Трейси Вульф

Испытание

Стефани, спасибо тебе за то, что сказала «да»

COURT

Tracy Wolff

Copyright © 2021 by Tracy Wolff. First published in the United States under the title COURT: Crave series #4.

This translation published by arrangement with Entangled Publishing, LLC through RightsMix LLC.

All rights reserved.

Cover design by Bree Archer

Cover artwork bykoya79/GettyImages, Renphoto/Gettyimages, and EnvantoElements

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Глава 0. Играй роль, пока роль не сломает тебя

– ХАДСОН —

Мы оказались в полной жопе.

И, судя по страху на лице Грейс, она тоже это понимает.

Мне хочется сказать ей, что все будет хорошо, но, если честно, и я напуган. Правда, по другой причине, но я пока не готов об этом думать.

Сейчас она сидит на моем диване перед пылающим камином, и ее мокрые после душа кудри блестят в его мерцающем свете. Она надела одну из моих футболок и спортивные штаны, которые ей пришлось закатать.

Никогда она не выглядела более прекрасной. И более беззащитной.

При этой мысли меня начинает одолевать еще больший страх, хотя я и говорю себе, что она совсем не так беззащитна, как кажется. Что она может справиться со всем, что обрушит на нее этот гребаный мир.

Со всем, кроме Сайруса.

Если я что-то и знаю о своем отце, так это то, что он не останавливается, пока не получает желаемое – и к черту последствия.

От этой мысли у меня холодеет кровь.

За всю мою паскудную жизнь я никогда ничего не боялся – не боялся жить и совершенно точно не боялся умереть. Но появилась Грейс, и теперь я живу в постоянном страхе.

Я боюсь ее потерять и боюсь, что если я ее потеряю, то вместе с ней из моей жизни уйдет свет. Я знаю, каково это – жить во мраке, ведь я провел в нем всю мою чертову жизнь.

И я не хочу возвращаться туда.

– Может… – Я прочищаю горло и начинаю снова: – Может, мне принести тебе что-нибудь попить? – спрашиваю я, но Грейс не отвечает. Я даже не уверен, слышит ли она меня – она продолжает смотреть на свой телефон, не желая пропустить ни слова из того, что станет известно о состоянии Флинта. Десять минут назад прибыл специалист, приглашенный, чтобы осмотреть его, и ожидание вести о том, сможет ли Флинт сохранить ногу, кажется, длится уже целую вечность. Я знаю, что она хочет сейчас находиться в лазарете вместе с ним – мы все этого хотим, – но, когда он сказал, что хочет побыть один, мы не могли ему отказать. – Ладно. Хорошо. Я вернусь через несколько минут, – говорю я ей, поскольку мне, как и ей, отчаянно нужно принять душ.

Она все не отвечает, и я начинаю гадать, о чем она думает. Она произнесла всего несколько слов с тех пор, как мы вернулись в школу и обнаружили, что Сайрус одурачил нас, похитив всех учеников, пока мы сражались на острове. Узнать бы, что я могу сделать, чтобы помочь ей, чтобы достучаться до нее прежде, чем все опять полетит в тартарары.

Потому что так оно и будет. Доказательством этому служит то, что Сайрус смог заключить новые опасные союзы. А также то, что ему удалось похитить детей самых могущественных сверхъестественных существ в мире. И теперь ему остается сделать только одно – уничтожить все.

Чтобы Грейс не пришлось сидеть в одиночестве и молчании, я подхожу к своему собранию пластинок и перебираю их, пока пальцы не останавливаются на альбоме Нины Симон. Я вынимаю винил из конверта, устанавливаю его на проигрывателе, нажимаю кнопку, жду, чтобы игла с шипением опустилась на диск и комнату наполнил хриплый голос Нины. Я уменьшаю громкость, чтобы это было больше похоже на фоновую музыку, и, еще раз посмотрев на неподвижно сидящую Грейс, поворачиваюсь и иду в ванную.

Я трачу на душ минимум времени, если учесть, сколько мне надо смыть с себя крови и смерти, и так же быстро одеваюсь.

Я не знаю, почему так спешу, не знаю, что именно боюсь увидеть…

Мое бешено бьющееся сердце замедляет ритм, когда я вижу Грейс там же, где оставил ее. И я наконец признаюсь самому себе – я не хотел выпускать ее из виду, потому что боюсь, как бы она не осознала, что, выбрав меня, совершила ошибку.

Может, это иррациональный страх, раз уж она сказала мне, что любит меня? Раз уж она выбрала меня, несмотря ни на что, зная, каким бременем могут быть мои таланты? Наверняка.

Но значит ли это, что я избавляюсь от этого страха? Нет, и близко нет.

Вот какова ее власть надо мной, и так будет всегда.

– Есть какие-нибудь вести о Флинте? – спрашиваю я и, достав бутылку воды из стоящего в углу холодильника, отношу ей.

– Пока в общем чате ничего нет.

Я пытаюсь отдать ей воду, но она будто не замечает моей руки, тогда я сажусь на диван рядом и ставлю бутылку на стоящий перед нами стол.

Она отводит глаза от огня, устремляет свой страдальческий взгляд на меня и шепчет:

– Я люблю тебя.

Мое сердце снова начинает биться часто и гулко.

Она выглядит сейчас такой серьезной, слишком серьезной, у нее даже сделался какой-то отчаявшийся вид. И я делаю то, что и всегда, когда мне надо отвлечь ее от тягостных мыслей, – поддразниваю ее, на сей раз с помощью нашей излюбленной фразы из кино:

– Я знаю.

Когда ее сумрачных глаз касается улыбка, я понимаю, что сделал правильный выбор. И, протянув руки, сажаю ее себе на колени, наслаждаясь прикосновением ее тела к моему. Опустив глаза, я провожу пальцем по «обетному» кольцу, которое я ей подарил, и вспоминаю обет, данный мной в тот день, вспоминаю убежденность и дрожь в моем голосе, когда я произносил те судьбоносные слова, и у меня теснит грудь.

– Знаешь, – говорит она, и я поднимаю взгляд и снова смотрю ей в глаза, – ты сказал, что если я когда-нибудь предположу, какой обет ты дал, то ты скажешь мне, в чем именно он состоял. Думаю, я поняла, что это был за обет.

Я поднимаю одну бровь.

– В самом деле?

Она кивает.

– Ты дал обет приносить мне завтрак в постель до конца моих дней.

Я фыркаю.

– Это вряд ли. По утрам ты похожа на гремлина.

Ее лицо озаряет улыбка – первая за целую вечность.

– Я просто напоминаю гремлина. – Она смеется над своей шуткой, и я тоже смеюсь. Это так здорово – снова видеть, как она улыбается.

– А, знаю, – говорит она, сделав вид, будто обдумывает альтернативы. – Ты пообещал отдавать мне победу в каждом споре?

От этого абсурдного предположения я хохочу во все горло. Она обожает спорить со мной. И вряд ли ей действительно хочется, чтобы я просто сложил оружие и сдался без боя.

– Ну уж нет.

Она моргает.

– Ты когда-нибудь скажешь мне, в чем состоял твой обет?

Она не готова услышать, какой обет я дал, когда еще не знал, полюбит ли она меня. И вместо того, чтобы ответить, я шучу:

– Ну и в чем тут веселье?

Она легко толкает меня кулаком в плечо.

– Когда-нибудь я это из тебя вытащу. – И проводит ладонью по щетине на моем лице. – Ведь на то, чтобы угадать, у меня есть целая вечность, приятель.

Внезапно во мне вспыхивает пламя.

– Я люблю тебя. – Я наклоняюсь и легко касаюсь губами ее губ – раз, другой. Но Грейс явно хочется не этого. Ее ресницы трепещут, она берет мою голову в ладони и требует от меня всего, что у меня есть. Мое дыхание. Мое сердце. Мою душу.

Когда мы оба начинаем задыхаться, я отклоняюсь и смотрю в ее ласковые карие глаза. Я мог бы утонуть в их глубине.

– Я люблю тебя, – снова говорю я ей.

– Я знаю, – подразнивает она, повторив то, что чуть раньше сказал ей я.

– Мой нахальный язык когда-нибудь сведет меня в могилу, – шепчу я, целую ее снова, и в моей голове начинают крутиться мысли о том, как я поднимаю ее и несу на свою кровать. Но она напрягается, и я понимаю, что мое неосторожное замечание о могиле напомнило ей, напомнило нам обоим о том, что мы потеряли и что еще можем потерять. Мое сердце едва не останавливается, когда я вижу слезы в ее глазах.

– Прости, – шепчу я.

Она быстро качает головой, будто давая понять, что мне не стоит корить себя за промах, но этому не бывать. Она закусывает губу, ее подбородок дрожит от сдерживаемой муки, и мне хочется кусать себе локти за то, что, когда она рядом, я сначала говорю, а думаю только потом.

– Малыш, все будет хорошо, – говорю я ей, чувствуя, как все в моем теле превращается в жидкость. Кости, артерии, мышцы – все растворяется, и остается то, чем я был бы без Грейс. Пустой кровоточащей оболочкой.

– Что я могу сделать? – спрашиваю я. – Что тебе нужно…

Она заставляет меня замолчать, приложив к моим губам свои тонкие холодные пальцы.

– Лука умер напрасно. Нога Флинта, сердце Джексона, все… Все это было зря, Хадсон, – шепчет она.

Я опять прижимаю ее к себе, держу в объятиях, пока ее терзают воспоминания о том, что мы пережили, и чувствую, как ее дрожь передается мне, потому что знаю, что у меня больше нет оправданий.

И, обнимая девушку, которую я люблю, – девушку, ради спасения которой я готов на все, – я понимаю, что мое время вышло. И на меня обрушивается та холодная жестокая правда, от которой я старался отгородиться весь последний час.

Все это моя вина.

Все. Все муки, все смерти, вся боль, которую Грейс и остальные испытали на острове, – все это моя вина.

Потому что я был эгоистом. Потому что я не хотел отказываться от нее. Потому что я был слаб.

Я всю жизнь бежал от той судьбы, которую выбрал для меня отец, но теперь мне ясно – выбора у меня нет. Эта судьба настигнет меня, хочу я того или нет, ее не избежать. Второй раз мне это не удастся, ведь сейчас на кону стоит счастье Грейс.

И, когда я наконец покоряюсь своей судьбе, мне становится страшно, что это разрушит все.

Глава 1. Иногда две правильности вместе дают одну очень большую неправильность

Мне бы хотелось находиться где угодно, но только не здесь.

Где угодно, только не в середине этой чересчур холодной комнаты, в которой пахнет болью, страданием и антисептиком. Я быстро улыбаюсь Хадсону, затем поворачиваюсь к остальным.

– С чего мы начнем? – Мэйси говорит это тихо, но ее вопрос отражается от голых стен и коек разгромленного лазарета, звуча как выстрел из винтовки.

Это вопрос на миллион долларов, нет, не на миллион, а на миллиард. Но сейчас, стоя перед Мэйси и нашими друзьями, я понятия не имею, как на него ответить.

Справедливости ради надо сказать, что я в шоковом состоянии с тех самых пор, как мы вернулись в Кэтмир и обнаружили, что школа разгромлена, ее стены забрызганы кровью, комнаты раскурочены, а все до одного ученики и учителя пропали. А теперь и Флинт может остаться без ноги. Я раздавлена, и от того, что Флинт так храбрится, мне только становится еще хуже.

Прошел час после нашего возвращения, и пусть даже после душа я стала чище, чувство опустошенности не исчезло. Хуже того, глядя на лица моих друзей – Джексона, Флинта, Рафаэля, Лайама, Байрона, Мекая, Иден, Мэйси, Хадсона, – я вижу, что они так же потрясены, как и я. И, похоже, они тоже понятия не имеют, что будет дальше.

С другой стороны, непонятно, что вообще можно сделать, если мир, каким ты его знаешь, разваливается и ты можешь только наблюдать за его крушением. Если любая стена, которую ты пытаешься удержать, неизбежно обрушивается.

За последние несколько месяцев на нашу долю выпало много тягот и потерь, но это первый раз с тех пор, как погибли мои родители, когда все кажется мне действительно безнадежным.

Даже когда я в одиночку сражалась на арене Лударес, я знала, что все будет в порядке – если не у меня самой, то хотя бы у тех, кто мне дорог. Когда мы с Хадсоном дрались с великанами, я точно знала, что он останется жив. И, когда мы были на острове Неубиваемого Зверя, когда мы противостояли королю вампиров и его войскам, я все равно чувствовала, что у нас есть шанс, что мы сможем придумать, как нам победить Сайруса и его альянс.

И в конце, когда он бежал, мы думали, что нам по крайней мере удалось выиграть битву, если не всю войну. Мы думали, что жертвы – огромные жертвы, – которые мы принесли, были принесены не напрасно.

Так было, пока мы не вернулись сюда, в Кэтмир, и не поняли, что это была не война – и даже не битва. Нет, то, что для нас было схваткой не на жизнь, а на смерть, то, что поставило нас на колени и бросило в бездну отчаяния, вообще не было сражением – это было чем-то вроде способа занять детишек, пока взрослые одерживают победу в настоящей войне.

Я чувствую себя дурой… и неудачницей. Потому что, хотя мы отлично знали, что Сайрус коварен и что в запасе у него есть множество хитрых трюков, мы все равно попались на его удочку. Хуже того, из-за него мы потеряли друга.

Они убили Луку, а Флинт потерял ногу.

И, судя по лицам в этом лазарете, я не единственная, кто испытывает такие чувства – мы все испытываем такую ярость и муку, что больше у нас ни для чего не осталось места.

Мэриз, школьный фельдшер и единственный человек, оставшийся в Кэтмире, лежит на одной из коек, синяки и ссадины на ее руках и щеке все еще заметны, несмотря на вампирский обмен веществ, говорят о том, что она дралась упорно. Мэйси приносит ей бутылку с кровью из ближайшего холодильника, и она, благодарно кивнув, пьет. Похоже, то, что осталось от ее сил, ушло на помощь целителю, который занимался ногой Флинта.

Я смотрю на Флинта, сидящего на койке в углу, положив то, что осталось от его ноги, на подушку, вижу боль на его лице вместо обычной дурашливой улыбки, и у меня разбивается сердце. Он кажется таким маленьким, плечи ссутулились от боли и горя. Усилием воли я заставляю себя стоять прямо, а еще за талию меня обнимает Хадсон, как будто понимает, что без его поддержки я упаду. Его попытки меня утешить должны были бы приободрить меня, если бы в этот момент он не дрожал так же сильно, как и я сама.

Повисает напряженное молчание, затем Джексон прочищает горло и резко говорит:

– Нам надо поговорить о Луке. У нас мало времени.

– О Луке? – спрашивает Мэриз, и в ее хриплом голосе слышится печаль. – Он погиб?

– Да, погиб, – отвечает Флинт, и его голос так же безжизнен, как и его глаза.

– Мы доставили его тело сюда, в Кэтмир, – добавляет Мекай.

– Это правильно. Нельзя было оставлять его на том богом забытом острове. – Мэриз пытается сказать что-то еще, но у нее срывается голос. Она откашливается и начинает снова: – Но вы правы. Времени у нас мало.

– Времени для чего? – спрашиваю я и смотрю на Байрона, который достает из кармана свой телефон.

– Мы должны сообщить родителям Луки, – отвечает он, прокручивая записную книжку своего телефона. – Его надо похоронить в течение двадцати четырех часов.

– В течение двадцати четырех часов? – повторяю я. – По-моему, это очень скоро.

– Да, очень, – соглашается Мекай. – Но, если за это время он не будет погребен в их фамильной крипте, его тело распадется.

От жестокости этого ответа – от жестокости этого мира – у меня перехватывает дыхание.

Разумеется, в конце концов мы все обращаемся в прах, но как ужасно, что это должно произойти так быстро. Возможно, даже до того, как родители Луки смогут добраться сюда, чтобы увидеть его. И уж точно до того, как мы сможем по-настоящему осознать, что его больше нет.

До того, как мы по-настоящему попрощаемся с ним.

– Байрон прав, – тихо произносит Мэйси. – Родители Луки заслуживают, чтобы им дали возможность попрощаться с ним.

– Конечно, они этого заслуживают. Но мы не можем дать им такую возможность, – говорит Хадсон таким тоном, что следующее за его словами молчание походит на пульсирующую рану.

Похоже, никто не знает, что на это сказать, так что все мы просто смотрим на него. Может, я его не расслышала? – думаю я, и, судя по растерянности на лицах остальных, они думают о том же.

– Мы должны им сообщить, – говорит Джексон тоном, не терпящим возражений.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Мэйси, говоря одновременно с Джексоном. Спрашивает не сердито, а просто с тревогой.

– Им нужно время, чтобы перевезти его в их фамильную крипту, – говорит Байрон, но он перестал искать номер – то ли потому, что наконец нашел телефон родителей Луки, то ли потому, что не может поверить в то, что услышал. – Если мы не позвоним им прямо сейчас, то от него ничего не останется.

Хадсон убирает руку с моей талии, и меня пробирает дрожь от утраты его тепла.

– Знаю, – говорит он, скрестив руки на груди. – Но они вампиры и состоят при Дворе вампиров. Откуда мы знаем, что им можно доверять?

– Их сын погиб. – В голосе Флинта звучит возмущение, и он пытается встать. Я поверить не могу, что он уже встает и может двигаться, но у тех, кто может менять обличья, все заживает быстро при любых обстоятельствах. Джексон поворачивается, чтобы помочь ему, но Флинт со злостью отшвыривает его руку, при этом не сводя глаз с Хадсона. – Не можешь же ты и правда думать, что они встанут на сторону Сайруса?

– Разве это так уж невероятно? – Когда Хадсон поворачивается к Джексону, лицо его ничего не выражает. – Ведь сам ты едва выжил после последней встречи с нашим отцом.

– Это другое дело, – рявкает Джексон.

– Почему? Потому что это Сайрус? Ты действительно считаешь, что он один такой? – Хадсон выгибает бровь. – Если бы это было так, нам не пришлось бы сражаться на том острове с чертовой уймой народу.

Воцаряется тишина, затем Иден говорит:

– Мне больно это признавать, но, по-моему, Хадсон прав. – Она качает головой. – Мы не знаем, можем ли доверять родителям Луки. Не знаем, можем ли доверять хоть кому-то.

– Их сын погиб, – повторяет Флинт, глядя в глаза Иден. – Они должны узнать, пока у нас еще есть время похоронить его. Если вы слишком трусливы, чтобы сделать это, то это сделаю я. – Он злобно смотрит на Хадсона. – Тебе не приходило в голову, что нам вообще не пришлось бы их извещать, если бы ты сделал свою работу?

Я резко втягиваю в себя воздух – его слова бьют меня наотмашь. Очевидно, что он имеет в виду способность Хадсона обращать врагов в пыль силой мысли, и мне хочется наброситься на Флинта за то, что он заговорил о таком, но я знаю, что он страдает, так что сейчас не время.

Хадсон переводит глаза на меня, и я пытаюсь взглядом ободрить его. Но он тут же снова уставляется на Флинта и изумленно раскидывает руки.

– Я же тоже был там и дрался, как и ты.

– Но это не то же самое, не правда ли? – Флинт вскидывает бровь. – Послушать тебя, так ты отдал этой схватке всего себя, но мы все знаем, что это не так. Почему бы тебе не спросить себя: если бы смерть тогда грозила Грейс, вели бы мы сейчас этот разговор или же Лука был бы жив?

Хадсон сжимает зубы.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь.

– Это ты так считаешь. – С этими словами Флинт, держась за спинку койки, скачет на одной ноге к паре костылей, стоящих в углу. И подхватив их, молча ковыляет из комнаты.

Хадсон не произносит ни слова. Как и все остальные.

Я ощущаю стеснение в груди при мысли о том выборе, который ему приходится делать, о том грузе ожиданий, который лежит на его плечах. Этот груз неподъемен. И он продолжает нести его. Всегда. Однако это вовсе не значит, что он должен нести его в одиночку.

Я обнимаю его, кладу голову ему на грудь, закрываю глаза и слушаю биение его сердца, пока его напряженные плечи не начинают расслабляться, пока его губы в легком поцелуе не касаются моих волос. И только тогда я выдыхаю. С ним все будет в порядке. С нами все будет в порядке.

Но, когда я открываю глаза, мой взгляд падает на наших друзей, и у меня пресекается дыхание.

Сожаление. Гнев. Осуждение. Я вижу все это на их лицах, и все это направлено на Хадсона и на меня.

И тут я понимаю, в чем заключается истинная победа Сайруса.

Мы разделены.

Иными словами, мы в полной жопе. Опять.

Глава 2. Противостояние

Все эти темные чувства ясно читаются на их лицах, когда весь Орден становится за спиной Джексона, который с вызовом смотрит на Хадсона. У меня обрывается сердце. Это начинает походить на ссору со стрельбой на Диком Западе, и мне совсем не хочется попасть под перекрестный огонь. Или увидеть, как под него попадет кто-то другой.

Поэтому я становлюсь между Джексоном и моей парой. Хадсон недовольно крякает, но не пытается меня остановить. Может, стоит попытаться объяснить его решения в схватке, защитить его? – думаю я, но в конце концов решаю, что сначала надо заняться Лукой. Совсем скоро он обратится в прах. Мысленно я обещаю себе, что мы еще поговорим о том, чего наши друзья ожидают от Хадсона в бою, но это случится не сегодня. У нас и без того хватает проблем.

– Послушай, Джексон, я все понимаю. – Я в примирительном жесте протягиваю руку к парню, который когда-то был для меня всем. – Это жесть, полная жесть. Но ты должен понимать, насколько рискованно приглашать сюда родителей Луки.

– Рискованно? – Он устремляет на меня изумленный взгляд и раскидывает руки точно так же, как это только что сделал Хадсон. Все-таки недаром в их жилах течет одна и та же кровь. – А какой ущерб они, по-твоему, могут нанести этому месту? На тот случай, если ты не заметила, здесь и так разруха.

– Не говоря уже о том, что, если им захочется напасть, им нет нужды ждать официального приглашения, – вставляет Байрон. – Ведь это здание совсем не укреплено.

– Да, но они не знают, что мы здесь, – замечает Иден и, выйдя вперед, становится рядом с Хадсоном. – Они вполне могут полагать, что пришли сюда, увидели этот разгром и куда-то сбежали. Кстати, возможно, именно это нам и стоит сделать.

– Известить родителей Луки могу я. – Мэриз садится на койке, и, хотя она все еще бледна, ее раны наконец-то начали заживать. – А вы все укроетесь в каком-нибудь более безопасном месте, подальше от кампуса.

– Мы не оставим тебя, Мэриз, – отчеканивает Мэйси, подходя к койке Мэриз с той стороны, на которой стоят члены Ордена. – Если мы уйдем, то только с тобой.

– Для этого у меня недостаточно сил, – не соглашается вампирша.

– Раз так, то мы никуда не уйдем, пока ты не окрепнешь, – отвечает Мэйси. – К тому же они оставили тебя здесь, считая, что ты мертва, так что очевидно: они знают, что ты на нашей стороне. Если они поймут, что ты жива, то ты станешь для них такой же мишенью, как и мы.

– Они не причинят мне вреда, – возражает Мэриз, но голос ее звучит неуверенно.

– Мы не оставим тебя, – повторяю я и, подойдя к холодильнику, приношу ей еще одну бутылку крови. Она берет ее, делает несколько больших глотков и ставит бутылку на прикроватную тумбочку.

– Родители Луки имеют право знать, – говорит Джексон, но с каждым словом агрессия понемногу уходит из его голоса. – Предатели они или нет, они имеют право похоронить своего ребенка. Во что бы ни вылилось их приглашение сюда, какие бы проблемы оно ни вызвало, мы справимся. Потому что, если мы откажем им в этом… – Он закрывает глаза и качает головой. – Если мы откажем им в этом…

– То мы ничем не лучше Сайруса, – заканчивает Хадсон, похоже, смирившись с неизбежным.

– Есть вещи, ради которых стоит идти на риск, – замечает Мекай. – Например, ради того, чтобы поступить по совести.

Иден прикусывает губу и, кажется, хочет поспорить, но в конце концов просто досадливо ерошит волосы рукой и кивает.

Джексон ждет, не выскажется ли кто-то еще, глядя на наших друзей по очереди. Но, к счастью, неохотное согласие Хадсона, похоже, убедило всех, и, когда никто ничего не говорит, Джексон поворачивается к Мэриз.

– Им позвоню я.

И, достав телефон, он переносится к двери и затем в коридор.

– А что теперь? – дрожащим голосом спрашивает Мэйси.

– Теперь нам остается только ждать, – отзывается Хадсон, глядя на дверь, за которой скрылся его брат. – И надеяться, что мы не совершаем огромную ошибку.

Глава 3. У постели больного

Двадцать минут спустя Флинт снова лежит на своей койке, и видно, что он очень слаб. Мэриз готовится к лечению его раны согласно тем указаниям, которые дал ей приглашенный специалист.

– Подожди меня здесь, – говорит она. – Мне надо принести еще бинты.

– А я-то думал, что поднимусь на Динейли, – отвечает он, пытаясь быть ироничным. Мэриз только качает головой и нетвердой походкой идет в дальний угол лазарета – видно, что она еще не пришла в себя, как бы ни бодрилась перед нами.

Джексон и члены Ордена ушли, чтобы заняться телом Луки, а меня Мэриз попросила привести Флинта обратно, чтобы она смогла осмотреть его ногу. Я думала, что Хадсон тоже уйдет после того, как Флинт устремил на него убийственный взгляд, едва вернувшись в лазарет. Но, к его чести, Хадсон остался. Разумеется, в настоящий момент он стоит, прислонившись к стене, и делает вид, будто смотрит что-то в своем телефоне, но он здесь, готовый оказать поддержку – настолько, насколько Флинт позволит ему сделать это.

Я смотрю на Флинта, пытающегося храбриться несмотря на все, что он потерял, и мое сердце сжимает знакомая паника. Я делаю глубокий медленный вдох, затем выдох и снова вдох.

Мэриз отпирает стеклянный шкафчик, передвигает несколько пузырьков с таблетками и наконец находит то, что искала.

– Вот, тебе пора принять обезболивающее, – говорит она, подойдя к его койке, и протягивает ему две синие таблетки.

После того, как Мэриз промывает его рану и начинает перевязку, Мэйси и Иден принимаются расспрашивать ее об атаке на школу.

– Простите, девушки, – говорит Мэриз, так и не сообщив ничего нового. – Мне очень жаль, что я не могу дать вам больше ответов на ваши вопросы.

Мэйси и Иден переглядываются, затем Мэйси отвечает:

– Нет-нет, все нормально. Ты сражалась за свою жизнь – мы все понимаем. Сейчас не лучшее время для расспросов. Нам просто жаль, что ты не знаешь ничего такого, что помогло бы нам понять, каким должен быть наш следующий ход.

– Думаю, вам лучше всего просто остаться в Кэтмире, где вы будете в безопасности, – предлагает Мэриз, собрав использованные бинты. – Нет смысла попадать в руки Сайрусу и давать ему возможность украсть и вашу магическую силу.

– Погоди, ведь Сайрус похитил ребят, чтобы иметь рычаг влияния на их родителей и заставить их делать то, что он потребует, – говорит Иден, и ее брови взлетают. – Разве это не так?

Я подаюсь вперед. Неужели мы все истолковали неверно?

Мэриз пожимает плечами и смотрит на ногу Флинта.

– Я ничего об этом не знаю, но я слышала, как один из человековолков сказал, что молодая магическая сила нужна им для того, чтобы активировать какую-то штуку.

Я резко втягиваю в себя воздух и мотаю головой. Нет, нет, нет. Этого не может быть.

– Значит, он похитил их, чтобы украсть их магическую силу? – Голос Мэйси срывается, ее глаза округлились от ужаса. – Но магическая сила неразрывно связана с душой ее владельца. Если Сайрус попытается выкачать ее, дело кончится смертью.

Я перевожу взгляд на Хадсона, чтобы понять, слышал ли он это, и не удивляюсь, увидев, что он уставился на Мэриз, задумчиво прищурив глаза.

– Мне жаль, но это все, что я знаю, – говорит Мэриз и, повернувшись, бросает бинты Флинта в ближайшее мусорное ведро.

Мэйси спрашивает что-то еще, но я ничего не слышу из-за рева крови в ушах. Когда мы вернулись в школу и обнаружили, что Сайрус похитил всех учеников, это привело нас в ужас. Но думаю, все мы полагали, что они останутся в живых, ведь в обратном случае он не сможет использовать их как рычаг влияния на родителей.

Но теперь, когда стало ясно, что они, возможно, нужны ему лишь затем, чтобы украсть их магическую силу, я поверить не могу, что потратила время на то, чтобы принять душ. И что – о боже – я целовалась с Хадсоном в то самое время, когда ученики Кэтмира, возможно, умирали.

Я бросаю взгляд на мою пару и тут же жалею об этом, потому что знаю: мои мысли и чувства написаны на моем лице. Угрызения совести. Стыд. Ужас.

Он инстинктивно сжимает зубы, затем, когда до него доходит, как я расстроена, лицо его делается непроницаемым. У меня обрывается сердце. Потому что, как бы ни была раздавлена я сама, это ничто по сравнению с тем, что сейчас, после обвинений Флинта, чувствует Хадсон.

Да, конечно, он сделал вид, что это пустяки, что все это ему нипочем. Я бы не очень беспокоилась, если бы он удерживал этот бесстрастный фасад только перед остальными, но он делает это и со мной – что в его случае показатель невыносимой подавленности.

Мы с Хадсоном не притворяемся друг перед другом – мы никогда этого не делали. Ни тогда, когда он был заперт в моей голове и мы не могли ничего скрыть друг от друга, ни теперь. Наши отношения не таковы. Мы всегда говорим друг другу правду, даже если это неприятно. Так что если дошло до того, что он начал что-то скрывать от меня, то дело плохо. Очень, очень плохо.

