной.

– Почему меня не предупредил?

– А зачем? У тебя без того немало хлопот. Ты ведь сам говорил, что сахаром и белком полезные элементы не ограничиваются, а тебе не хватает времени досконально изучить вопрос. У меня, напротив, времени было в избытке. Уверен, мои новшества не принесут вреда, а то крутильщицы совсем захирели. Меня угнетает перспектива отравить все население града Вускции. Ты вроде жаловался на нехватку свободных рук. Мне повезло иметь четверых помощниц, и терять их совершенно не хочется.

Пес помолчал, тяжело дыша.

– Сила и Кротость Холма, сделай милость, впредь сообщай мне о любых изменениях, которые намереваешься внести.

– Постараюсь по возможности. Но и ты окажи мне услугу, не замори моих подопечных голодом.

– От твоих вращений есть хоть какой-то прок? – переменил тему Ойссен, ловко увильнув от моей просьбы.

– Наверняка не скажу. Но полагаю, что есть.

Я не упомянул, что Ойссен неоднократно пытался разгадать мой секрет. Преуспей он, неминуемо вскрылся бы факт, что я понимаю речи крутильщиц, тогда их заставили бы замолчать или заменили на самых преданных приспешников бога-врачевателя. Кроме того, мне совсем не улыбалось, чтобы кто-то из местных богов пронюхал о моих вылазках к морю.

– Сила и Кротость Холма, – снова завел Ойссен, – боюсь, ты не до конца откровенен со мною. Само наше существование находится под угрозой, мы безмерно благодарны тебе за помощь, однако если ты не готов всецело довериться мне, не готов пожертвовать всем ради общего блага, где гарантия, что ты действительно на нашей стороне?

– Намекаешь, чтобы я полностью передал тебе полномочия и ты мог распоряжаться ими по своему усмотрению?

– Так будет лучше, – заверил Ойссен. – А я подскажу, как изречь это с большей выгодой.

– С выгодой для кого? – спросил я и, не дожидаясь ответа, добавил: – И куда подевались все малые боги града Вускции?

– Ты не из малых богов, – укорил Ойссен.

– А это меняет дело? Кто я? Союзник или ресурс для потребления?

– Не вижу особой разницы, – парировал Ойссен. – Против нас идет война. Без жертв не обойтись. Многие уже погибли. Однако град Вускция не покорен. Моя задача – сохранить его незыблемым. Или ты явился сюда с иной целью?

– Я здесь потому, что Мириада мой друг. И потому, что бог Ирадена посягнул на племя, обитавшее у подножия моего холма.

– Наслышан, наслышан. Ты провозгласил бога-осквернителя мертвым. Малому богу такое не под силу. Единицы способны уцелеть после такого. Ты же кормишь целый город, довольствуясь скудными молитвами, и не выказываешь ни малейших признаков слабости или утомления. Почему бы тебе не поделиться своим могуществом?

– Какие слова ты жаждешь от меня услышать? Озвучь их, а я подумаю.

– Только не затягивай, – предупредил Ойссен. – Ты славишься своим терпением, но, боюсь, время града Вускции истекает.

В своей каморке на постоялом дворе Вастаи ты откинул одеяла, натянул выстиранную одежду и уселся на край кровати с сапогом в руках.

– Он обещал тайком провести меня на крышу башни, – бросил ты.

Тиказ привалилась к двери и скрестила руки на груди:

– Ну а дальше?

– Дальше я спущусь по лестнице в подклет.

Ты натянул сапог и поморщился. Наверное, от боли.

– Только Глашатай способен подняться обратно, – рявкнула Тиказ. – Ты либо застрянешь там, либо погибнешь еще на спуске.

– Сомневаюсь. – Ты наклонился за вторым сапогом. – Я много думал об этом. Когда маешься бездельем, остается только размышлять.

Тиказ фыркнула, а ты невозмутимо продолжал:

– Глашатай, прежний Глашатай, наверняка в башне. Точнее, под нею. Живой или мертвый, но он там. Его искали везде, кроме подклета. Куда заглядывал только Гибал.

– После того, как взошел на скамью, – наставительно заметила Тиказ.

– Это известно лишь с его слов. А Глашатай исчез еще до назначения. Похоже, Гибал сумел спуститься и подняться без особого труда. Боюсь, ксуланцы тоже причастны. Они возомнили, будто Гибал позволит им пересечь пролив, а не получив желаемого, вознамерились восстановить Мавата в правах.

– Каким образом? – изумилась Тиказ, по-прежнему не размыкая рук. – Но даже если ксуланцы причастны, как им удалось провести Гибала по лестнице, а после вернуть целым и невредимым?

– Я уже говорил, они привезли с собою бога. Ворон очень могущественен, но временами малый бог способен на многое, – пояснил ты, надевая второй сапог, потом уперся ногами в пол, как бы проверяя свою устойчивость. – У вербов принято брать богов на поле боя. Безобидные на первый взгляд, они временами таят в себе большую опасность. Поэтому нельзя болтать лишнего, нельзя давать вербам никаких сведений, ведь богу достаточно малейшей зацепки, чтобы обратить ее против тебя. Брешь в броне, неприязнь к боевому товарищу – никто не должен знать, чем ты дышишь, куда направляешься, где твое слабое место.

Ты поднялся. И снова сел.

– Голова немного кружится. Напрасно поспешил.

Ты закрыл глаза.

– Лорду Гибалу известно многое: о брате, о том, как обстоят дела в крепости, в башне. Скорее всего, от привезенного ксуланцами бога требовалась какая-нибудь мелочь, однако ее хватило, чтобы расправиться с законным Глашатаем. Если моя догадка верна… – Ты открыл глаза и посмотрел на Тиказ. – Если моя догадка верна, Ворон не сумел воспрепятствовать врагу и нуждается в помощи.

– А значит, не прикончит тебя, когда ты сунешь нос в подклет! – злобно заключила Тиказ. – В знак благодарности.

Ты пожал плечами:

– Если не сумею вернуться, прокричу снизу о том, что увидел.

– И кто тебя услышит, кроме Гибала?

– Вероятно, никто, – согласился ты. – Поэтому я и решил посвятить вас в свой план. Если вдруг сгину, известите моего господина.

– Ты его любишь? – гневно выпалила Тиказ.

Ты уставился на нее, морщась то ли от боли, то ли от недоумения.

– Любишь Мавата настолько, что готов умереть ради него?

– После побега из дома мне было некуда идти, – ответил ты, помолчав. – Тогда я решил отрезать волосы, сбросить пару лет и записаться в солдаты. На поле боя всем плевать, кто ты и откуда. Поначалу все шло гладко. Но однажды меня ранили. Не критично, но достаточно, чтобы попасть в госпиталь, где меня разоблачил военврач. Я сражался подле Мавата. Он явился проведать меня, и лекарь рассказал ему… Он требовал, чтобы меня линчевали и отправили на родину. Мават вступился за меня, назвал отважным воином и велел лекарю держать язык за зубами, пригрозив расправой. Временами… временами он срывал на мне злость. Но это все мелочи в сравнении с тем, сколько раз он рисковал жизнью, чтобы спасти меня или кого-то из боевых товарищей.

Тиказ разжала руки и присела рядом с тобой:

– У меня была тетка. По материнской линии. Все думали, она притворяется женщиной, – и совершенно напрасно. Когда тетка захотела примкнуть к Безмолвным, разразился дикий скандал. Однако ее приняли, и мало-помалу люди смирились. Это было еще до моего рождения. Я застала ее древней старухой. Отец говорил, ей следовало перебраться в град Вускцию, где к таким вещам относятся спокойно.

– Правда? – заинтересовался ты.

– Вроде бы. Сказывали мне, будто на севере, где царит вечный холод, любимые жрицы богов сплошь… – Тиказ неопределенно взмахнула рукой, стараясь подобрать слово. – Сплошь как моя тетка. Как ты. Не знаю, правда или нет, но так говорят.

– А почему ваша тетка не переехала в град Вускцию?

– А почему она должна уезжать? – огрызнулась Тиказ и, скрестив руки, воинственно уставилась на тебя.

– Не должна, – согласился ты и внезапно на глазах помолодел. – Ей очень повезло с семьей.

– Очень повезло. – Тиказ наконец сменила гнев на милость.

– Ваша матушка здесь, в Вастаи?

– Она вернулась в родное гнездо, на запад. Уехала, потому что больше не могла выносить отца. На прощание она сказала, что я вольна выйти замуж за кого пожелаю, а если отец попытается сосватать меня насильно, мне следует бежать из Вастаи к ней.

– А ваш батюшка спит и видит, как бы выдать вас за Мавата, – сообразил ты.

– Либо как бы я понесла от него. Едва ли из Мавата получится хороший муж, на то есть масса причин. Уверена, отец полностью разделяет мое мнение, однако ему безумно хочется иметь во внуках потенциального кандидата на скамью.

Ты саркастически хмыкнул и наткнулся на пристальный взгляд собеседницы.

– Вот именно, – сказала она. – Мы с Маватом вместе росли. Он мне нравится. Несмотря на его высокий статус, мы друзья. Кроме того, он чертовски привлекателен. Но ему все достается слишком легко и не всегда заслуженно.

– Да, у Мавата есть все основания повторить ошибки отца. Если его назначат Глашатаем, окружат лестью и будут подавать все на блюдечке. Однако он не таков.

Тиказ ехидно ухмыльнулась.

– Ну если только самую малость, – уступил ты. – Но это не его вина.

– Какая разница, чья в том вина? Он знает, что ты перед ним в долгу. И с каждым днем этот долг растет.

– Я не в его вкусе, – возразил ты. – Мават не позволял себе никаких поползновений в мою сторону.

– Не в его, не спорю. Однако раньше это его не останавливало. А он тебе по нраву? – спросила Тиказ напрямик, не тушуясь и не отводя глаз.

– Нет. Ничего не имею против мужчин, но все же предпочитаю женщин.

– Серьезно? – Тиказ разомкнула руки и поднялась.

– Абсолютно, – заверил ты. – А кто по вкусу вам, госпожа?

– Нашел о чем думать! – расхохоталась Тиказ. – Обсудим позже, если не сгинешь в подклете.

Она исчезла в коридоре, плотно притворив за собой дверь.

Ты застыл на кровати обескураженный, с гримасой человека, который хочет улыбнуться, но не осмеливается.

В сумерках посланник встретил тебя под сводами крепости, велел накинуть поверх одежды ветхую черную блузу и следовать за ним молча, не поднимая глаз. Вдвоем вы беспрепятственно проникли в башню и поднялись на крышу. Небо заволокло тучами, дул ледяной ветер, на верхней площадке горело несколько фонарей. Подхватив один, провожатый подвел тебя к заповедной лестнице.

– Стойте здесь, – шепнул он – Надеюсь, вы услышите то, что слышал я, и сообщите обо всем преемнику.

– Тебе дозволено находиться здесь в столь поздний час?

– Да. До рассвета сюда никто не сунется. Глаш… Другой уполномоченный давно спит и видит десятый сон.

– Еще кто-нибудь в башне слышал крики? – допытывался ты.

– Здесь очень толстые стены, – ответил гонец и едва различимым шепотом добавил: – А может… может, это потусторонний звук.

– В подклете водится привидение? – испугался ты.

– Откуда мне знать?! Но что-то или кто-то там точно есть.

– Одолжи фонарь, – попросил ты.

– Зачем? – изумился слуга, протягивая искомое.

– Внизу наверняка темно.

Не дав провожатому опомниться, ты зашагал вниз по лестнице. Слуга, разинув рот, смотрел тебе вслед.

Ты миновал ступень за ступенью, однако не увидел ничего, кроме уже знакомых стен из бледно-желтого известняка. Ни дверей, ни пролетов. Лестница спиралью вилась по периметру башни, только своды чересчур низко нависали над головой. Человеку рослому вроде Мавата – или Гибала – пришлось бы идти ссутулившись.

Чем ниже ты спускался, тем отчетливее – надеюсь! – становился несмолкаемый скрежет. Либо он был настолько привычным фоном для обыденных звуков, что не привлек твоего внимания. Уловил ли ты плеск? Нахмурившись, ты опасливо продолжал спуск.

Ты замедлил шаг, различив в свете фонаря влажные стены, мокрый пол, и замер при виде воды, затопившей ступени. Высоко поднял фонарь. Впереди, в десяти-двенадцати футах из подземного озера, поднимался новый пролет.

Ты мешкал, поочередно косясь то на стены, то на скопление воды.

– Интересно, какая здесь глубина? – пробормотал ты себе под нос.

Обернувшись, скользнул взглядом по влажной кладке до места, где она сменялась сухой. Неопределенно пожал плечами и шагнул в воду. Через две ступени погрузился по колено, споткнулся и едва не упал, когда вместо третьей ступени очутился на ровной площадке. Ты осторожно двигался вперед, пока не уткнулся насквозь промокшим сапогом в основание встречной лестницы.

На ее вершине зиял проем. Переступив порог, ты осветил комнату площадью в десять футов. Скрежет тут усилился, совершенно отчетливый, неопровержимый. Прямо перед тобой темнела массивная дубовая дверь. Справа проем поменьше вел в подобие ниши, где лежали продолговатые кости и груда черепов – всего шестнадцать, хотя едва ли ты удосужился сосчитать. Слева… Ты поморщился от вони, ударившей в нос. А в следующий миг узнал человека, распростертого на каменных плитах. Его грязные, некогда белые одежды превратились в лохмотья, ноги были заведены назад и связаны с руками за спиной. Твое лицо исказила гримаса ужаса. Даже в столь бедственном положении пленник внешне чрезвычайно походил на своих брата и сына, поэтому ты безошибочно угадал в нем отца Мавата, Глашатая Ворона из Ирадена. Живого! Правда, на последнем издыхании.

Что ты почувствовал, увидев Глашатая – если он еще считался таковым после коронации Гибала – живым? Мават категорически отрицал такую возможность, уверяя всех и каждого, что отец мертв, и в сложившейся ситуации это единственный неоспоримый факт. Очевидно, смерть отца была делом чести для Мавата – какой позор постигнет его, если выяснится, что Глашатай пренебрег священным долгом?!

Впрочем, на кону стояли вещи посерьезнее самолюбия Мавата. На кону стояло благополучие всего Ирадена.

Как я уже говорил, ты производишь впечатление человека неглупого. Ты не принял на веру заявление Мавата о неопровержимой гибели отца, руководствуясь при этом отнюдь не праздными рассуждениями. Потом гонец поведал тебе о подозрительных криках. Скорее всего, ты рассчитывал обнаружить Глашатая живым. Однако предвкушать катастрофу – это одно, а утвердиться в своих самых страшных догадках – совсем другое.

Все это время Глашатай был жив.

Ты злобно цыкнул и отвернулся. Из страха? Из презрения к трусу? Что терзало тебя? Мысль, что не только мир Мавата строился на незыблемой вере в самоотверженность Глашатая? Или осознание, что освобождение пленника сейчас бессмысленно? Обратного пути нет. Отец Мавата, безусловно, вправе вернуться на поверхность, но… Но он пролежал столько времени связанным. Сумеет ли он добраться до лестницы, преодолеть ее извилистые пролеты? Допустим, сумеет, а дальше? Что произойдет, взберись он на крышу? Тогда разоблачение неизбежно…

Сколько часов минуло с того момента, как ты спустился в подклет? Сколько часов осталось, прежде чем Гибал явится сюда и застанет тебя на месте преступления?

Ты обратил взор на исполинскую дубовую дверь, однако подходить к ней не стал, а заглянул в нишу, оборудованную под склеп. Как и говорила Тиказ, там покоились останки прежних Глашатаев, дочиста обглоданные птицами. Кости перенесли сюда и аккуратно уложили в центре усыпальницы. Сообразив, с чем имеешь дело, ты вновь покосился на отца Мавата – обездвиженного, начисто утратившего человеческий облик – и с отвращением отвернулся.

Нехотя, словно через силу твой взгляд переместился на дубовую дверь. По телу забегали мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Ты, конечно, догадывался, что источник неумолчного скрежета скрывается за этой створкой. Поразмыслив, ты двинулся назад к лестнице, прислушался, вернулся обратно. Уверен, все это время ты ощущал мой зов, чувствовал, как кто-то или что-то говорит с тобою, только не мог различить слов. Собравшись с духом, ты толкнул массивную дверь.

Та поддалась на удивление легко. Несмотря на вес, она не просела, смазанные петли даже не скрипнули. А если бы и скрипнули, скрежет бы полностью заглушил посторонний звук. Ты распахнул дверь пошире, приблизился, поднял фонарь…

И узрел меня.

Точнее, узрел громадный черный валун с шершавыми белыми прожилками. Высотою четыре фута и двенадцать футов в диаметре, валун располагался в углублении, вырубленном в полу просторной залы. И непрерывно вращался. Пол, стены, воздух, каждая мышца твоего тела вибрировали от оглушительного скрежета. Разумеется, тебе и раньше случалось видеть жернова. Но не такие огромные. По правде сказать, я слишком велик для жернова и перемалываю лишь самого себя да каменные плиты. Ты таращился на меня целую – по своим меркам – вечность.

Мне наконец удалось разглядеть тебя вблизи, разглядеть, как судорожно вздымается твоя грудь, ощутить, как бешено колотится сердце. На лестницу ты ступил, объятый страхом, по мере погружения под землю твой страх усиливался, а при виде связанного, беспомощного Глашатая он достиг своего пика. Следом пришло осознание, что главный секрет таится за деревянной дверью, именно там сокрыто нечто, которое исподволь, едва уловимо взывало к тебе с первого дня твоего появления в башне. Фонарь в твоей руке качнулся, пламя дрогнуло. Ты попытался унять лихорадочное биение сердца и задышал ровнее. С губ сорвалось: «Что такое?!» – однако твой голос потонул в громком скрежете.

Тряхнув головою, ты совладал с паникой и описал подле меня круг. Остановился, приметив небольшую дверцу, во много раз меньше дубовой, однако твой взгляд был прикован ко мне. Завершив обход и не обнаружив ничего, кроме меня и двух створок, большой и малой, ты сунулся во второй проем. Поколебавшись, спустился по узким ступеням к вращательному механизму, простиравшемуся до высверленного в полу углубления. Механизм сильно отличал меня от прочих жерновов. Раньше ты сталкивался с нагромождением плоских камней, снабженных перекладиной, которую толкали люди, лошади или быки. Меня же вращал массивный деревянный вал, крепившийся к исполинскому зубчатому колесу из дерева. Оно сцеплялось зубьями с другим колесом, похожим на первое как две капли, вплоть до вала. Вращаясь, вал приводил в движение второе колесо, то, в свою очередь, – первое, чей вал вращал уже меня. Частично источником питания механизма служила вода. Надо отдать Ворону должное, постарался он на славу. Конечно, за годы заточения я изобрел множество способов улучшить процесс, но по понятным причинам не спешил делиться ими с богом Ирадена.

Понаблюдав, как крутятся колеса и вращаются валы, ты вновь поднялся ко мне. Тебе хотелось бежать отсюда на поверхность, однако ты отважился обогнуть меня еще дважды.

На лбу у тебя залегла складка, во взгляде сквозило недоумение.

– А теперь слышишь меня, Эоло?

Фонарь едва не вывалился из твоих трясущихся пальцев. У меня нет рта. Устная речь требует неимоверных усилий, а результат мало походит на человеческий голос.

– К-к… – Ты запнулся и, собравшись с духом, предпринял новую попытку: – Кто здесь?

К несчастью, твой голос потонул в общем шуме, а я более ничего не добавил.

Дрожа всем телом, ты попятился к выходу и захлопнул дубовую дверь. Глашатай по-прежнему лежал не шелохнувшись, очевидно без сознания. Миновав его, ты направился к лестнице. Вода успела схлынуть, обнажив некогда затопленную, а ныне просто мокрую площадку. Преодолев ее, ты начал взбираться по ступеням, но, не пройдя и десяти шагов, замер, опустился на пол и, пристроив подле себя фонарь, обхватил голову руками. А чтобы хоть как-то успокоиться, принялся считать каждый вдох и выдох.

– Это уже чересчур, – пробормотал ты, уставившись себе под ноги. – Здесь творится какая-то дьявольщина. Ничего не понимаю.

До сих пор обстановка была хоть и пугающая, но терпимая – пока я не заговорил с тобой. Эта крохотная деталь переполнила чашу, страх перерос в панический ужас, который охватывает человека, когда на его глазах происходит нечто поистине чудовищное. Но ты был воином. Неоднократно сталкивался со смертью, а может, и с чем-то пострашнее.

– Господин должен знать.

Ты выпрямился, поднял фонарь и встал, хотя в глубине души мечтал унести от меня ноги и спрятаться в каком-нибудь укромном местечке. Подавив отчаянный порыв, ты решительно двинулся вверх по лестнице.

Наверху вдруг послышались шаги. Ты круто развернулся, на цыпочках спустился на площадку, оттуда взбежал по ступеням в переднюю залу, где лежал Глашатай. Затравленно огляделся, юркнул в усыпальницу и, распластавшись за грудой черепов вперемешку с бедренными и берцовыми костями, задул фонарь. Когда твоя голова коснулась пола, ты наткнулся щекою на выступ. Что-то больно вонзилось в кожу. Пока Гибал не переступил порог – а кто еще мог спуститься в подклет, кроме Гибала? – ты приподнялся, пошарил по полу и, нащупав продолговатый округлый предмет с продетым шнурком, накрыл его ладонью.

С фонарем в руках Гибал шагнул в залу и пнул обездвиженного брата сапогом:

– Эй, ты! Еще не сдох?

Глашатай открыл глаза.

– Чувствуешь, как от тебя разит? – скривился Гибал. – Или уже принюхался?

– Развяжи меня, – слабым, преисполненным агонии голосом потребовал Глашатай. – Развяжи, ты, смердящий пес!

– Зачем, скажи на милость? – веселился Гибал. – Ты ведь и до двери не доползешь.

– Тогда прикончи меня. Ты добился, чего хотел, занял мое место и вдоволь поиздевался надо мною. Какой теперь от меня прок?

– Совершенно никакого, братец. Но вот досада: пока жив Ворон – не аватар, а сам бог, – тебе можно умереть не иначе как через самопожертвование. Сгинешь ты, сгинет и Ворон. Поскорей бы.

Ты закусил губу, чтобы подавить изумленный возглас. Я тоже с нетерпением ждал смерти бога. Гибал хотел не просто взойти на скамью. Он намеревался убить Ворона из Ирадена.

Убить бога.

– Вы оба обречены, – разглагольствовал Гибал. – Никакими молитвами и подношениями Ворона не спасти. Только твоя смерть вдохнет в него силы. Ручаюсь, он горько раскаивается в своем решении свести все к одной-единственной жертве.

– Заблуждаешься, – возразил отец Мавата. – Ворон – могущественный бог, способный стереть тебя с лица земли.

– За последние сто лет Ворон не сделал для Ирадена ровным счетом ничего. Вот кто, – Гибал кивнул на дубовую створку, – питает нас все эти годы.

– Врешь, – простонал Глашатай.