От страха я немею и иду в другой конец комнаты – к нему. Надо, чтобы он понял, что он ни в чем не виноват, что случившееся – не его вина. Но тут Мэриз начинает давать Флинту инструкции по поводу его ноги.

Мы все встаем вокруг его койки, желая узнать, как мы можем ему помочь, если это в наших силах. Даже Хадсон убирает свой телефон, хотя и не подходит ближе.

Однако в конечном итоге ни у кого не остается вопросов. Мы все понимаем, что, как бы нам ни хотелось, чтобы дело обстояло иначе, мы можем сделать для Флинта только одно – оказать ему моральную поддержку.

Потому что какой бы магической силой ты ни обладал, существуют травмы, которые не излечить магией, как ни хотелось верить в обратное.

– Мне так жаль, что это случилось с тобой, – говорит Мэйси и гладит руку Флинта от плеча до запястья. – Но мы сделаем для тебя все, что в наших силах. Мы можем отвезти тебя ко Двору ведьм и ведьмаков. Тамошние целители могли бы изготовить для тебя протез.

– Ты говоришь о тех самых ведьмах и ведьмаках, которые только что пытались нас убить? – язвительно спрашивает он.

– Прости. – Ее глаза наполняются слезами. – Я не хотела…

Флинт что-то бормочет и качает головой.

– Не обращай внимания. У меня паршивое настроение.

– Да, если кто-то и имеет право на такое настроение, то это ты, – отвечает Мэйси и смаргивает слезы.

Мне становится немного не по себе от того, что я просто стою и смотрю, как Флинт страдает, поэтому я отворачиваюсь, когда Мэриз говорит:

– Зато ты поправляешься даже быстрее, чем это обычно бывает с теми, кто меняет обличья. Твоя рана уже почти затянулась, и я думаю, что твоя кожа восстановится в течение ближайших суток. А пока что тебе нужен антибиотик и еще бинты.

Иден подходит к Флинту и тыкает его кулаком в плечо.

– Ты поправишься, – с жаром говорит она. – Мы сделаем для этого все.

– Да, мы сделаем для этого все, – вторит ей Мэйси.

– Я поверить не могу, что это происходит, – шепчу я, и тут Хадсон оказывается рядом со мной и, положив руки мне на плечи, поворачивает меня лицом к себе.

– С Флинтом все будет хорошо, – говорит он. – Все будет хорошо.

Я поднимаю бровь.

– Было бы неплохо, если бы ты действительно верил в это.

Прежде, чем он успевает придумать, что на это сказать, в комнату возвращается Джексон и останавливается с другой стороны от койки Флинта.

– Родители Луки уже выезжают. – Его лицо мрачно, в глазах печаль. – Они прибудут сюда к утру.

Глава 4. Слишком близки к катастрофе

– Твой отец выкачивает из похищенных учеников магическую силу и, возможно, убивает их, – выпаливаю я. Вероятно, это не лучший способ сообщить об этом Джексону, зато из его глаз тут же исчезает печаль. Теперь в них горит ярость, от которой у меня по спине пробегает холодок.

– Я убью его голыми руками, – бормочет он с таким видом, будто готов сделать это прямо сейчас.

– Давай отложим решение вопроса о том, кто первым убьет нашего дражайшего папашу, до утра, – говорит Хадсон, растягивая слова. – Думаю, сейчас нам всем надо поспать, иначе, если кого-то и убьют, то не Сайруса, а нас самих.

Все ворчат, но мы понимаем – он прав. Я чувствую себя так, будто вот-вот упаду от усталости. Мэриз предпринимает несколько попыток заставить нас воздержаться от опрометчивых решений, но Джексон обещает ей только одно – что мы не покинем Кэтмир до утра. Он дожидается, когда Флинт опять встанет на костыли, затем члены Ордена расходятся по своим комнатам.

Когда мы вслед за ними выходим из лазарета, Хадсон крепко обвивает рукой мою талию и вместе со мной молниеносно переносится к лестнице, ведущей в его комнату. Должна признаться, что иногда умение переноситься приходится очень кстати – мы двигались так быстро, что было невозможно в деталях разглядеть хаос и разрушения, оставшиеся после битвы. Я знаю – рано или поздно мне придется посмотреть на весь этот разгром, но я не уверена, что сейчас я в состоянии смотреть, как именно приспешники Сайруса осквернили место, которое стало для меня домом.

Хадсон осторожно ставит меня на ноги около кровати, глядя при этом на все, что угодно, но только не на меня.

– Тебе надо поспать. А я лягу на диване, чтобы тебе не мешать.

– Мешать мне? Как будто ты мне когда-то мешал. – Он прямо передо мной, но я не могу не заметить, что между нами что-то стоит. – Хадсон, нам надо поговорить о том, что произошло в лазарете.

– О чем тут говорить? – мрачно говорит он. – Произошло то, что произошло.

Я мягко кладу ладонь на его рукав.

– Мне так жаль…

– Грейс, перестань. – Он говорит это твердо, но не зло. И видно, что он далеко не так вымотан, как я сама.

– Почему ты так себя ведешь? – спрашиваю я, и мне становится тошно от того, какой эмоционально зависимой я сейчас кажусь. И еще более тошно от того, какой неуверенной и эмоционально зависимой я чувствую себя. – Что не так?

Он смотрит на меня, будто спрашивая: ты это серьезно? И я понимаю – все не так. Но это не новость. И речь идет не о нас с ним, а всего-навсего обо всем, что нас окружает. Вот только… Вот только, когда он ведет себя так, мне начинает казаться, что речь все-таки о нас.

Мне это не нравится, ведь нам пришлось столько всего пережить, чтобы обрести то, что у нас есть сейчас. И мне точно не нравится то, что он отстраняется, чтобы зализать свои раны, вместо того чтобы разделить свои тревоги со мной.

– Хадсон, пожалуйста, – говорю я и тянусь к нему. – Не делай этого.

– Не делать чего? – спрашивает он.

Я устремляю на него многозначительный взгляд. И это действует – он сжимает зубы и вдруг начинает с большим интересом смотреть на стену за моей головой.

– Поговори со мной, – шепчу я, придвигаясь к нему все ближе, пока наши тела не оказываются так близко, что почти соприкасаются, и мы не начинаем дышать одним воздухом.

Пару секунд он стоит на месте, затем делает шаг назад. И в меня будто вонзается нож.

– Мне нечего сказать.

– Думаю, правду говорят, что все когда-нибудь бывает в первый раз, – говорю я, пытаясь поддразнить его, надеясь вернуть прежнего Хадсона, самоуверенного и нахального.

Он наконец переводит взгляд на меня, я тоже смотрю на него. И тону в его голубых глазах, бездонных, как океан.

Но чем внимательнее я смотрю, тем больше убеждаюсь, что он тоже тонет. И что бы я ни делала, как бы ни старалась, он не дает мне кинуть ему спасательный круг.

– Позволь мне помочь тебе, – шепчу я.

Он невесело усмехается.

– Мне не нужна твоя помощь, Грейс.

– Тогда что же тебе нужно? – Я хватаю его за руку. – Скажи мне, что тебе нужно, и я сумею тебе это дать.

Он не отвечает, не обнимает меня и даже не сдвигается с места. И меня охватывает страх. Потому что это не мой Хадсон. Это какой-то незнакомец, и я не знаю, как вернуть того Хадсона, который мне знаком и дорог. Я даже не знаю, как отыскать его подо всем этим льдом. Я знаю только, что должна попытаться это сделать.

Поэтому, когда он снова начинает отодвигаться, я обеими руками вцепляюсь в его рубашку, прижимаюсь к нему и пристально смотрю в глаза. И отказываюсь его отпускать. Потому что Хадсон Вега – мой, и я не отдам его тем демонам, которые живут в глубинах его души. Никогда.

Я не знаю, сколько времени мы продолжаем так стоять, но в конце концов чувствую, как у меня сжимается горло, как потеют ладони и в груди зарождается рыдание. Но я все равно не отвожу глаз. И не отпускаю его.

И тут у него сжимаются зубы, кадык начинает двигаться, он кладет руку мне на затылок, запускает ее в мои волосы, запрокидывает мою голову назад, не переставая глядеть в глаза, и говорит:

– Грейс. – И его голос полон такой муки, что все мое тело напрягается от отчаяния. – Прости, – говорит он. – Я не могу… Я не…

– Все нормально, – отвечаю я и притягиваю его лицо к моему.

Мгновение мне кажется, что он сейчас отстранится, что он все-таки не желает меня целовать. Но тут он издает какой-то гортанный звук, и все мои страхи и неудачи уходят, когда его губы неистово припадают к моим.

Только что я пыталась заставить его приоткрыться, а в следующую секунду уже тону в исходящем от него аромате амбры и сандалового дерева и прижимаюсь к его упругому твердому телу.

И мне никогда еще не было так хорошо. Потому что это Хадсон, мой Хадсон. Моя пара. И даже когда все катится к чертям, это так правильно.

И, словно доказывая это, он прикусывает мою нижнюю губу, его клыки царапают чувствительную кожу в уголках моего рта, и я отдаюсь жару его мрачного и отчаянного сердца.

– Все хорошо, – шепчу я, чувствуя, как его пальцы сжимают мою спину, а его трепещущее тело прижимается к моему. – Хадсон, все хорошо.

Похоже, он не слышит меня – а может, просто не верит мне – и целует меня еще более страстно.

Ударяет молния, гремит гром, но я слышу только его. Я вижу и чувствую только его, даже до того, как его язык проникает в мой рот. У него вкус меда – сладкий, теплый, опасный. От него невозможно оторваться, и я стону, отдавая ему всю себя. Отдавая все, что он хочет, и умоляя его взять еще больше. Намного, намного больше.

Когда он наконец отстраняется, мы оба задыхаемся. Я пытаюсь продлить это, пытаюсь удержать эту связь между нами, не дать ей ускользнуть. Пока он поглощен мной – пока он поглощен нами, – он не погружен в себя и не изводит себя из-за того, что он не может и не должен изменить.

В конце концов он отстраняется, но я не готова его отпустить. Я продолжаю обвивать руками его талию и прижиматься к нему. Еще немного, мысленно прошу я. Подари мне еще несколько минут тебя и забвение, которое приходит, когда мы касаемся друг друга.

Он чувствует, что я на грани – хотя я и пытаюсь это скрыть, – и не двигается с места.

Я жду, что он скажет что-нибудь остроумное, насмешливое или просто абсурдное, как может только он, но он не говорит ни слова. Он просто продолжает обнимать меня и не мешает мне обнимать его.

И пока этого достаточно.

Мы столько всего пережили за последние двадцать четыре часа. Мы сразились с великанами, сбежали из тюрьмы, выстояли в этой ужасной битве, потеряв Луку и едва не потеряв Джексона и Флинта, и по возвращении обнаружили, что Кэтмир разгромлен. Часть меня изумлена тем, что мы все еще можем держаться на ногах. А другая часть просто радуется тому, что это так.

– Прости меня, – шепчет Хадсон, и я чувствую на своем лице его дыхание. – Мне так жаль.

По его стройному сильному телу пробегает дрожь.

– За что ты просишь прощения? – спрашиваю я, отстранившись, чтобы лучше видеть его лицо.

– Я должен был спасти его, – говорит он, встретившись со мной взглядом, и его голос срывается. – Я должен был спасти их всех.

Я вижу, как его терзает чувство вины, и я этого не допущу. Я не могу.

– Ты не сделал ничего плохого, Хадсон, – твердо говорю я.

– Флинт был прав. Я должен был остановить их.

– Остановить – значит, обратить сотни людей в пыль? – спрашиваю я, вскинув брови.

Он пытается смущенно отвернуться, но я крепко держу его. Я испытывала подобные боль и чувство вины после того, как погибли мои родители, и это тяжело. И я не позволю, чтобы такое происходило с Хадсоном. Ни за что.

– Ну и что же ты, по-твоему, должен был сделать? – спрашиваю я. – Сделать так, чтобы Сайрус и все остальные, кто нам противостоял… – Я мотаю головой, подыскивая слова. – Просто растворились в воздухе?

– Если бы я это сделал, Лука был бы жив. Флинт не потерял бы ногу. А Джексон и Нури…

– А ты мог это сделать? – спрашиваю я, потому что в самом начале битвы на острове, когда вокруг царил хаос, я чувствовала его растерянность, чувствовала, как он прилагает усилия, стараясь овладеть собой и взять ситуацию под контроль. – В самом начале, когда кругом была неразбериха, ты мог это сделать?

– Конечно, мог… – Он осекается и запускает руку в волосы. – Не знаю. Вокруг был такой хаос. А когда Джексон кинулся в самую гущу схватки…

– Ты тогда кинулся в гущу схватки вместе с ним. Потому что боялся промахнуться и ударить по Джексону и остальным нашим. А ты скорее согласился бы умереть, чем позволил бы, чтобы с Джексоном что-то случилось.

– Ты же видела его тогда, – говорит Хадсон, растягивая слова, и на минуту снова становится самим собой. – Ему явно требуется защита. Стоит мне отвернуться, как у него из груди вырывают сердце или вроде того.

– Я не уверена, что дело обстояло именно так, – фыркаю я. – Но я знаю – ты готов на все, чтобы защитить его и меня. И остальных тоже. Ты не сокрушил всех в пыль в самом начале, потому что ты не мог быть уверен, что не уничтожишь также и кого-то из нас. А когда ты разобрался что к чему и уверился, что не ударишь по нашим, ты пригрозил сделать это и сделал бы, я в этом убеждена.

Он опять уставляется на стену над моим плечом.

– Ты не понимаешь. Никто этого не понимает. Это не так просто. – Он вздыхает. – Я ненавижу эту штуку внутри меня.

– Я знаю. – Я убираю руки с его талии, беру его лицо в ладони и терпеливо жду, пока его взгляд не встретится с моим. – Но я также знаю, что, если бы Сайрус и остальные не убрались, когда ты их предостерег, ты бы уничтожил их всех и сделал бы это ради нас. Я не сомневаюсь, что ты бы сделал это, чтобы защитить нас.

Он смотрит мне в глаза.

– Я бы сделал все, чтобы защитить тебя, Грейс.

Но я на это не куплюсь. Хадсон любит меня, я это знаю, но думаю, он и сам не осознает, чем он готов пожертвовать ради каждого из нас, а не только ради меня.

– Чтобы защитить всех нас, – говорю я.

Он пожимает плечами, но я чувствую, что он немного расслабился. И я опять обнимаю его, прижимаю к себе еще крепче, чтобы показать ему, что верю в него, даже если он сам в себя не верит.

– Как бы то ни было… – Хадсон кашляет и добавляет: – Прежде чем опять схватиться с Сайрусом, мне надо будет поговорить с Мэйси о том, как нейтрализовать чары, действующие на органы чувств.

– Чары, действующие на органы чувств?

– Должно быть, Сайрус использовал именно их, – продолжает он. – Он приказал своим ведьмам и ведьмакам сделать что-то подобное со всем его воинством – я почти в этом уверен. Поэтому-то, когда я попытался убедить их отступить, они меня даже не заметили. Как будто…

– Как будто они не слышали тебя, – заканчиваю я.

– Да. – Он качает головой, и на лице его отражается отвращение – не знаю, то ли по отношению к себе самому, то ли к его отцу. – Я должен был предвидеть, что он прибегнет к чему-то подобному.

– Потому что ты всеведущ? – язвительно спрашиваю я. Я понимаю, почему он винит себя – потому что он Хадсон, а значит, готов взвалить на свои плечи бремя всех мировых проблем, но ведь нужно знать меру. – Или потому, что ты бог?

Его беспокойные голубые глаза досадливо щурятся.

– Потому что я знаю своего отца, знаю, как он думает. И знаю, что он не остановится ни перед чем, чтобы получить желаемое.

– Верно. – соглашаюсь я. – Он ни перед чем не остановится. А раз так, то все, случившееся на острове, произошло из-за него, а не из-за тебя.

Хадсон начинает спорить со мной, но замолкает, когда я устремляю на него насмешливый взгляд. Он знает, что я права, готов он признать это или нет.

Кажется, мы стоим так целую вечность, глядя друг другу в глаза, касаясь друг друга, и все, что мы видели и делали, оседает между нами, словно мокрый цемент. Жаль, что я не могу быть уверена, соединяет ли он нас или, наоборот, образует между нами стену.

Потому что эта война далека от завершения. Нам предстоит непростая задача, мы должны спасти ребят до того, как Сайрус убьет их, и нет никаких гарантий, что все закончится так, как мы хотим.

Нет гарантий, что когда-либо хоть что-то будет хорошо.

Поэтому я делаю глубокий вдох и рассказываю ему о страхе, который терзает меня с тех пор, как мы вернулись в Кэтмир.

– Думаю, Корона – не то, чем мы ее считали.

Глава 5. Голос во сне

Хадсон смотрит на мою ладонь, и я почти вижу, как в его мозгу проносятся тысячи мыслей и сценариев, пока он раздумывает над тем, что ответить.

– Если ты не смогла выяснить, в чем состоит ее сила, это вовсе не значит, что этой силы нет.

– Возможно, – с сомнением признаю я. – Но я уверена – я бы что-то почувствовала, если бы у меня появилась дополнительная магическая сила.

– Так же, как ты, прибыв в Кэтмир, уже знала, что ты горгулья? – спрашивает он, вздернув бровь.

От этого вопроса у меня начинает ныть живот, и я засовываю его – а также все возможные ответы – куда подальше. Это далеко не лучшее решение, но пока Неубиваемый Зверь не решит проснуться и ответить на мои вопросы, я больше ничего не могу сделать. Нет смысла психовать следующие несколько часов. Особенно потому, что мне очень, очень нужно поспать.

– О Короне мы можем подумать потом, – говорит Хадсон и, отпустив мою талию, поворачивает меня лицом к большой кровати, которая моим усталым глазам кажется настоящим раем. Он целует меня в макушку. – Почему бы тебе не прилечь?

Я так измотана, что выбора у меня нет – я ложусь и накрываюсь одеялом, а он идет в ванную. Почти сразу мои глаза закрываются, несмотря на намерение дождаться Хадсона. Уже через минуту я погружаюсь в липкую дремоту, и в моем мозгу проносятся образы битвы на острове, как нескончаемая видеонарезка из полувоспоминаний-полуснов.

Я поворачиваюсь на бок, и в моем сознании картины гибели Луки смешиваются с картинами нашего заточения в тюрьме. Мои руки залиты кровью, вытекающей из раны Флинта, затем Реми с его вихрящимися глазами говорит мне, что скоро мы снова увидимся. Я поворачиваюсь, пытаясь сообразить, где нахожусь. Мое сердце бьется в сумасшедшем ритме. Может, я все еще в тюрьме, может, мне приснилось, что мы освободились и спасли Неубиваемого Зверя – нет, горгулью, напоминает мне мой сонный мозг.

Мне тревожно, Грейс. Очень тревожно.

В моей голове звучит голос этой древней горгульи, вторгнувшись в калейдоскоп образов, по-прежнему мелькающих в моей голове. Я пытаюсь пробиться сквозь туман, застилающий мое сознание, но с каждой секундой меня словно затягивает все глубже и глубже в зыбучий песок.

Нет времени, нет времени. Его голос звучит настойчиво как никогда, рассеивая туман. А затем он продолжает, намного более четко, как будто сосредотачивается на каждом слове: Проснись, Грейс! У нас почти не осталось времени!

Глава 6. Щелканье, треск и «Поп-Тартс»

Его голос звучит так напряженно, так властно, что я резко сажусь на кровати.

Мое сердце колотится, в ушах ревет кровь, и это похоже на полноценную паническую атаку. Вот только мое сознание остается совершенно ясным, и огромное количество адреналина вызвано волнением, а вовсе не страхом.

Я смотрю на Хадсона, он в кои-то веки спит. Он ровно дышит, на щеке видны еле заметные синяки – напоминание о том, что он пережил за последние два дня. Большая часть отметин от его драк в тюрьме уже зажили, но для того, чтобы прошла усталость и исчезли темные круги под глазами, требуется нечто большее, чем кровь. Я протягиваю дрожащую руку и провожу пальцем по его щеке. Его веки вздрагивают, и я пугаюсь, что разбудила его. Но он со вздохом поворачивается и снова проваливается в сон.

Жаль, что я не могу сделать того же.

Взглянув на свой телефон, я обнаруживаю, что проспала чуть больше семи часов – значит, до утра еще есть время. Когда я встаю, солнце только-только показывается из-за вершины Динейли. Весной на Аляске восход начинается рано – уже в четыре утра.

Небо расписано красным и темно-фиолетовым, и через вытянутые полуподвальные окна комнаты Хадсона видно не только его, но и громады гор. Картинка красивая, что и говорить, но в ней есть что-то зловещее – кажется, близится гроза. Как будто с неба на горы льется кровь, омывая мир печалью и страхом.

Впрочем, не исключено, что я переношу на здешнюю природу собственные переживания. Видит бог, у меня такое чувство, будто сейчас весь мой мир омывает кровь.

Может, вернуться в кровать и поспать еще? Нет, этот поезд ушел. А поскольку у меня нет желания надевать грязную одежду, мне надо добраться до своей комнаты и взять чистые шмотки прежде, чем мы оставим Кэтмир.

Я с трепетом иду через разгромленный вестибюль и, поднимаясь по лестнице, вспоминаю, как впервые бродила по здешним коридорам, потому что тогда моя жизнь круто изменилась и я не могла заснуть.

Сейчас я словно нахожусь на краю еще одной пропасти, и мне кажется, что с каждым новым шагом ее край немного осыпается. С той первой ночи столько всего изменилось – моя горгулья, Хадсон, Джексон, даже сам Кэтмир, – и все же у меня такое чувство, будто некоторые вещи не изменились совсем.

Кажется, что здесь вот-вот появится пара человековолков-убийц и захочет выбросить меня на снег. Я говорю себе, что мои страхи смешны – Сайрус вряд ли отправит сюда своих волков теперь, когда он похитил всех учеников, – и тем не менее поднимаюсь по лестнице к моей комнате, перепрыгивая через ступеньки. Если на нас все-таки нападут враги, я бы хотела по крайней мере быть в штанах во время драки.

Когда я вхожу в нашу комнату, Мэйси крепко спит, так что я стараюсь не шуметь. Я включаю фонарик на телефоне, чтобы не бродить в темноте, в очередной раз досадуя на то, что в отличие от вампиров и человековолков не могу видеть в темноте. Я направляю луч вниз – света хватает только для того, чтобы не споткнуться и случайно не упасть на спящую Мэйси – и направляюсь к своему гардеробу.

Я беру черный рюкзак и засовываю в него вещи, которые мне понадобятся, если останусь в комнате Хадсона. Пару джинсов, футболку, нижнее белье, косметичку, несколько резинок для волос и – конечно же – коробку вишневого печенья «Поп-Тартс». Если я что-то и уяснила для себя за последние семь месяцев общения с вампирами, так это то, что если я не хочу голодать, то стоит брать с собой перекус. Засунув все это в рюкзак, я надеваю худи, затем сажусь на пол и натягиваю носки и свои любимые ботинки.

Поднявшись с пола, я оглядываю комнату, чтобы удостовериться, что не забыла ничего важного, затем вспоминаю две вещи, без которых я бы не хотела покидать Кэтмир. Я тихонько подхожу к своей шкатулке для драгоценностей, стоящей на туалетном столике, открываю крышку и достаю бриллиант, который мне подарил Хадсон, и кулон, который мне подарил Джексон. Я засовываю обе вещицы в передний кармашек рюкзака на молнии и кладу туда же розовый бальзам для губ, подаренный мне Мэйси, затем перекидываю рюкзак через плечо и на цыпочках иду к двери.

Мэйси шевелится и стонет во сне. Я застываю – вдруг я ей нужна? – но, тихо застонав еще раз, она опять начинает храпеть, к чему я уже привыкла за последние месяцы.

Этот звук вызывает у меня тоску по тому времени, когда еще не началось это безумие, когда я только прибыла в Кэтмир и беспокоилась исключительно о том, насколько громким может стать храп моей кузины – а он порой бывал очень громким. Я смотрю то на Мэйси, то на мою кровать, размышляя о том, не стоит ли мне поспать еще несколько часов… ведь никто не знает, как долго у нас не будет возможности нормально отдохнуть.

Я даже не снимаю ботинки, просто ложусь поверх одеяла, кладу голову на подушку, и убаюкивающий ритм храпа Мэйси помогает мне заснуть.

Нет времени!

Голос в моей голове будит меня. Я смотрю на свой телефон и вижу, что проспала еще два часа. Мэйси все еще негромко храпит, но я знаю, что больше не засну. Возможно, если повезет, я смогу проскользнуть в комнату Хадсона, не разбудив его.

Когда я дохожу до лестницы, в моей голове опять начинает звучать голос Неубиваемого Зверя. Нет времени. Нет времени. Нет времени.

Нет времени для чего? – мысленно спрашиваю я.

Я замолкаю и, обойдя лестничную площадку, обнаруживаю, что эта древняя горгулья в человеческом обличье сидит за разломанным шахматным столиком у подножия лестницы и держит в руке одну из уцелевших шахматных фигур.

Меня накрывает муторная волна дежавю, когда до меня доходит, что это фигура самой королевы вампиров.

Глава 7. Что-что?

Я констатирую очевидное:

– Ты снова стал человеком.

Он кивает, и я подхожу ближе. Я пытаюсь понять, что тут происходит, но мне это не удается. Я понятия не имею, что мне сказать Неубиваемому Зверю и как вести себя с ним. Он единственная на Земле горгулья, кроме меня, а значит, у меня с ним должно быть что-то общее. Но, по правде говоря, я никогда еще не чувствовала себя настолько непохожей на кого-то – что очень странно, ведь я как-никак слышу его голос в своей голове.

– Как ты? – спрашиваю я, садясь в кресло, стоящее с другой стороны шахматного столика.

– Я обеспокоен. Очень обеспокоен, – говорит он вслух, и я вздрагиваю, услышав его голос. Да, он разговаривал со мной на острове, но я так привыкла слышать его в своей голове, что сейчас мне не по себе.

Я киваю.

– Да, я знаю. Я слышала тебя, когда спала. И когда проснулась.

– Извини. – Он выглядит смущенным. – Надо спешить.

– Не извиняйся. – Я качаю головой. – Но почему надо спешить? В чем дело?

– Время на исходе.

Я не могу определить, говорит он о нас, о себе или о ком-то еще. Я очень надеюсь, что он хочет сказать, что время вышло у Сайруса, но вряд ли мне так повезло.

– У кого время на исходе?

Он не отвечает, а только подается вперед, чтобы подчеркнуть свои слова.

– Время на исходе.

Это не говорит мне ничего нового. Он продолжает повторять «время на исходе», и это выбивает меня из колеи – особенно когда я думаю обо всем том, к чему эта фраза может относиться. Может, у нас почти не осталось времени для того, чтобы спасти похищенных учеников? Может, Сайрус собирается вернуться и напасть на нас? Может, Корона на моей руке вот-вот исчезнет?

– О чем ты? Для чего время на исходе? – с досадой спрашиваю я. – Что должно произойти?

Но он не отвечает. Ну еще бы – у него всегда отлично получалось заставлять меня нервничать, выдавая очередное предостережение без всяких деталей. Начиная с туннелей, когда я только что прибыла в Кэтмир, и того странного корявого дерева на кампусе и заканчивая тюремной камерой, где Хадсон, Флинт и я были заперты с Реми и Колдер, он дал мне немало советов. Просто он никогда не уточняет, к чему относятся его советы и что следует делать.

Полагаю, какая-то польза от этого есть, но извлечь ее крайне трудно. Как теперь, когда он протягивает мне фигурку королевы вампиров.

– Ты хочешь поиграть в шахматы? – спрашиваю я, не прикасаясь к фигурке, которая, как я теперь вижу, имеет разительное сходство с Далилой. Спасибо, не надо. Это мы уже проходили, и возвращаться к этому я не хочу. Особенно потому, что, если я буду играть оставшимися фигурами, изображающими вампиров, мне придется прикасаться к королю вампиров, а я по доброй воле не стану приближаться к Сайрусу, даже если речь идет всего лишь о мраморной фигурке. – Если да, то я буду играть драконами.

Неубиваемый Зверь мотает головой.

– Ты не хочешь играть в шахматы?

– Время на исходе. – Он тыкает воздух фигуркой королевы вампиров.

– Ты хочешь сказать, что у королевы вампиров время на исходе? Знаешь, меня это совсем не беспокоит.

На этот раз горгулья вздыхает, как будто он разочарован тем, что я никак не пойму, чего он хочет от меня. Но надо признать – его бессвязная манера выражаться отнюдь не облегчает дела. Впрочем, чему тут удивляться? Если бы я провела тысячу лет на цепи в пещере, регулярно отбиваясь от сверхъестественных существ со всех концов света, которые приходили туда, чтобы убить меня, я бы, наверное, тоже утратила умение говорить и связь с реальностью.

Однако если это действительно так, то надежда понять его становится еще меньше. Ведь если тысячелетняя изоляция свела его с ума, то как вообще можно принимать всерьез то, что он пытается мне сказать?

Теперь вздыхаю уже я сама. Ситуация становится все кошмарнее и запутаннее.

– Грейс.

Он произносит мое имя так настойчиво – и так веско, – что я вся обращаюсь в слух.

– Будь осторожна. Берегись.

Скажи мне что-нибудь такое, чего я не знаю.

– Знаю. Я веду себя осторожно. Поверь мне, мы все очень осторожны, когда речь идет о Дворе вампиров. Сайрус…

– Нет! – Он прищурившись смотрит на меня, а затем с такой силой ударяет по шахматному столику фигуркой королевы вампиров, что, кажется, она разлетится на куски. Но с ней ничего не происходит – от нее даже не откалывается край.

Это кажется мне зловещим. Не хватало еще, чтобы Далила оказалась такой же несокрушимой, как Сайрус.