– Нет, братец. Ворон давно исчерпал силы, не отрицай. Если ты не догадывался об этом до того, как взойти на скамью, то лишь потому, что, обуреваемый жаждой наживы, не удостаивал вниманием корабли, пересекавшие пролив, и не странствовал дальше границы, где снимал скальпы с вербов. Потом, когда все открылось, а открылось оно в ту самую секунду, когда ты спустился сюда и узрел его, – Гибал вновь кивнул на дверь, – что ты предпринял? Правильно, ничего. Хотя мог бы решить проблему моим способом – свернуть шею полудохлой птице и дождаться смерти бога. А мог бы подсуетиться еще раньше и, сделавшись Глашатаем, разбить яйцо, заменив его обычным.

– Зачем? – недоумевал отец Мавата. – Без Ворона не будет Глашатая. Кто тогда защитит Ираден?

Гибал громко фыркнул, но скрежет из моей темницы заглушил его «пфф!».

– Напрасно тревожишься за титул, братец. Никто не захочет менять систему, не захочет терять власть. Распорядительному совету плевать на Ворона, их больше заботят всякие мелкие дрязги, Обитель Безмолвных ничем не лучше. Впрочем, у них есть чему поучиться! Сам посуди, лес за много веков не сотворил и не изрек ничего существенного, но народ по-прежнему тащит ему подношения, а Обитель диктует нам свои порядки. Хотя, бьюсь об заклад, бог, на котором зиждется их влияние, давным-давно покойник. А как только он, – Гибал ткнул пальцем в дверь, – перестанет делать то, что делает, – а он, к твоему сведению, выполняет работу Ворона, – как только наделивший его могуществом бог умрет, мы призовем стороннего бога, в идеале – нескольких, которые с радостью займут его место в обмен на преданную паству. Ты хоть представляешь, сколько ретивых оголодавших богов рыщут по свету в поисках пристанища? Кое-кто из них в курсе, что творится в Ирадене, и уже много десятилетий подряд мечтает воцариться здесь. Если бы не мое вмешательство, они напали бы на нас, едва иссякла бы сила Ворона, едва эта штука прекратила бы вращение. Но теперь я Глашатай, я не допущу такого исхода.

– Ты не Глашатай, – возразил отец Мавата.

– Формально – он самый.

Пленник молчал. Гибал только пожал плечами и заглянул в соседнюю залу. Понаблюдав за мною пару минут, он зашагал вверх по лестнице и вскоре скрылся из виду.

Убедившись, что опасность миновала, ты выбрался из-за груды костей и, по-прежнему сжимая в кулаке продолговатый предмет, на ощупь двинулся к лестнице. Сверху не доносилось ни звука. Нашарив первую ступеньку, ты опасливо спустился и замер, едва рука коснулась воды. Площадку вновь затопило, и, судя по твоей реакции, пуще прежнего.

При строительстве башни Ворон, из известных лишь ему (хотя легко вообразимых) побуждений, желал сохранить в тайне содержимое подклета. Вместе с тем ему хотелось иметь туда беспрепятственный доступ. Ворон действительно заявил, что всякому, кроме него и Глашатая, путь в подвал заказан. Заявил так, чтобы известие распространилось по всей крепости. Иногда одного страха достаточно. Для пущей надежности существует караул.

И вода. С каждым приливом лестницу затапливает. Человек беспечный неминуемо погибнет, а осторожный… Если в двух словах, богу легче устранить нарушителя, когда под рукою есть чем устранять.

Вода стремительно прибывала. Осознал ли ты, что начался прилив? По всей видимости, да. Опустившись на четвереньки, под оглушительный стук сердца, ты преодолел затопленные ступени, пересек площадку и устремился туда, где брезжил тусклый свет. Солнце уже позолотило каменные плиты. У самой крыши ты замер и навострил уши.

– Не ты ли учил, как важно не упустить момент? – раздался сердитый голос Оскеля. – Не ты ли велел разобраться с ним, если не согласится по-хорошему?

– А по-хорошему он бы не согласился! – вторил брату Оким. – Заносчивый, дерзкий…

– Вот мы и постарались от него избавиться, – перебил Оскель.

– Плохо старались, – укорил третий голос, Гибала.

– Мог бы и поблагодарить! – взвился Оким. – За все это время он ни разу не высунулся из своей конуры. Значит, не так легко отделался. Все мозги ему отбил, не иначе. Сам виноват. Сломал мне нос!

– А меня ранил, – вклинился Оскель. – Впрочем, он всего лишь пешка. Мават – вот главная проблема. Его не зарежешь в темном переулке.

– Но очень хочется, – кровожадно поддакнул Оким.

– Эоло вы тоже не смогли зарезать, – напомнил Гибал.

– Кто знал, что он такой шустрый?! – оправдывался Оскель.

– Ладно, забудь, – отмахнулся Гибал. – Ты прав, основная проблема в Мавате, им и займемся. Только действовать надлежит аккуратно. Сиди он и дальше в своей комнате, сердитый на весь мир, избавиться от него не составило бы труда. Теперь, когда он открыто бросил мне вызов, убрать его по старинке не получится, чтобы не навлечь на себя гнев всей Вастаи.

Он сокрушенно вздохнул:

– Бросаться в такие крайности, не боясь выставить себя испорченным, капризным ребенком, недостойным скамьи… И ведь не успокоится, пока не добьется своего.

– Не успокоится, – подтвердил Оким. – Пока не добьется.

– Он не понимает, что своими выходками может сподвигнуть народ Вастаи на бунт против Глашатая, – все больше распалялся Гибал. – А подавить бунт без утратившего могущество Ворона будет непросто. С Вороном или нет, мятеж выйдет боком и мне, и Мавату, который то ли не осознает этого, то ли отказывается признавать. Весь в отца! И чем дольше он торчит на площади, тем больше людей переметнется на его сторону или усомнится в моем праве на скамью до того, как я приберу всю власть к рукам. Чем быстрее я расправлюсь с ним, тем лучше, но паника и спешка сослужат мне, да и вам, дурную службу. Затаитесь. Наблюдайте. Выжидайте момент. Наберитесь терпения.

– Терпения! – воскликнул Оким. – Мы терпели достаточно, Глашатай. Терпели, глядя, как Мавата холят и лелеют, а нами пренебрегают и обливают презрением все, кому не лень, включая преемника. В граде Вускции нас не оскорбляют, не осеняют себя лесным знамением. По твоей милости мы здесь, безропотно сносим унижения. А сейчас ты снова велишь потерпеть?!

– Вы неплохо устроились в граде Вускции. С моей помощью, – выразительно произнес Гибал. – И устроитесь еще лучше, если все пойдет как надо. Слуга, способный обуздать Мавата, устранен и более нас не побеспокоит. Рано или поздно Мават прилюдно явит свой нрав, отвратив от себя сочувствующих, и тогда я буду вынужден…

Голос Гибала становился все отдаленнее, пока троица спускалась по лестнице, и вскоре вовсе стих.

Ты не спешил покинуть укрытие, затаившись, однако слышал лишь крики чаек и слабый, но отныне неотступный скрежет. Убедившись, что поблизости никого, ты выбрался на крышу.

Площадка пустовала. Ты перевел дух и двинулся по ступеням башни с видом слуги, отправленного куда-то с поручением. Пересек двор. Никто не посмотрел на тебя. Не окликнул. В тени кухонь ты одной рукою стянул черную блузу, отшвырнул ее прочь и, миновав крепостные ворота, очутился на площади.

Ты подошел к Мавату, по-прежнему восседавшему нагишом на груде одеял.

– Господин, – позвал ты.

Мават не шелохнулся, будто не замечая твоего присутствия, хотя ты стоял прямо перед ним и говорил в полный голос.

– Господин!

Снова никакой реакции. Впервые с момента нашего «знакомства» я видел тебя таким подавленным, чуть ли не в слезах. Впрочем, немудрено в свете событий минувших суток.

– Господин!

Ответа опять не последовало. Развернувшись, ты отправился на постоялый двор. Ксуланцы куда-то подевались. За столами трапезничал местный люд, однако никто не обратил на тебя ни малейшего внимания. Хозяйская дочь едва не задела тебя кувшином пива и даже бровью не повела.

Ты зажмурился. Глубоко вдохнул. Открыл глаза и громко спросил:

– Я что, невидимка?

Вопрос остался без ответа. Опустив взгляд, ты вдруг заметил, что по-прежнему стискиваешь в кулаке предмет, найденный в усыпальнице. И разжал пальцы.

Хозяйская дочь с визгом застыла на полпути к кухне.

– Разве можно так пугать, сэр! Откуда вы взялись? Я вас едва не сбила.

Ты уставился на нее:

– П-простите.

– Ничего страшного. Сама виновата, надо смотреть, куда иду. А у вас такая серьезная травма!

– Нет, это моя вина, – заверил ты.

И покосился на предмет у себя на ладони. Им оказался кусочек кожи, свернутый в трубочку. Продетый через середину двойной шнурок был завязан на одном конце в узел, а с другого образовывал петлю, чтобы носить всю конструкцию как подвеску. Трубочку по спирали обвивала тонкая полоска змеиной шкуры. Ты надел подвеску на шею, спрятал трубочку под рубашку и поспешил на площадь к Мавату.

– Эоло! – воскликнул он, заметив (на сей раз действительно заметив) тебя. – Ну как ты?

– Неплохо. Господин, мне необходимо переговорить с тобою. Срочно.

Ты огляделся по сторонам: день клонился к вечеру, площадь практически опустела.

– Погоди. Боюсь, начать придется издалека. Мне… Я собирался к тебе еще вчера, после… после аудиенции у твоего дяди, но нам помешали, а потом… Я направлялся к тебе, но…

– Но на тебя напал грабитель, – подхватил Мават. – Надеюсь, ты разделал его под орех.

– Их, мой господин, – поправил ты. – На меня напали твои друзья, Оскель и Оким.

– Вот как. – Похоже, Мават не удивился. – Интересно, чем ты им помешал?

Не дождавшись ответа, он переменил тему:

– Сильно тебе досталось? Почему не в постели? Хотя бы присядь!

– Мне нужно поговорить с тобой, господин. Немедленно. А если присяду, то потеряю сознание.

Ты поведал о встрече с Гибалом, о том, что происходило на вершине башни, о диалоге с Вороном.

– Уверен? – спросил Мават, когда ты пересказал ему ответы Ворона. – На вопрос, где находился мой отец в момент смерти аватара, ответ был: «Слышишь меня?»

– Абсолютно уверен, господин.

– И неоднократно звучало «Приведите его»? Даже на вопрос, стану ли я Глашатаем?

– Именно так, господин.

Мават поднялся:

– Тогда я иду на крышу. И пусть Гибал только попробует меня остановить!

Ты покачнулся:

– Это не все, господин. Ты должен выслушать меня, прежде чем решишь что-то предпринять. – Ты глубоко вдохнул, раз, другой. – Господин, после нападения ко мне явился… человек и сообщил о криках, доносившихся от основания башни. Сообщил, чтобы я передал тебе. Однако я хотел удостовериться. Хотел выяснить, что находится там, внизу.

– Там ничего нет, – отрезал Мават.

– Да, мне говорили. Но я решил проверить. С помощью того человека я проник на крышу и спустился по заповедной лестнице.

– Лжешь. – Лицо Мавата вдруг сделалось непроницаемым, голос зазвучал пугающе спокойно. – Лжешь, глядя мне в глаза. Не думал, что ты способен на такое.

– Господин, я говорю чистую правду.

– Только Глашатаю дозволено спускаться в подклет. Никто иной не выберется оттуда живым, – гневно заявил Мават.

– Тем не менее я выбрался. И побывал в подклете, где обнаружил останки прежних Глашатаев, и комнату с… – Ты снова перевел дух и будничным тоном докончил: – С неустанно вращающимся черно-белым камнем. А еще там был… твой отец. Мой господин, твой отец, Глашатай Ворона, жив и…

Не дослушав, Мават вцепился тебе в глотку и затряс, как куклу:

– Врешь, негодяй!

У тебя перехватило дыхание, слова застряли в горле, руки метнулись к горлу. Подвешенный на шнурок рулончик кожи съехал на сторону, к жетонам.

– А я-то думал, тебе можно верить! – прорычал Мават.

Отчаявшись ослабить его хватку, ты нащупал кожаный цилиндр и стиснул его в кулаке. Мават разжал руки и потрясенно заморгал. Ты рухнул на колени.

– Эоло! – надрывался Мават. – Эоло!

– Он только что был здесь!

От ворот крепости к вам мчался часовой, вопреки регламенту оставивший свой пост.

– Был, а потом исчез!

Ты скрючился на мостовой, судорожно хватая ртом воздух. В глазах стояли слезы. Несколько прохожих, свидетелей твоего внезапного исчезновения, изумленно перешептывались.

Опустившись подле тебя на колени, Мават исступленно шарил по каменным плитам.

– Он пропал! Эоло! Эоло! – закричал он прямо тебе в ухо.

Крик пронзил барабанные перепонки, но ты даже не шелохнулся.

Собравшись с силами, ты поднялся и нетвердой походкою двинулся через толпу (повинуясь неведомому инстинкту, зеваки расступились, пропуская тебя) на постоялый двор. Шатаясь, поднялся по лестнице в свою каморку, запер дверь и повалился на кровать.

Я не мог напрямую заговорить с подопечными, не выдав своего владения по меньшей мере одним из распространенных языков. Оставались еще фишки – традиция сообщения с богами посредством сакральных предметов распространилась далеко на юг и достигла берегов Горбатого моря, где располагался град Вускция, – однако их символика была мне незнакома. Волю богов пытались толковать по пригоршне камней, щепок и даже обрывкам ткани. Зачастую этой методикой пользовались шарлатаны и обманщики; все могущественные покровители града Вускции доносили свои послания иначе. Конечно, я мог попросить кого-то из подопечных раздобыть те же щепки, вдвоем мы бы постигли их символику, обучились трактовать. Но тогда всем открылась бы моя исконная, божественная сущность. А Ойссен узнал бы, что я понимаю здешнюю речь, – со всеми вытекающими последствиями.

Зато ничто не мешало мне наблюдать за девой, мысленно определенной мною в жрицы, и за ее пристрастием к камням. Она сортировала их по размерам, цветам и по другим признакам, какие только приходили ей в голову. Наблюдая за ней, я решил, что камни сгодятся на роль фишек. Оставалось только придумать, как воспользоваться ими в понятном нам обоим ключе.

Мне вспомнилось, как северная жрица с первой нашей встречи обучала меня языку, как легко нам давалось общение и к каким величайшим открытиям это привело. Поэтому я избрал довольно незамысловатую, но почти беспроигрышную (смею надеяться!) схему – едва новоявленная жрица выложит три окаменелые раковины в ряд, они слегка подскочат над землей. Буквально самую малость, чтобы привлечь ее внимание и не насторожить остальных.

Дева сию минуту уловила посыл. Повторила попытку с тремя обломками серого гранита – ничего. Три обломка слоистого серо-белого сланца – тщетно. Три камушка с вкраплением окаменелых раковин – скачок. Она пересела в другое место, проделала то же самое. А потом – о, на севере ее почитали бы за мудрейшую жрицу! – потом взглянула на меня и нахмурилась. Еще три окаменелые раковины выпали у нее из рук, ровным рядом легли в пыль. И подпрыгнули.

Дева взволнованным шепотом поделилась открытием с подругой: стоит ли доверять неведомому богу, вызывающему ее на разговор? Уж не обращается ли к ней валун? Но как такое возможно, если он всего лишь богоизреченный камень? А вдруг под видом бога скрывается враг? Не секрет, что взаимодействовать с богами опасно, а подруги даже не ведают, с кем имеют дело! Потолковав между собою, они решили спросить меня напрямую (очевидно, задавать вопросы через сакралы было занятием обыденным); три окаменелые раковины будут означать «да», а три обломка гранита – «нет». Разумеется, я ответил. Нет, я не причиню им вреда. Да, к ним взывает Жернов – так меня нарекли. Да, я здесь, чтобы помочь граду Вускции. Нет, я не пособник Ворона.

– Мы придумали игру! – радостно поведала подруга жрицы вознице с тачкой намолотой еды, застигшему их за странным занятием. – У кого выпали три одинаковых камушка, тот и победил.

С этими словами она бросила пригоршню камней на землю.

– Ох, не получилось. Твоя очередь, Сьят!

Возница сокрушенно вздохнул, бормоча что-то про женскую глупость.

– Отстань от них, – велела другая моя подопечная, постарше. – Они работают в поте лица, ну а коли им охота порезвиться, беды в том нет. Девицы хоть не пакостят, в отличие от многих.

– Твоя правда. Уж не серчайте на меня, – повинился возница.

Подруги заулыбались – даже Сьят, редко дарившая улыбки посторонним, – и заверили, что не в обиде. А возница впредь помалкивал.

Вот так, украдкой, довольствуясь односложными «да» или «нет», мы беседовали со жрицей, не вызывая подозрений у Ойссена.

С величайшей осторожностью я странствовал по городу – передвигался медленно, наблюдал, ловил слова, стараясь не касаться ничего, что привлекло бы внимание богов, включая северных. Послушал, о чем говорит между собою простой люд – как разительно отличалась здешняя жизнь от той, что велась в становище! Я никогда не ступал на территорию богов града Вускции, однако сосредоточенно внимал всему, что говорит их челядь на улице; особенно меня интересовали приспешники Ойссена. Впрочем, постичь все его знания о человеческом теле не удалось, а потому даже по сей день врачевание дается мне с огромным трудом. Мириада не ошиблась, здешние боги строго блюли свои тайны, с войною их скрытность только возросла, тем более противник вольготно чувствовал себя в облике птицы, и всякая чайка, кружившая над гаванью, могла оказаться соглядатаем.

В порту, под покровом тьмы, местные мастерили лодки и плоты, ради них на слом шли жилые дома: деревья близ града вырубили, к берегу редко причаливали корабли, а уж тем паче корабли, груженные древесиной. Наскоро сколоченные лодки получались хлипкими и служили лишь для отвлечения внимания: пока Ворон препятствовал им, боги града Вускции атаковали иными средствами, мне доподлинно неведомыми, но легко угадываемыми. Через пролив, у порта Вастаи, стояли на якоре такие же суда и царил полный штиль. Меня тянуло подобраться поближе и разведать самому, однако боги града Вускции наверняка проделали этот маневр, меня же занимал не столько исход войны, сколько осознание, что в случае победы местных богов мне будет легче воротиться в родной край, чего я так жаждал. Существуй простой и безопасный способ перенестись на любимый холм, я бы воспользовался им незамедлительно, оставив здешних покровителей воевать с Вороном без моего участия.

Чем больше я размышлял над якобы надежным способом вверить свое могущество Ойссену, тем меньше доверия он внушал, еще меньше нравилось мне отсутствие малых богов, коих, по словам Мириады, здесь водилось в избытке. Внимая люду по ту сторону стены, я перебирал варианты, как принять сомнительное предложение, обезопасив при этом себя.

В свой очередной визит Ойссен услыхал от меня такие речи:

– Я согласен изречь следующее: доколе вращаюсь, я обязуюсь исполнять волю всякого, кто вертит меня при условии, что воля эта не будет содержать вещей неисполнимых или парадоксальных. Крутильщик должен четко и ясно изложить свое намерение и не требовать сверх дозволенного.

– Мое изречение звучало иначе, – отвечал Ойссен.

Пес не потрудился сесть или растянуться в пыли и опустил уши.

– Оно мне не по душе, – откликнулся я.

Уши врачевателя вновь встали торчком – подозреваю, наигранно.

– Ты хорошо подумал? Ведь так даже последний сброд (пес говорил о моих приспешницах) заставит тебя исполнять их желания, бесконечные, смею уверить, желания, доколе они осуществимы.

– Это тебя тревожит? – осведомился я, хотя в действительности учел такой вариант. – Их желания – мелочь в сравнении с тем, что на твоих условиях я могу лишиться солидной части своего могущества – если не всего целиком, – и неизвестно, во что ты его употребишь.

Я не добавил, что моя формулировка исключала полную передачу власти всякому, кто вращает меня.

– Мое предложение почти не уступает твоему, с небольшой лишь разницей. Кроме того, меня смущает массовое исчезновение малых богов. Впечатление, будто ты убедил или принудил их согласиться на твои условия и сделка стоила им жизни.

Ойссен застыл, тяжело дыша. Потом перевел взгляд на Сьят с товарками, которые за все время не обменялись ни единым словом и, вопреки обыкновению, казались совершенно подавленными.

– Красноречивое молчание, – заметил я чуть погодя.

– Тебе уже сказано: идет война. Жертвы неминуемы.

– Постараюсь не попасть в их число, – парировал я.

Я умолчал, что моя реплика позволит Ойссену не ходить вокруг да около, а прямо назвать меня богоизреченным камнем. Сила слова сделает меня таковым, моя тайна, которую он так жаждет сохранить, не раскроется. Все это было слишком очевидно и не требовало разъяснений.

– Мириада делится с тобою секретами? – сменил тему Ойссен.

– Она навещает меня. Временами делится сплетнями. Однако о многом она говорить не вправе, поскольку связана обязательствами либо боится скомпрометировать некий проект. Уж не опасаешься ли ты, что Мириада сообщила нечто, свидетельствующее о злом умысле против меня?

Ойссен ответил не сразу.

– Я проделал огромный путь, чтобы помочь тебе в войне с Ираденом. А не затем, чтобы погибнуть, потворствуя твоим прихотям.

– Твоя взяла, – объявил Ойссен. – Я принимаю предложение.

Пес велел моим приспешницам посторониться.

– Скажи, как тебя вращать? – спросил он.

– Тебе виднее.

Долго ли, коротко ли, Ойссен сдвинул меня с места и потребовал передать мое могущество местному богу, который противостоял Ворону в борьбе за пролив. Я чувствовал, как меня покидают силы – покидают стремительно, однако стоило мне замереть, и отток прекратился.

– Ты нарочно препятствуешь мне? – возмутился Ойссен. – Те люди вращают тебя, не напрягаясь.

– Я – огромный, массивный валун. Мои подопечные уже приноровились, вот и весь секрет. И потом, никто не обещал, что будет легко.

– Сила и Кротость Холма, скажи, откуда ты родом?

– С северного склона.

– А до него? – допытывался Ойссен.

– Не совсем понимаю, о чем ты.

Пес молчал, силясь разгадать потаенный смысл моих слов. Товарки сбились в кучку поодаль, хромоножка привалилась спиною к набитой окаменелостями стене – ей как раз полагалась передышка. Вся компания настороженно взирала на Ойссена.

– Сила и Кротость Холма, пообещай, что вернешься к себе на северный склон и более не потревожишь нас, когда война окончится.

– Постараюсь, – откликнулся я.

Ойссен объяснил крутильщицам, что следует говорить во время работы. С той поры меня перестали вращать во славу бога-врачевателя.

– Пес злится на тебя, – поведала Мириада в очередной свой визит. – И побаивается. Что ты ему сказал?

Я подробно передал наш диалог, вплоть до условий, на которых согласился в дальнейшем помогать в войне против Ворона.

– Вот как! Решил обратить себя в богоизреченный камень! Ты хорошо подумал о последствиях? Вдруг до тебя доберется кто-то из конкурирующих богов? Или подопечные потребуют чего-то поистине сверх дозволенного?

– Все желания моих подопечных – отдохнуть и поесть досыта.

Еще они мечтали о завершении войны, впрочем, о мире грезило все местное население, а я делал все для его достижения. Правда, женщина с культей пожелала особый сорт сыра с медом. Мне пришлось несколько дней трудиться, чтобы добыть его, не вызывая подозрений у местных богов. Да и сил эта просьба отняла немало. Через Сьят я передал крутильщицам, чтобы те были скромнее в своих желаниях и расходовали их экономно. Однако, невзирая на все тяготы, я не думал сердиться: женщина разделила лакомство на четверых и угостила товарок; их блаженные улыбки доставили мне несказанное удовольствие.

– Уверен, что обещанием «исполнять волю всякого, кто вращает меня» ты не накличешь беды?

– С чего бы?

Отдавая должное уму Мириады, я не упомянул, что Ойссен уже вовсю пользуется положением и выкачивает из меня силы на благо себе и прочим богам града Вускции. До сих пор ущерб был незначительным, однако мои ресурсы не бесконечны. Чем дольше Ворон медлил с атакой, тем меньше сил у меня оставалось и тем слабее делались местные покровители.

Ты наконец задремал, а очнувшись, увидал полностью одетого Мавата, восседавшего на табурете подле твоей постели. На другом табурете горела керосиновая лампа.

– Тиказ нашла тебя, – сообщил Мават, заметив, что ты очнулся. – А потом устроила мне взбучку за то, что я дерзнул поднять руку на единственного человека, которому можно доверять.

Ты не ответил и снова закрыл глаза.

– Похоже, ты ей нравишься. Так и будешь молчать?

– Мне больно разговаривать, – прошептал ты. – Вода есть?

– Будет.

Мават поднялся, распахнул дверь и крикнул, чтобы принесли кувшин. Потом притворил створку и опустился на табурет:

– Зачем ты мне солгал?

– Я не лгал.

– Эоло, заклинаю тебя, довольно!

– Я опасался твоего гнева. – Твой голос слегка окреп. – Знал, что разумнее всего солгать. Но мои слова – чистая правда.

В комнату заглянула Тиказ с плошкой и кувшином воды. Отстранила Мавата, потянувшегося забрать принесенное, и села на краешек кровати.

Ты приподнялся на локтях. Тиказ наполнила чашку, подала тебе и отняла, увидев, как дрожат твои руки.

– Ты хоть помнишь, когда последний раз ел? Я велю принести тебе бульону.

– Тиказ… – заговорил Мават.

– Умолкни! – рявкнула она. – Вечно наломаешь дров, а после бежишь каяться. Посмотри, что ты наделал!

Тиказ поднесла тебе чашку к губам и помогла напиться.

– Он лгал мне, – огрызнулся Мават. – Якобы он спустился в подклет и обнаружил там моего отца. Живым. Как только язык повернулся?!

– Убирайся! – Тиказ полоснула по нему взглядом и снова подала тебе воды. – Твой приятель, Дупезу, чересчур близко к сердцу принял историю с твоим исчезновением. Хозяйка выгнала всю эту шайку с постоялого двора. Однако ксуланцы по-прежнему в Вастаи. Перебрались куда-то на окраину, а сегодня, как по расписанию, явились в башню требовать аудиенции.

– Как ты проделал этот фокус? – спросил Мават. – Секунду назад стоял передо мной, а потом просто растворился в воздухе!

– Господин, я расскажу тебе все без утайки. Если пожелаешь, убей меня, но прежде выслушай.

Мават не ответил.

– Твой отец жив, – прохрипел ты. – Лорд Гибал связал его и бросил перед входом в залу, где вращается камень. Я спрятался за останками прежних Глашатаев.

Похоже, ты лишь сейчас осознал, что груда костей служила плохим укрытием. Вовсе не они сокрыли тебя от взора Гибала.

– Я подслушал их разговор. Господин, Ворон при смерти, а поскольку твой отец может умереть, только принеся себя в жертву, Гибал решил воспрепятствовать этому, дождаться, пока свергнутый Глашатай умрет сам и заберет с собой в могилу Ворона. Еще Гибал поведал, что Ворон давным-давно утратил могущество, якобы валун поддерживал Ираден все эти годы. Кроме того, твой дядя признался в убийстве аватара. Господин, он вознамерился убить бога.

– Ложь, – процедил Мават, но с табурета не встал.

– Нет, господин. Это чистая правда.

– Но как Гибалу удалось провернуть подобное? – удивилась Тиказ. – До исчезновения Глашатая он много дней подряд не появлялся в башне. Его призвали спустя почти сутки и – вплоть до назначения Глашатаем – ни на секунду не оставляли одного. В башне всегда толпится народ: слуги, охрана. Туда просто нельзя проникнуть незамеченным.

– Можно, – возразил ты и достал из-под рубахи трубочку, обвитую змеиной кожей. – Эту вещь я нашел в усыпальнице. Глядите.

Ты стиснул амулет в кулаке.

Мават резко вскочил, опрокинув табурет – тот с грохотом повалился на пол и зацепил второй, с лампой. Тиказ проворно поймала ее на лету.

Мават подался вперед и принялся лихорадочно ощупывать кровать, бормоча: «Он исчез, исчез!»

Ты разжал пальцы, и у Мавата перехватило дыхание.

– Куда ты девался?

– Никуда, – отвечал ты. – Сидел там же, где сидел.

– Не ври! Я проверил всю кровать, и тебя там не было.

– Ты думаешь, что проверил, господин, но это не так. Вот как мне удалось выбраться из башни. Я сжимал эту вещицу и просто шел своей дорогой, никто меня не замечал. Пробовал заговорить с тобою, господин, но ты смотрел сквозь меня. Я не осознавал, что амулет у меня в кулаке, пока не вернулся на постоялый двор. И потом, на площади, когда ты… Ты… Я снова схватился за него, и ты выпустил меня. Бросился искать, хотя в действительности ходил вокруг.

– Что же это такое? – воскликнула Тиказ.

– Богоизреченный предмет, не иначе, – сообразил Мават.

Потрясенная Тиказ даже перестала сердиться:

– Богоизреченный, как в преданиях? Но разве боги, по глупости творившие подобное, не вымерли много веков назад? Ну, за редким исключением.

– Если кто-то из вербов приносит на поле боя богоизреченное оружие и оно попадает нам в руки, мы стараемся его уничтожить, – поведал Мават. – Вербские боги тщательно обдумывают свои речи, прежде чем наделить предмет сакральными свойствами, сопровождая их многочисленными нюансами либо условием, которое позволяет взять свои слова обратно без всякого или с минимальным ущербом для бога. Иначе говоря, предмет действует лишь в определенных обстоятельствах либо с определенной частотой. И тем не менее редкий бог отваживается на подобное.

– А вдруг Эоло наткнулся на трофей из града Вускции? – сощурилась Тиказ. – Поговаривают, будто под башней хранится оружие с той войны.

– Амулет валялся за грудой костей, – заметил ты. – Более ничего там не было. Только амулет и… камень.

Ты протянул руку, и Тиказ подала тебе чашку. После пары глотков ты сумел внятно выговорить:

– Едва ли он привезен из града Вускции. Присмотритесь.

– Змеиная кожа, – протянул Мават.

– Ксуланцы, – кивнула Тиказ.

– Допустим, твой дядя завладел амулетом и с его помощью обрел возможность передвигаться по башне никем не замеченным. А пока все искали твоего отца, припрятал вещицу. Швырнул ее в подклет. Или держал при себе, пока не взошел на скамью, а после сокрыл ее в усыпальнице, на случай если она вдруг понадобится.

– Если ксулахский бог и вверил амулет Гибалу, то лишь на определенных условиях, – с нажимом произнес Мават.

– Разумеется, – согласился ты. – Всегда есть подвох.

– Сгодится ли амулет для двоих? – заинтересовался Мават. – Что будет, возьмись мы за него разом?

Ты снял подвеску с шеи и выставил раскрытую ладонь со свитком кожи. Мават накрыл твою руку своею.

– Лесные деревья! – выругалась Тиказ. – Вы оба исчезли. Довольно, Мават! Это противоестественно и мерзко.

Мават отнял руку, и у Тиказ вырвался судорожный вздох:

– Впредь не смейте проделывать такое! Обоих касается.

– Ничего не изменилось, – выпалил Мават. – Эоло, но ведь ты действительно исчезал. Мне доводилось наблюдать, как вербы остановились невидимыми. Но дождь или непосредственное столкновение выдавали их… Мы же с тобою оставались зримыми друг для друга. А вот ты растворялся без следа.

– Не растворялся, господин, – устало возразил ты. – Люди неосознанно расступались, пропуская меня. Ты ощупывал лишь край кровати, но думал, будто исследовал ее всю.

– Значит, вы не становитесь незримыми. Просто люди перестают вас замечать, – констатировала Тиказ.

Лоб Мавата прорезали глубокие морщины.

– Хорошо, вербские боги не додумались до такого.

Ты нахмурился и глянул на свою руку, гадая, в какое русло устремились мысли Мавата.

– Господин, твой отец по-прежнему в подклете.

– Эоло, перестань!

– Но это так, господин.

– Ты несешь полную бессмыслицу, – отчеканил Мават. – Те, кто спускался под башню, никогда не возвращались.

Тиказ вклинилась между вами и воинственно скрестила руки:

– Не глупи, Мават. Эоло – один из немногих в Ирадене, кому ты можешь доверять.

Мават злобно уставился на нее, однако Тиказ не дрогнула.

– Я докажу свою правоту, господин. – Ты кивнул на кожаный свиток у себя на ладони. – Прямо на твоих глазах спущусь в подклет и поднимусь обратно.

Под покровом темноты вы с Маватом, взявшись за руки, покинули постоялый двор. Часовые у крепостных ворот не удостоили вас взглядом, охрана у входа в башню даже не обернулась. Вы молча поднялись по ступеням, миновав ничего не подозревающих слуг, которые машинально посторонились, пропуская вас.

Мават не проронил ни слова с тех самых пор, как взял тебя за руку на постоялом дворе.

Верхнюю площадку освещал единственный фонарь. Мават подхватил его свободной рукою. Небо заволокло тучами, ветер, переменившись, дул в направлении пролива. Волны озарялись редкими вспышками проплывающих кораблей.

– Как глубоко ты велишь мне спуститься? – спросил ты, едва вы очутились подле лестницы.

– Хоть до самого основания, если ты намерен и впредь упорствовать в своей лжи.

Мават сунул тебе фонарь.

– Я не лгу, господин, – повторил ты. – И сейчас ты в этом убедишься.

Мават молча выпустил твою руку, и ты с замиранием сердца зашагал по ступеням под нарастающий скрежет.

Нижняя площадка стояла по щиколотку в воде. Миновав затопленный участок, ты добрался до пролета, ведущего к Глашатаю, – и ко мне.

– Нет, – вырвалось у тебя.

Развернувшись, ты поспешил обратно. На полпути задул фонарь и дальше продвигался на ощупь, хватаясь за стену. Когда сверху потянуло сквозняком, ты замер, прислушался. Но не услышал ничего, кроме скрежета и отдаленного плеска волн. Медленно, с опаской ты преодолел остаток ступеней. Тусклый свет фонаря озарял пустынную площадку.

– Господин, – шепотом позвал ты.

Ответом было устрашающее безмолвие. Лишь спустя долгие пять секунд Мават разомкнул пальцы, и ты узрел его, коленопреклоненного, перед гнездом Ворона – рука сжимает заветный мешочек Радиха, а на каменных плитах поблескивает единственный, инкрустированный медью сакрал. Ты застыл, не произнося ни слова.

– Я стянул мешок прямо у Радиха из-под носа, – бесстрастно сообщил Мават. – Проник в его покои, а этот болван даже не заметил.

Ты промолчал.

– А после спросил у бога, почему ты мне солгал.

– И что он ответил?

– Нет.

Мават надел амулет на шею, подобрал сакрал, сунул в мешок и, сняв с подставки фонарь, направился к заповедной лестнице. Ты последовал за ним.

Глашатай лежал в каменном коридоре лицом к усыпальнице. Глаза закрыты, грудь слабо вздымается. Мават поднял фонарь, осветив пленника.

– Отец, – мертвым голосом позвал он.

Глашатай разлепил веки.

– Мават! Освободи меня, разрежь путы, пока сюда не нагрянул мой негодяй-братец. Или ты расправился с ним? Он мертв?

– Нет, – безучастным ровным тоном откликнулся Мават.

– Он все равно не жилец. Поторопись, освободи меня и дай мне свой нож.

– Нет, – повторил Мават.

– Сейчас не до твоих капризов, мой мальчик. Думаешь, я это затеял? Я посадил Гибала на твое место? Нет, всему виною Гибал и эта тварь Зизуми. Разрежь путы, позволь мне умереть за Ворона, а с дядей поступай, как тебе заблагорассудится.

– Ты нарушил священный долг. От тебя требовалось умереть. И ничего более!

Фонарь в руке Мавата дрожал, голос переполняли отвращение и ярость. До сих пор он ни на секунду не усомнился в отце и сейчас изнемогал под бременем чудовищной, неприкрытой правды.

– Посвятить себя Ворону и умереть. А ты жив!

– Посмотри на меня! – слабо вскрикнул Глашатай и забился в своих путах.

– Господин… – заговорил ты и осекся.

– Помоги мне, Ворон! – взмолился Глашатай. – Единственный сын пляшет под дудку Зизуми. Старая тварь, это ее фокусы, а ты никогда не жил своим умом. Вы с дядюшкой одного поля ягоды. Грязные предатели!

– Десять дней, – холодно отозвался Мават. – Спустя десять дней ты по-прежнему дышишь. Помнишь мальчика-верба? Он исполнил свой долг, имея под рукою лишь заостренный кусочек металла, переданный Охотницей. Кусочек металла и несгибаемую волю. Неужто Ворон отказал тебе в помощи? Никогда не поверю.

– Я взывал к нему, – оправдывался Глашатай, – но тщетно. А одною силой воли сердце не остановить, как ни пытайся!

– Разве? – процедил Мават. – Но зачем отдавать все на откуп случаю, если у тебя в распоряжении имелось верное средство?

Он качнул фонарем в сторону лестницы:

– Почему ты не скатился вниз?

На лице Глашатая отразилось недоумение.

– Ты ведь мог перекатиться на площадку и ждать прилива!

У Глашатая перехватило дыхание, и он не нашелся с ответом.

– Мне все ясно, – отчеканил Мават. – Ты – клятвоотступник, а не Глашатай. Вернее, перестал быть таковым, покорившись Гибалу и судьбе.

Он с презрением отвернулся, устремив взор на дверь моей темницы.

– Мальчик, мальчик, – позвал Глашатай, словно впервые заметив тебя. – Умоляю, разрежь веревки.

Ты в ужасе воззрился на него. Мават, по вполне понятным причинам, воспринял предательство отца как личную трагедию, но для тебя оно было не меньшим злодеянием. Как и для всего Ирадена.

Мават распахнул дубовый створ, и дальнейшие слова пленника потонули в чудовищном скрежете. Мгновение Мават смотрел на меня, после чего захлопнул дверь и, не удостоив отца взглядом, направился к лестнице.

Ты поспешил следом, но уже через две ступени наткнулся на Мавата, застывшего с фонарем в вытянутой руке. В глазах у него стояли слезы.

– Господин?

– Вся жизнь, – бормотал он в пустоту. – Вся жизнь под откос.

Мават обернулся. Ты озадаченно нахмурился, не в силах сообразить, о чем он толкует. В отличие от меня.

– Господин… – позвал ты, но в последний момент осекся и переменил тему. – Тот валун… Откуда он и для чего?

– Понятия не имею. Я всегда знал, что в подклете сокрыто нечто, вверенное заботам Глашатая. Очевидно, валун и есть та самая реликвия, ведь ничего иного там нет.

Мават опустился на ступеньку и, пристроив подле фонарь, закрыл глаза.

– Чего добивается Гибал? Какую ведет игру? Передай мне в точности его слова!

– Господин, если твой дядя нагрянет сюда…

– Не нагрянет, – перебил Мават. – Вода поднимается. Гляди.

На твой суд уровень воды остался прежним, однако ты смолчал, покорно сел рядом и постарался детально воспроизвести монолог Гибала.

– Гибал считает этот… этот предмет богоизреченным. До меня и раньше доходила молва, будто в подклете хранится оружие времен войны с градом Вускцией.

– Валун мог взяться только оттуда, – твердо заявил Мават. – Как он сказал? «Когда наделивший его могуществом бог умрет»? Да, камень богоизреченный. Другой вопрос – как он вращается? За счет чего?

– Господин, под ним есть комната с колесами и валами. Похоже на водяную мельницу, только в разы больше.

– Полагаю, кто-то решил обезопасить богоизреченный предмет, – сообщил Мават после недолгого раздумья. – Хитрый ход – сделать его неподъемным и наделить силой лишь при вращении. Страшно вообразить, каким могуществом он обладает, коли Ворон не поленился доставить его сюда, водрузить на постамент и заставить вращаться.

– Господин…

Твое лицо исказила болезненная гримаса – смесь страха и обреченности перед тем, что неминуемо последует за твоими словами.

– Когда я впервые спустился сюда, валун… валун говорил со мною.

Мават посмотрел на тебя в упор:

– Говорил? Как? Что он сказал?

– Не знаю, откуда шел звук, – признался ты. – Но он был поистине… поистине чудовищным. Кровь стынет в жилах.

– Так что он сказал? – не унимался Мават.

– Господин, он сказал: «Эоло, теперь слышишь меня?» А я… сперва оцепенел, потом кое-как вымолвил: «Кто здесь?» Но мои слова заглушил скрежет, а он более ничего не добавил. Тогда я бросился наутек. Бежал, не разбирая дороги. Господин, разве град Вускция в войну не пленил иноземных богов, дабы местные покровители подпитывались их могуществом?

– По слухам, водилось за ними такое, – кивнул Мават. – Впрочем, сейчас это совершенно не важно. Важно, что Гибал вознамерился лишить Ворона человеческой жертвы и едва ли собирается отдать себя на заклание. Грязный предатель.

Он умолк, погрузившись в раздумья; ты сидел рядом – напряженный, измученный, подавленный, уронив голову на руки.

– А вдруг в словах Гибала есть доля истины? В отсутствие аватара Ворон уязвим. Вдруг он не способен переродиться иначе, как через жертвоприношение? А Гибал решил ему воспрепятствовать в надежде, что он… – Мават ткнул пальцем в сторону моей темницы, – будет питать Ираден и дальше, а Гибал тем временем подберет ему на замену иного бога-покровителя. Все в точности, как он и говорил.

– Господин, – распрямился ты. – Почему твой дядя по-прежнему восседает на скамье? Почему он до сих пор жив?

Мават только отмахнулся:

– Наверняка изобрел какой-нибудь хитрый способ обойти запрет. Зизуми… Если Гибал преуспел, то лишь с ее благословения. – Его голос дрогнул.

– Господин, хочешь ли ты сказать… Какова здесь роль Безмолвного бога? Если лес позволил Матери Зизуми возвести Гибала на скамью… Или повелел ей…

Мават презрительно фыркнул:

– За сотню лет лес не предпринял ровным счетом ничего! Только не прикидывайся удивленным. Назови хоть одну его заслугу. Молчишь? То-то!

– Но как же… – силился возразить ты.

Мават жестом пресек твой лепет:

– Если Безмолвный бог жив, то находится на последнем издыхании. Не лес содействует Гибалу. А ксуланцы. – Он коснулся обвитого змеиной кожей амулета у себя на груди. – Дядя намерен заменить Ворона кем-то из ксулахских богов. Он получит все привилегии Глашатая, однако час расплаты за титул никогда не пробьет, ну а ксуланцы обретут возможность пересекать пролив, когда им заблагорассудится.

У Мавата вырвался злорадный смешок.

– Какой же он дурак, если надеется сохранить независимость после такой сделки!

– Не потому ли он отказывается выполнять свою часть уговора? – встрепенулся ты. – Выгоду приобрел, а ксуланцев оставил с носом.

– Тогда он вдвойне дурак, если рассчитывает, что такие фокусы сойдут ему с рук. Нет, мы обязаны ему помешать! – воскликнул Мават. – Хочет воспрепятствовать исполнению священного долга? Мы добьемся, чтобы его исполнили. Желательно сам Гибал. Он уповает на валун, который… каким-то образом потворствует ему? Тогда остановим валун. Вопрос – как?

Он поднялся.

– Отведи меня в комнату, где вращаются колеса.

– Господин, постой, – взмолился ты. – Не руби с плеча. Спроси хотя бы Ворона.

– Я же тебе объяснял… – проворчал Мават и вдруг осекся, растянув губы в мрачной ухмылке. – Хотя погоди.

Он выудил из кармана черный мешочек, расшитый золотом.

– Давай спросим. – Он ослабил шнуровку на горловине и перебрался на площадку у двери. – Покровитель Вастаи! К своему величайшему стыду, мой отец нарушил священные обязательства, а дядя задумал изничтожить тебя. Повелевай мною, скажи, чем тебе помочь.

Мават наклонил мешочек и аккуратно встряхнул. С полдесятка сакралов легли ровным рядом у его ног.

– Останови колеса, – прочел он.

Волосы у тебя на затылке встали дыбом.

– Мават, точно ли ты беседуешь с Вороном?

– С кем же еще? Покровитель Вастаи, что за валун вращается в соседней зале?

Богоизреченный предмет, захваченный в граде Вускции после войны.

– Господин, камень говорил со мною!

– Ты говорил с Эоло? – спросил Мават.

С Эоло говорил я, покровитель Вастаи, питающий Ираден. Иных богов в башне нет. Помоги мне. Останови колеса.

– Господин, сакрала с моим именем не существует, – возразил ты.

– Нет, но одни сакралы означают слова, а другие – звуки и их сочетания. – Мават внезапно нахмурился. – Чем нам остановить колеса?

Шеренга сакралов, подскочив, образовала фигуру.

– Молот, – догадался Мават. – Я знаю, где раздобыть увесистый инструмент. Прямо в башне. Скоро вернусь.

Оставив тебя дожидаться на лестнице, Мават пересек площадку и взбежал по ступеням. Ты сидел, уставившись в пространство, потом, очевидно, принял какое-то решение, встал, выхватил нож и двинулся к пленнику. Опустился перед ним на колени, намереваясь разрезать путы, и замер, ибо тот был уже мертв.

Кожа у тебя покрылась мурашками – то ли от холода, то ли от страха. Чуть погодя ты выпрямился, возвратился обратно и, опустившись на желтый известняк, уперся взглядом в сакралы, оставленные Маватом.

– Ты говорил со мной!

Два сакрала перескочили к тебе вплотную и легли инкрустированной стороною вверх. Ты испуганно сжался и возразил:

– Я не толкователь.

Сакралы перевернулись. Ты озадаченно нахмурился.

– Первый расклад означает «да»?

Да.

– А второй – «нет»?