– Ты говоришь о королеве? – спрашиваю я, протянув руку к фигурке. – Нужно опасаться Далилы?

Я ожидаю, что теперь, когда он высказался, он отпустит фигурку, но он продолжает держать ее даже тогда, когда я тоже обхватываю ее. Наши пальцы соприкасаются, и сквозь меня вдруг проходит странный электрический разряд, который заставляет меня инстинктивно потянуться к платиновой нити моей горгульи. Но прежде чем я успеваю схватиться за нее, меня так ударяет током, что мое дыхание пресекается.

Поначалу я думаю, что это просто статическое электричество, ведь так бывает, когда два человека касаются друг друга. Но со мной такого не бывало с тех пор, когда я впервые превратилась в горгулью – превратилась случайно.

Я собираюсь отнять руку с нервным смехом и попытаться пошутить, но уже поздно. Он опять превращается в камень, и, опустив взгляд, я вижу, что в камень превратилась и я, и наши уже каменные руки продолжают держаться за королеву вампиров.

Глава 8. Полный дурдом

Мне знакомо это чувство.

Это похоже на превращение в камень и в то же время не похоже. Обычно, становясь горгульей, я испытываю странное покалывание, начинающееся в моих ступнях. Затем очень быстро оно охватывает мои ноги и руки, после чего я начинаю ощущать его во всем теле – это похоже на слабые электрические импульсы, которые обостряют мои чувства вместо того, чтобы притуплять их. Я острее чувствую, как бьется мое сердце, как наполняются воздухом легкие, как по жилам бежит кровь. Обостряется и мое восприятие: я вижу и чувствую все, время замедляется, а мои реакции ускоряются.

Но сейчас все не так, совсем не так.

Превращение происходит так же быстро, но теперь я чувствую каждую клеточку тела, чувствую, как электричество захватывает каждое нервное окончание, и это не слабое покалывание, а резкие удары. Боль атакует ноги, руки, грудь, плечи, и она почти невыносима. Когда она доходит до головы, я открываю рот, чтобы закричать, но уже поздно. Мое тело обратилось в сплошной камень, и он заглушает крик.

Мои чувства так перегружены – я так ошеломлена, – что мне только через секунду удается восстановить дыхание, а на то, чтобы разобраться что к чему, у меня уходит еще несколько секунд. Хотя я по-прежнему понятия не имею, что сейчас произошло и где я нахожусь – здесь или где-то еще. Оглядываясь по сторонам в попытке найти ответ хотя бы на один из этих вопросов, я обнаруживаю, что могу видеть не дальше, чем три фута от моего лица. Все остальное окутано туманной пеленой.

Сначала мне кажется, что я здесь одна, и меня охватывает паника, а в голове начинает роиться множество возможных сценариев. Что, если это какая-то ужасная ловушка, которую Сайрус расставил для меня вместе с этим человеком? Что, если он с самого начала хотел, чтобы мы освободили Неубиваемого Зверя, только чтобы залучить меня сюда?

Но когда я оборачиваюсь и в нескольких футах от себя вижу Неубиваемого Зверя в его человеческом обличье, ко мне возвращается способность мыслить здраво. Неубиваемый Зверь ненавидит Сайруса – ненавидит не меньше, чем его ненавидит Хадсон, а может быть, и больше. Король вампиров посадил его на цепь в пещере и продержал там тысячу лет, так что теперь, когда он наконец свободен, он ни за что не станет ему помогать. Я никогда в это не поверю.

Подумав об этом, я делаю несколько шагов в сторону древней горгульи – сейчас он сидит на корточках. Подойдя ближе, я вижу, что он так же ошеломлен, как и я – а может быть, даже больше. Его глаза широко распахнуты, рот слегка приоткрыт, и он трогает пальцами сверкающий пол под нашими глазами.

– Это реально? – шепчет он, ощупывая пол вокруг себя.

– Я собиралась задать этот вопрос тебе, – говорю я, наблюдая за тем, как по его обеспокоенному лицу разливается улыбка – я вижу его улыбающимся впервые с тех пор, как мы встретились.

Это удивительная улыбка, и она полностью преображает его. Благодаря ей он выглядит моложе, красивее, сильнее и горделивее. Когда он выпрямляется, это впечатление усиливается. Теперь он уже не тот изнуренный и потерянный Неубиваемый Зверь, которого мы встретили на острове. Нет, этот человек представляет собой нечто совершенно иное.

Нечто величавое.

Нечто могучее.

Роста в нем шесть футов шесть дюймов – он выше, чем Хадсон и Джексон, и шире их в плечах. Его мускулистые руки туго обтянуты рукавами черной рубашки, поверх нее надета черно-серая бархатная туника, доходящая до середины бедра. Его ноги облегают черные рейтузы, он обут в черные сапоги, и, когда он проводит рукой по тонкому бархату, до меня доходит, что я вижу.

Это горгулья в свои золотые годы – до того, как Сайрус заманил его в ту пещеру и превратил в Неубиваемого Зверя. И внезапно – это как удар в грудь – я понимаю, кто он. Кем он должен быть. Этот красивый величавый человек, одетый в богатое платье, которому тысяча лет, не кто иной, как король горгулий. Истинный правитель Двора горгулий, на который я претендовала во время турнира Лударес. Истинный хозяин Короны, которая сейчас красуется на моей ладони.

И внезапно я ловлю себя на том, что понятия не имею, что мне ему сказать. И не следует ли мне отвесить поклон. К счастью, сам он не страдает от такой проблемы. Осмотрев себя и одернув свою тунику, он снова оглядывается по сторонам.

– Хорошая работа, Грейс, – говорит он. – Молодец.

Он говорит с сильным акцентом, но я не могу определить, с каким. Это знакомый английский акцент – не британский, как у Хадсона, не австралийский, как у некоторых из моих любимых актеров, и определенно не американский, но все равно знакомый.

– Вряд ли это моя заслуга, – честно говорю я. – Ведь я совершенно не представляю ни где мы находимся, ни как мы сюда попали.

Его улыбка становится еще шире.

– Ты действительно не понимаешь, где мы находимся?

Я оглядываюсь, всматриваясь в туман, но почти все, что находится дальше, чем в трех футах, окутано тайной.

– Не имею ни малейшего понятия.

– Жаль, что мы дошли до такого. – Он с легкой грустью качает головой, затем машет рукой, и туман рассеивается, так что я наконец вижу, что скрывала его пелена. – Моя дорогая Грейс, добро пожаловать ко Двору горгулий.

Глава 9. Может ли гугл перевести язык горгулий?

Ничего себе.

Наверняка он шутит, не так ли? Не можем же мы в самом деле находиться при Дворе горгулий.

Но, оглядывая этот великолепный двор, я не могу не думать, что он говорит правду. Под ногами у меня мраморные плиты, а над ними, по обе стороны затейливой ограды из золота и драгоценных камней, высятся такие же колонны. Все это – часть парадного входа большого и очень нарядного средневекового замка.

В общем, такой антураж вполне логичен, если учесть, что король горгулий провел в заточении больше тысячи лет. По словам Флинта, Двор драконов с годами менялся и адаптировался к новым условиям, так что сейчас он находится в одном из самых дорогих небоскребов Нью-Йорка. Но поскольку король горгулий был в заточении, а остальные горгульи погибли, Двор горгулий застыл во времени.

Должно быть, мы каким-то образом оказались внутри его воспоминаний и видим великолепие Двора, каким он его видел в последний раз. От этой картины у меня ноет сердце: таким мог бы быть Двор горгулий, если бы не Сайрус.

– Он прекрасен, – говорю я, глядя на этот огромный замок – он по крайней мере в два раза больше Кэтмира. Он выглядит так величественно, что мне ужасно хочется написать его.

Мы стоим во дворе перед замком, но, оглядевшись по сторонам, я обнаруживаю, что и за мной, и передо мной есть много чего еще. Здание окружено огромным рвом, через который перекинут большой подъемный мост, по периметру тянется исполинская каменная стена высотой не меньше семидесяти пяти футов – надо думать потому, что большинство сверхъестественных существ способны чертовски высоко прыгать.

Сам замок тоже имеет внушительный вид: стены венчают каменные зубцы, по углам высятся большие круглые башни.

Здесь полно окон самых разных форм и размеров – мои скромные познания о средневековых замках не позволяли представить такого разнообразия. Но витражи выглядят куда примитивнее, чем можно было бы ожидать. Конечно, я не знаю, на какое время пришелся расцвет витражного искусства. Возможно, тысячу лет назад эти витражи считались очень сложными и изысканными.

В общем и целом замок выглядит так, будто в свое время он соответствовал всем средневековым стандартам.

– Это и есть твой Двор? – спрашиваю я, кружась вокруг своей оси, чтобы все рассмотреть. – Ты – король горгулий и сам построил этот замок?

– Да. Кстати, меня зовут Алистер, – отвечает он, говоря как образованный культурный человек, а не так, как прежде. – Но ты ошиблась, этот Двор не мой. – Он улыбается, беря мою руку с тату Короны. – Это твой Двор, моя дорогая Грейс. Он больше мне не принадлежит.

От этой мысли у меня подкашиваются коленки. Когда я представляла себе, как устрою Двор горгулий на те деньги, которые достались мне во время празднования Дней сокровищ, то думала о чем-то куда менее грозном и величественном. Я представляла себе место, в котором девушка, родившаяся и выросшая в Сан-Диего, могла бы чувствовать себя комфортно.

Я поднимаю взгляд на замок. В нем нет ничего комфортного – все буквально кричит о роскоши и угрозе.

– Но ты король, – говорю я ему, изо всех сил стараясь не обращать внимания на то, как Корона жжет мою ладонь. – И все это принадлежит тебе.

– Я был королем. – В его улыбке сквозит сожаление, но не печаль. – Теперь Двором горгулий правишь ты, а значит, этот замок – этот Двор – принадлежит тебе, и ты можешь делать с ними все, что пожелаешь.

У меня падает сердце. Вся эта история с Двором горгулий становится реальной, слишком реальной, несмотря на то, что мы с ним единственные горгульи на Земле. Если мы сумеем победить Сайруса, то мне придется занять место в Круге, и меня это пугает.

– Поэтому ты и перенес меня сюда? – спрашиваю я, пытаясь уложить все это в голове. – Чтобы показать мне, чем я владею?

Алистер смеется.

– Мне жаль разочаровывать тебя, Грейс, но это не я перенес тебя сюда, это ты перенесла сюда меня. И я так этому рад. Это… – Он замолкает, оглядывается по сторонам и снова проводит рукой по богатому бархату своей туники. – Приятно вновь очутиться тут, пусть даже ненадолго.

– Я не понимаю. Как это? Как я могла перенести тебя сюда? Я даже не знала, что это место существует…

– И тем не менее ты смогла доставить нас сюда. Это впечатляет, очень впечатляет. – Он качает головой, и на его лице отражается восхищение. – Ты намного, намного сильнее, чем я полагал, хотя я отнюдь не считал тебя слабой.

Должно быть, моя растерянность написана на моем лице, потому что Алистер машет рукой.

– Давай пройдемся, и я попытаюсь ответить на все твои вопросы.

– Их у меня много, – замечаю я, и мы идем по этому огромному древнему двору, как будто у нас здесь послеобеденное чаепитие, как будто сейчас не раннее утро и мы не знаем, что скоро на нас нападут Сайрус и его воинство, чтобы попытаться уничтожить все, что нам дорого. – Начать хотя бы вот с чего – как тебе удается разговаривать здесь с такой легкостью? Ведь обычно, когда ты говоришь со мной, это стоит тебе немалых усилий.

Он надменно поднимает бровь, и я быстро извиняюсь, всплеснув руками:

– Я не хотела тебя обидеть.

– А я и не обиделся, – отвечает он. Но его лицо остается суровым, и он по-прежнему щурит глаза.

Однако перемены, произошедшие в нем, просто невероятны. Да, я понимаю, что он был заточен в камне тысячу лет, и это оставило на нем ужасные следы. Он определенно внушал страх, будучи Неубиваемым Зверем. Но теперь в этом короле горгулий, в этом Алистере есть нечто куда более угрожающее.

Мы проходим еще несколько ярдов, и каблуки на сапогах Алистера громко стучат по полированному мрамору. Я уже начинаю думать, что он не ответит на мой вопрос, несмотря на свое обещание, когда он говорит:

– Управлять нашим народом нелегко. Такая власть налагает на тебя множество обязательств – как по отношению к миру, так и к нашим людям. И одно из этих обязательств заключается в том, чтобы оставаться открытым для них – всегда.

Он делает медленный долгий вдох и продолжает:

– Горгульи были созданы идеальными миротворцами, способными установить равновесие между обыкновенными людьми и сверхъестественными существами. И один из наших особых талантов, как ты наверняка уже поняла, это способность общаться друг с другом при помощи телепатии. Она позволяет нам координироваться во время конфликтов и более эффективно нести дозор.

То, что он говорит, имеет смысл, подобный вывод можно было сделать и из рассказа Карги, но мое сердце все равно начинает биться быстрее – ведь я наконец узнаю больше о том, что значит быть горгульей – притом от такой же горгульи, как я сама.

Он продолжает:

– На небольшом расстоянии общаться телепатически могут все горгульи. Так можно координировать действия боевого подразделения. Разумеется, есть несколько командиров, способных общаться на гораздо больших расстояниях. – Он поворачивается и смотрит мне в глаза. – А горгульи королевской крови могут говорить со всеми нашими, независимо от расстояния. Это наш народ, и мы можем слышать их всегда, когда нужны им. Это одновременно и дар, и бремя.

Что ж, в теории это звучит красиво – король, имеющий такую тесную связь со своими подданными, что они могут обратиться к нему в любое время, чтобы привлечь его внимание. Однако легко себе представить, как это утомительно – каждый день, каждую минуту слышать тысячи голосов.

– Разве ты не можешь заглушить эти голоса? – спрашиваю я.

Он кивает.

– Мы можем их фильтровать. Но запертый в обличье горгульи на протяжении тысячи лет, я мало-помалу утратил контроль над этим даром, потерял способность заглушать голоса и отвечать. В моей голове постоянно звучат тысячи голосов, они умоляют меня помочь им, спасти их, освободить их. Кричат от муки, не понимая, почему я не пришел, почему не отозвался на их мольбы. – Его голос становится сиплым. – Столько голосов…

Это звучит ужасно.

И тут мне в голову приходит еще одна мысль. Такая ошеломляющая, такая трепетная, что мое сердце начинает бешено колотиться.

Откуда могут взяться эти тысячи голосов, не дающие ему мыслить ясно, если мы с ним единственные две горгульи, оставшиеся на Земле?..

Я собираюсь задать ему этот вопрос, но тут он вскидывает одну бровь и говорит слова, от которых у меня обрывается сердце, а голова идет кругом.

– Но ты наверняка сама знаешь, каково это, внучка. Должно быть, твое сознание тоже переполняют голоса Армии горгулий, да?

Глава 10. Переверни мой мир

В этом заявлении столько всего, что надо расшифровать, что я даже не знаю, с чего начать.

Внучка? Армия горгулий? Я тоже должна слышать их голоса? Голоса существ, которые, как все думают, мертвы? От одной этой мысли к горлу подступает тошнота. Что же мне на все это сказать? И что мне делать с моим сердцем, перешедшим в режим свободного падения, когда он произнес слово «внучка»?

Впрочем, пожалуй, я знаю, с чего начать. Само собой, упоминание об Армии горгулий, которая должна говорить со мной – и которая существует – это чертовски важно, но лично для меня это совсем не так важно, как то, что король горгулий – мой дед? – сказал перед этим.

– Внучка? – спрашиваю я, едва не поперхнувшись этим словом по множеству причин – во-первых, у меня никогда не было ни дедушек, ни бабушек. Мои родители сказали, что они умерли задолго до моего рождения.

А во-вторых, как король горгулий – король горгулий – может быть моим дедом? Ведь последнюю тысячу лет он сидел на цепи в пещере, а моим родителям было лишь немного за сорок, когда они погибли. Так что это не имеет смысла. Впрочем, в настоящий момент вся эта история не имеет смысла, включая утверждение Алистера, что это я перенесла нас обоих ко Двору горгулий.

– Нет, ты, конечно, не приходишься мне родной внучкой, но ты определенно мой потомок – правнучка со многими «пра», и у тебя точно есть дар.

Ну хорошо, если я его прапрапра – и так далее – внучка, то это все-таки имеет смысл. Но почему он уверен, что мы с ним родня? Ведь у меня нет ни его орлиного носа, ни его серых глаз. Я думаю о том, насколько король горгулий внушителен и полон достоинства, в то время как я обычно чувствую себя бестолочью, и моя кожа под мятым худи начинает зудеть от прилива адреналина.

Теперь мы идем вдоль края двора, через каждые несколько футов здесь высажены розовые кусты. Похоже, эти кусты находились в спячке, но как только мой прапрапра – этих «пра» слишком много, чтобы их можно было сосчитать – дедушка проходит мимо, они оживают. Это невероятно, и я начинаю гадать, не связано ли это с магией земли, которая подвластна горгульям и которую я только недавно начала понимать. Это напоминает мне кое о чем…

– Что ты имел в виду? – спрашиваю я, когда оживает еще один розовый куст – на нем расцветают розы такого необычного ярко-кораллового цвета, что я улыбаюсь, несмотря на серьезность ситуации. – Когда сказал, что у меня точно есть дар?

– Я был сопряжен с твоей бабушкой почти две тысячи лет, и я не могу не узнать ее дар. И ты, моя дорогая, определенно наделена им. – Он подмигивает. – А кроме того, ты настоящий боец. Ты, как и я, смела, и у тебя такая же сильная воля.

Я совсем не уверена, что это так, ведь, как правило, не я выбираю свои битвы, а они выбирают меня. Я не убегаю от них, но и не ищу их. Просто в этом новом для меня мире так много существ, желающих мне смерти. А поскольку я не хочу умирать… мне остается только сражаться. Но сейчас не время обсуждать мои боевые инстинкты, ведь мой дед только что взорвал еще одну бомбу.

– Значит, у меня есть и бабушка?

– Конечно, есть. И она потрясающая женщина, самая храбрая и упрямая из всех, которых я когда-либо знал. – Он окидывает меня взглядом. – Я хочу сказать, знал до сих пор.

Кажется, ему хочется что-то добавить, но вместо этого он делает паузу и смотрит перед собой невидящим взглядом, как будто ищет что-то внутри себя. Я начинаю думать о том, что он сказал мне, когда отдал Корону – с каким жаром говорил о той женщине. Значит, это и есть моя бабушка? Но в таком случае как она может быть жива, если Алистер и я – последние горгульи на планете?

Я хочу спросить его об этом, но тут он облегченно вздыхает, и его расфокусированный взгляд снова становится осмысленным.

– Она все еще жива. Я знал, что она должна быть жива, но поскольку ты ничего о ней не знаешь, я испугался… – Он мотает головой, словно затем, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. – Но с ней все в порядке. Тебе надо будет познакомиться с ней. Возможно, ты сможешь взять меня с собой. Она сердится на меня вот уже тысячу лет, но я знаю – она скучает по мне. И мне тоже очень, очень ее не хватает.

– Она жива? – спрашиваю я, и меня охватывает волнение. – Значит, на свете есть еще одна горгулья? А я считала, что мы единственные.

На лице Алистера отражается изумление.

– Начнем с того, что твоя бабушка укусила бы тебя – или превратила во что-то склизкое, – если бы хотя бы заподозрила, что ты приняла ее за горгулью. Она любит меня, но смотрит немного свысока на нас, существ из камня.

Он смеется, закатив глаза, и на мгновение у него делается мальчишеский вид – сейчас он совсем не похож на измученного Неубиваемого Зверя, которого мы так старались освободить. И я смеюсь вместе с ним.

Но затем он становится серьезным.

– Твоя бабушка – моя пара, любовь всей моей жизни.

Мое сердце разрывается от мысли о том, чего он не сказал – что он провел в разлуке со своей парой тысячу лет. Я думаю о Хадсоне, о том, какой защищенной и счастливой чувствую себя в его объятиях, а затем начинаю думать о том, каково бы мне было в разлуке с ним. В разлуке не на день или два, а на целую вечность.

Это тяжело, это невозможно даже представить. И из-за этого я еще больше сочувствую Алистеру и его паре, кем бы она ни была.

Он пытается сморгнуть слезы, чтобы скрыть их от меня.

– Как ты думаешь, ты смогла бы доставить ее сюда, к нам? Хотя бы ненадолго? Мне так ее не хватает.

– Я… – Мой голос срывается, и я откашливаюсь, пытаясь придумать, что ответить ему. Я бы с удовольствием доставила ее сюда, если бы знала, где мы сейчас находимся. Или где находится она. Или как я перенесла нас обоих в это место, которого никогда прежде не видела и о существовании которого даже не подозревала.

– Я была бы рада это сделать, – наконец говорю я, потому что это правда. – А ты знаешь, где сейчас твоя пара?

– Нет, не знаю. Я просто предположил, что она уже смогла отыскать тебя… – Он замолкает, тяжело вздохнув. – Что ж, жаль. Я очень надеялся, что увижу ее сейчас, а не потом. Она приглушала голоса в моей голове, когда никто другой и ничто другое не могли этого сделать. И я надеялся, что она сделает это, чтобы я смог помочь тебе разработать стратегию для предстоящей битвы.

Эти слова ошеломляют меня.

– Значит, только она может заглушить эти голоса? – спрашиваю я.

– На данный момент да, – мрачно отвечает он.

– Несмотря на то, что они мертвы? Они все равно разговаривают с тобой?

– Мертвы? – На его лице отражаются растерянность и обида.

– Я хочу сказать, что они исчезли. – Я быстро меняю галс, потому что мне совсем не хочется обидеть его. – Несмотря на то, что они исчезли?

На сей раз у него делается озадаченный вид.

– Горгульи никуда не исчезали, моя дорогая. Они окружают нас со всех сторон и не перестают говорить ни на миг.

Теперь растеряна уже я сама.

– Что ты хочешь этим сказать? В каком смысле они окружают нас со всех сторон?

Возможно, столько лет в изоляции повредили его рассудок больше, чем я думала.

– Они окружают нас со всех сторон, – повторяет он и машет рукой, словно зазывала на карнавале.

Затем он протягивает руку к огромным деревянным дверям замка, к которым мы идем, и распахивает их. За ними оказывается еще один двор, еще более просторный. И там я вижу десятки горгулий, и каждая держит в руках массивный меч и еще более массивный щит.

Глава 11. Легкие, как перышко, твердые, как камень

От изумления я разеваю рот. Я много месяцев думала, что я единственная горгулья, оставшаяся на земле, и вот теперь – прямо передо мной – их столько, что они целиком заполнили двор размером почти с футбольное поле.

– Они… они настоящие? – спрашиваю я, с трудом выдавливая слова из внезапно сжавшегося горла. Я ошеломлена – приятно ошеломлена, – обнаружив, что на свете я не одна такая, что здесь много таких, как я.

Я люблю Хадсона, и Джексона, и Мэйси, и Флинта – и всех остальных моих друзей – и знаю, что мне всегда найдется место среди них. Но это не значит, что мне никогда не хотелось быть такой же, как они, столь же уверенной в том, что я собой представляю в мире, который постоянно переворачивает меня вверх тормашками. Да, у всех их есть свои заботы и сложности, но у них хотя бы нет проблем с самоидентификацией. Хадсон – вампир до мозга костей, во Флинте все буквально кричит, что он дракон. А Мэйси явно ведьма.

А главное, они знают, что это значит: что они умеют делать, что им по силам и что они могут выдержать.

Что до меня… несколько месяцев назад я могла бы сказать, что точно знаю, кто я такая. Я и теперь знаю – по большей части. Я люблю искусство, старые фильмы, историю и Гарри Стайлза, «Доктор Пеппер», а еще мне нравится часами танцевать. Прежде чем погибли мои родители, я подумывала о том, чтобы поступить в Калифорнийский университет в Санта-Крусе, чтобы стать океанологом и изучать сохранение морской среды. Теперь же я живу на Аляске – и останусь здесь еще на какое-то время. Я не знаю, что произойдет в ближайшие десять минут, не говоря уже о ближайших четырех годах. И я горгулья. Это клево – правда клево, причем по множеству причин. Мне это очень нравится. Но сейчас, когда я стою перед двором, полным таких же сверхъестественных существ, как я, до меня доходит, что до этого момента какая-то часть меня чувствовала себя одинокой. Какой-то части меня хочется иметь того, с кем можно было бы сверять часы, с кем можно было бы разговаривать обо всем том, что творится внутри меня, и кто понимает, каково это – быть горгульей.

И сейчас я вижу перед собой множество тех, кто понимает, каково это. Они знают нашу историю и знают, на что мы способны. Я с ними еще не знакома и, возможно, не познакомлюсь, но раз они существуют, то я могу чувствовать себя немного меньше одинокой.

– Да, моя дорогая девочка, они настоящие. – Алистер снисходительно улыбается мне. – И те горгульи, которых ты видишь, это всего лишь капля в море, на свете существует намного больше горгулий – целая армия. Все они только и ждут возможности вернуть себе имя и честь. Они жаждут отвоевать свое место в мире под предводительством своей королевы. Своего командира.

Мое сердце трепещет. Я уже почти привыкла к мысли о том, что я горгулья, и, возможно, даже к тому, что я стала главой Двора горгулий и членом Круга. Но так было тогда, когда я считала, что других горгулий не осталось. И вот теперь я узнаю, что в мире множество горгулий, что я должна быть их королевой – их командиром, – и это просто не укладывается в моей голове. Хорошо, что пока нас никто из них не заметил. Ведь мне нужно какое-то время, чтобы все это переварить.

– Ты хотела бы познакомиться с некоторыми из них? – спрашивает меня Алистер.

– Я могу с ними познакомиться? – Мое сердце начинает биться еще быстрее. – Я могу с ними поговорить?

– Разумеется. Ведь ты как-никак королева горгулий.

– Но, если я их королева, – говорю я, позволив ему провести себя через двери, покрытые искусной резьбой, – тогда кем же это делает тебя?

Похоже, мои слова заставляют его призадуматься, и поначалу мне кажется, что он мне не ответит. Но тут он смотрит на меня искоса и говорит:

– Надеюсь, твоим доверенным советником.

Массивные двери затворяются за нами со зловещим стуком, и я невольно начинаю думать, что не только Алистеру недостает сейчас своей пары. Было бы здорово, если бы сейчас рядом со мной появился Хадсон, чтобы прикрывать мою спину, ведь я оказалась в ситуации, которой никогда себе не представляла и к которой никогда не готовилась.

Алистер делает еще несколько шагов вперед, и я следую за ним, переводя взгляд с одной группы горгулий на другую. Хотя все они вооружены и находятся в каменном обличье, оружие не обнажено. Они стоят группами по двое, иногда по трое или четверо. Все они высоки и мускулисты – и намного крупнее, чем я, – но среди них нет никого, кто был бы выше Алистера или более широкоплеч. Даже в своем прежнем обличье горгульи – не в обличье Неубиваемого Зверя – он на целую голову выше большинства из них.

Здесь есть только одна горгулья в человеческом обличье – высокий мужчина, стоящий впереди. Он одет примерно так же, как и Алистер – в тунику и рейтузы, – но его платье выдержано в изумрудно-зеленых и золотистых тонах, а не в черных и серых, как у Алистера. Он также единственный, кто не вооружен.

Однако, когда он кричит «Приготовиться!», все во дворе тотчас закрываются щитами и вскидывают мечи.

Я ожидаю, что сейчас раздастся звон стали, ударяющейся о сталь, но несколько долгих секунд проходит в тишине, затем мощный мужчина зычно кричит:

– Айонсаф!

Я понятия не имею, что означает это слово, но это явно та самая команда, которой ждали горгульи. Его крик все еще отдается эхом по двору, когда горгульи начинают тренировочные бои, ударяя мечами о мечи или щиты, прыгая, кружась и даже делая сальто в воздухе. Эти горгульи огромны, тяжелы, однако движутся так, будто их тела сделаны из перьев, а не из камня.

Высокая крепкая девушка выкрикивает что-то на языке, которого я не понимаю, одновременно с силой опуская свой меч на своего противника. Он подставляет край своего щита, но, когда меч ударяется о щит, она резко поворачивается, прыгает, крутясь в воздухе, и в конечном итоге, описав мечом дугу, бьет его клинком плашмя по спине. Он отлетает и растягивается на земле, закрывшись щитом, а она опять заносит меч. В последний момент она улыбается, вкладывает меч обратно в ножны и протягивает ему руку, чтобы помочь встать. Он закатывает глаза, говорит что-то на незнакомом языке, и она, запрокинув голову, смеется. Еще несколько секунд – и они оба принимают человеческое обличье.

Она негритянка с золотисто-коричневой кожей и короткими волосами, заплетенными во множество красивых косичек.

– Ты все еще считаешь, что я дерусь как девчонка? – насмешливо спрашивает она.

– Прямо в точку, – отвечает он с индийским акцентом. – Жаль, что сам я дерусь не так, как ты. – Он начинает делать какое-то замысловатое движение мечом, затем обрывает его. – Послушай, ты покажешь мне, как ты проделала этот свой приемчик, это движение запястьем?

– Само собой.

Когда она начинает демонстрировать ему фехтовальный прием, я перевожу взгляд на другую группу. Она состоит только из горгулий-мужчин, они без преувеличения огромны – каждый как два игрока в американский футбол – и вооружены массивными мечами и щитами. Сейчас двое из них сражаются против третьего, самого крупного. И он побеждает обоих.

Алистер и я стоим и смотрим на тренировку. Мужчина в зеленом, который с самого начала был в человеческом обличье, переходит от одной группы к другой, раздавая советы и отпуская критические замечания: «осторожнее, осторожнее», «поворачивай запястье, когда выполняешь этот прием», «не опускай плечо», «повернись на пятке». Кажется, ничто не укрывается от его орлиного взора.