Да.

– Почему мы не погибли, спустившись в подклет? Глашатай ведь единственный, кому дозволено бывать здесь?

Да.

– Выходит, мы живы лишь твоей милостью? Ты уберег нас, меня и Мавата?

Да.

– А Гибал? Кто хранит его? И хранит ли?

Сакралы легли разными сторонами вверх.

– Как сие понимать? Слишком сложный вопрос?

Да.

– Отец моего господина мертв, – с содроганием произнес ты.

Да.

– Ты это сделал?

Да.

– Разве господин не говорил, что Глашатай способен умереть лишь через самозаклание?

Да.

– Но как же тогда… Постой! Выходит, это правда? Нарушив обязательства, он перестал быть Глашатаем?

Сложный вопрос.

– Ты Ворон?

Сложный вопрос.

– Ты Ворон? Да или нет! Чего тут сложного?

Сакралы посыпались из мешочка и длинными рядами легли на ступеньку.

– Я не толкователь, – повторил ты. – Почему бы тебе не заговорить со мною, как в прошлый раз?

Сложный вопрос.

– Гибал не врет, Ворон действительно умирает?

Нет.

– Остановка механизма поможет Ворону?

Сложный вопрос.

– Я справедливо не доверяю тебе?

Да.

– В башне есть боги, помимо тебя?

Нет.

Ты нахмурился, сосредоточенно размышляя, и вдруг выпалил:

– Ты камень?

– Какой камень? О чем ты? – донеслось с лестницы.

Мават пересек затопленную площадку и, хлюпая сапогами, поднялся по ступеням с огромным молотом в руках. Поравнявшись с тобою, бросил взгляд на ровные ряды сакралов:

– С каких пор ты овладел искусством толкования?

– Ни с каких, господин. Можешь прочесть?

– Меня самого занимает этот вопрос. Что есть имя? Откуда берутся имена? Допускаешь ли ты, что Ворон из Ирадена в других именах означает совсем иное и это иное не соответствует моей природе? Допускаешь ли, что временами меня зовут Вороном из Ирадена, а временами – по-другому? Есть ли универсальное имя для всего сущего? Разве можно ответить на твой вопрос скупыми «да» или «нет»? – Мават на секунду лишился дара речи. – Эоло, ты учинил богу допрос?

Два сакрала подле тебя подпрыгнули и легли инкрустацией вверх.

Да.

– Это значит «да», – сообщил ты.

Мават покачал головой и, вскинув молот, приказал:

– Веди меня.

Поначалу Мават не знал, как подступиться к махине: исполинские колеса и валы, казалось, были способны выдержать любой натиск, огромный молот смотрелся на их фоне детской игрушкой. Мават понаблюдал за механизмом, и его наконец осенило.

– Ага! – воскликнул он и обрушил молот туда, где зубцы смыкались друг с другом.

Раздался хруст, дерево треснуло, и молот застрял между зубьями, остановив их бесконечный ход.

Воцарилась упоительная тишина, нарушаемая лишь стенаниями деревянной конструкции да отдаленным плеском воды. А еще – громким стуком ваших сердец. У Мавата оно колотилось от усталости, у тебя, полагаю, от страха. Их биение казалось оглушительным на фоне безмолвия. Осознавал ли ты, что стоишь затаив дыхание и ждешь, когда кто-то заметит отсутствие привычного скрежета и поднимет тревогу?

Колеса скрипели и стонали все громче. Потом что-то хрустнуло (ты содрогнулся), и «мельница» прекратила движение.

– Ну вот и все, – бросил Мават и направился к лестнице.

Ты шагнул следом, но на полпути обернулся и долгое мгновение созерцал меня, застывшего и безмолвного. Какие чувства обуревали тебя? Облегчение или страх? Подозреваю, оба, но точно судить не берусь. Мават тем временем миновал коридор и, не удостоив мертвого отца взглядом, смахнул в мешочек рассыпанные по площадке сакралы.

– Я остановил механизм. Если заставлю Гибала исполнить священный долг, стану Глашатаем?

Поговори с Зизуми.

С губ Мавата сорвалось злое шипение:

– Непременно! Идем, Эоло.

– Куда, господин? – спросил ты, хотя, судя по дрожи в голосе, заранее знал ответ.

Мават раскрыл ладонь с лежащим на ней амулетом:

– Побеседуем с матушкой Зизуми.

Вокруг жаровни на крыше хлопотал тот самый слуга, что еще вчера помог тебе проникнуть в башню. Он машинально посторонился, пропуская вас. На востоке занимался рассвет. Крепко стиснув твою руку, Мават без колебаний зашагал вниз по лестнице, миновал ничего не подозревающего часового и пересек сумеречный двор. На кухне уже кипела работа, горел свет. Ты проследовал за Маватом в здание, где находились его покои, однако ваш путь лежал в другой коридор, к другой двери. Незапертой – она легко распахнулась под рукою Мавата.

Обстановку составляли скамьи и стулья. Плотные драпировки на окнах. В очаге полыхал огонь. На табурете дремал прислужник. Мават устремился вглубь комнаты, к двери, ведущей в опочивальню Зизуми.

– Господин, – прошептал ты, обреченно плетясь следом.

– Не утруждайся, нас все равно никто не слышит, – обычным тоном бросил Мават, не поворачивая головы, и толкнул дверь опочивальни.

Слуга даже не шелохнулся.

Аккуратно застеленная кровать оказалась пуста.

– Матери Зизуми тут нет, господин.

– Сам вижу.

Вы не стали озвучивать очевидный вывод: если Матерь Зизуми не спит в столь ранний час в своей постели, значит она в Обители Безмолвных. Не выпуская твою руку, Мават поспешил обратно во двор.

– Господин, что ты намерен предпринять? – сдавленным шепотом спросил ты.

– Побеседую с Зизуми, как и советовал Ворон.

Ответ вселил в тебя тревогу, хотя, в свете недавних событий, иного ждать не приходилось. На лбу у тебя залегла складка, с губ сорвался невнятный звук, словно ты собирался сказать что-то, но в последний момент передумал.

Вы миновали крепостные ворота, безлюдную площадь и в предрассветных сумерках зашагали по главной улице. Изредка вам попадались сонные прохожие, однако большую часть пути вы могли проделать не таясь – население Вастаи еще не пробудилось ото сна, ранние пташки хлопотали по дому: разжигали очаг, грели воду. К Обители Безмолвных добрались перед самым рассветом. Не колеблясь, Мават поволок тебя к воротам, охраняемым идолом.

– Господин! – заартачился ты, но Мават не сбавил шаг.

Отчаявшись, ты замер как вкопанный и уперся пятками в землю, чтобы не упасть, а спутник все тащил тебя за собою.

– Чего застыл? – рявкнул Мават.

– Господин, мне туда нельзя.

– Не будь дураком. Лес не покарает тебя, забыл?

– Даже порог не переступлю, хоть убей.

– Оставь эти дурацкие предрассудки, – рассвирепел Мават. – Зизуми в Обители, а Ворон наказал поговорить с ней.

– Только женщинам дозволено бывать в Обители. А я не женщина.

Чертыхнувшись, Мават выпустил твою ладонь с зажатым в ней амулетом. Ты стиснул его в кулаке и, содрогаясь от обиды и злости, застыл подле ворот.

Мават вскоре вернулся, волоча за собой упирающуюся Зизуми.

– Побеседуем тут, коли настаиваешь, – рявкнул он и швырнул женщину на землю.

У тебя вырвался негодующий вопль:

– Господин, опомнись!

Но ни Мават, ни Зизуми, конечно же, не услышали.

– Жестокий, неблагодарный мальчишка! – стенала Зизуми. – Ведь я гожусь тебе в матери!

– Годишься, как же! Радуйся, что я не обвиняю тебя в сговоре с дядей, замыслившим свергнуть Ворона и моего отца, и не клеймлю позором на всю Вастаи. Ответь, почему после исчезновения отца и гибели аватара, когда меня отделяли от города жалкие несколько дней пути, ты поспешила возвести Гибала на скамью? Почему позволила ему занять мое место? – Мават подавил судорожное рыдание. – Какое право вы имели распоряжаться тем, что принадлежит мне?

– Ты выбрал неудачное время и место для объяснений, – тихо, но по-прежнему сердито откликнулась Зизуми.

Светало, на шум стянулась толпа. Запряженная волами телега остановилась поперек дороги, возница вытаращил глаза.

– Сама виновата! Хотела говорить на улице, так отвечай, – парировал Мават. – Пусть весь Ираден знает!

– Глупец! – выпалила Зизуми. – Тебя воспитывали в крепости, с младых ногтей готовили к восшествию на скамью, а ты вырос полным болваном.

Она сокрушенно покачала головой, не предпринимая никаких попыток встать.

– Где Эоло? Еще не оправился от ран, полагаю, иначе давно вразумил бы тебя.

Тебя покоробил несправедливый упрек.

– Но как бы я… – возмущенно заговорил ты, однако, осознав тщетность своих потуг, замолчал.

– Или, на худой конец, попытался, – заключила Зизуми. – Тебе бы почаще прислушиваться к нему.

– Эоло мне не указ, – холодно бросил Мават.

– Очень жаль. Ты не меняешься. Когда твой отец исчез, Гибал явился ко мне – воодушевленный, настойчивый. По всему выходило, что он любой ценой вознамерился занять скамью. Лишь двое могли унаследовать титул Глашатая: ты и твой дядя. Гибал закусил удила. Да, ты уже ехал в Вастаи, однако беда могла настичь тебя по дороге. Или по приезде сюда. Откажи я Гибалу, он изобрел бы способ избавиться от соперника и остаться единственным кандидатом на престол. От тебя требовалось лишь набраться терпения, – горько усмехнулась Зизуми.

– Терпения! Терпения?! – взорвался Мават. – Дядя не собирался оставлять меня преемником. Не собирался исполнять священные обязательства перед Вороном! Он предал бога Вастаи, нарушил уговор, поставив Ираден под угрозу, и ты ему в этом потворствовала!

– Я спасала тебя! Ради Ирадена, ради твоего собственного блага, несчастный! Спасала, как всякая мать – свое дитя!

Подавившись слезами, Зизуми закрыла лицо ладонями и зарыдала.

Сквозь толпу пробились с полдесятка крепостных стражей. Трое схватили Мавата. За ними подоспели Оскель и Оким, позади маячил Радих.

– Довольно, господин, довольно, – увещевал страж отчаянно сопротивлявшегося Мавата.

– Он спятил! – вопил Оскель. – Держите его!

Из обители на помощь Зизуми спешила прислужница. Уловив краем глаза движение, ты обернулся.

И увидал неподалеку Дупезу. Тот смотрел прямо на тебя.

– Друг Эоло, – произнес он без улыбки, – ты взять наше.

Из-под короткого плаща ксуланца высунулась змеиная голова с раздвоенным языком.

– Лорд Мават, успокойтесь, – донесся до тебя голос Радиха, силившегося вклиниться в кучу-малу.

Мгновение ты колебался, не зная, как поступить: бежать на выручку Мавату или разбираться с Дупезу? Выбор пал на Мавата. Ты устремился к нему, наперерез Радиху. Толпа непроизвольно расступилась, и ты очутился подле господина в тот самый миг, когда Оким вероломно сорвал с пояса Мавата нож и нацелился ему в живот.

В суматохе лезвие вонзилось подоспевшему Радиху в бок. Оким торопливо выпустил рукоять, а Оскель, после секундного оцепенения, завопил:

– Хватай убийцу! Мават зарезал лорда Радиха!

Ты подоспел вовремя. Стражники разинули рты от изумления, когда Мават просто исчез. Ты увлек его за собою в проулок, сунул в руку амулет и рявкнул: «Беги!»

И лишь потом вспомнил о Дупезу.

– Господин, Дупезу видел меня, – произнес ты в пустоту, неуверенный, что Мават все еще рядом. – Амулет не сокроет тебя от ксуланцев. Остерегайся попадаться им на глаза.

– Поостерегусь. – Мават тяжело дышал после схватки и стремительного бегства. – Я отправляюсь в башню. Буду наблюдать, слушать. А после решу, что делать дальше.

Однако его слова не достигли твоих ушей. Ты подался вперед, облокотившись на колени, перевел дух и закоулками двинулся на постоялый двор.

Спустя два-три дня после предостережения Мириады с пролива на Вускцию обрушился ураган. Ветер поднялся такой, что мои подопечные, побросав работу, укрылись под моею сенью. Ураган бушевал весь день и всю ночь, однако под утро стих. Небо заволокло тучами, над водами повис туман. Исполинские, будто по-прежнему гонимые ветром волны разбивались о берег. Даже в порту не царил штиль, у пирсов плавали стайками розовые и коричневые тушки мертвых медуз. Вода сделалась мутною, потемнела. Выдвинись против нас суда, мы не заметили бы их за туманом. Лишь безумец отважился бы пересечь сейчас пролив, однако же дозорные не теряли бдительности.

К полудню во мгле проступили очертания шести кораблей – низких и длинных, с единственным парусом на мачте. Едва они приблизились к порту, я почувствовал мощный отток сил: боги града Вускции готовились к контратаке. Черное полчище комаров пронеслось мимо меня и устремилось вперед, гонимое ветром. Исполинский бело-серый кит, покрытый островками рачков, пронзил водную гладь и всею массой обрушился на первое попавшееся судно. Десятки щук с острыми как бритва зубами, сотни морских дракончиков со вздернутыми плавниками сигали на палубы, кусались, били хвостами. Кит скрылся на глубине, накренившееся судно выровнялось, оставив команду беспомощно плескаться за бортом. Тем временем парусники осаждались целыми армиями рыб. Мною вновь овладела слабость, когда высокая волна обрушилась на палубы, заполонив их бесчисленными ядовитыми медузами.

На помощь морским гадам уже спешила черная туча сотен тысяч комаров. Они жалили команду, экипаж, впивались в незащищенные участки тела, находили прорехи в броне, заползали в рукава, за шиворот. Люди, еще мгновение назад цеплявшиеся за все подряд, чтобы их не смыло за борт, сами ныряли вниз, отчаявшись совладать с разящим войском Мириады. Тараном били по парусникам волны, бил кит, и сами они бились друг о друга. Уцелевшие матросы – искусанные, покрытые жуткими волдырями – в панике бросали весла, штурвалы и паруса, отдавая суда на милость стихии.

Тем временем из порта града Вускции готовились выйти корабли в надежде захватить хоть часть вражеской команды. Войско Мириады успело рассеяться, однако щуки и морские дракончики все атаковали, палубы без устали наводнялись медузами, с интервалом в несколько минут появлялся кит, подминая всех и вся. Вновь поднялся ветер, но теперь он гнал не полчища комаров, а разворачивал вспять суда захватчиков, сталкивая их между собою. Ровный, мощный шквал не унимался, однако над проливом по-прежнему властвовал туман. Имея самое смутное представление о ситуации и военном потенциале Ворона, я счел за лучшее затаиться и ждать, что еще предпримут боги града Вускции. Вызвать бурю само по себе невероятно затратно, особенно в полдень, когда морской бриз обращен к суше. Вот почему силы утекали из меня с невероятной, пугающей скоростью.

На борту парусников творился хаос: потеряв управление, они сбились с курса, отчаявшаяся команда в панике металась по палубе. Ничто не мешало морякам града Вускции захватить их без боя. Очевидно, сражение было выиграно – конечно, если Ворон отступит и ограничится единственной атакой.

Не ограничился.

Туман вдруг рассеялся, явив тысячи вооруженных, закованных в броню солдат. Они маршировали прямо по водам, точно по мосту. Суда и морские гады расступились, освобождая им дорогу.

С новым оттоком моих сил на воинство обрушилась волна. Те даже не дрогнули, не отклонились ни на дюйм от намеченного курса. Вскоре колонна разделилась: часть двинулась к кораблям града Вускции. Ступая по воздуху, словно по твердой земле, вражеская армия перекочевала на палубы и безжалостно расправилась с матросами. Воины казались неуязвимыми: их не брало никакое оружие, в телах застревали мечи и стрелы, не причиняя ни малейшего вреда. Когда главная колонна приблизилась, упадок сил едва не вышиб меня из камней причала, а на пролив обрушился чудовищный смерч, который поверг несколько десятков неуязвимых бойцов в пучину. Внезапно меня осенило: поверженные воины были грубо отесанными бревнами. На град Вускцию надвигалась армия бога Безмолвного леса.

Страшно вообразить, какую цену заплатили за маневр покровители Ирадена. Могущественному богу не составит труда очеловечить бревно, заставить его ходить и размахивать мечом. Но если бревен тысячи? Какие ресурсы нужны, чтобы они двигались и сражались одновременно? Шагали по воздуху, как по земной тверди? Не утратили сходства с людьми, вопреки сплоченному противостоянию града Вускции? Только лес был способен на такое. Но неужто Ворон возомнил, будто сумеет тем самым окончательно сломить богов града Вускции? Едва ли. Похоже, он приберег какой-то камень за пазухой.

Накатившая слабость оглушила меня, вынудив вернуться в исконное вместилище. Угрюмые молчаливые товарки со стертыми в кровь руками вращали меня на постаменте. Они едва держались на ногах, две девы плакали – с момента появления вражеских судов они работали без продыху, превозмогая боль и усталость, – однако во взгляде читалась твердая решимость.

– Плохо дело, – посетовала Мириада, спикировав мне на макушку.

– Зачем устраивать представление с деревянным воинством? – недоумевал я. – Такие затраты энергии – и ради чего?

– Наверное, чтобы нанести колоссальный урон богам и населению града Вускции, – пропищала Мириада. – Скорее всего, так Ворон надеялся полностью сокрушить здешних покровителей. Или вывести из строя, а пока они собираются с силами, самому объявить победу. Ага!

Похоже, в порту разыгралась новая схватка, поскольку на мгновение я утратил способность осязать и слышать даже в исконной ипостаси.

– …мешают им добраться до причалов! – донесся до меня писк Мириады. – Оборона трещит по швам, но не уступает. Бьюсь об заклад, боги Вастаи исчерпали свои ресурсы. А Ворон на последнем издыхании.

Обе противоборствующие стороны были уже на пределе. Если Ворон потерпит поражение, истратит отведенный запас сил, несостоятельность притязаний на пролив добьет его.

– Надолго его не хватит, – заключила Мириада. – Главное, нам выстоять…

Отток энергии внезапно прекратился, мое сознание прояснилось, точно лопнула незримая нить.

– Кто из богов тянул из меня силы? – осведомился я.

– Тянул? Почему в прошедшем времени?

– Кто из богов?

– Адим-Шах.

Адим-Шах управлял погодой и единственный был способен изменить направление ветра.

– Неужели они…

– Никто более не посягает на меня. Если боги погибли, выдержит ли град Вускция натиск Ворона?

– Едва ли, – молвила Мириада. – Но враг еще не прорвал защитные заслоны.

Однако их крушение было неминуемо.

– Ворон уже готов возвестить победу?

Мириада не ответила, занятая событиями, что разворачивались на подступах к граду.

Подопечные продолжали совершать свой обряд. Если деревянные войска преодолели водный рубеж, они вот-вот двинутся к городу, убивая всякого на своем пути. Пощадят ли они горстку утомленных безоружных женщин?

– Остановитесь! – возопил я вслух.

Товарки не сразу сообразили, чей слышат зов.

– Что? – изумилась Сьят, моя жрица.

– Остановитесь! – снова воскликнул я.

Все четверо нехотя застыли, осознавая, какой важный вклад вносят в оборону города.

– Бегите на север! Враг не причинит вам вреда, бегите! Вы под моею защитой! А ты, – обратился я к Мириаде, – возвращайся на север, в каменное обличье! Немедленно!

– А как же ты? – воскликнула Мириада.

– А битва? – возмутилась крутильщица.

Мириада вдруг издала истошный писк:

– Ворон только что…

Я ощутил сокрушительный удар и провалился во тьму.

Сказывали мне однажды: давным-давно боги града Вускции посулили Ворону долю от всех подношений в обмен на помощь в строительстве порта. А едва строительство завершилось, отказались от своих слов, обнаружив в них (умышленную, надо полагать) лазейку. Ведь кто есть боги Вастаи и Ирадена, чтобы богатые и могущественные покровители Вастаи просили у них помощи?

Оскорбленный Ворон объявил граду Вускции войну. Многие годы Ворон и лес сдерживали суровый натиск непобедимых богов, чья сила только росла благодаря гнусной тактике пленять малых собратьев и отнимать у них ресурсы. Союзники Ворона, напротив, помогали ему охотно и с энтузиазмом. Бог Безмолвного леса, на первых порах вносивший свой вклад от случая к случаю, внезапно осознал, как важен для него исход войны, и решил любой ценой добиться победы.

И вот настал день, когда войска Ирадена предприняли последнюю отчаянную попытку разгромить соперника. Все суда в Горбатом море – от кораблей до рыбацких лодок и плотов с отважными воинами на борту – двинулись к граду Вускции. Им пыталась воспрепятствовать буря, но Ворон усмирил ее, и суда вошли в пролив.

Там с небес на них обрушились исполинские насекомые – шестилапые монстры, способные одним глотком выпить всю кровь. От их укусов моряки превращались в иссохшие мумии. Десяток китов с широко разинутыми пастями проглатывали целые корабли. Унизанные ядовитыми шипами рыбы с острыми зубами обгладывали ираденских солдат до костей. Вскоре от флота осталось лишь с полдюжины судов, водная гладь была усеяна трупами, морские чудища облепляли их, точно стервятники, а к уцелевшим кораблям спешила вражеская армада.

Тогда бог Безмолвного леса изрек свое слово.

Заносчивые боги града Вускции решили, что без труда одолеют солдат, кто бы им ни покровительствовал. Однако, несмотря на все попытки, лесное воинство, шествуя прямо по водам, пересекло пролив, изничтожило морских чудищ и, выбравшись на берег, расправилось со всеми, кто пытался сразить его огнем и мечом. В гневе Безмолвный бог выкорчевывал собственные деревья, чтобы спасти Ираден, и гибель солдат, перед походом посвятивших ему свою жертву, только придавала лесу сил, делала поистине непобедимым. Вскоре покровители Вускции исчерпали свои ресурсы, и Ворон провозгласил мертвыми всех: и богов града, и их приспешников.

Вместе с Безмолвным они истребили всякое оружие (вплоть до богоизреченного), какое использовалось в войне против Вастаи, а после лес – могущественный пуще прежнего – возвратился к безмолвному созерцанию деревьев, пообещав в случае нужды защитить народ Ирадена.

Сто двадцать семь человек повесили на причалах града Вускции в знак подношения богам Ирадена и в назидание всякому, кто задумает поднять мятеж. Ворон приказал возвести на завоеванной территории крепость, а в Вастаи – башню, откуда он мог бы наблюдать за проливом. С тех пор вражда утихла, на оба города снизошли богатство и процветание. А Ворона чествовали как избавителя, искренне ратовавшего за свой народ.

Так гласит молва, однако если ты внимательно слушал меня и выучился понимать, то знаешь: эта история – не вымысел, а совокупность отдельных фактов, поданных в определенном свете. В Ирадене эта легенда у всех на устах, а вот в граде Вускции ее рассказывают нечасто, и только ираденцы. А приверженцы иной версии никогда не озвучивают ее в присутствии завоевателей.