Каждая горгулья, к которой он обращается, старается выполнить его указание тут же, едва только он отходит. Это потрясающе.

– Кто это? – наконец спрашиваю я Алистера, когда мужчина в зеленом начинает обходить двор по третьему кругу.

– Это Честейн. Он был моей правой рукой, сколько я себя помню. – Алистер замолкает и задумчиво смотрит на своего старого друга. – А теперь, видимо, стал твоей. Ты хочешь с ним познакомиться?

Вот это да. Это быстро становится все более и более реальным. Я делаю долгий выдох и говорю то единственное, что могу сказать.

– Да, конечно. Очень хочу.

Ведь королеве действительно нужно знать, кому она может доверять. Не так ли?

Глава 12. Много рока и немного ролла

– Честейн! – зовет Алистер, подзывая его рукой. Мужчина в зеленом дает одной из групп еще несколько указаний, на сей раз на том же самом незнакомом языке, затем поворачивается к Алистеру – и его глаза округляются от изумления.

– На каком языке они говорят? – спрашиваю я, ожидая, пока Честейн подойдет к нам.

Алистер поднимает брови.

– На английском?

Я смеюсь.

– Я знаю, что они говорят по-английски. Но они также разговаривают на каком-то другом языке. На каком?

– О, дитя мое, это гэльский. Ты его не узнала?

– Гэльский? – Я удивленно оглядываюсь по сторонам. Как только я повторяю это слово, все встает на свои места – теперь понятно, почему акцент Алистера кажется мне таким знакомым. Неудивительно, что его речь так похожа на речь Нила Хорана. Он ирландец. – Значит, мы в Ирландии?

– Да, – отвечает Алистер, продолжая глядеть Честейну в глаза, пока тот, широко шагая, приближается к нам. – А если точнее, то в графстве Корк.

– Корк? – Я призываю на помощь свои довольно неглубокие знания географии Ирландии. – Это графство находится у моря, да?

– Да, у моря. Разве ты не слышишь его? – спрашивает Алистер. – Мы на побережье.

Поначалу я не понимаю, о чем он, поскольку ничего не слышу, но тут во двор входят еще две горгульи. И едва они отворяют тяжелые деревянные двери, как мне становится ясно, о чем он говорил. Я слышу его – шум волн, снова и снова ударяющихся о скалы.

Мы на берегу океана! А если не океана, то по крайней мере моря. Я уже много месяцев не была в такой близости от большой воды, и мне ужасно хочется выбежать из этого замка и побежать к побережью. Я так давно не была на пляже, а теперь, когда он здесь, рядом, и я могу на нем постоять – могу коснуться воды, – я не могу думать ни о чем другом.

Но в этот момент Честейн подходит к нам, и они с Алистером обнимаются и хлопают друг друга по спине. Затем Честейн говорит:

– Мой король, я думал – мы все думали, – что с тобой случилось худшее. Тебя не было так долго, но мы никогда не теряли надежды.

Мои глаза округляются, когда до меня доходит, что никто здесь не знал, что произошло с Алистером, что на него тысячу лет велась охота и что он все это время сидел на цепи в пещере на необитаемом острове, не имея возможности вернуться к своему народу. Я даже представить себе не могу, что чувствуют все эти горгульи, увидев его сейчас, узнав, что он жив и вернулся к ним, и гадая, почему он так долго отсутствовал.

Улыбка в глазах Алистера гаснет.

– Мне очень жаль, что меня не было так долго. Особенно после того, что с вами сделала моя пара. Просто знайте, что иначе было нельзя – теперь я это понимаю. Все, что произошло, произошло не без причины. А теперь, друг мой, надо поспешить, чтобы приготовиться к тому, что произойдет в ближайшее время.

– Мы готовы, мой король. Мы не пропустили ни одной тренировки с тех пор, как…

Они многозначительно переглядываются.

– Да, так вот, за мое спасение и возвращение мы должны благодарить эту юную леди. – Алистер поворачивается ко мне. – Честейн, это моя прапрапра… – Он смеется. – Знаешь, что? Я просто забуду, сколько этих самых «пра» нас разделяет, и буду называть ее внучкой. Это моя внучка Грейс, новая королева Двора горгулий. Грейс, это Честейн, мой самый старый и лучший друг. Он много веков был моим заместителем и вторым командиром самой великой армии, которую когда-либо видел свет. Не стесняйся обращаться к нему в любое время, Грейс, если у тебя возникнут вопросы относительно твоей армии.

Глаза Честейна широко раскрываются. Я не знаю, потому ли это, что я внучка Алистера, или потому, что он потрясен его заявлением о том, что теперь Двором горгулий правлю я – так же потрясен, как была потрясена я сама, узнав, что на свете есть множество горгулий и что у меня есть подданные.

Как бы то ни было, чтобы не показывать свое удивление, он наклоняет голову и отвешивает мне низкий поклон. Все горгульи во дворе прерывают тренировку, поворачиваются к Алистеру и ко мне – и тоже падают на колени в глубоком поклоне.

Все это чертовски странно.

Глава 13. Время – не единственная вещь, которая искривлена

– Для меня честь познакомиться с тобой, моя королева.

– А для меня честь познакомиться с тобой? – Мои слова звучат как вопрос, но не потому, что для меня это не честь, а потому что я чувствую себя не в своей тарелке, когда он зовет меня королевой.

Он протягивает мне руку, не переставая кланяться. Озадаченная, я хочу пожать его руку, но Алистер останавливает меня, покачав головой. Я недоуменно смотрю на него, и он с улыбкой поднимает свою собственную руку и показывает ее мне.

И тут я впервые замечаю, что он носит на пальце затейливое золотое кольцо с квадратным изумрудом размером с большую игральную кость. Он прекрасен – прозрачный, насыщенного зеленого цвета и явно очень дорогой. Я с ужасом смотрю, как Алистер снимает перстень с пальца и протягивает его мне.

– Что? – мой голос срывается уже во второй раз за последний час, когда я задаю вопрос, ответа на который очень боюсь. – Что ты делаешь?

Он бросает на меня укоризненный взгляд, который говорит мне, что мне в самом деле есть чего бояться, а затем берет мою правую руку и надевает кольцо на безымянный палец. Я ожидаю, что кольцо будет мне велико – руки Алистера намного крупнее моих, – и инстинктивно сжимаю ладонь в кулак, чтобы оно не соскользнуло. Но каким-то образом перстень оказывается мне впору. Он жутко тяжелый и такой большой, что им можно выбить глаз, но он определенно сидит на моем пальце, как влитой.

У меня обрывается сердце. Пусть формальной коронации еще не было, но что-то подсказывает мне, что это кольцо имеет не только символическое значение и что теперь обратной дороги нет. Этого не может быть, я к этому не готова. Этого не может быть. Эти фразы крутятся в моей голове, когда Честейн берет мою руку и целует кольцо. Мое кольцо.

Думаю, ничто никогда не внушало мне больший ужас, чем этот момент. Я не боялась так ни тогда, когда в одиночку сражалась на арене Лударес, ни тогда, когда была заперта в той жуткой тюрьме, ни даже во время битвы на острове Неубиваемого Зверя. Потому что быть королевой… это тяжелое бремя.

Это было тяжелым бременем и тогда, когда речь шла только обо мне. Теперь же, когда я должна править всеми этими горгульями, когда я несу ответственность за их безопасность, хотя мне с трудом удается защищать себя, это просто немыслимо, непостижимо. Однако кольцо надето на мой палец, и это значит, что мне необходимо это постичь.

Наконец – наконец – Честейн отпускает мою руку и выпрямляется.

Кажется, он ожидает, что я что-то скажу, но я понятия не имею, что мне надо говорить – что в этом случае велит обычай. Я говорю «спасибо», и Алистер смеется, а Честейн бросает на меня недоуменный взгляд.

Я пытаюсь понять, что еще тут можно сказать, но прежде чем мне что-то приходит в голову, Честейн смотрит на Алистера и говорит:

– Итак, старина, может, покажем ей, как это делается?

Поначалу у Алистера делается такой вид, будто сейчас он откажется от этого предложения, что бы за ним ни стояло, но затем он широко улыбается и отвечает:

– Непременно, старина.

И у них в руках вдруг оказываются мечи и щиты. Я едва успеваю сообразить, что происходит, и отбежать в сторону, когда Честейн наносит первый удар. Алистер вскидывает щит, чтобы отбить эту атаку, затем делает сальто – действительно делает сальто – в воздухе и, мгновенно приняв обличье горгульи, приземляется на ноги за спиной Честейна. И на сей раз дугу описывает уже его меч. В последнюю секунду Честейн уворачивается, тоже мгновенно превращается в горгулью и, кружась, выбрасывает вперед левую каменную ногу. Они бьются, сталь ударяется о сталь снова и снова. Оба полны решимости победить, и оба – отличные фехтовальщики, так что ни одному не удается получить преимущество над другим. Они катаются по земле, прыгают, летают, пытаясь застать друг друга врасплох.

Вскоре вокруг них собирается толпа других горгулий, свои мечи они вложили в ножны и громко подбадривают Честейна и Алистера. Меня окружают горгульи, все они вдвое крупнее меня, и все смеются, свистят и делают ставки на то, кто победит.

В конце концов я оказываюсь рядом с той крутой девицей, которая только что победила в схватке со своим спарринг-партнером, и она улыбается до ушей.

– Они просто невероятны, верно?

Я не сразу соображаю, что она обращается ко мне.

– Да, верно. – У меня округляются глаза, когда Алистер наносит удар мечом, от которого Честейн вылетает из условного круга, в котором они дерутся. Он летит так быстро, что я уверена – сейчас он собьет с ног нескольких горгулий, и готовлюсь к тому, что вот-вот раздастся оглушительный грохот.

В последний момент они успевают отскочить, и он приземляется в нескольких ярдах, у золотой ограды. На секунду у него делается огорошенный вид, затем на его лице мелькает выражение не то досады, не то смущения. Но он тут же вновь взлетает в воздух и приземляется, врезаясь в Алистера. Я ожидаю, что Алистер отскочит в сторону, но вместо этого он использует инерцию движения Честейна и отбрасывает его в другую сторону. На этот раз тот врезается в ограду, налетев на нее с такой силой, что в ней остается вмятина и из его легких вылетает весь воздух, а толпа горгулий начинает скандировать имя Алистера. Похоже, этот последний бросок сделал его победителем.

Кажется, Честейн хочет возразить, хочет встать и задать Алистеру жару, но, когда скандирование становится еще громче, Алистер раскланивается. Остальные горгульи бросаются к нему, и одна из них поднимает его руку, показывая тем самым, что он чемпион. Тем временем Честейн медленно поднимается с земли, отряхивается и ждет, когда толпа вокруг Алистера немного угомонится, после чего подходит, чтобы поздравить его. На его губах играет широкая улыбка, но в его глазах есть нечто такое, что я начинаю нервничать – и это еще до того, как он поворачивается ко мне, выгнув бровь, и говорит:

– Ну как, ты хочешь попробовать?

– Попробовать что? – недоуменно спрашиваю я.

К нам спешит еще одна горгулья, он держит в руках меч и щит.

– Вот. – Он протягивает их мне. – Попробуй и посмотри, подходят ли они тебе по размеру.

Все внутри меня восстает при мысли о том, что я должна взять эти щит и меч. Потому что, если я их возьму, это будет значить, что я планирую кого-то ранить – или даже убить. Или быть убитой.

– Я не… – Я не договариваю, пытаясь придумать, как объяснить мои колебания военачальнику, который наверняка видел много битв.

Честейн явно хочет услышать объяснение, он спрашивает:

– Что не?

– Я не… – Я замолкаю снова, по-прежнему не решив, что именно я хочу сказать. – Я не из таких королев.

– А из каких? – спрашивает Честейн. Его голос звучит спокойно, но видно, что он не в восторге от этого заявления. Более того, я могла бы поклясться, что на мгновение на его лице мелькнуло отвращение.

Однако это выражение тут же исчезает, как исчезают меч и щит, которые протягивал мне молодой парень-горгулья, а сам он уже спешит прочь.

А Честейн поворачивается и присоединяется к толпе горгулий, окружающих Алистера. Я терпеливо жду, когда их энтузиазм поутихнет, не зная, что мне говорить и что делать. Похоже, мне только и остается, что пребывать в роли стороннего наблюдателя.

Несколько минут Честейн выслушивает хаотичный поток добрых пожеланий, затем приказывает горгульям возобновить тренировку. И они, мужчины и женщины, достают из ножен мечи, берут щиты и вновь начинают практиковаться. Высокая девушка с косами бросается в бой и меньше чем через тридцать секунд опрокидывает своего противника на пятую точку.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, то вечером я не смогу даже ходить, не говоря уже о том, чтобы постоять вместо тебя в карауле, – предупреждает он, вставая на ноги.

– Не моя вина, что ты показываешь мне, что собираешься сделать, за целых три секунды до того, как делаешь это, – пожав плечами, отвечает она.

– Неправда! – возмущенно протестует он.

– Да ну? – Она снова поднимает свой меч. – Тогда почему я каждый раз валю тебя на землю?

Он что-то говорит, но я не слышу его слов, потому что Алистер вдруг громко говорит Честейну:

– Мы с тобой говорили не об этом!

Король горгулий подходит ко мне, он явно недоволен и даже немного расстроен.

– Пойдем, Грейс. Нам надо идти.

– Все в порядке? – спрашиваю я, идя вместе с ним по двору обратно к резным дверям.

– Все будет хорошо, когда… – Он обрывает речь и вздыхает. – Все хорошо.

– Ты уверен? – спрашиваю я, когда мы выходим за ворота замка, и я вижу море далеко внизу. Оно бушует, волны ударяются о скалы, и во мне просыпается тоска по дому, по Калифорнии, по пляжам, по моим родителям – тоска, которую я не разрешала себе испытывать уже очень давно. Эта тоска так остра, что у меня дрожат руки и ноет живот. Я стараюсь преодолеть боль… и смаргиваю откуда-то взявшиеся слезы. За последние несколько месяцев я узнала, что горе – это странная вещь. Ты никогда не знаешь, что накатит на тебя и насколько сильно ударит. Тебе ясно только, что это неизбежно произойдет.

– Ты уже слышишь их? – спрашивает Алистер.

Я недоумеваю.

– Слышу кого?

– Горгулий. Я надеялся, что, раз ты оказалась здесь, при Дворе горгулий, это, возможно, поможет тебе услышать их голоса.

– А, ты об этом. – Я подавляю свою печаль и прислушиваюсь, но не слышу ничего, кроме собственных мыслей. – Мне жаль, но нет, я их не слышу.

У него делается такой разочарованный вид, что я невольно чувствую себя виноватой, и это еще одна эмоция, которая сбивает меня с толку. Но прежде чем я успеваю придумать, каким образом мне следует извиняться за то, что он, видимо, считает моей слабостью, Алистер продолжает:

– Ничего, моя дорогая девочка. Я уверен, что ты во всем разберешься, когда встретишься со своей бабушкой. – Он берет меня за руку и заглядывает мне в глаза. – Нам надо приготовиться и многое сделать, а времени совсем мало. Ты должна позволить твоей бабушке помочь тебе. Сайрус не остановится ни перед чем, чтобы убить тебя, Грейс. Ты ключ ко всему. Пообещай мне, что навестишь ее.

Он отпускает мою руку прежде, чем я успеваю сказать ему, что понятия не имею, кто моя бабушка. И тут у меня возникает такое чувство, будто мы падаем. Хотя мои ноги ни на секунду не отрываются от земли.

И я снова оказываюсь в Кэтмире и держу в руке шахматную фигуру, а Алистер сидит напротив меня. Но король горгулий исчез, и его место занял очень растерянный Неубиваемый Зверь.

– Нет времени, – выдавливает он из себя, встав на ноги. – Должен найти пару.

Он бросается к выходу, распахивает дверь и улетает.

Я ошеломленно смотрю ему вслед. Такого я никак не ожидала. Ни того, что он улетит, ни всего того, что произошло раньше. Может, я просто все еще сплю. А может, все это было моей странной галлюцинацией. Во всяком случае, такое объяснение кажется более логичным, чем то, что с утра пораньше я каким-то образом перенесла Неубиваемого Зверя – нет, Алистера, бывшего короля горгулий – и себя саму ко Двору горгулий.

Но тут я опускаю взгляд и вижу на своей руке то самое золотое кольцо с изумрудом. Я уставляюсь на пустое кресло напротив меня, на шахматные фигуры, и у меня падает сердце. На свете есть другие существа, подобные мне, другие горгульи. Но сейчас я ощущаю себя точно так же, как когда мне сказали, что я последняя горгулья на земле – я чувствую себя одинокой.

Глава 14. Пора нам прекратить так терзать себя

Мне одиноко, однако у меня куча дел, и я поднимаю свой рюкзак с пола и иду обратно в комнату Хадсона. Если он проснулся после того, как я ушла, и не смог меня найти, то, вероятно, сейчас он психует. И, скорее всего, остальные психуют тоже.

И немудрено: если бы я – или кто-то из наших – вдруг исчез посреди всей этой катавасии, я бы перерыла здесь все. Мы переживаем опасные времена, и я чувствую себя виноватой, что вот так пропала, перенесшись ко Двору горгулий.

Решив успокоить Хадсона, который наверняка обыскивает сейчас Кэтмир, пытаясь найти меня, я достаю телефон, чтобы отправить ему сообщение, что со мной все в порядке… но тут обнаруживаю, что мы с Алистером отсутствовали всего пять минут. Это кажется мне странным, когда я вспоминаю, сколько всего мы видели при Дворе горгулий. Одна только схватка Алистера с Честейном длилась дольше пяти минут. Однако экран моего телефона говорит, что прошло восемь минут с тех пор, как я крадучись вышла из нашей с Мэйси комнаты.

Как странно.

Я снова смотрю на свой палец и вижу, как в свете стенных канделябров в форме драконов блестит гигантский изумруд.

Чертовски странно.

Я все равно решаю отправить сообщение Хадсону – лучше перебдеть, чем недобдеть, – но тут мне приходит сразу несколько сообщений. Я ожидаю, что это Хадсон спрашивает, все ли со мной в порядке, и удивляюсь, обнаружив, что в наш групповой чат написал Джексон. Он пишет, что родители Луки прибыли на несколько часов раньше, чем мы их ожидали, и тут я вдруг начинаю задыхаться. Я в очередной раз осознаю, что все это происходит на самом деле, что мы не сможем пробудиться от кошмара, как бы нам того ни хотелось.

Может, я не могу знать наверняка, что сейчас чувствуют родители Луки, но кое-что об их утрате мне известно, и мне становится физически плохо. Мне не по себе из-за того, что даже после всего, что произошло за последние семь месяцев, у меня такое чувство, будто я вернулась к тому, с чего начинала. С чего началась вся эта история.

Но речь тут вообще не обо мне, а о Луке и его родителях. И я никак им не помогу, если буду торчать здесь, балансируя на грани панической атаки. Мне надо взять себя в руки и выйти к ним – ради Луки, ради Джексона, ради Флинта.

С этой мыслью я направляюсь в главный холл Кэтмира и оказываюсь там в ту самую минуту, когда порог переступают мужчина и женщина. Их лица непроницаемы, но в глазах отражаются мука и неверие в то, что их сын действительно мертв. Джексон уже здесь, в вестибюле, а вместе с ним Мекай, Байрон, Рафаэль и Лайам. Это не удивляет меня – члены Ордена всегда обладали сверхъестественной способностью узнавать, когда они нужны и где в тот или иной момент находятся остальные.

Одна вещь меня все-таки удивляет – то, как хорошо выглядит Джексон. Для парня, который едва не умер двенадцать часов назад, вид у него на удивление цветущий, даже если принять во внимание то, что большинство сверхъестественных существ быстро поправляются. Темные круги под глазами, которые последние несколько недель неуклонно становились все заметнее, вдруг исчезли. Его кожа, болезненно серая в то время, когда он понемногу терял свою душу, вновь обрела здоровый цвет. А его тело, ставшее почти дистрофичным, за последние двадцать четыре часа как будто вновь обросло мышцами. Когда он пожимает руку сначала отцу Луки, а затем его матери, к моей печали примешивается облегчение, потому что впервые за очень долгое время мне начинает казаться, что с Джексоном все будет хорошо. А это для меня все.

– Простите меня, – говорит он. – Я не смог его защитить…

– Мы все не смогли, – перебивает его Мекай, и в его темно-карих глазах отражается скорбь. – Он был нашим братом, но мы не смогли его спасти. Прошу вас, простите нас.

Каждый из членов Ордена выходит вперед и выражает те же чувства, что и он. В ответ на каждое извинение родители Луки кивают, и, хотя на лице его матери видны следы слез, она не выказывает никаких эмоций, как и его отец. Не знаю, присуще это всем вампирам или только им, но от того, что они так хорошо владеют собой, все становится немного лучше… и немного хуже.

Они не говорят ничего такого, что показало бы, что они принимают извинения членов Ордена, но и не кричат на них. Вместо этого они просто смотрят на пятерых молодых вампиров печальным и вместе с тем оценивающим взглядом. Я не знаю, что именно они пытаются разглядеть, не знаю, нашли они это в их лицах или нет. Я знаю одно – их молчание заставляет меня нервничать, и меня охватывают те же опасения, которые высказывал на их счет Хадсон.

Хадсон входит в вестибюль в тот самый момент, когда Лайам заканчивает приносить соболезнования, и я чувствую, что он здесь, еще до того, как вижу его. Я поворачиваюсь к нему за секунду до того, как он обвивает рукой мою талию.

– С тобой все в порядке? – шепчет он, окидывая взглядом мою одежду, которую я сменила, и рюкзак, перекинутый через плечо.

– Да, настолько в порядке, насколько это вообще возможно, – отвечаю я, прижавшись к нему и повернувшись к родителям Луки.

– Где он? – наконец спрашивает отец Луки, и я осознаю, что после своего прибытия он заговорил впервые. Он так же высок и строен, каким при жизни был его сын. Теперь понятно, от кого Лука унаследовал свои рост и наружность, хотя вид у его отца изможденный и глаза запали.

– Мы положили его в одной из комнат для самостоятельных занятий, – отвечает Джексон, повернувшись, чтобы вести их туда.

– В комнате для самостоятельных занятий? – повторяет мать Луки, и в ее голосе звучит ужас.

Я ее понимаю, ведь кажется, что, положив ее сына в таком месте, мы отнеслись к его смерти без уважения.

Но в Кэтмире царит разгром, и очевидно, что выбор у Джексона был ограничен. К тому же это школа, а не правительственное здание. Так что вариантов у нас было бы немного, даже если бы Кэтмир был цел. К тому же весь персонал Кэтмира, за исключением Мэриз, похищен. Или того хуже.

Джексону все это известно, но он не оправдывается, хотя его плечи и горбятся при этих словах. И, на мой взгляд, это еще одно доказательство того, что он по-настоящему классный парень.

В конце концов родители Луки следуют за Джексоном, и мы делаем то же самое – сначала члены Ордена, а затем Хадсон и я. Мы идем в мрачном молчании, пока на полпути к нам не присоединяются Иден и Мэйси.

Из-за наших спин слышится шепот Иден:

– Где Флинт?

– Не знаю. Думаешь, он спит? – спрашивает Мэйси.

– Вряд ли его здесь нет потому, что он проспал, – мрачно говорит Хадсон. – Скорее всего, он просто не может добраться сюда. Пойду посмотрю, смогу ли я…

Он резко замолкает, поскольку в это мгновение к нам подлетает Флинт в драконьем обличье, зажав костыли в передней лапе и подобрав крылья, чтобы не задевать ими стены. Это такое неожиданное зрелище, что мы все застываем – все, кроме матери Луки, которая испуганно вскрикивает, когда он быстро пролетает над нашими головами, затем делает разворот и приземляется прямо за нами.

Глава 15. И ты, Мэриз?

Мгновение Флинт мерцает, затем его дракон исчезает в россыпи разноцветных искр, и вот он уже стоит перед нами в человеческом обличье.

Хотя стоит – это преувеличение. Он балансирует на одной ноге, пытаясь опуститься на корточки, чтобы подобрать с пола свои костыли. Он чуть слышно ругается, и я бросаюсь к нему, чтобы не дать ему упасть, ведь ему и так приходится несладко.

Но Джексон опережает меня – одной рукой он поднимает с пола костыли, а другой придерживает Флинта, чтобы тот не упал. Беря костыли, Флинт опускает голову, но я успеваю увидеть, что его щеки горят от смущения. Мне хочется подойти к нему, сказать, что в этом нет ничего постыдного, но по нему видно, что сейчас лучше оставить его в покое. Так что я решаю помолчать.

Наконец он встает на костыли и идет к родителям Луки. Мы торопливо расступаемся – все, что угодно, чтобы облегчить ему задачу, – но когда его взгляд падает на мать Луки, он, похоже, вообще перестает нас замечать. Кажется, с ней происходит то же самое, потому что она тоже не сводит с него глаз. Но смотрит она не ему в глаза, а на его искалеченную ногу.

Выражение его лица надрывает сердце, когда он, проковыляв по коридору, останавливается перед ней и склоняет голову.

– Простите меня, – шепчет он. – Простите, мне так жаль, что мы не сумели спасти его.

Сперва мне кажется, что она не ответит ему, но в конце концов она кладет руку на его склоненную голову и шепчет:

– Как и нам.

Ее слова падают тяжело, и в них звучит не только горе, но и обвинение – и я вижу, что это действует на Флинта, на Джексона и на остальных. Видно, что на них обрушивается лавина боли, от которой они даже не пытаются увернуться. Это несправедливо, совсем несправедливо, ведь все они храбро сражались против Сайруса и рисковали жизнью, чтобы не дать ему заполучить Корону.

Да, Лука погиб, да, это ужасно, трагично и бессмысленно. Но Флинт в этом не виноват. И мы тоже в этом не виноваты – мы сражались вместе с ним и делали все, чтобы прикрыть друг друга. А где были родители Луки во время битвы, в которой погиб их сын?

Я бросаю взгляд на Хадсона и вижу, что он думает о том же, о чем и я. И что, скорее всего, он думал об этом с самого начала. Как бы то ни было, он явно настороже и не сводит пристального взгляда с родителей Луки, ожидая подвоха.

Надеюсь, они ничего такого не сделают.

Джексон прочищает горло, и родители Луки неохотно переводят глаза с Флинта на него. Однако он ничего не говорит, только поворачивается и идет вперед, в сторону комнаты для самостоятельных занятий – на первом этаже школы есть только одна такая.

Когда мы наконец доходим до нее, он останавливается перед дверью, словно готовясь к тому, что ждет нас внутри… или к тому, что должно сейчас произойти. Затем толкает дверь и отступает в сторону, чтобы родители Луки могли войти первыми.

На пороге мать Луки вскрикивает, и на секунду мне кажется, что сейчас она осядет на пол, но отец Луки обнимает ее и не дает ей упасть. Затем они оба входят в комнату, где лежит тело их сына, и мы молча следуем за ними.

Я ожидаю, что это будет похоже на те моменты в морге, когда мне пришлось опознавать тела моих родителей. Но оказывается, что здесь нет холода и бездушности, свойственных моргам: пока я была с Хадсоном и с Алистером, члены Ордена успели превратить комнату в подобающее место для прощания с покойным.

Лука лежит на столе посреди комнаты, накрытый простыней, так что видно только его лицо, вокруг него горят сотни черных свечей – должно быть, члены Ордена добыли их в башне ведьм и ведьмаков, – а за свечами стоит множество ваз, полных полевых цветов Аляски.

Теперь вскрикивает отец Луки, подавив рыдание, а его мать просто падает на колени рядом с телом сына.

– Мы дадим вам несколько минут, – говорит Джексон, прервав тяжелое молчание, и мы все киваем, как марионетки.

– Спасибо, – выдавливает из себя мать Луки.

– Да, – вторит ей его отец. – Спасибо, что вы позаботились о нашем сыне.

– Лука был нашим братом, – отвечает Байрон, и в его голосе звучит боль. – Нет ничего, чего мы бы не сделали ради него.

– Мы видим, что это правда. – Отец Луки откашливается. – Он всегда уверял…

Он осекается, когда в зал входит Мэриз, облаченная в парадные одежды. Она все еще немного бледна, но выглядит куда лучше, чем прежде.

– Вивиан, Майлс, мне так жаль, что мы встречаемся при таких обстоятельствах. Здесь, в Кэтмире, мы все любили Луку, и его гибель большое горе для нас.

Родители Луки не смотрят на нее – они не сводят глаз со своего сына, – и она поворачивается к нам. На ее лице написано сострадание, и она шепчет:

– Я приготовила вам укрепляющее зелье. Оно в главном зале отдыха вместе с несколькими бутылками крови. Выпейте его, а позже я приготовлю вам еще. Мы не знаем, что нас ждет, и вам нужно восстановить силы.

Это нам определенно не помешает, поэтому я киваю, а Флинт бормочет:

– Да, Мэриз.

Мы поворачиваемся, чтобы выйти. Но тут отец Луки резко разворачивается и кричит:

– Нет!

Мэриз поднимает руку и тянется к нему.

– В чем дело, Май…

Она не успевает закончить предложение, потому что Вивиан вдруг вскакивает на ноги… и зубами разрывает ее горло.

Мэйси истошно вопит. Мать Луки отпускает истекающую кровью и задыхающуюся Мэриз, у которой осталась только половина горла, и фельдшер оседает на пол, после чего Майлс вонзает в ее сердце кинжал.

– Вам надо уходить! – говорит Майлс, меж тем как Вивиан берет безжизненную руку своего сына. – Мэриз сообщила Сайрусу, что вы вернулись в Кэтмир, и он скоро явится сюда. Мы должны были отвлечь ваше внимание.

Проходит секунда, прежде чем до нас доходит смысл его слов. Сама я слишком поражена видом бездыханного тела Мэриз и тем, что произошло, чтобы его предостережение уложилось в моей голове. Ведь Мэриз столько раз выручала меня, пока я училась в Кэтмире. Она спасла мне жизнь, когда меня чуть не убили осколки разбившегося окна. Она помогла мне смириться с мыслью о том, что я горгулья, она лечила меня после моей схватки с Лией.

Как она могла быть заодно с Сайрусом? Это кажется невероятным. Похоже, сомнения одолевают не только меня, потому что Иден резко спрашивает:

– И вы думаете, что мы так просто поверим вам? Вы же убили ее!

– Мне плевать, поверишь ты мне или нет, – огрызается Вивиан. – Но мне очевидно, что вы сделали для моего сына все, что могли. И это правильно помочь тем, кого он называл своими друзьями, он сам поступил бы так, если бы мог.

– Убив Мэриз? – спрашивает Мэйси, и я вижу, что на ее щеках блестят слезы.

– Да, и предупредив вас, чтобы вы уходили отсюда, пока не поздно, – отвечает Майлс.

– Мэриз отнюдь не была вашим другом, – рявкает Вивиан. – Неужели вас не удивило то, что она оказалась единственной, кого они оставили здесь живой? Потому что она всегда была верна Сайрусу. – Она опускает взгляд на Луку. – Как и мы сами до сих пор.

– Вам надо уходить, – настойчиво повторяет Майлс. – Сайрусу нужна Грейс, и он ни перед чем не остановится, чтобы заполучить ее.

С этими словами он одной рукой обнимает свою жену, а другой – тело сына, и они вместе переносятся из комнаты к порталу на кампусе школы, через который прибыли сюда, а мы продолжаем стоять над трупом Мэриз.

Глядя, как вокруг ее бездыханного тела разливается лужа крови, я чувствую бегущий по спине холодок. Как же этот мир жесток и беспощаден – и следующей его жертвой могу стать я сама.

Глава 16. У каждого волка бывает свой праздник

– Что же нам теперь делать? – спрашивает Мекай, прервав оглушительное молчание, повисшее в зале после их ухода.

Хадсон уже подошел к окну и обводит взглядом горизонт, освещенный утренним солнцем.

– Я ничего не вижу, но это не значит, что их там нет.

– О, они уже там, – доносится из дверей за нашими спинами голос, говорящий по-английски с легким акцентом. – И очень скоро они окажутся здесь.

Я разворачиваюсь так быстро, что едва не налетаю на Джексона, который расположился прямо за мной. А Хадсон тем временем переносится к двери.

– Кто ты такой? – спрашивает он парнишку лет пятнадцати-шестнадцати с темно-карими глазами и смуглой кожей. Волосы у него черные и доходят до плеч, и он лишь на пару дюймов выше меня. Я испытываю странную радость от того, что он не великан и не еще одно сверхъестественное существо такого роста, что мне пришлось бы задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Он также очень субтилен, его чрезмерную худобу еще больше подчеркивает футболка не по размеру. Пожалуй, если бы этот день не был таким ужасным, я бы посмеялась над надписью на ней.

«Ты материя, если только не помножишь себя на скорость света. Тогда ты становишься энергией».

Я почти уверена, что он человековолк. Сообразив это, я тут же подбегаю к Хадсону, чтобы помочь ему в случае чего – и все наши делают то же самое.

Парнишка и бровью не ведет. Он окидывает взглядом каждого из нас, словно пытаясь определить, кто представляет большую угрозу. По-видимому, он решает, что это Хадсон, поскольку, отвечая, смотрит на него:

– Меня зовут Дауд. Я из Логова солнца пустыни в Сирии.

Значит, я была права. Он волк.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я, и в моем мозгу снова звучит предостережение родителей Луки.

– Я здесь потому, что думал, что этой паре придворных вампиров не хватит духу предать Сайруса и предупредить вас, – отвечает он. – Чтобы захватить вас, в Кэтмир отправились человековолки со всего света – включая лучших воинов моего собственного логова. Я прибежал сюда, опередив их, чтобы предупредить вас, но они будут здесь уже очень скоро.

– Ты прибежал сюда? – спрашивает Иден, и в ее голосе звучит скепсис.

– Я бегаю быстро. У меня свой интерес. – Дауд берет что-то со стола, рассматривает этот предмет, затем кладет его себе в карман. – А у вас свой, если, конечно, вам не хочется умереть – или попасть в плен. Они действительно скоро будут здесь. Думаю, минут через пять, а если вам повезет, то через десять.

Очевидно, по его мнению, плен хуже смерти, и, если честно, я с ним согласна. От мысли о том, что я, Хадсон или Джексон окажемся во власти Сайруса, у меня холодеет кровь.

– С какой стати мы должны верить этому парню, если его вожак заодно с Сайрусом? – спрашивает Флинт. – Может, он здесь в качестве подсадной утки?

– В качестве подсадных уток здесь была эта пара вампиров, – поправляет Дауд. – И он уже признался, что они должны были отвлечь ваше внимание. Я же прибыл сюда по самой очевидной из возможных причин. Вы мне нужны.

Мне трудно в это поверить.

– Нужны для чего? – спрашиваю я, уже подумывая взяться за мою платиновую нить. Мои нервы оголены, и, если мне надо будет сражаться, я хочу быть в обличье горгульи.

– Моего младшего брата зовут Амир. Он учится здесь, в Кэтмире, в девятом классе, и его похитили вместе со всеми остальными. Мне надо его спасти.

– Я знаю Амира! – восклицает Мэйси. – Он болеет за «Сан-Диего падрес»[1], и мы с ним сдружились, потому что он носил винтажную джерси с изображением Тони Гвинна[2]. – Ее плечи никнут. – У моего отца есть точно такая же.

– Да, это Амир. – Дауд судорожно сглатывает. – Наших родителей убили два года назад, и с тех пор о нем забочусь я. Я отправил его сюда, в Кэтмир, полагая, что здесь-то он будет в безопасности, но… Вы – мой единственный шанс спасти его, но у меня ничего не выйдет, если я позволю Сайрусу убить вас или взять в плен.

Видно, что он говорит правду, и я не могу ему не поверить. Я обвожу взглядом своих друзей и вижу, что они тоже верят ему. Да поможет нам всем Бог.

– Значит, у нас есть десять минут? – спрашивает Джексон, и я почти что вижу, как крутятся шестеренки в его голове.

– Это самое большее.

– И что нам теперь делать? – спрашивает Иден.

– А ты как думаешь? – ворчит Байрон. – Нам надо убираться отсюда.

Хадсон обхватывает рукой мои плечи.

– Пойдем. Давай перенесемся в твою комнату и соберем все, что тебе нужно.

– Я уже собрала все необходимое и положила в рюкзак, чтобы отнести в твою комнату.

– Тогда пусть рюкзаки соберут все остальные, – говорит Хадсон, и мы идем обратно в школьный холл. – Мы с Грейс покараулим, пока вы не будете готовы. Но поспешите, хорошо? Что-то подсказывает мне, что Сайрус не станет ждать долго.

– Пять мин… – начинает Флинт, но обрывает фразу на полуслове, когда с лестницы над нашими головами доносится рык.

От этого звука у меня стынет кровь, я поднимаю глаза и вижу, как примерно пятьдесят волков, ощерив зубы и вытянув когтистые лапы, перескакивают через перила и прыгают вниз. Причем, похоже, большая часть стаи нацелилась прямо на меня.

Хадсон и Джексон встают передо мной, но тут рычание доносится и из-за наших спин – от парадной двери. Значит, мы окружены. Нам не удастся отбиться, если они атакуют нас со всех сторон.

Только что они находились футах в тридцати от нас, и вот они уже совсем рядом. Я так ошеломлена, что застываю, даже не успев взяться за свою платиновую нить.

Я прихожу в себя быстро, но прежде, чем я успеваю сменить обличье, они испаряются. Только что они щерили зубы, готовясь вонзить их в меня – и вот от них остался только прах.

Я немею, и дело не только в нервах. Я знаю, что сейчас произошло, и более того, знаю, чего это стоило ему.

Глава 17. Не все псы попадают в рай

Хадсон отшатывается и едва не падает, но удерживается на ногах, опершись рукой о стену и согнувшись.

– Чувак, что тут произошло? – спрашивает Лайам, кружась на месте и будто ожидая, что волки вот-вот прыгнут на нас.

– Не знаю, – отвечает Иден и поворачивается к Дауду. – Ты не…

– Нет, я ничего не делал, – отзывается человековолк, вскинув руки ладонями вперед. – Я не ожидал, что они доберутся сюда так быстро.

Хадсон сгибается, как будто ему тяжело даже опираться на стену, и упирается ладонями в колени, одновременно делая два глубоких вдоха.

– Это сделал я, – говорит он, и я никогда еще не слышала у него такого тона, как будто он полностью деморализован.

Мое сердце трепещет, и я бросаюсь к нему.

Похоже, Рафаэль не понимает, в чем тут суть, потому что он растерянно спрашивает:

– Сделал что? – Но через пару секунд до него доходит, с кем он говорит – и на что способен Хадсон, – потому что его глаза вдруг широко раскрываются. – Погоди, ты хочешь сказать, что… – Рафаэль осекается, подыскивая слова.

– Ты обратил этих волков в пыль? – подсказывает Мекай.

– Тебя это удивляет? – спрашивает Хадсон, тяжело дыша. – Я же уничтожил целый стадион.

– Да, но как раз это было не так уж трудно, – вставляет Лайам. – Даже Джексон мог бы сделать такое…

– Спасибо за доверие, – невозмутимо замечает Джексон, а Хадсон добавляет:

– Начал за здравие, а кончил за упокой.

Но Лайам слишком ошеломлен, чтобы извиняться перед моей бывшей парой… или перед нынешней. Вместо этого он поворачивается, оглядывает вестибюль и говорит:

– Он обратил этих волков в пыль, Джексон. Он просто… – Он изображает рукой взрыв.

Когда Хадсон так и не разгибается, я опускаюсь перед ним на колени, приподнимаю его голову, заглядываю ему в глаза, и от того, что я вижу в них, у меня разрывается сердце. Но не от муки, которую я вижу в их глубине, а от того, что в следующее мгновение он моргает – и боли в его глазах как не бывало, ее место занимает холодная темная стена. Мне становится ясно, что Хадсон пытается скрыть свою боль не только от меня, но и от себя самого.

– Они целились в Грейс, – бормочет Хадсон, как будто это объясняет все.

Сколько я его знаю, он старался не использовать свою огромную силу против кого-либо. Разрушить здание? Конечно. Уничтожить лес? Само собой. Опустошить остров? Да, если иначе нельзя. Но сегодня он в мгновение ока прикончил тех волков – не одного, а несколько десятков. И, не колеблясь… спас меня.

От этой мысли у меня пресекается дыхание. Я чувствую себя ужасно – от того, что столько людей погибло в этой жуткой войне, которую развязал Сайрус, и еще ужаснее от того, что Хадсону пришлось это сделать и что он сделал это, чтобы защитить меня. А я не смогла его защитить, хотя именно в этом и заключается моя главная задача как его пары. Убийство всех этих волков надломило его, да и меня вместе с ним. Никто не знает, что мы сейчас пытаемся собрать осколки наших душ, и они продолжают спорить вокруг нас.

– Они точно целились в нее, – соглашается Флинт, сощурив глаза. – Но почему именно в нее?

– Отец Луки сказал, что Сайрус хочет заполучить ее, – напоминает ему Иден.

– Разумеется, мой отец хочет, чтобы Грейс убили, – резко бросает Джексон. – Разве он в состоянии смириться с тем, что у кого-то есть сила, которую он не может взять под контроль? Тем более, что теперь у Грейс есть Корона? Он будет охотиться за ней, не жалея сил.

– Это не новость, – говорю я, надеясь немного успокоить их всех, чтобы сама я могла сосредоточиться на Хадсоне. – У него всегда был зуб на меня.

– Одно дело иметь на тебя зуб и совсем другое – хотеть убить тебя, чтобы высосать из твоего трупа всю магическую силу до последней капли, – отзывается Джексон. – Первое нормально, а второе свойственно социопатам. С тем же успехом на тебе можно было бы нарисовать огромную мишень.

– А я не понимаю, почему мы вообще все еще здесь, – замечает Мекай, саркастически вскинув брови. – Ведь Сайрус, скорее всего, отправил сюда не одну группу своих приспешников.

– Да, наверняка, – соглашается Дауд и смотрит на лестницу, где меньше минуты назад находились эти волки.

– Они были из твоего логова? – тихо спрашиваю я.

– Нет, – шепчет он.

От этого мне не легче – и Хадсону тоже, судя по выражению его лица.

– К черту сборы, – говорит Флинт, вглядываясь в горизонт в поисках признаков приближения других сверхъестественных существ. – Нам надо скорее убраться отсюда.

– Все, что нам может понадобиться, мы сможем купить в каком-нибудь безопасном месте, – соглашается Иден, подойдя к одному из окон на южной стороне замка и ища глазами тех, кто, возможно, готовится нас атаковать.

– Есть ли сейчас где-то это самое безопасное место? – тихо спрашивает Байрон. – Если Сайрус сумел настроить против нас даже Мэриз, то кому мы вообще можем доверять?

Это ужасный вопрос, и даже думать о нем мне невыносимо – ведь нам некуда податься, нет ни одного места, которое мы могли бы назвать домом. Все тратят последние минуты в Кэтмире на то, чтобы обсудить, куда мы сможем отправиться отсюда, и я решаю дать им обговорить этот вопрос без моего участия, чтобы сосредоточиться на Хадсоне. Я обхватываю его щеку ладонью.

– Со мной все хорошо, – пытается уверить меня он и, выпрямившись, поворачивается и смотрит в окно. Но рука, которой он ерошит волосы, заметно дрожит.

– Нет, не хорошо. Но будет хорошо, – шепчу я, глядя вместе с ним на серое небо. Оно кажется таким же пустым, как коридоры Кэтмира этим утром, но это ничего не значит, ведь любая ведьма или ведьмак, которым доводилось бывать в Кэтмире, могут открыть портал прямо посреди холла – или в любом другом месте школы. Не говоря уже о том, что сюда каким-то образом проникла целая стая волков, а мы ничего и не заметили.

Но об этом можно будет подумать позже, а сейчас все мое внимание сосредоточено на моей паре.

– Со мной все хорошо, – повторяет Хадсон, но на сей раз он пытается убедить в этом не меня, а себя самого.

– Выглядишь ты ужасно, – без лишних церемоний говорю я. – И я знаю – то, что ты сейчас сделал, было для тебя нелегко.

Его лицо становится отстраненным.

– Тут ты ошибаешься. Это было чрезвычайно легко. – Он смеется резким жестким смехом. – В этом-то и состоит проблема, не так ли?

– Я точно знаю, в чем состоит проблема, Хадсон.

Когда он отводит взгляд и на челюсти его начинают ходить желваки, мне становится ясно, что я попала в точку. Но еще больше меня беспокоит то, что у него по-настоящему больной вид. Я знаю, что он потратил кучу энергии и наверняка отчасти бледность объясняется этим, но это не главная причина. Я видела, как он использовал свою способность прежде, видела, как он пустил в ход еще больше силы, когда опустошил остров Неубиваемого Зверя, но и тогда он даже не вспотел.

То, что он засунул руки в карманы, чтобы я не видела, как они дрожат, для него не нормально. Как и то, что у него подгибаются колени и он едва не валится с ног. С ним что-то не так, и я готова поспорить на свой завтрак, дело в том, что он только что убил множество людей, а вовсе не в том, что ему пришлось потратить на это слишком много сил.

– Эй. – Я обвиваю рукой его талию, поддерживая его. – Я могу тебе помочь?

Я ожидаю, что он отпрянет или отпустит одну из своих всегдашних ироничных шуток. Но вместо этого он тяжело приваливается ко мне, и я чувствую, что дрожат не только его руки – дрожь бьет все его тело, как будто у него шок. Возможно, так и есть. Он отвергал эту способность много лет, и теперь, когда пустил ее в ход – так резко и почти что против своей воли, – это выбило его из колеи.

Я прижимаюсь к нему еще теснее и шепчу:

– Я люблю тебя, несмотря ни на что.

Когда я произношу эти слова, его сотрясает дрожь, и его глаза закрываются на несколько долгих секунд. А когда открываются, они полны той самой решимости, которую он демонстрирует обычно. На это я и надеялась. Мне надо что-то сделать, чтобы помочь ему окончательно прийти в себя. Я смотрю ему в глаза и говорю:

– Думаю, теперь я знаю, какой обет ты дал, когда подарил мне кольцо.

Поначалу он не отвечает и никак не реагирует на мои слова. Но затем его взгляд встречается с моим, и он поднимает одну бровь.

– В самом деле?

Меня охватывает такое облегчение от того, что он готов мне подыграть, что прежде, чем ответить, я обхватываю его талию еще крепче.

– Ты дал обет всегда мыть за мной посуду.

У него вырывается смешок.

– С какой стати мне было обещать мыть посуду, если я не пользуюсь ею?

Он переводит взгляд на мою шею, и я чувствую, как мои щеки заливает краска. И, видя, что лед в его глазах растоплен, вздыхаю. Мой Хадсон вернулся ко мне. От облегчения у меня слабеют колени, и я приваливаюсь к нему. Его губы касаются моего лба, и он шепчет мне на ухо:

– Спасибо. – И это звучит совсем как «я люблю тебя».

Прежде чем я успеваю ответить, пиликает чей-то телефон, и момент упущен, потому что мы все поворачиваемся на этот звук.

– Моя тетя только что написала мне, что мы можем спрятаться при Дворе ведьм и ведьмаков, – говорит Мэйси с противоположного конца зала отдыха, где она и Иден расположились, чтобы наблюдать за обстановкой из окон. – Мне нужно всего пять минут, чтобы создать портал.

– У нас нет пяти минут, – мрачно говорит Хадсон. – Они приближаются.

Глава 18. Иногда любому человеку бывает нужен небольшой толчок

– Где они? – Джексон оказывается у заднего окна еще до того, как я успеваю повернуться, чтобы выглянуть из него. – О, черт.

– Я не вижу… – Я замолкаю, когда мои глаза наконец-то замечают то, что глаза вампиров разглядели еще несколько секунд назад.

Сотни волков несутся по склону горы, чтобы напасть на Кэтмир. Чтобы напасть на нас.

– Пошли! – командует Хадсон, и нам не надо повторять дважды. – Скорее, в заднюю часть школы.

Я хватаюсь за него, и он переносится по узким коридорам, остальные вампиры следуют за нами. Поскольку здесь нет места, чтобы Флинт и Иден могли превратиться в драконов, они начинают отставать, Джексон хватает Флинта, а Байрон – Иден и Мэйси. Хотя оба дракона начинают недовольно ругаться, никто из них не пытается вырваться из хватки вампиров. Сейчас на счету каждая секунда, и мы все это знаем. Как ни странно, Дауд не отстает от переносящихся вампиров – по-видимому, он и в самом деле так быстр, как говорит.

Мы оказываемся перед огромными задними дверями замка меньше, чем через минуту – что хорошо, если учесть, что в обычной ситуации на такой путь у меня бы ушло несколько минут.

Мекай стоит у дверей, готовый разорвать любого, кто сунется.

– Тут чисто, – говорит он, быстро выглянув наружу.

– Все отправляйтесь во флигель изостудии, – приказывает Джексон. – Пусть Мэйси создаст там портал. А я останусь и сдержу их натиск.

Члены Ордена начинают протестовать, но Хадсон прерывает их.

– Я останусь с ним.

– Нет! – восклицаю я, чувствуя, как меня захлестывает паника от мысли о том, что с Хадсоном или Джексоном может что-то произойти. – Либо мы все останемся, либо все уйдем.

– Грейс, ты должна мне доверять, – говорит Хадсон, сжав мои руки. – Мы с Джексоном вполне можем справиться с этими говнюками. Мы придем к вам, как только откроется портал.

– Наш Орден тоже останется, – заявляет Мекай, но Джексон качает головой.

– Нет, вам надо защищать Грейс. Если Мэриз сказала правду и Сайрус действительно пытается украсть чужую магическую силу, чтобы привести что-то в действие, и остановить его может только Грейс, мы должны беречь ее.

– Я сама могу…

– Члены Ордена должны защищать ее, не жалея жизни, – перебивает меня Джексон, ударив себя кулаком в грудь, и члены Ордена отвечают таким же жестом, словно это решает все.

Меня охватывает раздражение, и я готовлюсь выступить против этого проявления мужского шовинизма, но тут из кафетерия доносится грохот, и рычание волков звучит так близко, что у меня мороз пробегает по спине.

– Джексон прав, Грейс. Сайрус сам явился на тот остров, чтобы помешать тебе заполучить Корону. Мы пока не знаем, как она работает, но я согласен с Джексоном – если наш отец боится того, что она оказалась у тебя, то на это должна быть веская причина. – Хадсон говорит это торопливо. – Нам всем надо убраться отсюда. Обещаю тебе, мы придем к вам почти сразу.

– Я не могу… – начинаю я, но Хадсон перебивает меня.

– Грейс. – На этот раз его голос звучит более жестко. – Я сражался со всеми обитателями тюрьмы и победил, так что вряд ли я не смогу справиться с какими-то там шелудивыми волками. Но, если ты сейчас не уйдешь, у меня не останется выбора – мне придется обратить этих засранцев в пыль вместо того, чтобы просто изувечить их.

Мое сердце неистово колотится. Я готова сделать что угодно, лишь бы Хадсону не пришлось снова использовать свой дар, но от мысли о том, что ему и Джексону придется в одиночку сражаться с целой армией волков, мне становится не по себе, ведь их будет так много. Сражаясь вместе, мы всегда были на высоте… почему же Хадсон не хочет этого признать?

С другой стороны, возможно, ему это в самом деле под силу. Хадсон никогда бы не стал мешать мне принять участие в битве из страха, что я не сумею за себя постоять. А значит, он действительно считает, что справится и ему нужно удалить меня отсюда, чтобы не пришлось использовать свой дар, если кто-то из волков подберется ко мне близко. Но от этой мысли я начинаю испытывать еще большее беспокойство – должно быть, дело с ним обстоит еще хуже, чем я думала, раз он так боится, что может потерять контроль над собой. Именно поэтому я киваю и делаю шаг назад, хотя мне совсем не хочется оставлять его.

На его лице мелькает облегчение, на губах появляется полуулыбка, которая, однако, не доходит до глаз.

– Клянусь тебе, Грейс, я справлюсь.

Я понимаю, что это правда, но от этого мне не легче оставить его здесь, чтобы он сражался с целой армией волков, которые хотят разорвать его на куски. Ощущая стеснение в груди, я смотрю ему в глаза. Я использую это мгновение, чтобы запечатлеть в памяти его высокие скулы, глубокие голубые глаза, волевой подбородок, густые темно-русые волосы, как всегда уложенные в прическу «помпадур».

Я шепчу:

– Попробуй только не справиться, – и целую его, крепко и быстро, после чего обещаю себе, что это не последний раз, когда я вижу свою пару, и, повернувшись к остальным, кричу: – Идем!

Все тут же приходят в движение, я хватаюсь за свою платиновую нить, Флинт распахивает двери, я взмываю в воздух, и мои крылья за считаные секунды преодолевают расстояние до флигеля.

Мэйси сразу же принимается за работу над порталом, а Флинт твердит, что ему надо вернуться и превратить воинство Сайруса в головешки. Мэйси качает головой.

– Там остались Джексон и Хадсон. Они справятся с ними.

– Ты не можешь этого знать, – говорю я, возмущенная тем, что все вокруг считают, будто Джексон и Хадсон непобедимы. Но это не так. Я видела, как и тому, и другому приходилось туго, как у них шла кровь. Их можно ранить – они могут умереть, – как и все мы. У меня падает сердце, и мне вдруг становится страшно – а что, если я совершила ужасную ошибку?

– Нам не следовало оставлять их, – говорит Флинт, который, похоже, психует не меньше, чем я.

Рафаэль перенесся к флигелю последним, и сейчас он смотрит мне в глаза.

– Как сказал Хадсон, они справятся, – заверяет он меня. – Не беспокойся.

– Сколько там волков? – спрашивает Флинт.

Рафаэль только качает головой.

– С ними все будет хорошо.

Его слова звучали бы более убедительно, если бы у него был не такой потрясенный вид – и если бы из замка не доносился рык. Рык, который смешивается с грохотом, глухими ударами и пронзительным животным визгом.

– Что мы можем сделать? – спрашивает Иден, обращаясь к Мэйси. У последней между ладонями вихрится пламя, и в воздухе возникают очертания портала.

– Просто будьте готовы запрыгнуть, как только я его открою, – отвечает Мэйси и делает руками пассы, творя сложные чары.

– Я согласен, – говорит Дауд, открыв рот впервые после того, как мы остановились возле флигеля. – Я не затем рисковал всем и предупреждал вас, чтобы вы все равно погибли.

Мекай соглашается, хотя в его голосе звучит то же отчаяние, какое испытываю сейчас я сама.

– Да, как только Мэйси откроет портал, мы должны будем шагнуть в него.

– Они последуют за нами, – добавляет Байрон, глядя мне в глаза. – Я клянусь тебе, Грейс, я бы не ушел, если бы не считал, что они смогут сделать это вдвоем.

Я сердито смотрю на него.

– Ты оставил бы их, если бы убраться отсюда тебе приказал Джексон.

Он отводит взгляд, сжав зубы. Похоже, я попала в точку. Но прежде чем я успеваю подумать об этом, земля начинает ходить ходуном, а по зданию школы прокатывается гул.

Похоже, Джексон использует само здание Кэтмира, чтобы отбиться от них. А значит, там куда больше волков, чем мы думали.

Я поворачиваюсь к Мэйси.

– У нас почти не осталось времени.

Моя кузина кивает, продолжая делать руками пассы, от которых портал меняет форму и цвет. Сделав последнее движение, она восклицает:

– Готово!

– Пошли! – кричит Байрон. – У нас больше нет времени.

У меня возникает такое чувство, будто какая-то сила тянет меня в разные стороны. Не могут же они в самом деле ожидать, что я оставлю здесь Хадсона и Джексона. Я не могу этого сделать, не могу просто покинуть свою пару, надеясь, что он выкарабкается. Как они вообще могут думать, будто я на это способна?

Но у меня нет времени на то, чтобы сказать это Байрону, потому что Кэтмир сотрясается. По его стенам разбегаются широкие трещины, а с башен на землю с оглушительным грохотом сыплются камни.

– Ничего себе, – выдыхает Флинт, и в глазах его отражается ужас, такой же, какой охватил и меня. – Они и правда собираются это сделать. Собираются разрушить его.

От этой мысли в мое сердце словно вонзается нож.

– Идите, – говорю я остальным. – А я подожду…

Я замолкаю, резко втянув в себя воздух, потому что Иден с силой толкает меня прямо в портал.

Глава 19. Вкус радуги

Я спотыкаюсь и размахиваю руками, чувствуя себя, как ветроловка в ветреный день, и отчаянно пытаясь восстановить равновесие.

Но уже поздно – Иден толкнула меня слишком метко. Я падаю в портал навзничь, что оказывается хуже, чем по обыкновению нырять туда головой вперед, ведь, падая, я вообще не могу контролировать свое тело.

Мне кажется, что проходит целая вечность, но, скорее всего, я лечу мимо психоделических радуг Мэйси в течение всего нескольких секунд. У каждой ведьмы или ведьмака портал получается неповторимым – не таким, как у других. Отсюда и различия между порталами на арене турнира Лударес. Порталы моей кузины всегда состоят из огромных искрящихся радуг. Так что меня они уже не удивляют, и обычно я ничего против не имею. Но сейчас, когда я, кувыркаясь, лечу сквозь них спиной вперед, это похоже на галлюцинации.

Когда портал наконец выплевывает меня на холодный и твердый мраморный пол, я падаю на него не спиной, а лицом. Заметка на будущее: никогда не жалуйся, приземляясь на пятую точку, потому что нет никакого удовольствия в том, чтобы приземлиться на лицо и затем удариться животом об пол.

У меня уходит несколько секунд на то, чтобы восстановить дыхание, затем я со стоном переворачиваюсь на спину и упираюсь взглядом в белый потолок, украшенный изображениями полевых цветов и причудливыми завитками.

«Интересно, где я, черт возьми?» – гадаю я, а через пару секунд рядом со мной приземляется Иден, причем, конечно же, на ноги. И мне ужасно хочется оскалить зубы и зарычать. Еще одна заметка на будущее: никогда не доверяй дракону, имеющему поведенческие проблемы и неприлично хорошее чувство баланса.

– Какого черта ты это сделала? – спрашиваю я, оттолкивая руку, которую она протягивает, чтобы помочь мне встать. – Ты не имела права…

– Я имела полное право, – парирует она. – Ты не собиралась входить в портал, а это было необходимо.

– Хадсон и Джексон…

– Хадсон и Джексон – это два самых сильных вампира на свете. Они могут справиться с этим – при условии, что их не будут отвлекать мысли о твоей безопасности. – Она отступает в сторону, когда из портала выныривает Мекай. – Забрав тебя оттуда, я облегчила им задачу – теперь им проще сделать то, что необходимо сделать.

– Она права, – соглашается Мекай и тоже протягивает мне руку. На этот раз я беру протянутую руку, не обращая внимания на гримасу Иден, и он помогает мне встать на ноги. Из портала один за другим выныривают остальные.

– Они могут сделать это, Грейс, – продолжает он. – Нам просто надо…

Он замолкает, потому что в это мгновение слышится грохот обрушивающихся стен. Мы резко разворачиваемся и видим, как из портала вылетает Мэйси. Она приземляется на колени, но через считаные секунды вскакивает на ноги и высоко вскидывает руки.

У нее ошалелые глаза и грязь на лице, но она смотрит на портал, который начинает расширяться.