Все конечно. Человеческий век недолог. Даже те, кому посчастливилось уцелеть на войне, ныне покоятся в могиле. Рано или поздно смерть настигает всякого. Так какое мне дело, умрет человек раньше или позже? Какая разница, отойдет он в мир иной легко или в страшных мучениях? Не знаю.

Одно мне известно наверняка: никто из моих подопечных не погиб в тот злополучный день. Уверен, пока я в забвении лежал подле городской стены, они скрылись от захватчиков (и деревянных, и других, из плоти и крови) и, вняв моему наказу, подались на север.

Тиказ застала тебя на постоялом дворе.

– Скажи, что Мават этого не делал, – ровным, бесцветным тоном потребовала она.

Лицо ее было безучастно, в глазах ни слезинки.

– Скажи, что он не убивал моего отца.

– Не убивал, – заверил ты, сидя на краю кровати. – Это сделал не он, госпожа. Все случилось у меня на глазах. Стражники схватили Мавата, я бросился туда, чтобы отдать ему амулет и помочь скрыться. Один из… тех двоих пытался зарезать господина его же клинком, а ваш отец встал между ними. По-моему, он даже не понял, что произошло. Была страшная давка. Не знаю, заметил ли это еще кто-то.

– Ты лжешь, чтобы выгородить Мавата. – Тиказ не упрекала, просто констатировала факт.

– Нет, госпожа, я не лгу. Все было именно так.

Тиказ молчала и, сощурившись, смотрела на тебя.

– Лорд Гибал давно ищет повод избавиться от моего господина. Те двое работают на него. Я подслушал их разговор, когда впервые воротился из подклета. Едва ли они намеревались убить вашего отца. Он пал жертвой роковой случайности.

– Где Мават? – все тем же ледяным тоном осведомилась Тиказ.

– Не знаю. Я отдал ему амулет, и куда он отправился с ним, не представляю. Соболезную, – добавил ты. – Соболезную насчет вашего отца.

– Он был подонком.

Тиказ опустилась рядом с тобою на кровать и, закрыв лицо руками, зарыдала.

– Соболезную, – беспомощно повторил ты.

– Который из них? – чуть погодя спросила Тиказ, не поднимая головы.

– Не знаю. Не могу их различить.

– Значит, убью обоих, – чуть сварливо бросила Тиказ, точно речь шла о набившей оскомину работе.

Ты не нашелся с ответом и какое-то время сидел, остолбенело глядя на нее.

– Где Мават? – спросила Тиказ. – Серьезно.

– Серьезно, понятия не имею. Скорее всего, ищет способ заставить Гибала исполнить долг перед Вороном.

Тиказ выпрямилась. По ее щекам струились слезы, глаза покраснели.

– Он может быть где угодно, хоть в этой самой комнате. Как узнать?

– Никак, – согласился ты. – Но полагаю, он сейчас в башне, следит за дядей.

– Допустим. – Тиказ решительно поднялась. – Если встретишь его, передай, чтобы не путался под ногами.

– Хорошо, госпожа, – кивнул ты, и она скрылась за дверью.

Следом на постоялый двор явился служитель из башни.

– Простите за вторжение. – Слуга говорил так, словно вовсе не он помог тебе тайком проникнуть в башню. – Глашатай Ворона требует вас к себе.

– Меня? – Ты притворился, будто удивлен и ни капли не взволнован.

– Да, сэр. И чем скорее, тем лучше.

– Иными словами, немедленно, – догадался ты. – Сделай милость, подожди на улице, я скоро подойду.

В твоем голосе не было и тени тревоги. Однако едва слуга удалился, ты отыскал хозяйскую дочь и спросил, не знает ли она, где сейчас лорд Дэра.

– Недавно отправился в башню по велению Глашатая.

Поблагодарив девушку, ты нагнал слугу и покорно последовал за ним в крепость.

Во дворе вы застали Дупезу, мрачно созерцавшего вход в башню.

– А, друг Эоло! – воскликнул он, завидев тебя. – У тебя больше нет вещь, которая принадлежать нам.

– Не понимаю, о чем речь, – бросил ты на ходу.

– Передай господин Мават, что мы хотим помочь, если он помогать нам, – крикнул тебе в спину ксуланец.

На первом этаже, по обыкновению, не было ни души. На втором представители Распорядительного совета возбужденно беседовали, сгрудившись вокруг постамента с резной скамьей. Гибал срочно созвал их обсудить вопиющую ситуацию. Среди собравшихся был и лорд Дэра.

– Погоди минутку, – попросил ты провожатого, а сам направился к лорду Дэра. – Господин распорядитель, окажите любезность. Глашатай потребовал меня к себе, а мне очень не хотелось бы беседовать с ним с глазу на глаз.

– Ну разумеется, – откликнулся Дэра, отогнав короткое оцепенение.

Кивнув товарищам, он двинулся за тобой к лестнице.

– Ты был там? – шепнул он, пока вы поднимались по ступеням.

– Нет, – помешкав, ответил ты.

Облаченный во все белое Гибал восседал на каменной скамье у парапета. По обе стороны от него стояли навытяжку Оскель и Оким. Небо затянуло темными грозовыми тучами, дул сырой пронизывающий ветер, в воздухе веяло дождем.

– Приветствую тебя, Глашатай Ворона.

Огромным усилием воли тебе удалось обратиться к нему почтительно, без тени презрения или сарказма. Ты поклонился, подавив искушение взглянуть на заповедную лестницу и гнездо Ворона с подменным яйцом.

– Ты хотел меня видеть?

Ты не удостоил взглядом близнецов и ни словом не обмолвился о сопровождавшем тебя Дэра.

– А, славный Эоло, – отозвался Гибал (Оскель и Оким осклабились). – И лорд Дэра с тобою.

Гибал нахмурился – он никак не ожидал, что ты приведешь с собой кого-то, а тем паче представителя совета.

– Зачем с тобой господин распорядитель? Тебе нанесли оскорбление, втянули в имущественный спор?

– Я всего лишь сын крестьянина из Энды, Глашатай.

– А моя задача – помогать землякам, – дипломатично вторил Дэра.

Лицо Гибала постепенно разгладилось.

– Славный Эоло, где сейчас Мават?

– Не знаю, Глашатай Ворона. Ума не приложу.

– Он совсем спятил! Бедный Радих. – Гибал сокрушенно покачал головой. – Уверен, старейшина просто хотел помочь мальчику.

– До меня дошли странные слухи. Хотя верится в них с трудом. – Ты покосился на близнецов, не удосужившихся стереть оскал с лица.

– Ты наверняка слыхал, что Мават буквально… – Гибал сделал неопределенный жест. – Растворился в воздухе! Взял и исчез, оставив навалившихся на него стражников с носом.

– Признаться, эта история не дает мне покоя. Если стражники и впрямь схватили моего господина, как ему удалось нанести смертельный удар? Не причастен ли к убийству кто-то из тех, кто отирался поблизости? – спросил ты, на сей раз не глядя на Оскеля с Окимом.

– Но вот странность, – рассуждал Гибал, пропустив твои слова мимо ушей. – На днях нечто подобное сказывали о тебе. Якобы ты беседовал с моим племянником на площади, тот в порыве ярости набросился на тебя и едва не задушил, но в последний момент ты вдруг… сгинул.

– Нет, Глашатай Ворона, все было не так. Я сумел высвободиться, оттолкнул господина, а сам сбежал на постоялый двор.

– А очевидцы говорят, ты как сквозь землю провалился. И Мават был потрясен пуще других.

– Глашатай Ворона, как ни прискорбно осознавать, но с недавних пор мой господин очень изменился. Он не собирался убивать меня на площади, просто хотел выпустить пар. Одолеть его не составило труда. А истории с чудесным исчезновением я обязан искусству маскировки и досужим сплетням.

– В самом деле? – усомнился Гибал. – У меня непреодолимое желание обыскать тебя здесь и сейчас, дабы удостовериться, что ты не лжешь.

– Но Глашатай! – возмутился Дэра. – Зачем же…

– Обыщите меня, господин, – перебил ты, разводя руки в стороны. – Закроем этот вопрос раз и навсегда.

– Ну же, Глашатай, – подначивал Оскель. – Вели ему раздеться донага! Пора сбить с этой лживой собаки спесь.

– А вам, любезный, я предлагаю встретиться в честном бою. Мой клинок против ваших двух. Пора научить вас хорошим манерам.

Оким подался вперед и схватился за нож:

– Рискни, учитель!

– Однажды я преподал вам урок. И с удовольствием повторю, коли понадобится.

– Немедленно прекратите свару! – вмешался Дэра. – Глашатай Ворона, это переходит все границы дозволенного. Ты хотел услышать от славного Эоло ответы на свои вопросы, и он исполнил свой долг, не кривя душой. А эти двое… – Распорядитель на секунду замешкался, подбирая слова. – А вместо благодарности Эоло встретил угрозы и оскорбления.

– Замолчите оба! – рявкнул Гибал на близнецов и снова обратился к тебе: – Я надеялся на твое благоразумие, Эоло. Ведь ты единственный во всем Ирадене знаешь, куда девался Мават.

– Не знаю, Глашатай, – напряженно отозвался ты. – Ума не приложу.

– Твоя преданность Мавату делает тебе честь, – произнес Гибал после недолгого молчания. – Однако ты сам говорил, как сильно он переменился. Покуситься на тебя. Тебя, своего преданного соратника! Оскорбить Матерь Зизуми – явиться в Обитель Безмолвных и выволочь женщину на улицу. А довершить все убийством Радиха. Мават не просто не в себе, он спятил и стал угрозой для Вастаи. Нужно разыскать его прежде, чем он натворит новых бед! Этим ты окажешь огромную услугу не только Вастаи, но и всему Ирадену. И снищешь мою глубочайшую признательность. Надеюсь, ты понимаешь.

– Понимаю, Глашатай Ворона. – Только ценою неимоверных усилий тебе удалось не выдать своих чувств. – Но, к сожалению, ничем не могу помочь.

– Ты ведь сообщишь, если Мават свяжется с тобою? – допытывался Гибал.

– Глашатай Ворона, если мне станет известно, где скрывается мой господин, ты узнаешь об этом первым.

– Лучшего ответа и желать нельзя, – милостиво кивнул Гибал. – А теперь ступай. Не подведи, Эоло. На тебя вся надежда. Лорд Дэра, я скоро присоединюсь к вам в зале.

– Глашатай, – с поклоном попрощался распорядитель.

Ты тоже поклонился и, демонстративно не замечая близнецов, двинулся вслед за своим спутником к выходу.

– Господин распорядитель, спасибо, что выручили, – произнес ты уже на лестнице.

– Я всего лишь выполнял свой долг, – откликнулся тот. – А любопытная вышла беседа. Если вдруг понадоблюсь, обращайся.

С этими словами Дэра примкнул к толпе распорядителей, смиренно поджидавших Гибала.

На улице было душно, ни ветерка. Едва уловимо тянуло дымом. Дыма в Вастаи всегда в избытке, но он быстро рассеивается. Однако сегодня темное облако висело над крышами, на юго-востоке к небу и вовсе поднимались черные клубы. Народ на площади останавливался, вытягивал шеи.

Твой взгляд, напротив, был прикован к Тиказ, опустившейся на колени подле башни. Ладони сжаты в кулаки, алые и зеленые шелка платья изорваны.

Завидев тебя, она с истошным воплем вскочила, схватила тебя за плащ и притянула к себе.

– Мерзавец! – воскликнула Тиказ. – Отвечай, где он? Где этот вероломный пес?

– Не знаю, госпожа.

Тиказ взяла тебя за грудки и придвинулась вплотную.

– Отдай мне свой нож, – зашептала она со свирепой гримасой. – Мой отняли. «Чтобы не покалечила себя». Покалечить себя! Ха!

Она тряхнула тебя, как куклу, и, запрокинув голову, завыла.

– Госпожа, успокойтесь, – нарочито громко произнес ты и, в мнимой попытке отстраниться, плотнее запахнул плащ, шепнув: – Возьмите. – А потом уже громче: – Госпожа, проявите благоразумие. Ступайте домой, близкие о вас позаботятся.

Тиказ проворно вытащила у тебя из-за пояса клинок и спрятала среди обрывков юбки.

– У меня больше нет дома! Он мертв! Мой отец мертв! Твой хозяин убил его. – Тиказ снова тряхнула тебя и лихорадочно зашептала: – Мават еще пожалеет, что родился на свет.

Весь ее облик и тон свидетельствовали о серьезности намерений.

– Я собрала и спрятала кое-какие вещи. Расправлюсь с этими двумя ублюдками и вернусь к матери. Поехали со мной. Решайся.

– Госпожа, – тихо возразил ты, старательно делая вид, будто пытаешься урезонить мстительницу (многие на площади глазели на вас, забыв про пожар). – Отправляйтесь к матушке немедля. А этих негодяев предоставьте нам.

– Слова настоящего мужчины, – презрительно фыркнула она и зарыдала пуще прежнего. – Еще пожалеет, слышишь? Я вспорю ему брюхо и выпущу кишки! Расчленю на куски, отрублю голову и оставлю гнить у всех на виду!

Отброшенный ее рукою, ты едва не упал.

– Передай! Передай ему мои слова!

Тиказ рухнула на колени и, заслонив лицо руками, горько заплакала. Теперь все зеваки смотрели только на вас. Ты уже засобирался на постоялый двор, но, поразмыслив, отправился на юго-восток, затянутый черным дымом.

На окраине города горела лачуга: соломенная крыша была объята пламенем, из двери и единственного окна валил дым. Погорельцы – две женщины и с полдесятка ребятишек всех возрастов – сгрудились на улице. Тем временем огонь успел перекинуться на крышу соседнего здания. Люди двумя шеренгами выстроились к колодцу и по цепочке передавали друг другу ведра – не сбить пламя, нет, лачугу было уже не спасти, в отличие от близлежащих зданий, которые и поливали водой. Ты бросился помогать и много часов провел в бесплодной борьбе со стихией, погубившей в итоге еще три дома. Когда пожар удалось потушить, вы застыли – измученные, перепачканные копотью, с легкими, полными сажи, – оцепенело глядя на обугленные стены. А через пять минут поднялся ветер, мощные порывы разогнали остатки гари, и с моря на Вастаи хлынул дождь.

До постоялого двора ты добирался по щиколотку в воде. Мокрый насквозь, ты ступил в лужу на крыльце, которая успела наполниться еще больше, пока тебе отпирали дверь. Хозяйская дочь побежала за новой стопкой одеял – прежняя уже не справлялась с наводнением.

– Вы были на пожаре, – сообразила она, ногой подсовывая одеяло под дверь. – И почему ливень не начался раньше!?

У тебя вырвался горестный смешок:

– Да, запоздал немного. Леди Тиказ по-прежнему на площади?

За окнами не было видно ни зги.

– Она наверху. Когда небеса разверзлись, я сразу отвела ее в дом, а чтобы вы не столкнулись, от греха устроила ее в своей комнате.

– Вот и славно.

– А с чего начался пожар? – выпытывала дочь хозяйки.

– Не знаю.

Дома в Вастаи возводят преимущественно из камня, а крышу покрывают черепицей. Однако кое-где попадаются соломенные, да и деревянных конструкций повсюду в избытке: потолочные балки, опоры, лестницы, двери. Чего уж говорить о воспламеняющейся мебели и утвари. Из-за очагов периодически вспыхивают пожары, но за минувшие триста лет ни одно здание в Вастаи не сгорело дотла. Обычно это объясняется милостью бога – малого, если речь о селах и деревнях, и крупного в городах и градах. Люди, в свою очередь, убирают горючие предметы от открытого огня, а на ночь засыпают очаги золой. Впрочем, даже приглушенное пламя способно разгореться, если хозяйка по забывчивости уронит в него тряпку. А когда пожаров не случается веками, люди зачастую теряют бдительность.

– Говорят, на ткацком станке загорелась материя – семейство нарочно пододвинуло станок к очагу, для света. Крыша занялась прежде, чем огонь успели сбить. – Ты утер мокрые брови. – Ну хоть никто не пострадал. Все успели выскочить.

Ты вдруг поперхнулся, закашлялся:

– Хорошо бы промочить горло.

Спустя час ливень стих, однако мелкий дождь моросил всю ночь. Вода в общей зале медленно прибывала, ночевавшие там постояльцы забирались на столы. Хозяйка с дочерью сбились с ног, чтобы уберечь провизию от влаги и не дать очагу угаснуть.

К утру дождь перестал, на голубом небе не было ни облачка. Тиказ вернулась на площадь, ее шелковое платье превратилось в отрепье, волосы сбились в паклю. Вода еще не ушла, в лужах плавали дохлые птицы и белки, и к полудню над городом поднялся смрад. Не столько из-за мертвой живности, сколько из-за затопленных выгребных ям.

– Как по мне, – нарочито громко произнесла какая-то женщина, косясь на Тиказ, – если бы кто другой вломился в Обитель Безмолвных и выволок Матерь Зизуми за косы, его труп давно валялся бы в лесу. Ну а за старейшину совета его и вовсе надо растерзать! Глашатаю дозволено многое, но не убивать вельмож!

– Очевидно, преемнику дозволено все, – тоже чуть громче положенного посетовала ее товарка, избегая смотреть на крепостные ворота, откуда ее прекрасно слышала охрана. – На месте распорядителей я бы задумалась. Сперва появляется новый Глашатай, а прежний исчезает без следа, не уплатив долг. Теперь его преемник святотатствует над лесом, убивает распорядителя, и ему все сходит с рук! Совету следует хорошенько подумать и принять наконец меры!

Ты прошествовал мимо возмущенных женщин и, стараясь держаться подальше от Тиказ, направился в крепость, где наткнулся на Дупезу с товарищем, которые возвращались из башни.

– А, друг Эоло! – приветствовал тебя Дупезу, его товарищ молча плелся следом. – Мы снова навещать Глашатая Ворона, но он снова отказаться нас принять. Ты говорить с преемником Маватом?

– Я же сказал, что не знаю, где он.

– Не знаешь, – констатировал Дупезу. – Мы хотеть обратно наша вещь, друг Эоло, и мы помогать тому, кто вернуть ее нам.

– Даже не сомневаюсь, – бросил ты.

Ты развернулся, чтобы уйти, однако Дупезу схватил тебя за локоть:

– Мы не помогать тому, кто обещать, а потом обманывать. Глашатай Ворона Гибал накликать на себя много бед.

– Убери руку, не испытывай судьбу, – пригрозил ты.

Дупезу примирительно воздел открытые ладони:

– Я не хотеть тебя обидеть, друг Эоло.

– Мы не друзья.

– Преемник убивать вельможа? А вчера… – Ксуланец нахмурился. – Вчера случиться потоп. Страшный недуг свалиться на город, если не принять меры.

– Лес защитит нас от всякого недуга, – заверил ты. – Можешь быть покоен.

– Так-то оно так, но ведь преемник…

Дупезу помолчал, подбирая слова.

– Преемник оскорбить лесного бога. Он оскорбить, и сразу начаться потоп. Страшный потоп! Разве боги не оберегать от стихий? За потопом всегда следовать недуг, и бог должен защищать от недуга. – Он покачал головой. – Только захочет ли? Глашатай Ворона скоро попасть в беду, и мы выручать, но он не желать видеть нас. Может, его преемник согласится и мы выручать его?

– Вся загвоздка в совете, – молвил ты. – Прежде чем взойти на скамью, Гибал сам решал, куда ходить, с кем встречаться. Тайком давал и брал взятки. Но, сделавшись Глашатаем, он редко покидает пределы башни, а если и выбирается оттуда, то в окружении охраны и вельмож. Теперь ему никак не встретиться с вами вдали от посторонних глаз. Гибал заранее знал это, заключая с вами союз, знал, что вам до него не добраться. Не моя печаль, коли вы до сих пор не поняли очевидного. Мой господин не торгует Ираденом ради собственной выгоды.

– Нам не нужен Ираден, – горячо возразил Дупезу. – Пусть нам дозволят пересечь пролив.

– Вы привезли сюда бога. Вверили Гибалу богоизреченный амулет и помогли занять скамью, – перечислял ты. – А сейчас набиваетесь в союзники Мавату. И все это ради дозволения пересечь пролив? Смешно.

Дупезу молчал, только смотрел на тебя исподлобья.

– Никакое золото не стоит таких усилий. Вернее, одно золото не стоит. А вот золото в сочетании с контролем над проливом… Ради этого можно пойти на многие жертвы.

– Друг Эоло, Ксулах ведь очень далеко.

– С недавних пор он все ближе, – парировал ты.

– Нас разделять горы. И вербы, – упорствовал Дупезу.

– Горы вы преодолели. Не без помощи бога, полагаю. И вербским владеете хорошо. Намного лучше, чем ираденским. Значит, поддерживаете с вербами тесный контакт. Вы или кто-то другой проторили для ксуланцев удобную и безопасную тропинку сюда.

– Я бы не назвать ее удобной и безопасной, – усмехнулся Дупезу.

– Пока нет. Но вы намерены это исправить.

– Советую подумать, – крикнул тебе в спину Дупезу. – Нам все равно, кто быть Глашатай. Гибал, Мават или кто-то третий.

Не удостоив его ответом, ты зашагал в крепость, к Матери Зизуми.

Служанка проводила тебя в покои. Зизуми сидела у очага.

– Славно, что ты решил проведать меня, дитя. Уверена, ты наслышан о случившемся.

– Я был там, матушка, и видел все собственными глазами.

– Странно… Не припоминаю тебя в толпе. Жаль, ты не вразумил своего господина в тот день.

– Несправедливы ваши упреки, матушка! Почему вы думаете, будто я могу влиять на господина и его поступки?

Зизуми не ответила.

– Вы не пострадали? – сменил ты тему. – Мой господин очень грубо обошелся с вами.

– Пострадали только колено и бедро, – криво улыбнулась женщина. – Старость не радость, дитя. Ходить с посторонней помощью пока удается, а вот бегать и плясать я не смогу еще долго. А то и вовсе никогда.

– Соболезную.

– Присядь, дитя. – Она указала на стул, обитый мягкой тканью. – Боюсь, никто из нас не в силах повлиять на Мавата.

– Никто, – согласился ты, устраиваясь подле. – Вы здесь одна? Насколько мне известно, у вас есть дочь.

– Сын. Он сейчас в граде Вускции. Прочая же родня… – Она неопределенно взмахнула рукой. – Я пережила двух мужей, с десяток любовников, всех братьев и сестер. А у племянников свои семьи, им хватает забот. В Вастаи у меня никого.

– Господин не убивал лорда Радиха, – сообщил ты.

– Конечно нет. Ни при каком раскладе. Его держали с полдесятка охранников, и клинок угодил не туда. Нет, это сделал кто-то из тех двоих. – При упоминании Оскеля и Окима в голосе женщины мелькнуло едва уловимое презрение. – И Гибалу это доподлинно известно.

Ее пальцы сжались в кулак.