Обычно Мэйси выходит последней, после чего портал сразу же закрывается. Но не на этот раз. В этот раз она использует всю свою магическую силу, чтобы держать его открытым – а я и не подозревала, что это возможно.

Судя по выражению лиц остальных, они тоже думали, что это невыполнимо. Но за последние месяцы я узнала, что моя жизнерадостная кузина обладает огромной магической силой. Я верю, что она способна сделать все, что задумает – в том числе и это.

Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы ей это удалось.

– Ничего себе, – выдыхает Дауд, и я понимаю его удивление.

Прежде я никогда не заглядывала в портал после путешествия сквозь него, а теперь смотрю и за вихрящимися радугами вижу зеленую лужайку, раскинувшуюся между флигелем и Кэтмиром. Но даже за то короткое время, которое ушло у нас на проход через портал, там все изменилось.

Стены и башня западной части замка полностью обвалились, превратившись в груду камней, и я невольно прикрываю рукой рот, чтобы сдержать рвущийся из горла крик. Судя по грохоту и трясущимся стенам, оставшаяся часть школы, которую я называла домом, тоже должна вот-вот обрушиться.

Это зрелище вызывает у меня одновременно радость и ужас. Радость, потому что это означает, что Джексон и Хадсон все еще живы. И ужас, потому что они могут не успеть вовремя выбраться оттуда. Что, если они окажутся погребены под стенами Кэтмира вместе с остальными?

– Я не смогу удерживать его долго… – Мэйси вскрикивает, и ее лицо искажается от напряжения.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Встав рядом с Мэйси и положив руку ей на плечо, я про себя повторяю это слово, словно мантру. Это мольба, адресованная вселенной, мольба спасти Хадсона и Джексона, спасти наперекор всему. У меня нет той магической силы, которая есть у моей кузины, но я могу направлять эту силу. Я делала это и раньше – с Мэйси и с Реми.

Вытянув руку, я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох и открываюсь всей той силе, которая окружает меня, – силе земли, деревьев, камня. Во всем этом есть сила, но ее недостаточно.

– Мне нужна еще сила! – кричу я.

Я чувствую, как на мое плечо опускается рука, и Флинт говорит:

– Возьми мою. – И я сразу же понимаю, о чем он, благодарно улыбаюсь и, взявшись за нить его магической силы, направляю эту силу в портал.

Затем ко мне подходят члены Ордена и Иден, и на мои плечи ложится множество ладоней. Здесь так много разноцветных нитей, которые мне надо разобрать, так много страхов, надежд и талантов, которые я перебираю, и так мало времени, чтобы сделать необходимое.

В конце концов я оставляю попытки отличить одну силу от другой, одного человека от другого. Вместо этого я левой рукой хватаюсь за все эти нити сразу.

И сила – огромная, немыслимая, неуправляемая сила – охватывает меня так быстро и резко, что это едва не сбивает с ног. Каким-то образом мне удается удержаться на ногах, хотя меня пронзает нечто, похожее на мощные электрические разряды.

У меня нет времени со всем этим разбираться. Кэтмир рассыпается у меня на глазах, и два парня – единственные, которых я когда-либо любила, находятся внутри. Я, не раздумывая, беру всю силу, которая у меня есть, и запускаю ее прямо в портал. Мэйси не может удержать его открытым в одиночку, но вместе мы, возможно, сумеем выиграть для Хадсона и Джексона то время, которое им необходимо.

Глава 20. Обрушение

Мэйси ахает, когда сила, которую я направляю, сливается с ее волшебством, но продолжает держаться – мы обе продолжаем держаться, – запуская в портал все, чтобы он еще какое-то время оставался открытым. План срабатывает, потому что, хотя нас обеих начинает трясти, портал расширяется.

Он становится таким большим, что теперь мы можем видеть все. Всю школу. Луга с обеих ее сторон. Флигели. И даже зловещие грозовые тучи, закрывающие небо. Но не это занимает мое внимание, не от этого мне становится больно дышать. Я не могу оторвать глаз от последней небольшой части Кэтмира, которая все еще не разрушена – потому что знаю, что там сражаются Хадсон и Джексон.

– Давай, давай, – бормочет Мекай, тоже сосредоточившись на открытом портале.

И тут мы видим их. Оба брата Вега переносятся на задний двор школы и останавливаются перед дверями, окруженными устоявшими стенами.

– Перестаньте выпендриваться и войдите уже в портал, – рычит Флинт, и тут Джексон поднимает руку, резко опускает ее, и огромная часть оставшейся стены обрушивается. Хадсон поворачивается лицом к другой секции стены, и ее средняя часть обращается в пыль, а верхние кирпичи сыплются на землю вокруг него.

И из пыли и обломков… выбираются сотни волков и окружают их. Я не задаюсь вопросом о том, почему Хадсон не обратил всех оставшихся волков в пыль. Я знаю, почему он этого не сделал. Я видела, что с ним произошло, когда он убил волков, пытавшихся наброситься на меня. Он сделает это снова только в самом крайнем случае – или если станет слишком слаб.

Меня начинает душить страх, но я полна решимости не дать ему овладеть мной, не дать ему помешать мне передавать Мэйси магическую силу, ту силу, которая разрастается в моих жилах и заставляет мышцы дрожать.

Джексон поднимает руку, и еще одна стена раскалывается надвое и обрушивается на ближайших к ней волков. Но камни падают и на Хадсона с Джексоном, и это зрелище ужасает.

Да, они вампиры.

Да, они сильны.

Да, их нелегко убить.

Но все, кто находится сейчас в Кэтмире, являются сверхъестественными существами, и всех их нелегко остановить. И, возможно, для этого требуется нечто такое, чего ни Хадсон, ни Джексон не могут сделать, не подвергнув себя опасности.

От этой мысли мои руки начинают трястись, а колени подгибаться. Даже члены Ордена смотрят в портал, прищурив глаза и сжав кулаки.

Иден пронзительно кричит:

– Да зайдите же вы уже в этот чертов портал!

Но они не могут слышать ее, как не слышат и моих безмолвных криков. Но это неважно. Я достаточно хорошо знаю их обоих, чтобы понимать, что даже если бы они слышали нас, то не прислушались бы к нашим призывам. Они готовы умереть, защищая нас, и, если ради этого им нужно будет оказаться под обрушенными стенами Кэтмира, они примут такую судьбу – я в этом не сомневаюсь.

Страх заставляет меня собрать всю силу, которая мне доступна, дать ей напитать каждую клетку моего тела, мое сердце, мои легкие, чтобы помочь Мэйси удержать портал, который уже начал сужаться и колебаться.

Но тут раздается громкий треск, и я вижу, как тысячи фунтов камней обрушиваются на головы Хадсона и Джексона.

Глава 21. Не кусай вампира, кормящего тебя

– Его больше нет! – истошно вопит Мэйси, глядя в портал.

– Чего больше нет? – кричит Лайам. Но по его лицу я вижу, что он все понял – как и все мы.

Кэтмира больше не существует. А Джексон и Хадсон? У меня подгибаются колени, и я едва не оседаю на пол и, наверное, упала бы, если бы за меня не держались все наши.

– Мэйси! – кричу я, когда все вокруг сотрясает внезапная гроза с проливным дождем. Как будто вселенная тоже удручена тем, что моей школы, последнего оплота моего детства, больше нет.

Внезапно под влиянием магической силы, которую я направляю, портал начинает колыхаться, и я частично теряю контроль над происходящим. Прежде чем Мэйси успевает отреагировать, портал вспыхивает ярко-синим, это длится несколько секунд, затем он взрывается и одновременно с этим из него выныривают Джексон и Хадсон.

Меня накрывает облегчение, но длится оно недолго, потому что как только портал схлопывается, поток энергии, при помощи которого я удерживала его открытым, возвращается назад и ударяет в меня с такой силой, что я подлетаю вверх на несколько метров.

Я ожидаю удара – все произошло так быстро, что я даже не успела найти мою платиновую нить, но тут Хадсон ловит меня и прижимает к своей груди.

Он весь перепачкан – покрыт каменной пылью, грязью и бог знает чем еще, – и его сердце так неистово колотится под моей щекой, что кажется, будто кто-то снова и снова отвешивает мне пощечины. Но меня это не беспокоит, потому что его объятия – единственное место, где мне хочется быть.

– Черт возьми! – восклицает Рафаэль. – Я уж думал, что на этот раз вам крышка.

– И не ты один, – отзывается Джексон. Он стоит посреди помещения, упираясь ладонями в колени и глубоко дыша.

– Все в порядке, – как ни в чем не бывало говорит Хадсон, как всегда отмахиваясь от опасности. Я готова поклясться, что даже если бы он сейчас истекал кровью, то и тогда бы вел себя так же. – Мы просто ожидали подходящего момента, давая вам время обвыкнуться на новом месте. Вы же знаете, моего младшего братца хлебом не корми, дай совершить эффектный выход.

Джексон даже не поднимает головы, продолжая жадно глотать воздух, но все же на секунду прерывается, чтобы показать Хадсону средний палец и фыркнуть:

– И это говорит парень, считающий, что весь мир – театр.

– Право же, малой готов сказать что угодно, лишь бы я крикнул ему: «Бис!» – отвечает Хадсон и, поставив меня на ноги, убирает непокорные кудри с моего лица.

– И зачем я вообще волновалась? – с досадой спрашиваю я.

Он лукаво улыбается, его глаза полны нежности, когда он смотрит на меня.

– Понятия не имею.

– Да, я тоже. – Но я все равно утыкаюсь лицом ему в грудь и несколько секунд вдыхаю его запах. Мой страх наконец уходит, и я окончательно осознаю, что с ним все в порядке. Что с ними обоими все в порядке. Они уцелели несмотря ни на что, и только это и имеет значение.

Но тут Мэйси спрашивает:

– А что Кэтмир?

Мне тяжело слышать в ее голосе нотки надежды, особенно когда я чувствую, как Хадсон напрягается.

– Мне жаль, – печально говорит он, – но нам пришлось разрушить его.

– Их было слишком много, – добавляет Джексон. – Они были повсюду. У нас не было другого выхода.

Мэйси кивает, но вид у нее такой, будто ее ударили кулаком в живот. И немудрено. Ее отец похищен и, быть может, убит, а теперь у нее нет и того единственного дома, который она когда-либо знала. Я знаю, каково это, и не пожелала бы такого никому и уж тем более моей необыкновенной кузине.

– Все образуется, – говорит Иден, гладя ее по спине.

– Мы найдем способ восстановить его, – соглашаюсь я, отстранившись от Хадсона и подойдя к Мэйси, чтобы обнять ее. – Не знаю как, но мы это сделаем.

– После того как освободим моего брата, – вставляет Дауд, и в голосе его звучит сталь.

– Ты не единственный, у кого похитили родню, – парирует Мэйси. – Сайрус захватил моего отца. Так что поверь мне, никто не хочет отправиться ко Двору вампиров и освободить их больше, чем мы.

– Но не можем же мы просто явиться туда и попытаться взять его штурмом, – говорит Байрон. – Ведь тогда Сайрус убьет их всех – начав с тех, кто дорог нам больше всего.

От одной мысли о том, что я потеряю дядю Финна и Гвен, и всех других, по спине пробегает холодок.

– По правде говоря, я не понимаю, почему все родители, чьи дети учились в Кэтмире, не штурмуют сейчас Двор вампиров, – замечаю я, покачав головой. – Почему они не требуют, чтобы Сайрус освободил их детей?

– Драконы не могут этого сделать, – мрачно говорит Флинт. – Покинув лазарет, я поговорил со своим отцом, и он сказал, что при Дворе все скверно. В сражении на острове мы потеряли много драконов, а те, кто остался, сомневаются в том, что моя мать способна вести их за собой, потому что она… – Он обрывает речь и сглатывает.

– Потому что она отказалась от своего дракона, чтобы спасти меня, – бесцветным голосом заканчивает Джексон.

Флинт не отвечает. Он даже не смотрит на Джексона, когда между ними повисает молчание – напряженное, скользкое, опасное.

– Человековолки не станут выступать против него, – сообщает Дауд. – Он дал слово, что не причинит вреда их детям.

– Тогда почему же, по мнению их родителей, он вообще похитил их? – спрашивает Мекай, и в его голосе звучит скептицизм. – Ведь очевидно, что если человек удерживает других людей против их воли, то делает он это не с добрыми намерениями.

– Согласен, – говорит Дауд, пожав плечами. – Но они слепо верят ему и не видят правды – а может, не хотят ее видеть. Как бы то ни было, их невозможно убедить в том, что он не тот, кем пытается казаться.

– А кем именно они его считают? – спрашивает Джексон таким безразличным тоном, будто речь идет о каком-то незнакомце, а вовсе не о его отце.

– Ты хочешь сказать, помимо того, что он чудовище? – насмешливо бросает Хадсон.

– По их мнению, он король, который покончит с их безвестностью, который позволит им перестать скрываться. – Дауд качает головой. – Разумеется, любой, у кого есть мозги, поймет, что все это лажа, но они хавают эту лабуду, как будто это мороженое с шоколадом. Их не переубедить.

– А гибель у него на службе – это что, неприятный побочный эффект? – В голосе Хадсона звучит сарказм, но в его глазах читается что-то более сложное – смесь сожаления и решимости, – и я тянусь к синей нити внутри меня.

И провожу ладонью по нашим узам сопряжения, вливая в это прикосновение столько любви и ободрения, сколько могу. Я знаю, он не хочет, чтобы другие узнали, как он мучается из-за того, что случилось с первым отрядом волков, и сейчас это единственный способ его поддержать.

Надеюсь, он сработает.

И действительно, через несколько мгновений я с удовлетворением замечаю, как глаза моей пары широко раскрываются. Он встречается со мной взглядом, полным такой теплоты, что это вызывает у меня улыбку. На его лице читается явное облегчение, как будто он хотя бы на время избавился от сожалений и боли.

– Для них это честь, – тихо говорит Лайам. – Ничто не сравнится с гибелью во имя цели, в которую ты веришь.

То, что он говорит, ужасно, но все мы знаем, что он прав. Как прав и Дауд. Сколько раз за последние несколько месяцев мы все были готовы умереть, лишь бы остановить Сайруса? Сколько раз мы жертвовали почти всем, потому что понимали, что остановить его необходимо, что иного не дано?

Но что, если бы мы были на другой стороне? Что, если бы мы верили в него так же безоговорочно, как презираем и его, и все, что он олицетворяет? Что, если бы мы всерьез считали, что он вершит правое дело и что любой, кто встает на его пути, пытается навредить нам, нашим детям и тому миру, который мы хотим построить?

От этой мысли я содрогаюсь: отчасти потому, что ужасно думать о том, сколько человековолков и вампиров клюнуло на подлые идеи Сайруса, а отчасти потому, что я начинаю понимать, с чем мы столкнулись. И это чертовски тяжело.

– Что же нам теперь делать? – шепчу я и слышу в своем голосе ужас.

– Каким будет наш первый шаг? – спрашивает Рафаэль. Он стоит, прислонясь к стене и согнув одно колено, лицо его бесстрастно. – Думаю, надо выяснить, где мы сейчас находимся и безопасно ли здесь…

– О, это просто, – говорит ему Мэйси. – Мы находимся при Дворе ведьм и ведьмаков. И здесь, конечно же, безопасно…

Она замолкает, потому что дверь с грохотом распахивается и в комнату врывается толпа стражников, которые, судя по их форме, являются частью Ведьминской гвардии. В руках у них волшебные палочки, и они готовы к бою.

Глава 22. Не пустая угроза

– Вы должны отсюда удалиться, – говорит ведьма, возглавляющая отряд. Она высока, имеет грозный вид, и, судя по знакам отличия на ее лиловых форменных одеждах, у нее высокое звание. – Немедля.

– Удалиться? – недоумевает Мэйси. – Но мы же только что прибыли сюда, Валентина.

– А теперь вы можете отправиться куда-то еще. – Валентина с ледяным взглядом машет волшебной палочкой, направляя ее то на Хадсона, то на Джексона, то на меня. – У Ведьминской гвардии нет места для таких, как вы.

– Таких, как мы? – Моя кузина начинает говорить как рассерженный попугай, ярость делает ее голос немного пронзительным и скрипучим, когда она повторяет слова Валентины. – Я ведьма, а это мои друзья. Мы явились сюда, чтобы попросить убежища.

Говоря это, она встает между Валентиной и Джексоном, Хадсоном и мной. Мне не нравится, что Мэйси взяла на себя роль щита, и видно, что остальным это тоже не по душе, но, когда мы сдвигаемся с места, чтобы она не заслоняла нас, она устремляет на нас предостерегающий взгляд, и мы застываем.

Кто бы мог подумать, что Мэйси способна быть такой устрашающей, когда она этого хочет? Я впечатлена, очень впечатлена – или буду впечатлена после того, как эти ведьмы и ведьмаки опустят свои чертовы волшебные палочки.

– Ты не получишь здесь убежища – ни ты, ни твои друзья, – рявкает Валентина.

– Не Ведьминской гвардии это решать. Только король или королева могут отказать в предоставлении убежища, – парирует Мэйси.

– Именно это я и пытаюсь тебе сказать. – Валентина кривит свои тонкие губы в ухмылке: – Они вам уже отказали.

Джексон напрягается, но, бросив взгляд на Хадсона, я вижу, что он ничуть не удивлен. И, по правде говоря, я тоже. Если то, что нам сказал Дауд, правда, то почти невозможно узнать, кто встал на сторону Сайруса, а кто нет. Если Двор ведьм и ведьмаков с ним заодно, то нам еще повезло, что они всего лишь отказывают нам в убежище и приказывают удалиться. Ведь все могло быть намного хуже. Но Мэйси, похоже, так не считает, потому что она выходит вперед и оказывается нос к носу с Валентиной.

– Я тебе не верю.

Валентина вскидывает бровь, но не отступает ни на дюйм.

– Мне плевать, веришь ты мне или нет, малявка. Мне важно только одно – чтобы ты и твои друзья покинули Двор ведьм и ведьмаков. Немедля.

– Или что? – спрашивает Мэйси, и я морщусь, потому что сейчас определенно не время выставлять ультиматумы или уличать кого-то во лжи.

Только не сейчас, когда эти гвардейцы так напряжены, а их командирша становится все более и более нервной с каждой секундой. Как и мы сами, поскольку наши тревога и изнеможение дают свои плоды. А ведь среди нас шесть вампиров и два дракона, способных изрыгать огонь и лед.

– Ты действительно хочешь это узнать? – спрашивает Валентина.

– Вовсе не хочу, – отвечает Мэйси, сунув руку в свою поясную сумку, чтобы достать волшебную палочку. – Но думаю, мне придется это сделать, потому что так или иначе я намерена поговорить с королем и королевой.

Вот он, ультиматум, которого я страшилась. Хадсон и Джексон тоже понимают это, поскольку придвигаются ко мне и, сжав кулаки, устремляют пристальные взгляды на тех, кто станет их мишенями. Я берусь за мою платиновую нить. Мне непонятно, почему Мэйси так настаивает на встрече с королем и королевой, но я ничего не имею против. Даже если это означает, что нам придется сразиться со всей Ведьминской гвардией.

Я тяну за свою платиновую нить и мгновенно превращаюсь в горгулью. Одновременно Джексон делает так, что комната начинает ходить ходуном. Валентина видит угрозу и прищуривает глаза. Гвардейцы за ее спиной взмахивают своими палочками, и мы напрягаемся, готовясь к атаке. Но как только волшебные палочки начинают опускаться, в дверях появляется женщина в богато украшенных лиловых одеждах.

– Хватит! – рявкает она, и все гвардейцы сразу же сдают назад. – Я не позволю вам применить насилие против такой же ведьмы, как мы. – Ее странные фиалковые глаза смотрят то на гвардейцев, то на Мэйси. – К тому же это дитя просит убежища.

– Мне было ясно приказано…

– Что ж, я отменяю этот приказ. Отведи их в главный зал. Если моя сестра решила отказать этой девочке в предоставлении убежища, то она должна объяснить свои мотивы – как ей, так и всему двору. Так что пойдем послушаем ее объяснение.

Сестра королевы поворачивается и исчезает так же быстро, как и появилась.

Мгновение никто не двигается. Но затем палочки опускаются, и Валентина неохотно отходит от Мэйси, которая отвечает ей на удивление веселой улыбкой. Эта улыбка явно злит Валентину, потому что на этот раз уже она сама придвигается к Мэйси.

– Если кто-то из вас хотя бы посмотрит на короля или королеву как-то не так, то я вырежу ваши кишки и использую их для самых гнусных чар, какие только существуют.

Это довольно серьезная угроза – во-первых, потому, что никто из нас не хочет распрощаться со своими кишками, а во-вторых, потому, что Валентина произносит ее очень искренне. И поскольку мне не хочется ее провоцировать, я опять превращаюсь в человека. Ведь при Дворе ведьм и ведьмаков все сейчас на взводе, так что думаю, мне лучше всего выглядеть как можно более безобидно.

Мне хочется сказать Хадсону, чтобы он тоже прекратил быть таким угрожающим, но разве это возможно? Даже сейчас, стоя здесь в своих потертых джинсах и черной рубашке, он излучает силу и уверенность в себе. Все то, чего Сайрус боится… и что он жаждет заполучить.

– Следуйте за мной, – приказывает Валентина. – И не вздумайте сделать хоть один шаг в сторону от главного зала.

Она поворачивается к нам спиной и быстро идет прочь. После нашего секундного промедления Ведьминская гвардия начинает подталкивать нас к двери.

– Простите, – шепчет Мэйси, когда мы выходим в длинный широкий коридор. – Я не знала, куда еще можно податься, и думала, что здесь мы будем в безопасности.

– Если Валентина встала сегодня не с той ноги, это еще не значит, что мы здесь не в безопасности, – говорю я и на мгновение обхватываю рукой ее плечи. – Что вообще они могут с нами сделать?

– Ты что, не слушала? – спрашивает Дауд. – Они могут вырвать наши кишки и использовать их для приворота.

– Это пустая угроза, – говорит Мэйси.

– Ага, как же – фыркает Мекай. – Нет, она не шутит. Эта женщина вполне способна скормить нас своему любимому фамильяру, а потом сжечь его, чтобы показать свою крутизну.

– А что именно она хочет этим доказать? – спрашивает Рафаэль, подняв бровь.

– Что в вас нет ничего особенного, что бы вы там себе ни воображали, – рявкает Валентина, оглянувшись через плечо. – Кстати, мой любимый фамильяр – это осьминог. Так что желаю удачи.

Она больше ничего не говорит, пока мы идем по коридору – как и мы сами. Но что вообще тут можно сказать?

– Осьминог? – одними губами произносит Иден.

Мэйси чуть заметно пожимает плечами.

– Это все-таки лучше, чем эму.

– Неужели ты действительно знаешь ведьму, которая в качестве фамильяра держит у себя эму? – спрашивает Джексон, и в его тоне звучит скепсис.

– Я знаю ведьму, у которой фамильяром стал вампир, – отзывается Мэйси.

– К тому же мы знаем, что страусы эму слишком умны для таких вещей, – прикалывается Флинт.

Он явно пытается вывести Джексона из себя. У него, разумеется, ничего не выходит, но члены Ордена принимаются громко протестовать, а Хадсон только смеется.

Впервые с тех пор, как мы возвратились в Кэтмир с острова, я чувствую, что могу дышать свободно. Что, возможно, мир не обрушится на нас в эту самую секунду. Конечно, он может обрушиться на нас через десять секунд, но пока что я буду наслаждаться этой короткой передышкой и возможностью посмеяться вместе с моими друзьями прежде, чем все опять полетит в тартарары.

Возможно, как раз потому, что сейчас я не полностью объята страхом, я пользуюсь возможностью оглядеться по сторонам. И вижу, что Двор ведьм и ведьмаков совершенно не похож ни на Двор драконов, ни на Двор горгулий – единственные Дворы, где мне довелось побывать.

Если Двор драконов представляет собой образчик манхэттенского гламура, а Двор горгулий явно застрял в средневековье, то Двор ведьм и ведьмаков – воплощение изящества: его архитектура изысканна, и он полон затейливых произведений искусства. Стены коридора украшены барельефами с изображением четырех стихий, солнца, луны и звезд и полотнами в великолепных рамах из настоящего золота. На картинах изображены ведьмы в небесно-голубых одеждах, стоящие в магических кругах, а также лесные пейзажи. И везде полным-полно свечей. Красные, фиолетовые, черные, белые, золотистые – они стоят в канделябрах, торчащих из стен через каждые несколько футов.

Половина этих свечей зажжена. Тут я замечаю, что перед нами на расстоянии в несколько ярдов идут две ведьмы – одна справа, другая слева. Каждая из них несет длинный факел, по виду напоминающий церемониальный, и зажигает им свечи.

– Почему они не используют магию? – шепотом спрашиваю я Мэйси, и она мотает головой.

– Нас с младых ногтей учат, что магию нельзя тратить на пустяки. Она обходится дорого – и нам, и природе, и самой вселенной, – так что мы не пускаем ее в ход для таких утилитарных вещей, как зажжение свечей, не используемых в чарах и обрядах. Тем более, что их приходится зажигать каждый день в одно и то же время. Королева настаивает на том, чтобы зажигать их, несмотря на то, что у нас есть и обычное освещение.

Она начинает говорить что-то еще, но резко обрывает свою речь, когда мы приближаемся к огромным застекленным створчатым дверям. Они выкованы из настоящего золота, на котором выгравированы венки из цветов. И каждый из этих цветов инкрустирован драгоценными и полудрагоценными камнями – рубинами, изумрудами, сапфирами, лазуритом, кварцем, бирюзой и многими другими, названий которых я не знаю.

Не надо быть гением, чтобы понять, что сейчас мы войдем в зал для королевских аудиенций. Это ясно не только по этим баснословно дорогим дверям, но и по тому, что Мэйси вытягивается в струнку, чего прежде я за ней не замечала. И все в Ведьминской гвардии делают то же самое – особенно Валентина.

– Не вздумайте проявить к ним неуважение, – предостерегает нас она и поправляет свой плащ. – Или я заставлю вас пожалеть, что вы родились на свет.

Затем прежде, чем мы успеваем осмыслить ее предостережение, она шагает вперед, и громадные золотые двери начинают отворяться.

– Добро пожаловать, – цедит она сквозь зубы, – в Большой зал Двора ведьм и ведьмаков.

Глава 23. Много шума из ничего

Проходит несколько секунд прежде, чем двери распахиваются полностью, и, пока мы ждем, я успеваю рассмотреть Большой зал. Я убеждаюсь, что его можно было бы назвать также тронным залом и что король и королева явно выставляют свое богатство напоказ.

Это кажется мне странным: близко общаясь с Мэйси и дядей Финном, я бы ни за что не подумала, что Двор ведьм и ведьмаков может выглядеть вот так. Двор вампиров? Черт побери, да. Безусловно. Но те ведьмы и ведьмаки, которых я знала по Кэтмиру, намного скромнее. Они не стремятся афишировать свои богатство и власть.

Но это же Двор. А если судить по тому, что мне известно о королях и королевах минувших времен, то именно ради этого они и устраивали свои Дворы – чтобы демонстрировать богатство и власть.

Когда мы входим в Большой зал, я понимаю, что мне только казалось, что коридор богато украшен. Теперь я вижу, что он выглядит довольно скромно по сравнению с этим залом с его огромными фресками на потолке, гигантскими люстрами и картинами, покрывающими стены целиком, за исключением исполинских окон, обрамленных шелковыми занавесками. Пол здесь выложен мрамором с золотистыми прожилками – в тон тому золоту, которым отделан сам зал и роскошная мебель. Троны тоже изготовлены из чистого золота и инкрустированы драгоценными камнями размером с кулак, а сиденья и спинки прикрыты подушками из лилового атласа – надо думать потому, что сидеть на золоте не так уж удобно. Впрочем, тому, кто желает иметь трон из чистого золота, все равно, что на нем неудобно сидеть, главное – продемонстрировать, что его владелец влиятелен и могуч.

Я немного удивлена тем, что король и королева не сидят на своих тронах. Мне не довелось познакомиться с ними, когда они посещали Кэтмир, но сейчас я вижу, что у них очень надменный вид. Правда, их подданные в этом зале смеются, болтают, лакомятся яствами, расставленными на роскошном фуршетном столе, который тянется вдоль всей боковой стены, и никто не выглядит особенно подобострастным.

Двери за нами затворяются с глухим стуком, и все в зале поворачиваются в нашу сторону еще до того, как гвардейцы окружают нас и ведут в переднюю часть зала – причем маршируют они очень замысловато.

Вперед выходит мужчина в причудливо выглядящем мундире и объявляет:

– Король Линден Цой и королева Имоджен Цой.

Только когда мы оказываемся перед тронами, король и королева выходят из толпы, облаченные в фиолетовые бархатные одежды. Король темноволос, подстрижен ежиком, камзол под фиолетовым плащом облегает его немного плотнее, чем тогда в Кэтмире. Королева возвышается над своей парой, и ее пшеничные волосы волнами ниспадают на усыпанное бриллиантами платье, переливающееся при каждом ее движении. Их головы увенчаны коронами, и, когда они усаживаются на свои троны – король слева, королева справа, – все гвардейцы кланяются им так низко, что, кажется, еще немного, и они поцелуют пол.

Еще больше я удивляюсь тому, что мои друзья делают то же самое – Мэйси, Иден, Дауд, Джексон, Хадсон и члены Ордена кланяются королю и королеве ведьм и ведьмаков. Пара секунд, и все в комнате следуют их примеру, так что единственным человеком, который остается стоять прямо, становлюсь… я.

Я тоже начинаю сгибаться, но Джексон и Хадсон одновременно сжимают мои локти, побуждая меня продолжать стоять прямо. И до меня доходит, в чем суть. Разумеется, они отвешивают поклоны – да, они принцы, но по положению они ниже, чем король или королева. Так что неудивительно, что Хадсон и Джексон не дают мне поклониться. Я сжимаю руку в кулак, смотрю на кольцо на пальце и напоминаю себе, что я тоже королева.