– Сколько лет Гибал вынашивал свой замысел? Сколько лет он вынюхивал, умасливал, лебезил? А Мават? Почему он не понял, что сейчас как никогда важно сохранять хладнокровие?!

– Матушка, – помедлив, молвил ты, – на днях моему господину предъявили неопровержимое доказательство, что его отец… Его отец не исполнил священный долг перед богом Вастаи.

– К чему доказывать очевидное? Разумеется, не исполнил! Это ясно как божий день. Он пользовался всеми благами скамьи, прикрываясь великою жертвой, а как дошло до дела… – Зизуми закусила губу. – Меня всегда удивляло, неужто Мават не видит себялюбия отца? Или видит, но отказывается признавать? Впрочем, что он мог предпринять? Перед Глашатаем мы бессильны. Мы уже хлебнули лиха с бездарным правителем и хлебнем снова.

– С вашего благословения, матушка.

Зизуми горестно засмеялась:

– По-твоему, я настолько стара? Нет, меня еще не посвятили в Матери Безмолвных, когда отец Мавата взошел на скамью. Насчет Гибала не отрицаю. Пойми, я знала о его интригах. Знала, что он причастен к исчезновению Глашатая. Если отец Мавата не исполнил свой долг, то лишь по вине брата. Но Мавату я сказала правду – я поступила так, чтобы защитить его.

– Матушка, Гибал не просто жаждет сместить Мавата, – собравшись с духом, выпалил ты. – Он задумал убить бога Вастаи. Якобы, не получив обещанной жертвы, Ворон погибнет.

Зизуми одарила тебя негодующим взглядом.

– Умоляю, поверьте! Я слышал это собственными ушами, хотя Гибал не догадывался о моем присутствии.

У матушки перехватило дыхание.

– Господин Мават уверен, что этому не бывать, – поспешил заметить ты. – Однако он намекнул… Намекнул, будто лес… лес более не влияет на расстановку сил.

– Безмолвный бог редко являет свое могущество, – согласилась Зизуми. – Совершенные им немногочисленные подвиги случились много веков назад, да и те можно по пальцам перечесть. Сказать по правде, меня пугает безмолвие леса. Столько событий, а от него ни напутствия, ни предостережений. Ни намека, какие действия предпринять. Впрочем… вдруг тебе известны наши тайны?

– Матушка, моя нога никогда не переступала порог Обители Безмолвных, – горячо возразил ты. – Мне туда нельзя.

Зизуми одобрительно кивнула:

– Разумеется. Безмолвный бог не прибегает к помощи сакралов, в отличие от аватара. Зрея в яйце, он диктует свою волю иначе. Но… Более ничего открыть не могу. Да и затяжное молчание – еще не повод для тревоги.

– Не знаю, известно ли вам, но вчера в городе сгорел дом. Люди в недоумении, говорят, лес всегда берег их от пожаров, – заметил ты. – А потом ливень, он хлынул, едва мы погасили пламя, весь город затопило.

– Наслышана. Наводнение добралось и до крепости.

– На постоялом дворе поселился иноземец из града Вускции. Сам он родом издалека, однако часто наведывается в град. Он настрого запретил пить из всякого колодца, предварительно не процедив воду через тряпицу, сложенную во много раз. Еще иноземец велел хозяйке кипятить процеженную воду, дабы постояльцы не слегли с хворью, которая в свое время бушевала…

– Бушевала в граде Вускции, – перебила Зизуми. – Такое случается, если питьевая вода смешивается с отбросами. Но у нас такого не водилось отродясь. Лес защищает нас от хворей.

– Уже хворают ребятишки из соседних домов, – заверил ты. – Постоялец бродил по округе, стучал во все двери, предостерегал людей. Он-то и поведал нам о беде. Все утро я таскал ребятишкам кипяченую воду – по словам иноземца, только обильное питье спасет их от смерти.

– Вот видишь! – торжественно провозгласила Зизуми. – Ты усомнился в могуществе леса, а он меж тем послал человека, чьи знания подоспели очень вовремя.

– Подоспей они вовремя, дети не оказались бы при смерти, – возразил ты. – И потом, многие отказываются внять предостережению, всецело полагаясь на защиту леса.

– Безмолвный бог невероятно могущественен. Однако он всегда поступает по-своему, когда и как ему заблагорассудится. Да и безмолвным его прозвали не случайно. А ребятишки… – помедлив, добавила Зизуми, – они очень плохи?

– Очень, – вздохнул ты. – И если иноземец не ошибся, недуг распространится стремительно, не щадя ни старого, ни малого.

Зизуми помолчала, глядя в огонь.

– Тиказ так и сидит на площади?

– Да, матушка.

– О ней есть кому позаботиться?

– Друзья и слуги присматривают за нею по мере сил.

– Ее забастовка – прямой укор Гибалу, ведь ни Глашатай, ни совет не могут ни отыскать Мавата, ни призвать его к ответу. – Зизуми покачала головой. – И распорядители посрамлены не меньше. В правящих кругах зреет раскол. Но Тиказ тоже хороша! Или ты не сообщил ей, что Мават не убивал ее отца?

– Пытался, но она и слушать не желает, – соврал ты. – Тиказ подстерегла меня и велела передать Мавату, что расправится с ним. Боюсь, она… слегка повредилась умом от горя.

– Станет упорствовать, Гибал выдворит ее силою, – предостерегла Зизуми. – Не в открытую, разумеется. Натравить на женщину стражников средь бела дня… Такое деяние осрамит его пуще прежнего.

– А не пошлет ли он… тех двоих? – осведомился ты. – Гибал им явно благоволит.

– Немудрено. – Зизуми буквально источала презрение. – Подкидышей отправляют на воспитание в крепость, растят подле преемника Глашатая. Кому-то известна тайна их рождения, точнее, родства, а нам остается только гадать.

Она тяжело вздохнула.

– Я старалась относиться ко всем троим одинаково. В граде Вускции от близнецов не шарахаются как от чумы. Даже в Вастаи они изредка, но попадаются, и лес нас до сих пор не покарал. Вот только… – Она слегка, чуть заметно поежилась. – Когда я смотрю на этих двоих, меня одолевает тревога. Уверена, они знают. А как иначе?

– Так их отец – Гибал? – сообразил ты.

– У меня на сей счет нет ни малейших сомнений. Только напрасно они надеются унаследовать за Гибалом титул. Никакая Матерь Безмолвных не одобрит их кандидатуру. Не в Ирадене.

– А если скамью перенесут в град Вускцию? Молва гласит, будто Гибал добивается этого всеми силами. Он пренебрег лесом, пренебрег Обителью Безмолвных. И с тем же успехом пренебрежет советом, чье слово не имеет веса за пределами Ирадена.

– Ни здесь, ни в граде Вускции ему не удастся обойти закон. По крайней мере, пока Ворон не разорвет соглашение с лесом. Впрочем, этим двоим не обязательно гонятся за титулом, чтобы снимать сливки со своего родства с Глашатаем. Но тут многое зависит от того, насколько он им доверяет… Хотя они ведь присутствовали при твоем допросе у Гибала. О да, – улыбнулась женщина, перехватив твой недоуменный взгляд, – ты поступил очень мудро, пригласив в сопровождающие лорда Дэра.

– Я боялся не вернуться с той встречи живым, – признался ты. – А так остался бы свидетель моих злоключений.

– Вот как, вот как, – пробормотала Зизуми. – Мне о многом предстоит подумать.

Сообразив, что аудиенция окончена, ты попрощался и поспешил обратно, через крепостные ворота на площадь, где по-прежнему восседала Тиказ. Две молодые особы – по всей видимости, ее подруги или союзницы – болтали в уголке, притворяясь, будто заняты досужими сплетнями, а сами не спускали глаз с дочери убиенного Радиха. Держась от нее на почтительном расстоянии, ты пересек площадь и отправился на постоялый двор.

Очнулся я в кромешной тьме от скрежета, вызванного моим нескончаемым вращением. Одинокий. Обессиленный. Впрочем, мне было не привыкать к беспросветному мраку и ожиданию, дарующим время поразмыслить. За долгие недели, месяцы, годы я осторожно, дюйм за дюймом, проникал в окружающие меня камни. Изучил строение колес и валов, вращавших меня, и понял, что остановить их можно, только сломав механизм. Однако тот, кто обрек меня на прозябание во тьме, использовал мое собственное могущество, дабы предотвратить всякую поломку.

Спустя еще несколько месяцев мне удалось выбраться за пределы темницы, к воде. День был пасмурный, солнце низко висело на небосводе. Поблизости не обнаружилось ни единого пирса, ничего, хотя бы отдаленно похожего на порт, лишь пара-тройка лодок, перевозивших пассажиров через пролив. У берега, подле нагромождения свай, покачивался на якоре корабль. Вдалеке можно было различить очертания торговых судов, озаряемых вспышками фонарей. Еще дальше, почти у самого горизонта, виднелись знакомые причалы и крыши града Вускции. Стемнело, зажглись новые фонари – крохотные искры на глади пролива.

С самого начала я подозревал, что нахожусь в Вастаи. Худшие опасения подтвердились – Ворон взял меня в плен. К несчастью, я сам загнал себя в ловушку обещанием, данным Ойссену (и прочим богам Вускции), которое оставляло за мною право отказать всякому, чья воля мне не по нраву. Так бы и получилось, иди все своим чередом. Однако поражение богов града Вускции повергло меня в беспамятство, сделав покорным инструментом для захватчика. Я не смог воспротивиться Ворону и, доколе меня вращают от его имени, обязан исполнять все его прихоти.

С полгода меня одолевал соблазн провозгласить крушение вращательного механизма. Но поскольку он питался моею энергией, исход таких речей мог оказаться для меня губительным. Но даже если этого не произойдет, я все равно останусь узником каменного мешка, без союзников, без шанса на свободу. Конечно, можно покинуть родную ипостась и принять иной облик, однако часть меня неразрывно связана с валуном, да и бегством проблему моей узурпации не решить.

Узурпация давалась тяжело – Ворон вытягивал из меня все соки. Первое время скудных ресурсов хватало лишь на то, чтобы исследовать темницу, но воображаю, сколько всего таилось за ее пределами. С крайнего севера ко мне регулярно стекался тонкий ручеек подношений, но их энергия моментально растрачивалась на прихоти Ворона. Чтобы выбраться из заточения, нужна поистине великая жертва. Однако я снискал славу бога неприхотливого, довольствовался водою, морскими раковинами, молоком, скромными молитвами. До сих пор мне хватало, но не теперь.

Оставалось только наблюдать, думать, осмысливать.

За последующие годы я добрался до крепости, посмотрел на людей, воронов, которых поначалу чурался, пока не осознал, что Ворон редко принимает их облик, ограничиваясь аватаром. Меня изрядно занимали и этот факт, и странная приверженность моего врага к башне Вастаи. Со времен войны крохотный порт почти не изменился, не разросся в угоду населению Вастаи и их покровителю.

Все оказалось довольно просто: отпраздновав победу над Вускцией, Ворон повелел возвести в покоренном граде крепость, а на родине – башню, намереваясь расширить порт Вастаи. Но грандиозный план рухнул, когда вербы из досадной помехи превратились в серьезную угрозу южным границам Ирадена. Могущественному богу расправиться с ними не составило бы труда, однако Ворон исчерпал все ресурсы в войне за пролив. Даже без вербов на их восстановление понадобились бы десятилетия. Впрочем, правда открылась мне поздно и в дальнейшем никакой роли не сыграла.

Меня несказанно радовала близость к воде. Преодолев каменные преграды, я любовался солнцем и звездами. Наблюдал за людьми, слушал их речи. Спустя пятнадцать лет наблюдений, созерцаний, раздумий, одиночества и неустанного вращения массивная дубовая дверь распахнулась и на пороге, с фонарем в руке, возник Глашатай. На плече у него восседал Ворон – не взрослая птица, а едва оперившийся птенец.

Тот Глашатай был высок, выше Мавата, и стройнее, хотя его черты и манера держаться наверняка показались бы тебе знакомыми. Молодой, лет двадцати пяти, он совсем недавно занял скамью.

– Это я обнаружил в граде Вускции, – закаркал Ворон на ухо своему спутнику. – Люди, которых мы… допросили, называют его Жерновом – якобы он молол еду для целого града. По легенде Жернов исполняет волю всякого, кто вращает его. Всего лишь предание, однако кое в чем оно не врет. Уверен, боги Вускции использовали его в войне против меня, против всего Ирадена. Я привез его сюда и заставил вращаться во имя процветания нашей страны.

– С тех пор минуло более сорока лет, – заметил давний Глашатай. – Очевидно, некий бог питает Жернов. И он ничего не предпринимал? Не пытался положить конец узурпации?

– Сорок лет – не такой уж долгий срок, – ответствовал Ворон. – Думаю, покровители Вастаи пленили могущественного бога и заставили служить себе – сколько малых богов они загубили, отнимая у них последние силы.

– О жестокие, бесславные боги Вастаи! Как смели они! – воскликнул потрясенный Глашатай (Ворон же благоразумно промолчал). – По счастью, ты стер их с лица земли. Выходит, они пленили некоего бога и обратили его могущество в угоду себе. Но ведь рано или поздно божественные силы иссякнут.

– Рано или поздно, – согласился Ворон. – Пока же до этого далеко. Валун для меня загадка. Наверное, кто-то из Древних сотворил богоизреченный камень, а покровители Вускции обнаружили его и распорядились по-своему. Зачастую слова Древних незыблемы, их действие сохраняется даже после смерти бога. Впрочем, не забивай голову. Я провозгласил своих противников из града Вускции мертвыми, а оружие, которое они использовали против меня, отныне безропотно служит Вастаи и Ирадену.

Глашатай затворил дверь, вновь оставив меня в темноте наедине с собственными мыслями.

Снаружи Солнце, Луна, звезды, вся планета водили свой привычный умиротворяющий хоровод. Неизменный с незапамятных времен. Их движение ласкало мой взор. Даже здесь, в глубинах подземелья, я ощущал их мерный, выверенный ход.

Ворон проявил бы большую бдительность, знай он истинное положение дел. А выяснив мой возраст, едва ли отважился меня тронуть.

Слова Ворона, положившие конец войне, обошлись ему очень дорого. Не рискну утверждать, но думаю, малым богам Ирадена они и вовсе стоили жизни. Уверен, Ворон с Безмолвным не гнушались отнимать силы у своих собратьев даже супротив их воли. А еще, думается мне, Ворон проделал то же самое с лесом. Не зря тот хранил пугающее, неестественное безмолвие с самого момента моего пробуждения в башне.

Подозреваю, дело было так: в финальной схватке с покровителями Вускции Ворон получил смертельное ранение. В отчаянной попытке спастись он прибегнул к проверенному средству и отнял силы у леса. Тот, ослабленный затяжною борьбой, не сумел воспрепятствовать, и Ворон забрал у него все до последней капли. Но и этого оказалось мало. Связанный бесконечными обязательствами перед Ираденом и Вастаи, Ворон явил свою полную беспомощность и вынудил меня исполнять их.

Надо признать, он и впрямь старался искупить свою вину перед лесом: среди просьб, которые сыпались на меня, как из мешка, были и те, что относились к ведомству Безмолвного бога, полностью опустошенного демаршем на град Вускцию.

Воображаю, как ликовал Ворон, отыскав меня в пыли подле городских стен. Ведь несмотря на отнятые у леса ресурсы, несмотря на человеческие жертвы, на регулярные молитвы и подношения, бог Вастаи оставался чудовищно слаб и уязвим.

Впрочем, подношения ираденцев не иссякнут. Вскоре к ним присоединится дань, возложенная на обитателей Вускции. А в назначенный срок Глашатай совершит самозаклание. И Ворон уверовал, что нужно только ждать, взвалив на меня самые насущные обязательства перед Ираденом. Ждать и набираться сил. Сдвинуть меня с места оказалось непросто (но и бросить неприкаянным было нельзя), а заставить вращаться – втрое сложнее. Но в тот момент Ворон видел во мне единственное решение проблемы. Или принимал желаемое за действительное.

Лишь спустя десятилетия – когда зверские набеги вербов участились – он осознал, какую допустил ошибку. Регулярные подношения Ирадена и града Вускции (где, вопреки понуканиям, ему молились не слишком усердно) не помогали. Не помогали жертвы, приносимые Глашатаями, и мое неустанное вращение. Год за годом Ворону приходилось все чаще прибегать ко мне. И все это время я наблюдал, внимал, делал выводы.

Болезнь, поразившая Вастаи, была хорошо знакома мне по рассказам приспешников Ойссена. О ней говорили с содроганием: сначала возникала резь в животе, за нею следовали обильная рвота, понос, без должного лечения человек умирал спустя считаные часы после появления первых симптомов. Иногда смерть наступала на вторые сутки. Иноземец не ошибся, хворь распространялась через воду, смешанную с человеческими отходами. Если не принять срочных мер, не предупредить дальнейшее заражение колодцев, в городе случится эпидемия.

Воротившись от Зизуми, ты застал троих постояльцев за бурным спором. Спорили, как излечить болезнь – если та вообще поддается лечению, – откуда она взялась и за какие грехи ее наслали.

– Почему лес бездействует? – негодовал один. – Неужели Безмолвный бог нас покинул?

– Спроси у преемника Ворона! – огрызнулась пожилая матрона. – Он осквернил Обитель Безмолвных – и в кусты!

– А почему не вмешается Ворон? – завел третий. – Занят, пресекая набеги вербов?

– Вербов сдерживают наши войска, – возразил первый. – Долг Ворону до сих пор не уплачен, отсюда все беды. И они не отступят, пока покровитель Вастаи не получит свое.

Все трое разом смолкли, переваривая услышанное. А может, прикидывали, как далеко готовы зайти в стремлении вынудить Глашатая заплатить.

– Как сие понимать? – спросил ты.

– Болваны. – Хозяйская дочь спешила из кухни с пустым ведром. – Люди умирают, а они собирают сплетни. И распускают их.

– Не все могут быстро бегать и таскать тяжести, – укорила ее матрона.

– Те, кто не может бегать и таскать, вносят свою лепту иначе, а не сидят сложа руки, – огрызнулась дочь хозяйки.

– Столько народу полегло, – вклинился второй спорщик. – Все носятся туда-сюда, мельтешат, и без толку. Хорошо, коли не во вред. Без заступничества Ворона и леса мы обречены.

– Я рассылаю людей во все концы, – поведала хозяйская дочь в ответ на твой вопрошающий взгляд. – Кого найду, того и посылаю. Еще бы знать, где в них особая нужда.

– Верно, – подхватил ты. – Созовем гонцов, пусть разносят вести, назначим человека, который будет эти вести собирать и направлять помощь страждущим. Ты! – Твой палец уперся в матрону. – Будешь выслушивать посланников и отправлять их по округе.

– Ты кем себя возомнил? – возмутилась дама.

– Верным соратником Мавата, преемника Глашатая, с которым они воевали против вербов, – объявил лорд Дэра, входя на постоялый двор. – Кто из местных еще занемог?

– Никто, господин, – доложила хозяйская дочь.

– Значит, хворь и впрямь таится в воде. Нужно предупредить народ. С гонцами вы хорошо придумали, – похвалил он.

– Господин распорядитель, надобно известить население, чтобы потребляли очищенную воду, а тем, кто здоров, поручить помогать заболевшим, – молвил ты.

– Как будто они сами не сообразят, – проворчал Дэра.

– Коли сообразят, еще лучше, – не смутился ты. – Пусть наполняют бутыли, фляги и относят зараженным. Я тем временем соберу гонцов, а эта славная женщина разошлет их куда следует.

Не дожидаясь ответа, ты поклонился лорду Дэра и воротился на площадь.

Ночь напролет ты трудился в поте лица – таскал воду, убирал трупы, рассылал гонцов (ватагу ребятишек, которой верховодили три девочки). Юные особы хныкали на улице, однако, выслушав поручение, произнесенное тобою с торжественной серьезностью, мгновенно преисполнились мрачной решимости и обещали не только передать послание, но и созвать ребят себе в помощь. В разгар ночи тебя разыскала одна из девчушек. Обуреваемая праведным гневом, она поведала, как встретила у крепостных ворот стражника и, сославшись на тебя (кто-то шепнул ей о твоей близости к Мавату), спросила, почему Глашатай не присылает людей на подмогу.

– Леди Тиказ и та носит воду. А ведь у ней с головой беда, – негодовала юная посланница.

Стражник выпучил глаза и велел ей идти спать, мол, в крепости своих забот хватает.

На постоялый двор ты вернулся к рассвету. В воздухе ощутимо пахло гарью – за ночь случилось еще два пожара. На площади не было никого, кроме Тиказ. Свернувшись калачиком на холодной мостовой, она дремала под одеялом из грубой шерсти. У крепостных ворот маячил единственный охранник. Зрелище заставило тебя насторожиться. Поразмыслив, ты переговорил с горсткой тех, кто еще бодрствовал на постоялом дворе (с десяток человек, в том числе твои юные порученцы, спали на полу, под столами), и вновь двинулся на площадь.

Тиказ уже сидела, согнувшись пополам и схватившись за живот. Над нею нависали Оскель и Оким. Обращаясь к Тиказ, Оким тронул ее за плечо. Обнажив клинок, ты прибавил шагу, потом и вовсе побежал, однако предотвратить неминуемое не успел. Тиказ разомкнула руки и вонзила нож Оскелю под ребра, острием вверх. Тот судорожно охнул, когда лезвие рассекло плоть. Тиказ вскочила и, ухватив Окима за ворот, притянула к себе, намереваясь перерезать горло. Оким заломил разящую руку, и Тиказ с истошным воплем впилась зубами ему в ладонь.

Оскель рухнул на колени, из раны в груди хлестала кровь.

Вскрикнув, Оким ослабил хватку. Тиказ высвободилась, занесла нож, но промахнулась – лезвие скользнуло по ткани плаща. Завидев тебя, Тиказ разжала пальцы и пустилась наутек.

Бездыханный Оскель распростерся на каменных плитах. К месту расправы спешил часовой, дежуривший у крепостных ворот, еще один подоспел с крепости.

– Ловите ее! – надрывался Оким. – Она убила моего брата!

– А который из вас убил ее отца? – вопросил ты, воинственно вздернув подбородок.

Сцену прервал дробный стук копыт, на площадь въехала взмыленная лошадь, покрытая грязью и кровоточащими ссадинами. Мальчишка-наездник соскользнул на мостовую и едва не рухнул от слабости. Лошадь сделала еще два неверных шага и, завалившись набок, издохла. Уверен, ты узнал наездника: узрев его, ты начисто позабыл про Окима.

– Глашатай! – сипло выкрикнул мальчик. – Глашатай! Господин Мават!

Внезапно он заметил тебя, покачнулся.

– О Эоло! Извести господина Мавата. Весь отряд погиб. Вербы напали сего… Нет, вчера. Целое полчище… Теперь их от Вастаи отделяет лишь лес.

Мальчик опустился на колени подле мертвой лошади и, схватившись за голову, зарыдал.

Вся площадь потрясенно застыла. С нарастающим ужасом ты смотрел на гонца, принесшего страшную весть.