Тату с Короной на моей руке немного чешется от этого напоминания, и я неловко переступаю с ноги на ногу. Но продолжаю стоять прямо. Думаю, лучше держаться с королем и королевой ведьм и ведьмаков на равных, чем вести себя как какая-то «шестерка», которая просит их о чем-то. Кстати, о чем? О помощи? Об информации? Об убежище, как говорила Мэйси?

Король и королева смотрят на меня, слегка прикрыв глаза и раздраженно кривя губы. Не знаю, чем именно они недовольны – тем, что я не кланяюсь им, или тем, что мы имели наглость явиться сюда. Как бы то ни было, король и королева выглядят как люди, которые последний час сосали лимоны.

– Вы можете выпрямиться. – В зале раздается голос королевы, звонкий и мелодичный, и все начинают распрямляться.

Она ждет, пока все в зале сделают как велено, затем уставляется на Мэйси, которая неловко переступает с ноги на ногу, но при этом не перестает смотреть королеве в глаза.

– Зачем ты явилась сюда? – спрашивает королева, но ее слова звучат как обвинение, а не как вопрос.

– Я не знала, куда еще нам идти, – отвечает Мэйси, и голос ее не дрожит, но сама она трепещет, как лист, и мне хочется подойти к ней и предложить свою поддержку. Однако что-то подсказывает мне, что на сей раз делать этого не стоит, так что я продолжаю стоять на месте и пытаюсь не смотреть на королеву испепеляющим взглядом. – Кэтмир…

– Мы знаем, что произошло в Кэтмире, – резко бросает королева. – Как и то, что ответственность за это несете вы.

Мэйси с усилием сглатывает.

– Нам пришлось разрушить школу – у нас не было другого выхода. Приспешники Сайруса…

– Я говорю не о той нелепой истерике, которую закатили там эти принцы-вампиры, – рявкает королева. – Я говорю о захвате наших детей. Этого никогда не произошло бы, если бы…

– Если бы что? – рычит Флинт. – Если бы мы позволили Сайрусу прикончить нас?

– Скорее, если бы мы прогнулись и позволили ему выиграть, – вставляет Хадсон, – как это делает Двор ведьм и ведьмаков.

Глаза короля сужаются, превращаясь в щелки.

– Неужели ты думаешь, что сможешь получить от нас помощь, оскорбляя нас?

– Нет, я так не думаю. – Хадсон небрежно пожимает плечами. – Но вы и так уже решили, что не станете нам помогать. А все остальное – просто шоу.

– Мы ничего не можем для вас сделать, – резко произносит королева. – Валентина проводит вас.

– Вы хотите сказать, что вы не хотите ничего для нас сделать, – парирует Мэйси. – Я не понимаю почему, ведь мы просим у вас убежища.

– Вы не просите, а требуете, – гаркает король, – хотя не имеете на это права.

– Простите. – Мэйси покорно опускает голову. – Мы вовсе не хотели…

– Именно этого вы и хотели, – перебивает ее король. – Но мы отказываем вам в вашей просьбе не из-за твоей заносчивости – и не из-за заносчивости твоих друзей.

– Мы уже сделали для вас все, что могли, – говорит королева. – Нам следовало бы уведомить Сайруса в тот момент, когда сработала наша сигнализация – когда ты и твои друзья, не являющиеся ведьмами и ведьмаками, явились сюда, использовав портал.

– Сайруса? – повторяю я, настолько ошеломленная, что его имя вылетает у меня само собой. – Значит, теперь вы заодно с Сайрусом?

– Ничего мы с ним не заодно! – рявкает король, глядя Хадсону в глаза. – Но тебе ли не знать, что он сделал.

– Вам придется выразиться точнее, – отвечает моя пара, растягивая слова, и стряхивает со своего плеча воображаемую пылинку. – В последнее время мой отец был очень плохим мальчиком.

– Можно и так сказать, – вполголоса бормочет Флинт.

– Вы думаете, что вы единственные, кого волнует то, что произошло в Кэтмире? – Король выплевывает каждый слог так, как будто слова отравлены. – Думаете, только вы не находите себе места от тревоги за тех, кого он захватил? Он удерживает больше сотни детей ведьм и ведьмаков как с нашего Двора, так и из самых сильных ковенов. Мы должны обеспечить их безопасность, пока нам не удастся договориться об их возвращении.

– И вы считаете, что сможете обеспечить их безопасность, выставив нас? – тихо спрашивает Мэйси, округлив глаза.

– Мы не можем предоставить вам убежище или предложить помощь. Король вампиров пообещал мне, что пока мы выполняем это условие, наши дети будут в безопасности. – Королева сглатывает. – Моя дочь останется цела и невредима.

И тут я вспоминаю – в минувшем учебном году дочь короля и королевы была в Кэтмире ученицей девятого класса. Кажется, ее зовут Эмма. Мэйси как-то показывала ее мне в коридоре, но я с ней так и не познакомилась. Часть меня понимает, почему они не хотят нам помогать. Но другая, куда большая часть меня, разумеется, считает их глупцами. К этому времени они должны были усвоить, что верить Сайрусу хоть в чем-то – это огромная ошибка. Если он захочет причинить вред Эмме, то он это сделает, и ничто не заставит его передумать.

Судя по всему, я не единственная, кто так думает, потому что Хадсон смеется изумленным – и оскорбительным – смехом.

– Вы не можете всерьез в это верить, – резко говорит он, когда они поворачиваются к нему. – Ваши дети отнюдь не в безопасности. Я знаю отца, и за свою жизнь он не сдержал ни одного обещания. Он даже не знает, как это делается.

Мэйси вздергивает подбородок.

– Похищенным детям могут уже сейчас причинять вред.

Королева подается вперед.

– Как ты можешь это знать?

– Мэриз сказала, что она слышала, как человековолки говорили о том, что ученики Кэтмира нужны Сайрусу не в качестве заложников, а в качестве источника молодой магической силы. – Мэйси не упоминает о том, что Мэриз нас предала – может, моя кузина сомневается в том, что она нам сообщила?

Король и королева переглядываются, и мне начинает казаться, что они могут уступить, понять, что верить Сайрусу нельзя и что им нужна наша помощь. Но тут король поворачивается к нам снова и качает головой.

– Хотя молодую магическую силу действительно легче украсть и присвоить, Сайрус заверил нас, что нашим детям ничего не грозит, и мы не видим причин сомневаться в его словах.

– Не видите причин? – Хадсон закатывает глаза. – Да что с вами такое? Он же похитил ваших детей. Что в этом поступке говорит о его честности?

– А кто такая эта Мэриз? – спрашивает королева, проигнорировав реплику Хадсона и вскинув бровь. – Откуда нам знать, что ей можно доверять?

Мэйси начинает объяснять, но успевает произнести только три слова:

– Она была нашей… – когда король ударяет кулаком о подлокотник трона.

– Довольно! Мы больше не будем слушать вашу ложь. Вы сейчас же покинете наш Двор или поплатитесь. – Он уставляется на Хадсона и Джексона. – И не думайте, что мы не сможем помешать очередной вашей истерике разрушить наш Двор.

Хадсон фыркает.

– Ага, я с удовольствием посмотрю на эти ваши потуги.

– Выставив нас, – добавляет Джексон, – вы бросите на произвол судьбы ту единственную группу людей, которая могла бы помочь спасти вашу дочь.

На этот раз оскорбительным смехом разражается королева.

– Неужели вы действительно считаете, что у вас есть шанс в борьбе против Сайруса и той коалиции, которую он создал? Одиннадцать человек против армии в несколько тысяч?

– Если сам Сайрус не считает нас угрозой, то зачем пытается добраться до нас и запрещает другим помогать нам?

Это хороший вопрос. В самом деле, почему Сайрус лезет из кожи вон из-за каких-то одиннадцати человек? Из-за меня?

Я опускаю взгляд, смотрю на тату Короны на своей ладони и понимаю, что, возможно, у меня есть ответ на этот вопрос.

Глава 24. Если нет желания, то нет и сделки

– У меня есть Корона, – объявляю я, и все в зале замолкают, когда я поднимаю правую руку и показываю королю и королеве тату на своей ладони. Они оба уставляются на меня с выражением ужаса на лицах и отшатываются от моей руки. Их реакцию можно было бы назвать комичной, но мне сейчас не до смеха.

Король приходит в себя первым и, выпрямившись, похлопывает королеву по руке.

– Не беспокойся, дорогая. Корона не имеет никакой ценности без Армии горгулий.

Теперь отшатываюсь уже я сама, чувствуя себя так, будто меня ударили по лицу. Тогда, при Дворе горгулий, мой дед так и не объяснил мне, ни что представляет собой эта самая Корона, ни как использовать ее, и он точно не упоминал о том, что она не имеет никакой ценности без Армии горгулий.

Спасибо тебе, дедуля.

Как бы то ни было, я не могу не гадать, что вызвало у короля и королевы ведьм и ведьмаков такой страх перед Короной. Конечно, мы все понимаем, что она должна обладать немалой магической силой, раз уж сам король вампиров явился на тот остров, чтобы не дать нам заполучить ее. Я уже начала беспокоиться, что дело во мне. Может быть, я недостаточно сильна, чтобы пользоваться Короной, или недостойна ее, и именно поэтому не почувствовала в себе никакой перемены, когда король горгулий передал мне тату?

Я вздыхаю. Мне надо перестать недооценивать себя. И начать прямо сейчас.

Моргнув, я поворачиваю руку тыльной стороной вверх, чтобы король, королева и все остальные увидели кольцо с огромным изумрудом, которое дал мне мой дед.

– Думаю, в таком случае хорошо, что у меня есть эта армия, не так ли?

Я перестаю дышать, ожидая их реакции. И они реагируют быстро – все в Большом зале ахают, даже Мэйси.

У меня еще не было возможности рассказать Хадсону и остальным о путешествии ко Двору горгулий, не говоря уже о кольце или об Армии горгулий, или о том, что я прихожусь внучкой Неубиваемому Зверю. Позже мне надо будет ввести их в курс дела. А пока, похоже, подобное заявление – единственный шанс убедить короля и королеву ведьм и ведьмаков оказать нам помощь. Очевидно, что они боятся того, что может сделать Корона – разумеется, вкупе с Армией горгулий, – а значит, я все делаю правильно.

Стоящий рядом со мной Хадсон переступает с ноги на ногу, и я бросаю на него быстрый взгляд и одними губами произношу:

– Потом.

После этого я опять поворачиваюсь к королю и королеве. Нам необходима поддержка Двора ведьм и ведьмаков, а значит, я должна убедить их в том, что способна использовать Корону, что бы это ни означало.

– Не может быть, – шепчет королева. – Армия горгулий исчезла более тысячи лет назад.

– Кто дал тебе это кольцо, девушка? – резко спрашивает король, а его подданные окружают меня, чтобы рассмотреть то, чего все они так боятся. – Ты украла его, – объявляет он.

Я ощетиниваюсь.

– Разумеется, я его не крала. Его подарил мне мой дед. – Я делаю паузу и замечаю, что в зале царит гробовая тишина, потому что все затаив дыхание ждут моих следующих слов. – Я имею в виду короля горгулий.

Тут же поднимается невообразимая суматоха, раздаются крики.

– Значит, король горгулий жив? Значит, Армия горгулий еще существует? Значит, всем руководит эта девушка? – И вишенка на торте: – Значит, она должна повести на Сайруса целую армию?

Нет, конечно же, нет. Но, если иначе нельзя, я, черт возьми, попытаюсь.

Сделав глубокий вдох, я говорю:

– Само собой. – И бросаю на Хадсона взгляд, а он кивком показывает мне, чтобы я продолжала. – Но мне понадобится ваша помощь.

Королева качает головой.

– Правила не изменились. И неважно, чье кольцо ты носишь. Мы не можем вам помочь, пока король вампиров удерживает в заложниках наших детей.

При этих словах мои плечи опускается, рука с кольцом падает, как плеть.

Но Хадсон не сдается.

– Вы хотите сказать, что, если мы сумеем вырвать ваших детей из лап Сайруса, Двор ведьм и ведьмаков согласится помочь нам выступить против Сайруса?

– Я не… – начинает король, но его жена перебивает его.

– Да. – Ее тон не терпит возражений. – Если наши дети будут в безопасности, я обещаю, что Двор ведьм и ведьмаков выступит на вашей стороне.

Не давая ей времени передумать, я быстро отвечаю:

– Заметано.

Сотни свечей на стенах Большого зала вспыхивают ослепительным синим пламенем и горят так несколько секунд. Затем синий цвет мало-помалу бледнеет, и огоньки свечей снова становятся желто-оранжевыми.

– Сделка заключена, – объявляет королева. – А теперь уходи.

Внезапно нас со всех сторон обступают гвардейцы и, подталкивая, выводят из Большого зала в просторную приемную. Думаю, все могло быть и хуже. Сейчас мы по крайней мере твердо стоим на ногах и даже можем надеяться на то, что в конце концов Двор ведьм и ведьмаков поможет нам в войне против Сайруса.

Но едва я успеваю подумать об этом, как Валентина машет рукой, и мои друзья исчезают.

Глава 25. Нет GPS для не-таких-уж-нечестивых

– Что ты сделала с ними? – восклицаю я, и в моей голове начинают роиться жуткие мысли. – Где они? Что ты сделала с моими друзьями?

– Я совсем забыла, что горгульи не восприимчивы к магии. – Она тяжело вздыхает и машет рукой одному из гвардейцев. – Сделай с ней что-нибудь, хорошо?

– С удовольствием. – В глазах гвардейца читается неприязнь, когда он хватает меня за предплечье.

«Может, мне лучше превратиться в горгулью, чтобы стряхнуть его?» – думаю я, но в конечном итоге решаю ничего не предпринимать. Я так же не хочу оставаться здесь без моих друзей, как эти ребята не хотят видеть меня при своем Дворе. К тому же, если повезет, этот гвардеец отведет меня туда, где сейчас находятся мои друзья, и мы сможем придумать, что делать дальше. И куда отправиться.

Мы должны найти способ вырвать учеников Кэтмира из когтей Сайруса, но нам нужно придумать по-настоящему хороший план прежде, чем мы попытаемся атаковать короля вампиров на его территории. Иначе мы можем оказаться в заточении вместе со всеми остальными… или все закончится еще хуже.

Поэтому я не сопротивляюсь, когда гвардеец, сжимая мое предплечье, ведет меня к двери. Валентина смеется над моей покорностью, но я не обращаю на нее внимания. Мне совсем не хочется, чтобы она бросила меня в темницу, просто чтобы потешить свое самолюбие. Она позволяет гвардейцу провести меня в обратном направлении по тому же самому коридору с барельефами и вниз по лестнице. Мы не останавливаемся, пока не доходим до боковых дверей, которые Валентина открывает взмахом палочки.

– Желаю удачи, – говорит она, и впервые в ее голосе не звучит ни злорадства, ни сарказма. Более того, мне кажется, что она произносит это искренне, после чего выводит меня из золотых дверей во двор, освещенный черными свечами, и через кованые железные ворота на улицу с неровной булыжной мостовой.

Правда, это не совсем улица, понимаю я, оглядевшись по сторонам. Смеркается, так что разглядеть окружающий пейзаж труднее, чем днем, но света все еще достаточно, чтобы в общих чертах понять, где я нахожусь. Это город, поскольку я стою на какой-то площади, причем надписи на уличных табличках не на английском. К тому же, когда мы покинули Кэтмир, было утро, так что ясно – я сейчас где-то за границей, в другой части света.

Я достаю из рюкзака телефон и быстро поворачиваюсь вокруг своей оси, снимая окрестности на видео. Затем отправляю это изображение своим друзьям в наш групповой чат и пишу:

Я: Где я?

И еще одно сообщение:

Я: Где вы?

Я решаю не сходить с места, чтобы им было легче найти меня. Ожидая, я продолжаю осматриваться, пытаясь понять, в каком я городе или хотя бы в какой стране. Первым делом я фотографирую ближайшую табличку и увеличиваю изображение, чтобы можно было прочесть слова.

«La Piazza Castello».

Ага, стало быть Двор ведьм и ведьмаков находится в Италии. Я этого не ожидала и теперь чувствую себя дурой. Почему, прожив столько месяцев в одной комнате с Мэйси, я так и не поинтересовалась у нее, где находится Двор ведьм и ведьмаков? И почему она сама ни разу об этом не упомянула?

Я отправляю моим друзьям еще одно сообщение, чтобы дать им знать, где я нахожусь, затем еще раз оглядываюсь по сторонам. Если я не ошибаюсь, «piazza» – это по-итальянски «площадь», и я понимаю, почему это место получило такое имя. Оно представляет собой прямоугольник, окруженный улицами с каменными домами, в середине которого находится большой прямоугольный газон.

Здания на улицах белые, красивые, построены в итальянском стиле, и, судя по большому числу вывесок, днем здесь, наверное, бывает очень оживленно. Но сейчас эта площадь совершенно безлюдна, и, похоже, я здесь единственный человек. От этой мысли мне делается не по себе. Едва я начинаю об этом думать, как рядом со мной, перенесшись, оказывается Хадсон и обнимает меня.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, гладя мои руки от плеч до запястий.

Я улыбаюсь ему.

– Извини, что так получилось. Валентина забыла, что магия не действует на горгулий. – Я перевожу взгляд на площадь и вижу, что она по-прежнему пуста. – А где все?

– Мы разделились. Я добрался сюда первым, – говорит он с таким видом, будто это само собой разумеется. Впрочем, наверное, так оно и есть, ведь он всегда находит меня.

– Ты так огорошила их. – Он с улыбкой отпускает меня. – Я наслаждался каждой минутой этой сцены. Особенно когда королева чуть не свалилась с трона, стараясь отодвинуться подальше от Короны.

Я качаю головой и усмехаюсь.

– Да, это было странно. Но это, разумеется, нисколько не помогает мне разобраться в том, на что способна эта Корона.

Меня пробирает дрожь, и он снова заключает меня в объятия. Это так же естественно, как дыхание, когда я обвиваю руками его талию, кладу голову ему на грудь и слушаю, как ровное биение его сердца вторит биению моего. Я не знаю, сколько времени мы так стоим, но я рада, что Хадсон не задает мне вопросов, хотя у него их наверняка не меньше десятка. И самый главный заключается в том, каким образом я, почти все время проведя с ним, ухитрилась не только выяснить, что король горгулий мой предок и что Армия горгулий все еще существует, но и заполучить кольцо, означающее, что теперь я стою во главе этой армии.

Но он ни о чем меня не спрашивает, а просто продолжает обнимать, слушая мое дыхание и показывая мне, что, что бы ни случилось, я не одна.

Наконец я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в лицо, и он, подняв одну бровь, говорит:

– Значит, Неубиваемый Зверь – это король горгулий?

Ну разумеется, Хадсон уже дошел до этого своим умом. Я киваю.

– А ты его прямой потомок, хотя вас разделяет много поколений. – Это уже утверждение, а не вопрос.

Я опять киваю.

– И он отдал тебе это кольцо, чтобы ты вела за собой свой народ.

На этот раз, кивая, я затаиваю дыхание, ожидая его реакции.

Он улыбается мне, заправляет мне за ухо пряди волос, упавшие на лицо, и говорит:

– Что ж, он поступил умно. В его нынешнем состоянии он не смог бы даже довести человека до туалета, не говоря уже о том, чтобы повести кого-то в бой.

И я не могу удержаться от смеха.

– Над чем ты смеешься? – спрашивает Джексон, когда нас окружают члены Ордена и остальные мои друзья.

Должно быть, они отыскали меня, когда я с замиранием сердца ожидала реакции моей пары на весть о том, что теперь я стою во главе армии из старинных легенд. Но хотя я все рассказала Хадсону, мне пока не хочется обсуждать это с остальными. Вместо этого в попытке избежать их расспросов я решаю всех повеселить.

– О, я только что выяснила, какой обет дал Хадсон, когда подарил мне обетное кольцо. Он пообещал каждый вечер красить мне ногти на ногах до конца наших дней.

Все смеются, а Хадсон, подыграв мне, ухмыляется.

– Мечтать не вредно.

Мекай хлопает его по плечу.

– Я готов заплатить, чтобы это увидеть. Я запостил бы эту сцену. Везде.

– Да ладно, у меня нет комплексов по поводу собственной мужественности. Я не имею ничего против покраски ногтей на чьих-то ногах, в том числе на собственных. – Он поворачивается к Флинту. – Ну, за исключением твоих когтей. – И, повернувшись к Джексону, добавляет: – И твоих ноготков. – Затем смотрит на членов Ордена. – Ну и ваших, кроме разве что ногтей Байрона. Похоже, он уделяет им немало внимания.

Все хохочут, а у меня от любви к нему переполняется сердце. Я понимаю, что у него на уме, и ценю его за это. Он знает, что у всех есть ко мне вопросы, но дает мне возможность рассказать им все, когда я буду готова. Не сейчас.

Потому что в данный момент прямо к нам направляется ведьма, с которой мы уже знакомы.

Глава 26. Нет выбора

– Виола. – Голос Мэйси дрожит, когда мы все поворачиваемся к ведьме в роскошных лиловых одеждах, благодаря которой мы получили нашу аудиенцию у короля и королевы. – Что ты здесь делаешь?

– Я почувствовала, что началась суматоха, и решила выяснить что к чему. Только представьте себе мои изумление и ужас, когда я поняла, что моя дорогая сестра выгнала это дитя на Piazza de Castello, не дав ей ни лучика надежды, не объяснив, куда она попала. – Она машет рукой, и всю площадь заливает яркий нездешний свет.

– Некоторые из нас чувствовали себя очень комфортно в темноте, – выдавливает из себя Лайам, всем своим видом показывая, что он сыт ведьмами по горло.

Мэйси нервно смотрит на него и вворачивает:

– А вот я не люблю темноту, так что спасибо тебе.

– О, мне это было нетрудно, – отвечает Виола. – Но некоторые ведьмы и ведьмаки могут особенно хорошо рассеивать темноту, моя дорогая, и ты одна из них.

– В каком смысле? – спрашиваю я, а Мэйси одновременно со мной восклицает:

– В самом деле?

Виола склоняет голову набок и смотрит на мою кузину. Вид у нее задумчивый, как будто она пытается решить, что можно нам открыть, а что нет. Но это кажется мне нелогичным, ведь это она пришла к нам, а не наоборот. Разве она не должна была уже решить, что именно ей хочется нам сказать?

Должно быть, остальным тоже не терпится услышать ее ответ, потому что никто не произносит ни слова, пока Виола наконец не говорит:

– Я знаю только одну ведьму, способную заставить даже самых свирепых обитателей темноты в страхе пуститься наутек, и думаю, что ее помощь может понадобиться вам прежде, чем ваше путешествие завершится.

– Почему? – спрашивает Байрон. – И как нам ее разыскать?

– Она не терялась – так что вам нет нужды ее искать. Она состоит при Дворе вампиров. Что же до того, кто она… – Она поворачивается к Мэйси. – Я думала, что ты это уже поняла.

– Что ты имеешь в виду? – недоуменно спрашивает Мэйси. – Я не знаю никого, кто занимался бы магией теней.

– Да нет же, моя дорогая, знаешь. Твоя мать – большая искусница по этой части.

Ее слова повисают в воздухе, как фейерверк перед тем, как разлететься – веские, взрывоопасные, необратимые.

– Моя мать? – шепчет Мэйси, и кровь отливает от ее щек. – Моя мать пропала. Много лет назад. Никто не знает, где она.

– Это не совсем так. – Виола вздыхает. – Мне не хотелось становиться той, кто сообщит тебе эту весть, но… она сейчас находится там же, где была все эти восемь лет. При Дворе вампиров, где она служит Сайрусу.

Кажется, Мэйси бледнеет еще больше, если такое вообще возможно.

– Этого не может быть. – Ее голос звучит бесцветно, в глазах появляется лихорадочный блеск. – Моя мать не стала бы этого делать. Она просто не могла этого сделать. Не могла пойти на службу к Сайрусу. Она могла бросить нас, могла исчезнуть с лица земли, но они с моим отцом всегда презирали Сайруса. Она бы ни за что не стала на него работать.

Виола пожимает плечами, будто говоря: посмотрим, кто из нас прав.

– Запомни, дитя мое, в мире Сайруса дела очень редко обстоят так, как он утверждает. И никогда так, как кажется на первый взгляд.

– Ты что, защищаешь его? – В голосе Мэйси звучит возмущение.

– Я бы никогда не стала защищать этого скота, – рявкает Виола, и на этот раз на ее лице отражается искренний гнев. – И можешь не сомневаться – если хоть один волос упадет с голов наших детей, то он испытает такие мучения, что ад покажется ему детской площадкой.

– Тогда кого…

– Я защищаю твою мать. Это опасный мир, и иногда, чтобы выжить в нем, приходится заключать самые сомнительные союзы. Иногда нужно делать ужасные вещи, потому что выбора у тебя нет.

– У человека всегда есть выбор, – возражает Дауд, засунув руки в карманы своих джинсов.

– Возможно. – Виола смотрит на человековолка сверху вниз. – Но иногда хороших вариантов у тебя просто нет, а есть только те, которые не дадут тебе или тем, кого ты любишь, погибнуть. И любой, кто думает иначе – наивное дитя.

Мэйси замолкает – замолкает не так, будто ей больше нечего сказать, а так, будто она не знает, что сказать. Или что чувствовать. Пять минут – слишком мало для того, чтобы она переварила весть о том, что ее мать жива и состоит при Дворе вампиров, не говоря уже обо всем остальном.

Мне в голову приходит мысль. Когда мы находились при Дворе ведьм и ведьмаков, было ясно что король и королева знают, что именно может делать Корона.

– Виола, я могу задать тебе вопрос?

Она устремляет на меня пронзительный взгляд своих фиалковых глаз.

– Конечно, можешь, хотя я не могу гарантировать, что я тебе отвечу.

– Резонно. – Я киваю, затем делаю глубокий вдох и трясущимися руками обхватываю себя за талию. Не знаю, почему мне так страшно задавать ей этот вопрос, но я все же вскидываю подбородок и говорю: – Ты знаешь, в чем именно сила Короны? Почему король и королева – и Сайрус – так боятся ее?

Глаза Виолы округляются, как будто она не ожидала, что я задам ей именно этот вопрос.

– Значит, когда ты получила ее, никто тебе этого не сказал?

Я качаю головой.

– Вообще-то это… необычно. – Она делает паузу, будто раздумывая, говорить мне или нет, но затем, видимо, решает, что я должна это знать, и подается вперед, словно сообщая секрет. – Горгульи тысячу лет были в мире сверхъестественных существ силой, которая поддерживала закон и порядок. Армия горгулий окружала тех, кто совершил тяжкие преступления – и король горгулий возлагал Корону им на руку и решал, какого наказания они заслуживают.

Теперь удивляюсь я, ведь она сказала совсем не то, чего я ожидала.

– Что ж, вряд ли это может помочь в ведении войны. – В моем голосе звучат горечь и разочарование. – А я-то думала, что Корона дает тому, кто ее носит, безграничные силу и власть. Разве Сайрус хочет заполучить ее не за этим?

Но Виола цокает языком.

– Ты не понимаешь, дитя мое. Тот, кто владеет Короной, может лишить человека его магической силы частично или полностью, если сочтет, что он того заслуживает. На день. На неделю. Навсегда. Все зависит от того, какое наказание полагается за преступление, в котором Армия горгулий обвиняет провинившегося. Для этого достаточно прикосновения руки. Ну что, разве тебе не кажется, что возможность сделать любого врага бессильным – это и есть безграничные сила и власть?

– Ничего себе, – говорит Флинт, присвистывает и отходит от меня. Как и остальные. Все, кроме Хадсона.

Внутри у меня все сжимается при мысли, что я могу лишить кого-то магической силы. Я делаю судорожный вдох и шепчу:

– Я знаю, каково это – лишиться моей горгульи, это сделали со мной в тюрьме, и я бы не пожелала такого никому. Я не… – Мой голос срывается, и я пытаюсь снова. – Я не хочу владеть этой Короной. Как я могу избавиться от нее?

Но Виола просто пристально смотрит на меня, и в ее взгляде читается что-то похожее на восхищение. Она оглядывает меня с головы до ног и говорит:

– Полагаю, множество людей недооценивает тебя, не так ли, Грейс? Это хорошо. Значит, они не успеют подготовиться к твоему появлению.

Надо полагать, это комплимент?

– Для этого мне не нужна Корона. Ты знаешь, как я могу избавиться от нее?

– Единственный способ передать Корону – это отречение от престола в пользу другой горгульи из королевского рода, – отвечает она, и каждое ее слово бьет по моей измученной душе, словно молоток. Я считала, что понимаю, что переживает Хадсон, верша судьбы других людей, понимаю, как он мучается из-за опасений сделать неверный выбор, но теперь мне кажется, что до этого момента я по-настоящему не понимала его. До тех пор, пока не выяснилось, что у меня в руках – буквально у меня на ладони – оказалась сила, благодаря которой я могу лишить человека основного права – права быть тем, кем ему предназначено быть. Права продолжать жить, как он желает. Могла бы я взвалить эту ношу на кого-то еще?

Но я еще не использовала эту силу и хочу, чтобы она оставила меня, хочу, чтобы тату исчезло с моей ладони. Мне хочется вцепиться в нее ногтями, но тут Хадсон берет меня за руку и притягивает к себе.

– Все образуется, – шепчет он, уткнувшись в мои волосы, и я пытаюсь поверить ему.

Виола продолжает:

– Ты хочешь сказать, что, если бы у тебя появилась возможность лишить Сайруса его магической силы за совершенные преступления, ты бы этого не сделала?

Я качаю головой. Это правда, я бы не стала этого делать. Или по крайней мере сейчас мне так кажется.

– Я не должна иметь ни тени сомнения, что он продолжит вредить другим, убивать других, но думаю, даже тогда мне будет очень тяжело это сделать.