– Идти можешь? – спросил ты, а после повернулся к стражнику. – Глашатай и совет должны принять его! Сию секунду!

– Кто ты такой, чтобы командовать? – возмутился часовой.

– Ноги подкашиваются, – всхлипнул мальчик. – Не уверен, что смогу идти.

Он обратил на тебя молящий взгляд, по лицу струились слезы.

– Пожалуйста! Передай мои слова господину Мавату! Немедля!

– Я знаю этого ребенка, – сурово обратился ты к часовому, словно тот находился у тебя в подчинении. – Он наш гонец с юга. Если враги прорвали оборону, надобно срочно известить Глашатая и совет.

Наклонившись, ты помог мальчику встать и совсем другим, ласковым тоном произнес:

– Пойдем.

– Через лес им все равно не пробраться, – помедлив, отозвался стражник. – Безмолвный бог этого не допустит.

Подавив искушение ответить, ты обнял истерзанного гонца за плечи и повел его в крепость.

В пустынном дворе царило безмолвие, нарушаемое хриплым карканьем ворон да стуком ведра о стенки колодца. Встрепенувшись, гонец захромал к каменному кругу. Ты нагнал его одним прыжком и ухватил за локоть:

– Потерпи. Не пей оттуда. Я раздобуду тебе пива.

– Не хочу пива, – шепнул мальчик. – Хочу воды.

– Только не из колодца.

Ты с сомнением перевел взор на башню, потом обратно на спутника и, приняв решение, увлек его в сторону кухонь. По счастью, мальчик был слишком слаб, чтобы сопротивляться.

Гизет встретила тебе на пороге словами:

– Ишь, явился – не запылился. Как тебя еще ноги держат!

В последний раз она говорила с тобою много дней назад, когда вручала брелоки.

– Тетушка, – не без опаски произнес ты, – этот юноша всю ночь скакал от границы со срочным донесением для Глашатая и совета, однако он голоден и изнывает от жажды. Брелока у него нет, но мы с господином Маватом ручаемся за него.

Гизет покосилась на гонца и, смерив тебя оценивающим взглядом, кликнула служанку из глубины кухни. После чего посторонилась, пропуская измученную бледную девицу, воротившуюся с полным ведром воды.

– Выходит, ты тоже не пил из колодца? – сощурилась Гизет.

– Почему оттуда нельзя пить? – испугался мальчик.

– Видишь ли… – Ты осекся, не зная, как объяснить.

– Вода отравлена, – бросила Гизет. – В трапезную не суйся. Те, кто еще жив, корчатся от боли и ходят под себя. Не пожелали слушаться, вот итог.

– Матушка Зизуми говорила с вами, – догадался ты. – Предупредила о заразе.

Подоспевший слуга передал Гизет кожаную флягу с водой и ломоть хлеба.

– Пей, дитя.

Гизет протянула гонцу угощение и снова повернулась к тебе:

– Да, говорила, но я не весь свой век провела на кухне. Много странствовала, бывала в граде Вускции, а потому принялась кипятить воду, едва начался потоп. Лишь благодаря мне Матерь Зизуми сейчас здорова. Когда закончишь со срочным донесением, – обратилась она к мальчику, – возвращайся и подкрепись хорошенько.

– Спасибо, – пробубнил тот с набитым ртом.

– Спасибо, тетушка, – поблагодарил ты и повел вестника в башню.

– Господин, откуда хвори взяться в воде? – спросил мальчик, едва поспевая за тобой. – Ведь лес хранит нас от недугов.

Наверняка у вас обоих промелькнула мысль, что лес – последняя преграда на пути вербов.

– Не знаю, – ответил ты.

У ворот крепости мальчик помедлил:

– Как тебе удается не плакать? – По его щекам вновь заструились слезы.

– Иногда никак, – честно признался ты.

– Ясно.

Поначалу стражник отказывался вас впустить. Твердил, мол, его не уведомили заранее, а покидать пост нельзя и отправить спросить некого – придворный гонец заболел. Но, вспомнив, сколько раз видывал тебя в башне, сменил гнев на милость.

В тронном зале было зябко и сыро, жаровня не горела. В дальнем углу Оким, привалившись к стене, бросал злобные взгляды на облаченного во все белое Гибала. Вокруг постамента собрались с полдесятка распорядителей в серых, алых и черных расшитых мантиях. Когда вы вошли, лорд Дэра обращался к Глашатаю с речью:

– …лес всегда славился несговорчивостью, однако это забота Матери Зизуми. Но тебя, Глашатай, должно беспокоить, почему Ворон отвернулся от Ирадена. Не причиной ли тому…

Дэра умолк, завидев вас на пороге залы. Оким отлепился от стены и вперил в тебя кровожадный взор.

– Нам сейчас не до глупостей, – взвился Гибал. – Эоло, зачем пожаловал?

Ты подтолкнул гонца вперед.

– Повелители! Глашатай Ворона! – Мальчик осекся, в растерянности глядя по сторонам. – А где господин Мават?

– Хороший вопрос, – едко заметил Гибал.

Гонец нахмурился, предчувствуя новое несчастье.

– Повелители, у меня срочное донесение, – дрожащим голосом завел он. – Войско под командованием лорда Айру, сменившего на посту господина Мавата, предприняло атаку на вербов… Лорда Айру известили, будто вся вражеская армия, за малым исключением, разбила лагерь неподалеку от нас, в ущелье, и, если действовать быстро, нам удастся окружить их и застать врасплох спящими.

Ты закрыл глаза и невольно чертыхнулся. Мальчик меж тем продолжал:

– По приказу лорда Айру все наши отряды взяли вражеский лагерь в кольцо, а сами затаились… – Он сглотнул, силясь отогнать подступившие слезы. – Вместо вербов там лежали рубахи, набитые травой, но клянусь, мы видели в лагере людей, слышали их. Солдаты, лошади – они там были! Но как сквозь землю провалились. А потом, потом…

– Они напали на вас с тыла, – докончил Гибал спокойным тоном; на его лице не дрогнул ни единый мускул. – Сколькие спаслись?

– Не знаю, Глашатай Ворона, – рыдая, ответил гонец. – Я сразу поскакал сюда. Гнал коня изо всех сил. Но глупая скотина…

– Южную границу охраняют заставы и вооруженные патрули, – перебил Дэра. – Если в обороне возникла брешь, подкрепление не заставит себя ждать. А на дороге, ведущей к лесу, стоит целый гарнизон. Вербам его не миновать.

Из твоего горла вырвался надсадный кашель, который при иных обстоятельствах приняли бы за горестный смех. Дэра, нахмурившись, глянул в твою сторону.

– Повелители, – снова заговорил мальчик. – Лорд Айру сказал, будто вербы прослышали о скорой смерти аватара и об уязвимости Ирадена и раздобыли амулет, способный уберечь их от лесного гнева. При содействии онов вербы решили созвать все силы и атаковать гарнизон, а после стремительно пересечь чащу. Лорд Айру сказал… сказал, как хорошо, что с нами более нет Мавата. Мол, преемник Глашатая долго запрягает и вечно осторожничает, а у нас наконец появился шанс разбить врага в пух и прах. Только действовать надлежит решительно, чему Мават до сих пор препятствовал. Лорд Айру велел всем заставам и патрулям осаждать лагерь, чтобы после выдвинуться на территорию вербов.

Лорд Дэра нарушил тягостное молчание:

– Им сообщили, что аватар при смерти, Мават отозван в Вастаи, а его место занял Айру. – Он обреченно зажмурился. – Мы потеряли все земли к югу от леса. В лучшем случае.

– Лес им не одолеть, – отмахнулся Гибал. – К Вастаи они не подойдут.

– Смею напомнить Глашатаю, – гневно выпалил некий распорядитель, – что на юге сосредоточена добрая треть Ирадена.

– Да и посланник говорит, что вербы взяли курс на Вастаи, – напомнил Дэра.

– А еще посланник говорил, будто все вражеские силы сошлись в одном лагере, вот только там никого не оказалось, – парировал Гибал. – Скажи, дитя, вербы и впрямь на подступах к городу?

– Не знаю, – стушевался юный гонец.

– Им сюда не добраться, покуда лес хранит нас, – вмешался третий распорядитель.

– Лес должен оберегать нас от хворей, – возразил четвертый. – И тем не менее.

В зале воцарилась гнетущая тишина.

– Вдруг вербы изобрели способ одолеть Безмолвного бога? – зазвучал под сводами голос Дэра. – Вдруг заполучили в союзники могущественного покровителя? Посулами убедили Охотницу примкнуть к ним? Достанет ли ей сил совладать с лесом? Не потому ли половина Вастаи выведена из игры?

– Глупости, – отрезал Гибал, сомкнув веки.

– Так почему Ворон бездействует? – не унимался Дэра. – Глашатай, не пора ли обратиться к нему напрямую? И заново поднять вопрос уплаты долга?

Гибал моментально открыл глаза:

– Вопрос давно решен. Касаемо же остального Ворон всегда говорил: нужно брать дело в свои руки и уповать на его покровительство. Даже если вербы надвигаются на Вастаи, они не станут загонять лошадей. Значит, у нас в запасе по меньшей мере трое суток. Сейчас надобно сосредоточиться на болезни, поразившей город, и на пожарах. Следует подготовить…

– Глашатай Ворона, – перебил ты, – население потихоньку выздоравливает. Весь город борется с недугом и пожарами, а крепость не соизволила выделить людей на подмогу.

– Так это ты подослал побирушку к охраннику у ворот? – сощурился Гибал.

– Она заговорила с ним по собственному разумению, – парировал ты. – И я горячо одобряю ее поступок. Жалею только, что не сделал этого сам. Однако в свете последних событий совету и скамье надлежит заняться вербами.

– По совокупности вчерашних действий и сегодняшних речей Эоло я понял, почему господин Мават всецело полагается на его мнение в бою, – объявил Дэра.

– Не лучше ли обратиться к Ворону напрямую и развеять все сомнения разом? – завел первый распорядитель.

Судя по тону, вопрос назрел еще до вашего появления и вызвал немало толков. Прочие распорядители одобрительно загудели.

– Я уже говорил с Вороном, – не смутился Гибал. – Наша беседа была в разгаре, когда вы потребовали срочной аудиенции.

– Но Глашатай, – вклинился другой распорядитель, – до прихода славного Эоло с отважным посланником мы обсуждали, что ни старейшина совета, ни Матерь Зизуми не присутствовали при этом. И едва ли вы затрагивали наступление вербов, мы сами услыхали о нем пять минут назад.

– Лорд Радих мертв, – отчеканил Гибал. – Его наместник болен. Матерь Зизуми получила серьезные травмы и передвигается с большим трудом. Однако медлить было нельзя, потому я самостоятельно прибегнул к помощи Ворона.

Не успел он договорить, как в зал, прихрамывая и опираясь на слугу, вошла Зизуми. Совет почтительно поклонился.

– Матерь Безмолвных, – зашептались распорядители.

– Матерь Зизуми! – с тревогой в голосе приветствовал Гибал. – Разве лекарь не велел тебе оставаться в постели?

– Спасибо за заботу, Гибал. Однако я не настолько плоха, чтобы удалиться от государственных дел. А дела, насколько я понимаю, очень плохи. Поговаривают, гонец принес дурные вести с юга. Ты, – обратилась Зизуми к служанке, – отведи мальчика к Гизет.

Ее перст указал на покачнувшегося юнца. Ты стиснул его плечо.

– Пусть устроит его на постоялом дворе, где поселился славный Эоло. На тех же условиях. Если свободных мест нет, уверена, Эоло потеснится. – Зизуми окинула тебя суровым взглядом. – Ты ведь потеснишься?

– Разумеется, матушка.

– Подойди, дитя, позволь на тебя опереться.

Ты безропотно занял место прислужницы, увлекшей мальчика прочь из залы.

– Итак. Что мы намерены предпринять?

– Матерь Зизуми, тебе известно, сколь многие несчастья обрушились на Вастаи: болезнь, пожары… – перечислял Гибал.

– Что полностью противоречит нашим договоренностям с Безмолвным богом и Вороном, – вставил распорядитель Дэра.

– А теперь нам сообщают, что вербы начисто разбили наши войска к югу от леса.

Зизуми обреченно смежила веки и пробормотала:

– Айру.

– Айру, – подтвердил Дэра.

– Мы не знаем, действительно ли вербы движутся к Вастаи, – разглагольствовал Гибал, будто не слыша.

– Невероятно. – Зизуми распахнула глаза. – Надо думать, ты счел меня совсем немощной, коли не послал за мною после таких известий. Мне не послышалось, совет и впрямь просил аудиенции у Ворона, а ты ответил, что уже потолковал с ним наедине, не пригласив ни старейшину, ни Матерь Безмолвных? Наверное, слух меня подводит, ведь подобное недопустимо и идет вразрез с древними традициями! Уверена, старейшина сопровождал тебя на крышу.

– Наместник Радиха занедужил, – пояснил Дэра. – К несчастью, не он один. Совет возложил на меня обязанности старейшины, однако я ничего не смыслю в чтении сакралов.

– Я прекрасно владею искусством толкования, – успокоил собрание Гибал.

– Кто бы сомневался, – сердито выпалила Зизуми. – Я, кстати, тоже. Вопрос, владеет ли им кто-то из присутствующих распорядителей?

Все промолчали.

– В делах государственной важности нельзя нарушать заведенный регламент, – заметила Зизуми.

– Откуда такое недоверие? – мягко укорил ее Гибал. – До сих пор между скамьею и советом царило полное взаимопонимание.

– Доверие здесь ни при чем, – отрезал Дэра. – Глашатай Ворона, Матерь Зизуми права. Однако медлить нельзя, и лично я всецело полагаюсь на ее прочтение сакралов.

– Медлить нельзя, – вторил другой распорядитель. – Вероятно, вербы уже на пути сюда, а наши воины, большинство из них, поражены недугом и не способны дать отпор. Еще вчера я бы уповал на защиту леса, но сегодня… – Он беспомощно развел руками. – Сегодня мне бы хотелось, чтобы Безмолвный бог нарушил свое безмолвие. Не в укор вам, Матерь. – Распорядитель вновь обратился к Гибалу: – Твой преемник осквернил Обитель и дерзнул поднять руку на саму Зизуми.

Гибал горестно вздохнул:

– Не знаю, какой бес в него вселился. Похоже, Мават тронулся умом… – Он сокрушенно покачал головой. – Не вынес свалившихся на него бед. Хвала Ворону, это выяснилось до того, как он взошел на скамью.

Ни совет, ни Зизуми не проронили ни слова. Ты с трудом подавил негодующий возглас.

– Коли вы не доверяете мне, лишняя осторожность не помешает. Грядет катастрофа, и всякий ответ Ворона может изменить ход событий. Нельзя допустить и тени сомнения. И пока мы не разрешим эту проблему, беседу с покровителем Вастаи придется отложить, – заключил Гибал.

– Но Глашатай, – возмутился Дэра, – я ведь сказал, что как старейшина всецело полагаюсь на…

– Глашатай Ворона, – перебил ты, – можно спрашивать «да» или «нет».

Гибал потрясенно воззрился на тебя.

– Истолковать их сумеет всякий. Два сакрала инкрустацией вверх – «да», инкрустацией вниз – «нет». Если вразнобой – на вопрос нельзя ответить однозначно.

На мгновение Гибал утратил дар речи, сообразив, что твой навык возник не на пустом месте, и это внушило ему тревогу.

– Скупые ответы нам не помогут, – помедлив, изрек он. – Лучше разыскать сведущего толкователя и тем самым соблюсти договоренность между Вороном и лесом.

– Глашатай, предложение Эоло мне видится дельным, – упорствовал Дэра. – Нужно лишь правильно сформулировать самые насущные вопросы. В частности, подступают ли вербы к городу? Выяснив это, мы сможем определиться с дальнейшими действиями. Не понимаю, чего мы медлим!

– Одних «да»-«нет» мало, – настаивал Гибал. – С каких пор вы перестали доверять словам бога?

Распорядители настороженно переглянулись.

– Повелители, – вмешался ты, прежде чем кто-либо успел опомниться, – оставим толкование сакралов Глашатаю, а бог посредством «да» или «нет» ответит, верно ли он передал их смысл.

Повисла короткая пауза.

– Славный Эоло, мне горестно, что ты не сделался соратником лорда Айру, – возвестил Дэра. – Скольких бед мы могли бы сейчас избежать!

– Господин, лорд Айру никогда бы не прислушался к моим советам, – возразил ты.

– Мы такой ошибки не совершим, – заверила Зизуми. – Отправимся к Ворону немедля и потолкуем с ним на условиях, предложенных славным Эоло.

Оким, который до сих пор не раскрывал рта, с ненавистью выпалил:

– Славный Эоло и пальцем не пошевелил, пока Тиказ убивала моего брата.

– Это серьезное обвинение, – нахмурился Дэра. – Мы непременно вернемся к нему, как только справимся с угрозою, нависшей над всем Ираденом.

– Не поймите превратно, распорядитель, – вставил Гибал, прежде чем Оким успел возразить. – Он потерял брата и не разумеет ничего, кроме собственного горя.

– Вполне вероятно, мой брат тоже погиб, – парировал Дэра. – Или вот-вот погибнет, а вместе с ним вся моя семья и другие семьи. Я соболезную утрате Окима, впрочем, как и все присутствующие, однако сейчас мы должны сосредоточиться на судьбе Ирадена.

– Конечно, конечно, – закивал Глашатай. – Славный Оким…

– Ах ты… – прошипел Оким, надвигаясь на Дэра.

– Оким! – сурово окликнул Гибал. – Мы разберемся с твоею жалобой, обещаю, а пока наберись терпения. Мы подумаем, какие вопросы задать Ворону, а ты ступай наверх и подготовь все к нашему приходу. Слуги занедужили, никто не прибрал остатки вчерашних подношений. И обязательно разведи огонь в жаровне.

Преисполненный праведного гнева, Оким не шелохнулся.

– Чем скорее мы закончим, тем быстрее покараем убийцу.

Оким постоял еще немного, сжимая кулаки, а после направился к лестнице.

– Итак, обговорим вопросы. И пусть кто-нибудь принесет сакралы из покоев Радиха, – распорядился Гибал.

– Зачем нести, коли они здесь. – Зизуми кивнула на черный, с золотой вышивкой мешочек у самого края скамьи.

Ты содрогнулся, поскольку мгновение назад мешочка там не было. Сообразив, откуда он взялся, Гибал изменился в лице. Теперь на нем читался неприкрытый страх.

– Нечего обговаривать, все и так очевидно, – в сердцах бросил Дэра. – Надобно выяснить, собираются ли вербы напасть. Когда. И какие меры следует предпринять.

– Воистину, – вторила ему Зизуми. – Поспешим, нельзя терять ни минуты. Дитя мое, Эоло, помоги мне взобраться по лестнице.

На верхней площадке не дежурил часовой. Поддерживая Матерь Зизуми под руки, вы с Дэра поднялись на крышу, где застали подле пылающей жаровни Окима, и более никого. Близился полдень. Солнце стояло в зените, по небу плыли пушистые облачка.

– Все в сборе, – провозгласил Гибал, минуя последнюю ступеньку; на ладони у него покоился заветный мешочек. – Я спрашиваю и бросаю. Но как донести до бога вашу затею с «да»-«нет»?

– Примерно так.

Оставив Зизуми на попечение распорядителя, ты выступил вперед, достал из-за пазухи пару брелоков, которыми тебя снабдила Гизет, и положил их на каменные плиты лицевою стороной вниз.

– Ворон! Покровитель Вастаи, действующий старейшина совета ничего не смыслит в толковании сакралов, что противоречит заведенной традиции. Эти брелоки позволят лорду Дэра удостовериться в подлинности твоих ответов: ты либо подтвердишь их, либо опровергнешь. Оба брелока инкрустацией вверх – «да», инкрустацией вниз, как сейчас, – «нет». Лягут разными сторонами – вопрос сложный и требует развернутого ответа. Приемлемы ли такие условия?

Брелоки встали на ребро и перевернулись инкрустацией вверх.

Да.

Гибал в ужасе воззрился на них.

– Иных доказательств не требуется, – нарушил молчание Дэра.

Впервые с момента вашего знакомства в его голосе звучал страх.

– Я лорд Мават? – спросил ты.

Брелоки перевернулись.

Нет.

– Весьма наглядно, – заметил Гибал.

Он покосился на сакралы, потом на тебя. В следующий миг его осенила догадка, во взгляде промелькнуло облегчение, сменившееся напускной серьезностью.

– Начнем, пожалуй.

Брелоки снова подпрыгнули.

Да.

Гибал воздел раскрытые ладони с лежащим на них мешочком.

– Покровитель Вастаи! Нынче утром нам донесли, будто вербы разгромили наши войска и теперь направляются сюда. Так ли это? Грозит ли нам вражеская армия?

Он накренил мешочек, встряхнул, и из горловины высыпались три сакрала.

– Да, так. Да, грозит, – прочел Гибал.

– Покровитель Вастаи, верно ли нам донесли твои речи? – спросил Дэра.

Два брелока подскочили и, завертевшись, легли лицевою стороной вверх.

Да.

– Лес убережет нас? – вступила Зизуми.

Из мешочка посыпались сакралы.

– Нет. Вербы нагрянут завтра к полудню, – истолковал Гибал.

Не успел Дэра открыть рот, как два брелока вновь подпрыгнули.

Да.

– И что же делать? – растерялся Дэра.

– Уповать на покровителя Вастаи, – с нарастающей уверенностью откликнулся Гибал.

Ты озадаченно нахмурился, размышляя, вне всякого сомнения, о событиях последних дней и обо всем, что слышал от Гибала. Он вознамерился убить Ворона, расправился с аватаром, не позволил Глашатаю выполнить священный долг. Естественно, у тебя возникли сомнения в искренности его совета уповать на бога Вастаи. Настораживало, с каким спокойствием он относился к тому, что покровитель Ирадена не только уцелел, но и, по всей видимости, не утратил могущества.

– Почему лес не защитит нас? – напирала Зизуми.

– Какой бог говорит с нами? – выпалил ты.

Зизуми, похоже, не услышала вопроса, зато Дэра, напротив, вытаращил глаза.

– Здесь нет иных богов, кроме покровителя Вастаи, – снисходительно улыбнулся Гибал.

– Где ксуланцы? – не унимался ты. – Где их змея?

– Почему безмолвствует лес? Отвечай! – воскликнула Зизуми. – Почему не хранит нас?

Сакралы подскочили и выстроились в узор.

– Лес ничего не предпринимал уже долгие годы, – не без довольства прочел Гибал, радуясь, что присутствующие отвлеклись от твоих вопросов. – Думаю, Безмолвный бог мертв.

Да, подтвердили брелоки.

– Не верю! – вознегодовала Зизуми. – Это ложь! Лес никогда не оставлял нас. Он часто говорил со мною.

Однако на нагретом известняке перед нею предстала суровая истина – сакралы, они сообщали: С тобою говорил не Безмолвный бог.

– Обсудим это позже, – перебил Гибал. – Вербы уже на подступах. Необходимо срочно созвать совет и укрепить оборону Вастаи. Сначала удостоверимся, что город в безопасности, а уж после займемся судьбою леса.

– Где Дупезу со змеей? – допытывался ты.

– Какое отношение ксуланцы имеют к происходящему? – не вытерпел Гибал. – Славный Эоло, и тебя не пощадила хворь. Ты бредишь, не иначе. Оким, кликни часового, пускай…

Внезапно за его спиною вырос Мават. Все вокруг – Гибал, Оким, Дэра, Матерь Зизуми, даже ты (хотя, ручаюсь, ты догадывался о его присутствии) – остолбенели. В звенящей тишине Мават схватил дядю за волосы и, запрокинув голову, приставил к его горлу нож.

– Эоло, по обыкновению, зрит в корень, – возвестил Мават. – Двое суток я провел в башне и теперь знаю все. Мой дядюшка… – Лезвие еще глубже вонзилось тому в кожу. – Свернул умирающему аватару шею, а моего отца связал и сбросил в подклет, чтобы тот не смог уплатить долг Ворону. К позору отца, Гибал преуспел в своем замысле. Точнее, отец сам проявил малодушие. Жалкий трус! На днях я обнаружил его в недрах башни. Так ли это, бог Вастаи?

Да, звякнули брелоки. Дэра в ужасе застыл.

– О вероломный червь! – воскликнула Зизуми, подразумевая то ли Гибала, то ли отца Мавата, то ли обоих.

– Дядюшка, – вещал меж тем Мават, – вообразил, будто Ворон слаб и находится при смерти. Вообразил, будто богоизреченный валун, сокрытый в подклете, исполняет обязанности покровителя Ирадена.

– Валун существует, – подтвердил ты. – Сам видел.

Дэру вперил в тебя потрясенный взор.

– Но господин… – Ты осекся.

– Спасибо, Эоло, ты открыл мне глаза, – обратился к тебе Мават. – А я посмел обвинить тебя во лжи. Тебя! Своего верного соратника! И если бы не мое… Если бы не моя незыблемая вера в отца, я бы прислушался к тебе раньше. Прости, что усомнился в тебе, твоей непоколебимой преданности. Никогда впредь этого не забуду.

– Но как же лес… – молвила Зизуми.

– Безмолвный бог давно мертв, – отрезал Мават. – Дядя надеялся убить Ворона, лишив его заслуженной платы. Надеялся, что валун будет хранить Ираден, пока он не подыщет нового бога на смену Ворону. Он вступил в сговор с ксуланцами, пообещав место покровителя Вастаи змее, если те помогут ему взойти на скамью. Верно я говорю, бог Вастаи?

Да, отстучали брелоки.

Гнетущую тишину нарушало только завывание ветра, крики чаек да отдаленный плеск волн. Дэра нахмурился, открыл было рот, но с губ не сорвалось ни звука.

– Но Гибал, – Мават сильнее запрокинул ему голову, – обманул ксуланцев: взойдя на скамью, отказывался принимать их, а если принимал, увиливал от своих обещаний. До тех пор пока страшный недуг не поразил город и крепость. Пока распорядители – из тех, кого пощадила хворь, – не начали требовать от дяди исполнить священный долг. Этого Гибал допустить не мог! Поэтому вчера, глубокой ночью, призвал сюда Дупезу вместе со змеем, и до утра они обсуждали условия, на которых Ираден покорится богу ксуланцев. Дупезу все еще здесь, в покоях Гибала.

– Грязная ложь, – прохрипел Гибал.

– Ложь, – вторил Оким.

Мават горестно расхохотался:

– Верно ли я говорю, покровитель Вастаи?

Брелоки легли разными сторонами. Сложный вопрос.

Внезапно причина странного хладнокровия Гибала (испарившегося, впрочем, после появления Мавата) предстала перед вами воочию – на верхней ступени заповедной лестницы возник Дупезу. Обвившаяся вокруг его шеи змея, покачивая коричневой головою, вперила в вас немигающий взгляд; раздвоенный язык ощупывал воздух.

– Признаться, я в недоумении, – молвил Дупезу. – Глашатай Ворона, я ждать в покоях твоего возвращения, но ты не возвращаться. А часовой заболеть. Тогда я решить подняться на крышу и здесь находить это.

Он кивнул на заповедную лестницу.

– Я спускаться и видеть много любопытного. Потом подниматься и слышать много интересного.

– Это невозможно! – воскликнула Зизуми, впрочем без особой уверенности, поскольку своими глазами видела, как Дупезу воротился из подклета целым и невредимым. – Немыслимо!

Дупезу покаянно развел руками, точно извиняясь:

– Тем не менее, Матерь Зизуми, я здесь, перед вами. Преемник Глашатая не врать. Но нам не нужен Ираден. Мы просто хотеть пересечь пролив и отправиться на север, искать золото.

Коричневая змея по-прежнему смотрела не мигая, язык то мелькал, то исчезал в смертоносной пасти.

– Разве ты не стращать меня, Гибал? Разве не говорить, что всякий, кто спуститься вниз, не возвращаться оттуда живым?

Ксуланец умолк в ожидании ответа, однако Гибал, с приставленным к горлу клинком, не проронил ни слова.

– Но вот я спуститься и подняться обратно, а твой бог не причинить мне вреда. Бог пощадить ксуланца или он совсем ослаб? Полагаю, Ворон мертв или при смерти.

– Ошибаешься! – загремел Мават. – Ворон жив и здравствует.

– Тогда почему он не выполнять свой долг? – сощурился Дупезу. – Вербы двигаться сюда через лес, хотя сказывали мне, будто оба бога Ирадена прежде не допускать такого. Сколько ваших солдат полечь на поле брани. Сколько народу в городе выкосить недуг. Кто защитить вас, когда вербы нагрянут? Впрочем, я хорошо знаться с вербами. А они со мною. Я владеть их речь. Вербы мне не страшны.

Он пожал плечами. Раздвоенный язык замелькал в воздухе.

– И потом, со мною бог. – Ксуланец указал на змею вокруг своей шеи. – Бог помогать вам, если хотите. Но времени быть мало, а Глашатай Гибал уже ничего не решать.

Он с улыбкою покосился на клинок:

– Возможно, мы помогать тебе, преемник Глашатая Мават.

– Обойдусь, – бросил тот. – Ворон защитит нас, как защищал всегда. Не смерть Ворона повинна в свалившихся на нас бедах. Нет, всему виною малодушие моего отца и алчность дяди.

Дупезу снова повел плечами и устроился на каменном седалище у парапета.

– Я ждать.

– Жди, сколько влезет, – фыркнул Мават, не отнимая клинка.

Гибал коротко вскрикнул.

– Господин! – проронил ты.

Известие о подступающих вербах наполнило тебя тревогой и страхом, которые нарастали с каждой минутой, вытеснив прочие чувства.

– Господин, выслушай меня! Если Ворон жив, почему не уберег нас от вербов? А он не уберег! Но если Ворон мертв, кто говорит с нами?

Все, кроме Мавата с мнимым Глашатаем, обратили взор на Дупезу, который беззаботно сидел, привалившись к стене. Коричневая змея кольцами обвивала его шею.

Внезапно из змеиной пасти донеслось:

– Это быть не я.

– Конечно нет, – пробормотал ты после недолгого раздумья. – Ты не умеешь толковать сакралы и недостаточно владеешь ираденским, чтобы выдать себя за покровителя Вастаи.

– Такое часто случаться, – небрежно отмахнулся Дупезу. – Вы привыкли видеть ответы там, где их нет. Вы бросать эти штуки и толковать их, как вам вздумается. Не бог говорить с вами, а ваше воображение.

– Заблуждаешься, Дупезу, – презрительно хохотнул Мават. – Все совсем не так.

– Бог, что говорит с нами, ответь, ты Ворон из Ирадена? – не утерпел ты.

Черный, расшитый золотом мешочек у ног Гибала раскрылся, из горловины выкатились сакралы и ровным рядом легли на известняк. Зизуми вздрогнула.

Дупезу и бровью не повел.

– Ваш бог двигать щепки? – усмехнулся он. – На иное могущества не хватать? Вот досада.

– Что здесь сказано? – вырвалось у тебя.

– Эоло, ты и прежде задавал этот вопрос, – прочла Зизуми, устремив на тебя затравленный, укоризненный взгляд. – Разве я не дал на него ответа?

– Нет, – отчеканил ты, – не дал.

– Я бог Вастаи, хранитель Ирадена, – дрожащим голосом истолковала Зизуми. – В башне нет иных богов, кроме меня и змеи.

Твои брелоки подтвердили: да.

– Откуда тут взяться иным богам? – изумился Дэра. – Эоло, не темни! Что тебя тревожит?

– Не знаю! – выкрикнул ты. – Но я чую беду! Ворон не исполняет своих обязательств, но, как и прежде, отвечает нам?

Мават нахмурился и, не ослабляя хватку, уставился на тебя:

– Ну а кто, если не он?

Сакралы выстроились в новый узор.

– Скоро я развею сомнения Эоло, – вещала Зизуми. – Он прав: враги отняли у меня силы, без помощи мне не совладать с несчастьями, постигшими Ираден. Гибал более не Глашатай. Принеси его в жертву, Мават. Я приму его смерть за плату и возведу тебя на скамью.

Да, звякнули брелоки.

– Нет! – упорствовал ты. – Господин, умоляю, послушай. Не убивай Гибала. Это не Ворон. Не могу объяснить, но я чувствую – не он! Надобно расспросить его как следует, решить, какие меры предпринять. Расправишься с дядей после, сейчас нам надлежит сосредоточиться на вербах. Заключим временный союз с богом ксуланцев. От него хотя бы известно, чего ожидать.

– Здравая мысль, друг Эоло, – похвалил Дупезу. – Мы выручать вас, взамен вы пускать нас на север и обратно. Более ничего.

– Почему предложение исходит от тебя, а не от бога? – нахохлился Дэра.

– Ты всегда допытываешься до сути вещей, – обратился к тебе Мават, сильнее впившись Гибалу в волосы. – И почти всегда даешь дельные советы. Но я двое суток просидел в башне, наблюдал, мотал на ус. Гибал – вот корень всех зол. Он вознамерился прибрать к рукам скамью, избегнув священного долга. Он предал родного брата, лишил меня титула и замыслил продать Ираден любому, кто способен избавить его от насущных забот, – при условии, что плата не будет слишком высока.

– Но, господин…

Мават не дал тебе продолжить:

– Он пытался убить Ворона! Надеялся, что преуспел, однако… – Он кивнул на рассыпанные сакралы. – Потерпел поражение. Не убеждай меня подумать. Я думал достаточно! Перво-наперво нам предстоит искупить вину отца. Сделать то, что мой дядя, – буквально прорычал Мават, – делать вовсе не собирался. Сначала надо уплатить долг Ворону. С остальным разберемся позже.

– Нет, господин! Не надо!

Мават полоснул лезвием по горлу Гибалу:

– Для тебя, бог Вастаи!

Кровь багряным потоком хлынула на белоснежную рубаху. Гибал захрипел и, судорожно хватаясь за шею, рухнул на каменные плиты.

– Отныне я Глашатай, – возвестил Мават.

Да, вторили брелоки.

– Теперь твой черед, – повернулся он к Дупезу. – Мой дядя повинен в несчастьях Ирадена, но и ты сыграл в них не последнюю роль.

Мават перешагнул через окровавленный труп. Дупезу поднялся, сомкнул пальцы на рукояти ножа.

– Напрасно ты это затеять, преемник Глашатая Мават. Очень напрасно. Со мною бог, чье слово убивает вернее клинка.

– Отныне я Глашатай, – напомнил Мават. – А значит, всякий, кто покусится на меня, погибнет. Верно ли это, покровитель Вастаи?

Да.

Дупезу мрачно ухмыльнулся:

– Глашатай Ворона Мават, не так-то просто убить бога, а твой покровитель слишком слаб.

– Господин! – истошно возопил ты. – Берегись! Это не Ворон! Валун говорит с тобою!

Наконец-то ты разгадал меня! И понял, какую ошибку допустил Мават, принеся мне в жертву Гибала, действующего Глашатая Ворона из Ирадена. О, сколь значимо это подношение – куда значимее, чем молоко или вода. Многие годы я хранил Ираден, но никогда не обещал заботиться о его благополучии. Уверен, в ту роковую секунду ты осознал все.

В тот же миг Оким бросился на Мавата с ножом. Ты подался вперед, успев перехватить его запястье.

– Не трудись, Эоло! – расхохотался Мават, не оборачиваясь, со взором, по-прежнему устремленным на ксуланца. – Отныне моя жизнь принадлежит богу Вастаи.

Оким высвободился, рванул к жертве и, споткнувшись о тело Гибала, занес клинок. Лезвие легонько скользнуло по коже Мавата, и бездыханный Оким распростерся у его ног.

Мават не удостоил поверженного противника взглядом. Не заметил вспоротого рукава, струйки крови, хлынувшей ему на запястье. Он видел только Дупезу и его бога.

– Убедился? – грозно спросил Мават.

– Невелика премудрость, – парировал Дупезу. – Остановить сердце нетрудно. А для бога и вовсе пустяк.

Раздвоенные язык угрожающе высунулся из пасти.

– Почему Ворон до сих пор не явить свое могущество? Невзгоды Вастаи доказать его немочь. Разве бог допустить такое, – ксуланец кивнул на мертвого Гибала, – будь он силен? Задумайся, Глашатай Ворона Мават. У тебя своих забот по горло. Пропусти нас, и делу конец.

– Забот мне и впрямь хватает, – ледяным тоном откликнулся Мават, не выпуская из рук окровавленный клинок; за напускным спокойствием таилась угроза. – Вы рыщете по свету в поисках богатств для себя и своего бога. Для Ксулаха. Гибал посулил тебе Ираден, и ты внял его посулам. А коли так, разгадать твой замысел нетрудно. Если позволю вам пересечь пролив, вы воротитесь сюда со злом. Вдобавок ты слишком близко знаешься с вербами, поэтому тебя никак нельзя оставить в живых.

– Господин! – срывающимся от волнения голосом окликнул ты. – Умоляю, поверь! Не Ворон говорит с тобою, а валун. Мы не ведаем, что он замыслил и чего добивается. Дозволь ксуланцам пересечь пролив! Только пусть змея пообещает не таить на нас зла ни сейчас, ни по возвращении. Забудь о них, главная напасть сейчас – вербы.

– Внемли своему соратнику, Глашатай Ворона, – поддержал Дэра. – Не знаю, о каком валуне он толкует, но Эоло показал себя человеком мудрым и практичным. Отошли ксуланцев прочь. Немедленно.

– Мудрости Эоло действительно не занимать, – согласился Мават. – Однако и он способен заблуждаться.

Он занес клинок – змея зашипела.

– Змея пообещает что угодно, а после подошлет сюда другого бога, не связанного никакими обязательствами.

– Глупый мальчишка! – воскликнула Зизуми.

Она плакала то ли от осознания, что Безмолвный бог утратил несокрушимое прежде могущество, то ли от страха за Ираден, то ли – за судьбу Мавата.

– Попробуй убить меня, – обратился Мават к змее. – Ты видела, что сталось с Окимом. И тебя постигнет та же участь.

– Ты погибнешь, Глашатай Ворона Мават, – предупредил Дупезу.

– С рождения меня готовили к смерти, – спокойно отозвался тот. – Моя гибель лишь укрепит бога Вастаи. И избавит Ираден от вашей скверны.

– Я не желать тебе смерти, – прошипела змея. – Но если вынудишь, убью.

– Последний шанс, Глашатай Ворона Мават, – пытался вразумить собеседника Дупезу. – Либо мы уходить с миром, либо с боем, оставляя после себя кровь и разрушения.

– Покровитель Вастаи не допустит этого. – Мават воздел руку с клинком, а второю поманил к себе змею. – Давай, покажи, на что ты способна.

– Не смею отказать, – прошипела змея, присовокупив пару слов на незнакомом тебе наречии.

Мават победно улыбнулся. В следующий миг глаза его вылезли из орбит. Он покачнулся, упал на колени, судорожно хватаясь за грудь. Ты рванул к нему с воплем: «Господин!»

Но Мават уже повалился ничком на каменные плиты подле убиенных Окима и Гибала. Ты схватил его за плечо, пытался перевернуть, но он вдруг обмяк. Бездыханный.

– Невелика премудрость, – молвила змея. – А для бога и вовсе пустяк.

– Распорядитель, – чинно произнес Дупезу.

Дэра отвел взор от мертвого Мавата и в онемении уставился на ксуланца.

– Матерь Зизуми, – позвал ксуланец.

Но Зизуми, зажав ладонью рот, смотрела только на Мавата. Дупезу коротко кивнул тебе, склоненному над трупом.

– И ты, друг Эоло. Мы все еще живы. Ворон ли, валун, покровитель Вастаи не причинить нам вреда. Впрочем, мы уходить. А вы не мешать и не удерживать.

– Да, мы живы, – шипела змея. – Ну и где хваленый бог Вастаи?

Вот тогда я молвил свое слово, и от звуков моего оглушительного голоса содрогнулись стены башни.

– Я – Сила и Кротость Холма! Бог Вастаи, до сих пор хранивший Ираден! А ты, змейка, будешь не первым богом, погибшим от моей руки. И даже не вторым.

Скованный ужасом, ты склонился над распростертым телом Мавата. Впрочем, ты единственный слышал мой голос и прежде. Единственный догадывался о неминуемой развязке.

Встань, Эоло! Утри слезы и взгляни на горизонт! Знаю, ты скорбишь по Мавату и боишься за себя. За судьбу Ирадена. Но пока Матерь Зизуми и Дэра стоят как вкопанные, не в силах шелохнуться, пока Дупезу со змеей столбенеют, не подозревая, что участь их предрешена, поднимись, Эоло! Устреми взор на горизонт!

Видишь белые всполохи на северо-востоке? То не облака, а паруса кораблей. Можешь ли ты счесть их? Едва ли.

Не рискну назвать точную цифру, но ручаюсь, сюда плывет целая армада. Если мои догадки верны, кораблей великое множество, а на носу одного из них высится обломок камня, рухнувший с неба десять тысяч лет назад, – камня, где соединились железо и хризолит. Если мои догадки верны, в недрах камня таится бог. Мой верный друг Мириада. Древнее божество.

Коим являюсь и я.

Ворон провозгласил смерть всех богов, вставших на защиту града Вускции. Однако ни могущества всех малых покровителей Ирадена, ни власти, отнятой у леса, не хватило, чтобы претворить сказанное в жизнь. Мы с Мириадой по-прежнему здравствуем. Молва гласит, будто древних богов почти невозможно убить.

Очевидно, Ворон надеялся, что со временем его слова обретут силу, утраченное могущество вернется. А до тех пор он будет черпать мои ресурсы, ими поддерживать в себе жизнь и исполнять обязательства перед Ираденом. И сокроет от врагов свою немощь. Ведь даже спустя столько лет, узнай в граде Вускции, как легко можно избавить себя от диктатуры Вастаи… в общем, Ворону пришел бы конец. В чем он ни секунды не сомневался.

На свою беду, Ворон не подозревал, что валун, которому он обязан жизнью, и есть тот самый бог, вершивший свою месть.

Ступай, Эоло! Вместе с Дэра возьмите под руки Зизуми и выведите ее из башни. Ибо я не желаю ей зла.

Обливаясь слезами, ступай на постоялый двор, где Тиказ затаилась в ожидании сумерек. В ожидании тебя. Возьми ее за руку и вдвоем покиньте Вастаи. Бегите на запад и укройтесь у матери Тиказ. Не страшитесь врагов, ибо вы оба под моей защитой.

Что же до остальных обитателей Вастаи и Ирадена… Увы, их не коснется мое покровительство. Им предстоит сразиться с Охотницей, вербами, Мириадой.

Я терпеливо, кротко ждал этой минуты. Наблюдал. Планировал. Малыми шагами двигался к своей цели. Ничего личного, лишь месть Ворону и Безмолвному богу, задумавшим убить меня. Надеюсь, ты понимаешь. Очень надеюсь.

Ступай, Эоло! Покинь это проклятое место!

Пора низвергнуть башню!

Действующие лица

Боги

Древние

Сила и Кротость Холма

Мириада

Боги Ирадена

Ворон

Бог Безмолвного леса

Курган из Черепов

Боги града Вускции

Ойссен

Адим-Шах

Вербские боги

Охотница

Боги Ксулаха

Змея

Прочие боги севера

Утопленник

Сова-Родительница

Красноглазый Лис

Люди

Эоло – воин Ирадена, соратник Мавата

Мават – преемник Глашатая Ворона

Глашатай Ворона – отец Мавата

Лорд Гибал – дядя Мавата, незаконно захвативший скамью

Лорд Радих – старейшина Распорядительного совета

Зизуми – Матерь Безмолвных

Лорд Дэра из Энды – распорядитель совета

Тиказ – дочь лорда Радиха

Оскель и Оким – близнецы из Ирадена, сыновья Гибала

Дупезу – странник из Ксулаха, прибывший в Вастаи

Айру – воин Ирадена, сын распорядителя

Гизет – экономка из башни

Сьят – жрица Силы и Кротости в граде Вускции

Благодарности

Выражаю искреннюю признательность Джудит Тарр за неоценимые консультации, касающиеся лошадей, – большая часть информации хоть и осталась «за кадром», но стала для меня огромным подспорьем. Спасибо Эйдану Леки-Харре и Эрин Барбо за помощь с биологией растений и жуками соответственно. Спасибо Квентину Борну, Ровану Баллоку, Чарликсу, Феликсу, Э. К. Грину, Мэривезер Грей, Марго-Ли Гурвиц, Кори Муру, Магзи Палмеру-Пайку, Рэю, Анне Швинд, Джеймсу Шелстаду, Рейчел Свирски, и Тэдди за неоценимую помощь и советы в процессе написания и вычитки книги. Все досадные оплошности и огрехи – сугубо на моей совести.

По традиции огромное спасибо моим замечательным редакторам: Уиллу Хинтону и Прьянке Кришнан в США и Дженни Хилл в Великобритании. Вы вывели книгу на такой уровень, какой мне одной и не снился. Отдельная благодарность Эллен Брейди Райт, моему публицисту в «Орбит» и эталону собранности. Ну и конечно, большая-пребольшая благодарность моему блистательному агенту Сэту Фишману.

Никогда не устану благодарить местные библиотеки: библиотеку округа Сент-Луис, Муниципальный библиотечный консорциум округа Сент-Луис, публичную библиотеку Сент-Луиса, библиотеку Вебстерского университета и библиотеку имени Томаса Джефферсона при Университете Миссури в Сент-Луисе. Спасибо всем, кто вносит вклад в развитие межбиблиотечного абонемента, – вы делаете великое дело! Библиотеки – общественное благо. Поддерживайте их по мере сил.

Ну и наконец, спасибо моей семье. Мужу Дэвиду и сыновьям, Эйдану и Гавейну. Благодарю вас за терпение, с каким вы относитесь к моему творчеству, которое никогда не состоялось бы без вашей помощи и поддержки.

Content

Энн Леки
Башня Ворона

Башня ворона

Действующие лица

Боги

Люди

Благодарности