– Потому ты и владеешь Короной, Грейс. Такие решения не должны приниматься легко. Но иногда другого выбора нет.

Я знаю, на что способен Сайрус, и поэтому мне трудно ей не верить, трудно не признать, что у меня нет иного выбора, кроме как довести это дело до конца и не упустить наш единственный шанс остановить его прежде, чем он причинит вред еще большему количеству людей. Я уже собираюсь согласиться с ней, когда уголки ее губ опускаются и она говорит:

– Конечно, это всего лишь теоретический вопрос, поскольку, как сказал король, Корона ничего не стоит без Армии горгулий. Должно быть, Сайрус считает, что нашел способ обойти это условие, если то, что ты говоришь о его желании заполучить Корону, правда.

– Тогда что же нам теперь делать? – спрашивает Байрон.

Он адресует этот вопрос всем нам – и более всего Джексону, – но отвечает ему Виола.

– Теперь? – Она поднимает одну бровь. – Теперь вам надо убраться как можно дальше от Двора ведьм и ведьмаков.

– Да, думаю, в этом и состоит наш план, – соглашается Мэйси. – Но мы не знаем, куда отправиться, если нам нельзя остаться…

– Почему? – Голос Хадсона звучит напряженно. – Что мы не учли?

Виола всматривается в его лицо, будто ища там что-то. И, видимо, находит, потому что отвечает:

– Если я знаю мою сестру, у вас есть еще минут десять прежде, чем здесь начнется ад.

– Ты считаешь, что она выдаст нас? – Теперь напряжение звучит уже в голосе Джексона, а его взгляд быстро скользит по площади, пока он ожидает ответа.

– Думаю, Имоджен считает, что выбора у нее нет. – Она говорит это нарочито спокойно, как бы повторяя свою мысль – ту самую, насчет которой она разошлась во мнениях с Даудом. – Собственно говоря, по-моему, сейчас многие из нас так считают. Включая тебя.

– Это не значит, что мы не должны попытаться найти вариант получше, – говорит ей Флинт. – Просто взять и убраться отсюда, потому что мы боимся того, что может произойти – это не вариант. Во всяком случае, вариант не из лучших.

На этот раз, когда Виола вскидывает бровь, в ее глазах отражается уважение. И что-то еще. Мое чутье подсказывает мне, что именно поэтому она вдруг наклоняется и прижимает ладонь к искалеченной ноге Флинта.

– Что ты де… – Он замолкает и изумленно вскрикивает, когда под ее рукой вспыхивает свет.

– Замолчи, – шипит она, но молчать становится невозможно, потому что через несколько секунд там, где прежде находилась нижняя половина голени Флинта, появляется гладкий полированный протез.

– О боже, – выдыхает Иден. – Как ты это сделала?

Виола поднимает обе брови и свысока смотрит на Иден и на всех нас.

– Разумеется, с помощью магии, как же еще?

Она поворачивается к Флинту, который потрясенно смотрит на свой новый протез.

– Я не… Я не могу… Спасибо…

– Он будет двигаться вместе с тобой. – Она намеренно перебивает его прежде, чем он успевает как следует ее поблагодарить. – Конечно, он не будет работать так же хорошо, как работала твоя нога, но он позволит тебе избавиться от этих штук. – Она презрительно смотрит на его костыли.

– А почему ты решила нас отыскать? – спрашиваю я, потому что не верю, что эта женщина явилась сюда просто затем, чтобы увидеть, из-за чего началась «суматоха».

Прежде чем ответить, она устремляет на меня оценивающий взгляд.

– Что бы ты ни делала, Грейс, ты не можешь позволить Сайрусу захватить тебя в плен. Смерть лучше того, что он планирует сделать с тобой.

Я судорожно втягиваю в себя воздух.

– И что же это? – бормочет Хадсон.

– Он собирается… – начинает она, но прерывается и вздрагивает, когда вдалеке слышится шум. Ее глаза округляются, и она кричит: – Бегите! Скорей! – И тут свет на площади гаснет, и все погружается во тьму.

Глава 27. Куда ведут проселочные дороги

Секунду я пребываю в полной растерянности, но затем Хадсон прижимает меня к себе, и мы переносимся прочь от площади. Я не знаю, почему Виола велела нам бежать – потому ли, что приближается Ведьминская гвардия, или потому, что явились войска Сайруса, чтобы взять нас в плен. Возможно, и то, и другое.

Скорее всего, и то, и другое.

В любом случае я обеими руками за то, чтобы убраться с этой темной стремной площади и захватить с собой всех моих друзей. Я оглядываюсь, чтобы удостовериться, что они последовали за нами. Члены Ордена переносятся по улицам, Мэйси крепко держится за Байрона, Дауд бежит за ними, а Иден и Флинт чуть-чуть отстают. Протез Флинта работает почти так же хорошо, как его нога. Каждые несколько шагов с ним случается едва заметная заминка, но в целом все отлично.

Очевидно, что ему и Иден хочется превратиться в драконов, но так же очевидно, что они ждут, когда мы очутимся в таком месте, где никто не сможет снять вирусное видео с двумя летящими драконами. Скверно, что мы понятия не имеем, где находится это место. Поэтому мы продолжаем бежать, стараясь убраться как можно дальше от Двора ведьм и ведьмаков. Наконец оживленные городские улицы, полные зданий, фонтанов и припаркованных машин, сменяются пейзажем, где много зелени и куда меньше домов. Но остановиться и передохнуть нам удается только тогда, когда город оказывается далеко позади и мы видим перед собой Альпы с их снежными вершинами.

– Слава богу! – говорит Иден, ничком упав на траву, едва только мы делаем остановку. Она вся мокрая от пота, ее одежда прилипла к телу, и она судорожно втягивает в себя воздух.

Флинт – чей протез работал невероятно хорошо – тоже валится на землю, как и Дауд. Все трое похожи при этом на загнанных лошадей. В отличие от вампиров, которые, похоже, все так же свежи. Да, члены Ордена немного запыхались, но этим все и ограничивается, а Джексон и Хадсон вообще выглядят так, словно они просто выходили на прогулку. Со мной все в порядке и с Мэйси тоже, но это потому, что нас все это время несли Хадсон и Байрон. Иначе мы бы наверняка отстали на несколько миль.

– Итак, – говорит Флинт, наконец отдышавшись, – что нам делать дальше?

– Лежать тут и ждать смерти, – со стоном отвечает Иден. Ее слова звучат приглушенно, поскольку она по-прежнему лежит, уткнувшись лицом в траву.

Дауд садится.

– Как бы прелестно это ни звучало, лично я голосую за то, чтобы напасть на Двор вампиров.

– Это опасно, – отвечает Байрон.

– А что безопасно? Чем дольше мы будем ждать, тем больше у Сайруса будет времени для того, чтобы сделать настоящую крепость из своего Двора.

– Он и так уже ее сделал, – сообщает Хадсон. – Он всегда был сверхбдительным, когда речь шла о безопасности, и что бы мы ни предприняли, этого ничто не изменит. Если мы явимся туда как бараны на бойню, это не спасет твоего брата. Как и остальных.

– Мы не спасем их и в том случае, если будем бегать по земному шару, прося помощи у тех, кто не желает нам помогать, – парирует Иден.

– Тут ты права, – соглашается Джексон. – Но это не значит, что нам надо просто атаковать Сайруса, не заботясь о последствиях.

– Слишком многое зависит от того, как именно мы попадем ко Двору вампиров, чтобы просто идти на штурм, не имея плана, – говорю я, обращаясь к Дауду. – Нам нужно подождать несколько дней, чтобы придумать, как незаметно пробраться туда, а уж потом я с радостью помогу тебе разнести этот чертов Двор на куски – кирпич за кирпичом.

– Возможно, у моего брата нет этих нескольких дней, – возражает он.

– Я согласна с Даудом. Там наши родные, наши друзья, и кто знает, что с ними может произойти. – Голос Мэйси звучит хрипло.

Мекай качает головой.

– А я согласен с Грейс. Нам нужен надежный план, иначе мы окажемся в заточении вместе с остальными – и нас уже некому будет спасти.

– Тогда что же нам делать? – спрашивает Байрон, опускаясь на землю рядом с Флинтом. – Куда мы вообще можем податься, чтобы разработать этот самый план? Кэтмира больше нет, Двор ведьм и ведьмаков нас не принимает…

Флинт поворачивается на бок и подпирает голову рукой.

– Среди драконов царит полный раздрай.

– А за нашими семьями, скорее всего, следят, – добавляет Лайам, усевшись между Байроном и Даудом.

– Наверняка, – соглашается Хадсон. – Но даже если слежки нет…

– Она точно есть, – перебивает его Мэйси.

– Да, ее не может не быть, – подтверждает Джексон. – Но, даже если бы за ними не следили, разве мы хотим впутать их в это? Сайрус известен своей склонностью к беспределу, если кто-то встает у него на пути.

– Значит, так в наше время стали называть психопатов? – Тон у Хадсона веселый, но в глазах мрак. – Людьми, склонными к беспределу?

– Рыбак рыбака видит издалека, – с укором бросает Флинт, и Хадсон напрягается, сжимает зубы и устремляет взгляд в даль.

– Ты это серьезно? – говорю я, и у меня руки чешутся дать Флинту в зубы. Я понимаю, что он все еще зол на Хадсона и что, возможно, он будет зол на него всегда – из-за того, что Хадсон использовал свой дар, чтобы спасти меня, но не Луку. Но сейчас не время нападать друг на друга, и особенно это относится к нападкам на мою пару, ведь только благодаря ему мы смогли покинуть Кэтмир и спастись… а сам он с тех пор только и делает, что мучает себя.

– Это пустяки… – начинает Хадсон.

– Нет, не пустяки! – возражаю я. – Мы – это все, что у нас есть. Мы можем полагаться только друг на друга, больше нам рассчитывать не на кого, и нам нельзя цапаться.

– Она права. Ты не должен этого делать, – говорит Джексон и так долго смотрит в глаза Флинту, что мне становится не по себе.

Флинт испускает страдальческий вздох и отвечает:

– Я постараюсь не вести себя как придурок, но ничего не обещаю.

– Это означает, что он однозначно будет вести себя как придурок, – с ухмылкой замечает Лайам.

– Кто бы говорил, – парирует Рафаэль и толкает его в плечо, а Лайам в ответ согласно кивает, что вызывает всеобщий смех.

Это немного разряжает обстановку – настолько, что я почти что забываю свой гнев. Но я знаю, Флинт так и не простил Хадсона – и потому полностью избавиться от гнева я не могу.

– А как насчет Кровопускательницы? – предлагает Иден, когда парни замолкают. – Ведь в ее распоряжении есть целая ледяная пещера. Наверняка мы могли бы там передохнуть и продумать дальнейшие шаги.

– Нет. – Этот ответ вырывается у меня сам собой, и все мое существо восстает против того, чтобы встретиться с ней вновь. – Мы не можем отправиться к ней.

– Почему? – спрашивает Джексон. – Вообще-то это не такая уж плохая мысль.

– Эта мысль не просто плоха, она вообще никуда не годится. Ведь эта женщина… – Я замолкаю, напомнив себе, что я так и не сообщила Джексону, что она сделала с ним. С нами обоими. Но сейчас, при всех, я не могу рассказать ему правду.

В конце концов я выбираю полуправду.

– Я ей не доверяю. Она ни разу не сказала нам всего того, что нам необходимо было знать. Думаю, нам ни к чему снова искать ветра в поле или выслушивать полуправду.

– Это точно, – соглашается Мэйси. Вид у нее печальный и потерянный – я не видела ее такой даже после того, как погиб Зевьер. Правда, это неудивительно. Узнать, что мать бросила ее ради того, чтобы отправиться ко Двору вампиров и служить Сайрусу… это невозможно выразить словами. Особенно если учесть, что в эту самую минуту Сайрус насильно удерживает ее отца.

Я крепко обнимаю ее, а она поначалу противится моим объятиям. Однако я не отпускаю ее – ведь кто-кто, а она заслуживает сочувствия. В конце концов она тоже обнимает меня.

Остальные негромко переговариваются, высказывая идеи относительно того, куда мы могли бы отправиться. Иден то и дело поглядывает на нас, явно расстроенная тем, что Мэйси сама не своя, но я за спиной Мэйси жестом показываю ей, что все под контролем. Она кивает, снова поворачивается к остальным и высказывает еще одно предложение о том, где мы могли бы найти пристанище.

Но никто так и не предлагает ничего по-настоящему дельного, и тут у меня в голове появляется одна мысль. Она нелепа, совершенно невероятна и безумна – и именно поэтому могла бы сработать.

Наконец Мэйси отстраняется от меня.

– Прости, – шепчет она и начинает искать в своем рюкзаке что-нибудь, чтобы вытереть слезы.

Я достаю из переднего кармана моего рюкзака маленькую пачку бумажных носовых платков и даю ей пару.

– Не извиняйся. Ведь на тебя столько всего свалилось за последние двадцать четыре часа.

– Не только на меня, на нас всех.

– Да, но ведь это не состязание. А если бы это было состязанием, то ты бы наверняка одержала в нем победу. Остальные по крайней мере знают, где сейчас находятся их родители.

– Да уж, нам это известно, – соглашается Хадсон, сев на траву. – Что весьма прискорбно.

В смехе Мэйси звучит отголосок слез, но это все-таки смех.

– Я тебя понимаю, ведь знать, где находится Сайрус – это, пожалуй, своего рода облом.

– Еще больший облом – это не знать, где он, – парирует Хадсон.

– Это точно, – вставляет Флинт и подойдя одной рукой крепко обнимает Мэйси за плечи.

Вскоре все ложатся на траву. Видно, что они так же измучены, как и я. Немудрено, ведь последние два дня были бурными. Каждое из произошедших с нами за это время событий казалось немыслимым до того, как оно происходило. А если сложить их вместе, то складывается впечатление, что близится конец света.

А может, он уже наступил, просто мы еще этого не знаем.

Думать об этом не очень-то приятно, когда мы находимся где-то в итальянской глубинке и нам некуда податься. Сунув руку в рюкзак, я достаю коробку печенья «Поп-Тартс» и предлагаю ее друзьям – за исключением вампиров, – после чего вынимаю две бутылки воды, которые я положила в рюкзак в последний момент.

Все выпивают по паре глотков, и благодаря воде – и вишневому печенью – стоящие перед нами проблемы начинают казаться не такими уж неразрешимыми. Может, у нас все-таки есть шанс на победу?

Во всех наших приключениях шансы на победу всегда были невелики, но каким-то образом мы все же одерживали ее. Быть может, так будет и на этот раз.

Именно эта надежда и побуждает меня поделиться мыслью, которая начала зреть в моем мозгу после того, как мы оказались при Дворе ведьм и ведьмаков. – У меня есть идея.

Глава 28. Ирландское счастье

Мои слова доходят до них не сразу, и я терпеливо жду, когда все перестанут говорить и повернутся ко мне.

– Какая идея? – спрашивает Джексон, когда все замолкают.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь придумать лучший способ рассказать им об Алистере и Дворе горгулий, и в конце концов решаю начать с того, что убедило меня саму – с кольца с изумрудом, по-прежнему надетого на безымянный палец моей правой руки.

– Я получила это кольцо при Дворе горгулий, – говорю я им, включив фонарик на телефоне, чтобы продемонстрировать блеск изумруда, после чего быстро рассказываю обо всем, что со мной произошло.

И подытоживаю:

– Я думала, что, быть может, все это глюк, но кольцо, которое Алистер отдал мне и которое Честейн поцеловал, по-прежнему на моей руке… так что, должно быть, это произошло на самом деле, не так ли?

– Конечно, это произошло на самом деле. – Хадсон берет мою руку и целует и ее тыльную часть, и кольцо. И я таю – и потому, что он так легко принял то, что кажется невозможным, просто поверив моим словам, и потому, что он так легко принял то, что нелегко принять даже мне самой. Мой статус королевы горгулий.

Одно дело быть королевой, когда у тебя нет подданных, и совсем другое – править тысячами горгулий, живущими по всему свету. Часть меня хочет бежать от этой ответственности со всех ног.

Мне кажется диким, что Сайрус готов на все ради большей власти, ведь сама я хочу одного – избавиться от той власти, которая мне досталась. Мне восемнадцать лет, и всего семь месяцев назад я даже не подозревала, что этот мир существует. Как же от меня можно требовать, чтобы я правила его частью?

Корона на моей ладони слегка зудит, напоминая, что я не могу отказаться ни от этой власти, ни от всего остального. Ведь Сайрус намерен уничтожить всех, кто не желает подчиниться ему.

– А где находится этот Двор горгулий? – спрашивает Рафаэль.

– В Ирландии, – одновременно отвечаем я и Дауд.

Я, подняв брови, поворачиваюсь к нему, и он чуть заметно пожимает плечами.

– Во всяком случае, так говорится в историях про горгулий, которые рассказывают в моей стае. Хотя где именно в Ирландии, они не сообщают.

– В твоей стае знают истории про горгулий? – удивляюсь я.

– Все знают истории про горгулий, – говорит Иден. – Просто до встречи с тобой мы не знали, правдивы они или нет.

– Значит, ты считаешь, что мы должны отправиться в Ирландию? – спрашивает Байрон, пристально глядя на меня.

– Да, думаю, сейчас это для нас наилучший вариант. Двор горгулий находится в графстве Корк в огромном замке на вершине утеса, над океаном. Этот замок изолирован и хорошо защищен. Там мы могли бы немного отдохнуть и обсудить наши дальнейшие шаги. – Я замолкаю и делаю долгий выдох прежде, чем перейти к той части плана, которая мне не по душе. – И это даст нам возможность мобилизовать Армию горгулий. По крайней мере ту ее часть, которая находится в этом замке. Их там не так много, но, если к нам присоединятся несколько десятков людей, которые умеют делать то же, что и я… Это было бы неплохо, разве не так?

– Да, совсем неплохо, – ухмыляется Мэйси. – Как ты думаешь, они могут становиться такими же огромными, как ты сама в конце турнира Лударес или Неубиваемый Зверь на острове?

– Это было бы классно, – говорит Лайам. – Вы могли бы просто растоптать Двор вампиров в пыль.

– И вместе с ним моего говнюка-папашу, – добавляет Джексон, и в его голосе слышится гадливость.

– Мне нравится такая перспектива, – замечает Дауд. – Я считаю, что после того, как мы вытащим оттуда моего брата, это поганое место надо стереть с лица земли.

– Я не знаю, способны ли на это другие горгульи, – говорю я. – Но, если это могу сделать я, то, наверное, могут и они, верно?

Я поворачиваюсь к Хадсону за подтверждением, но он просто задумчиво смотрит на меня и молчит.

– Что не так? – тихо спрашиваю его я, пока наши друзья продолжают обсуждать, как было бы здорово, если бы горгульи просто растоптали Двор вампиров, словно великаны, отплясывающие на буйной пирушке.

– Ничего, – отвечает он. – Просто я думаю, что, когда в конце турнира Лударес ты увеличилась в размерах, дело было не в тех способностях, которыми обладают горгульи.

Я ошеломлена.

– Что ты хочешь этим сказать? Ведь Неубиваемый Зверь, то есть Алистер, тоже был огромен.

– Он был огромен, потому что много веков использовал камни, чтобы восстанавливать себя. Твоя сила носит совершенно иной характер. Не забывай, я жил в твоем сознании очень долгое время. – Он подмигивает мне. – Так что мне ли не знать, что у тебя внутри.

В обычных обстоятельствах подобное замечание заставило бы меня покраснеть и отвлекло бы меня от любых мрачных мыслей, но сейчас попытка Хадсона не удается. В моем мозгу роятся мысли о том, что Алистер говорил мне о бабушке и ее склонности кусать людей. А что, если я немного чудовище? Что-то огромное, жуткое? Мне становится страшно, но я говорю себе, что все это пустяки. Если бы Хадсона беспокоило что-то подобное, он бы давно мне сказал. Моя пара из тех, кто всегда действует на упреждение, даже когда я того не хочу.

– Тогда в чем же, по-твоему, тут дело? – собравшись наконец с духом, спрашиваю я.

Одновременно Иден говорит:

– Не знаю, как вы, а я готова убраться с этого поля.

– Мы тоже готовы, и еще как, – отвечает Дауд, шаря рукой по траве. Он что, что-то уронил? Должно быть, пропажа находится, поскольку он кладет что-то в карман, затем переводит взгляд на Мэйси. – Ты готова создать эту твою штуку? – Он машет рукой.

– Я не могу. – Мэйси вздыхает. – Я никогда не бывала в Корке.

На лице Дауда отражается удивление.

– А что, ведьмы и ведьмаки не могут открывать порталы, ведущие в те места, где они не бывали?

У Мэйси тоже делается удивленный вид.

– Э-э, нет. Мы владеем магией, но мы не боги. А чему вас вообще учат в этой вашей стае?

– Судя по всему, того, чему нас учат, все равно недостаточно. – Он оглядывается по сторонам. – Ну а как нам попасть туда?

– Да уж, учат вас не лучшим образом, – поддразнивает его Иден и, открыв карты на телефоне, показывает картинку остальным. – Похоже, лучше всего будет двинуться отсюда прямиком на северо-запад. В конце концов путь нам преградит Атлантика, но мы же можем держаться на небольшой высоте.

– На небольшой высоте? – спрашивает Дауд, и у него округляются глаза.

– Есть только один способ добраться туда, – отвечает Флинт с улыбкой, которая почти доходит до его глаз. – Мы полетим, малыш.

Воздух вокруг него начинает переливаться, светиться, несколько секунд – и он уже принял обличье дракона, включая протез драконьей ступни с когтями.

– Вот это да! – восклицает Байрон, наклонившись, чтобы рассмотреть волшебную ногу Флинта.

Слава богу. Не знаю, почему Виола решила нам помочь, но я вечно буду ей благодарна.

Пока все остальные охают и ахают, разглядывая протез Флинта, я опять поворачиваюсь к Хадсону.

– Что ты собирался сказать? Насчет моих способностей?

Он вроде бы готовится ответить, но в последнюю секунду качает головой.

– Неважно, – говорит он и ухмыляется.

– Да нет, важно, – не соглашаюсь я, и часть меня так и подмывает потребовать у него ответа. Но, если честно, у меня сейчас и так хватает забот – я беспокоюсь о том, что мне сказать горгульям, когда мы доберемся до Двора горгулий. Так что беспокоиться о каком-то там мутном дополнительном даре, который у меня то ли есть, то ли нет, я начну как-нибудь потом, а до тех пор придется подождать. Я реанимирую – по крайней мере на этот вечер – свою старую папку под названием «Дерьмо, которое необязательно разгребать сейчас» и засовываю в нее этот вопрос.

– Значит, вы хотите, чтобы мы туда полетели? – У Дауда округляются глаза, и он делает несколько шагов прочь от Флинта. – Но как? На твоей спине?

– Это совсем не страшно, – заверяет его Мэйси, когда Байрон подсаживает ее на спину Флинта. – Давай, – говорит она, протягивая Дауду руку. – Мы с Байроном поможем тебе забраться сюда.

Но на лице Дауда написан скептицизм.

– Сейчас это единственный вариант, так что просто сделай это, – обращается к нему Лайам. – Если только ты не умеешь ходить по воде.

Дауд мрачно смотрит на него, но все-таки позволяет Байрону подсадить себя. Мэйси хватает его за руку, подтягивает немного выше, и Дауд усаживается с благодарным видом. Но тут Флинт двигается, и человековолк испускает истошный крик. Он замолкает только тогда, когда Дауд в ужасе прикрывает рот рукой, пока все мы смеемся.

Дракон Флинта тоже фыркает от смеха, а затем – ведь это же Флинт – исполняет небольшой танец, чтобы Дауд не расслаблялся. Он наверняка надеется, что Дауд опять заорет, но, по-видимому, у того свело челюсть, потому что на сей раз человековолк не издает ни звука. Он только закрывает глаза и глубоко дышит. Помню, я делала то же самое, когда Флинт предложил мне полетать с ним в первый раз.

– А ты полетишь? – спрашивает меня Хадсон, держа мою руку и подходя к Иден, которая как раз завершает свое превращение в дракона.

– В яблочко, – отвечаю я с улыбкой. – Но ты не беспокойся. Если ты свалишься, я тебя подхвачу.

Я ожидаю, что он рассмеется, но его глаза совершенно серьезны, когда он говорит:

– А я тебя.

Он отворачивается прежде, чем я успеваю спросить его, что он имел в виду, и просит у Иден разрешения запрыгнуть на нее. Дракон кивает, и он легко вскакивает на ее спину. За ним следуют Рафаэль и Лайам, которые, судя по их виду, паникуют так же, как Дауд. Из всех членов Ордена только Байрон, похоже, чувствует себя комфортно на драконьей спине.

Я немного переживаю за них и досадую на идиотские неписаные правила Кэтмира, не приветствующие тесное общение между разными видами сверхъестественных существ. Хадсон, Джексон, Мэйси, Флинт, Иден, Мекай, Зевьер, Гвен, Лука – лучшее, что есть у меня в этом мире, даже лучше, чем открытие о том, что я горгулья. Я даже представить не могу, какой была бы моя жизнь, если бы мы следовали этим дурацким правилам и не общались с теми, кто на нас не похож.

Поскольку мне грустно об этом думать, я посылаю Хадсону воздушный поцелуй. Затем смотрю на Джексона, который планирует пустить в ход свой телекинез, и говорю:

– Тот, кто прибудет в Ирландию последним, спляшет танец маленьких утят.

– Значит, вот так, да? – спрашивает он.

– Да, вот так, – отвечаю я и превращаюсь в горгулью.

Как только у меня появляются крылья, я взмываю в воздух, предоставив Джексону, Иден и Флинту глотать поднятую мной пыль.

И на протяжении всего полета изо всех сил стараюсь не беспокоиться насчет приема, который ждет нашу разношерстную компанию, когда мы доберемся до Двора горгулий.

Глава 29. В полете с драконами

Несмотря на то, как начался этот полет, дальше он идет совсем не так, как бывает обычно. Нет никаких кувырков, никаких мертвых петель, никаких соревнований между Иден и Флинтом или между Джексоном и мной. Есть только спокойное созерцание, когда мы пролетаем над Европой, перелетаем через Ла-Манш и в конце концов оказываемся над Кельтским морем.

Мы приближаемся к далекому острову, и я ощущаю приближение Двора горгулий так же отчетливо, как биение собственного сердца. Между нами словно натянута нить, которую кто-то медленно сматывает, притягивая меня все ближе с каждым оборотом.

– Мы уже почти на месте, – кричу я остальным и начинаю снижаться.

Я планирую над Кельтским морем, глядя, как восход окрашивает воду в чудесный оранжевый цвет, когда солнце поднимается над горизонтом. Это напоминает мне о моих утренних пробежках по пляжам Сан-Диего. И я впервые думаю о том, что, быть может, мои родители сбежали в Калифорнию именно потому, что она тоже находится на побережье. Пусть это не Атлантический океан, а Тихий, но океан есть океан. Калифорния – приморский штат, а вода – неотъемлемая часть моей магической силы.

Я смотрю на друзей и вижу, что они начинают уставать. Флинт немного отстает от остальных, его крылья широко раскинуты, и он старается как можно меньше махать ими, планируя на воздушных течениях. Иден все еще машет крыльями, но взмахи становятся все медленнее. Даже Хадсон немного сутулится и, похоже, продолжает полет только усилием воли.

Далеко впереди видны утесы Корка. Несмотря на усталость, кровь в моих жилах начинает бурлить, и инстинкт заставляет меня лететь все быстрее, пока на горизонте наконец не показывается он.

Я вижу затейливую кованую ограду, окружающую Двор горгулий – тот каменный замок, который высится за ней.

Меня охватывает трепет, и я начинаю гадать, как они встретят меня и моих друзей. Будет ли Честейн следовать моим указаниям или же решит остаться верным Алистеру даже после того, как король горгулий совершенно однозначно передал эстафету мне? Примут ли меня остальные горгульи или станут игнорировать? И что я буду делать, если они решат не слушать меня? Как мне это исправить? И, что еще важнее, можно ли вообще это исправить?

В моей голове возникает множество вопросов, и они становятся все более трудными и пугающими по мере приближения к Двору горгулий. Но когда я оказываюсь прямо над ним, меня ждет сюрприз.

Я медленно приземляюсь, гадая, не ошиблась ли. Не было ли в той путеводной звезде, которая привела меня сюда, какого-то изъяна? Не привиделись ли мне те часы, которые я провела здесь вместе с Алистером?

Место, где я стою, нисколько не похоже на то, где я побывала вчера. Затейливая ограда выглядит такой же, но все остальное будто исчезло.

Внешний двор, по которому я прошла? Его нет.

Замок, где тренировались горгульи? От него не осталось ничего – только груды камней и обвивающие их вьюнки.

Сами горгульи? Они исчезли, будто их никогда тут не было.

Двор горгулий – мой Двор горгулий? Сон, который превратился в кошмар.

Глава 30. Ну как вам эти руины?

Как только Иден приземляется, Хадсон оказывается рядом со мной.

Поначалу он ничего не говорит, как и я сама. Вместо этого мы просто стоим, уставясь на руины. Двора, где я видела горгулий, больше нет. Как и огромных стен и широких круглых башен, высящихся до самых небес. Не осталось ничего, кроме множества обломков и несбывшихся надежд. Последние разбились о землю прямо у моих ног.

– Должен признаться, что эта эстетика не вызывает энтузиазма. – В словах звучит сарказм, но тон Хадсона мягок, как и его взгляд, когда он тихонько толкает меня плечом.

– Что, на твой вкус, это слишком напоминает конец света? – спрашиваю я, прислонясь к нему.

Он закатывает глаза.

– Скорее, это слишком напоминает мне, что стены – это старомодно.

– А мне по душе хорошая стена, – говорю я ему и улыбаюсь, хотя всего две минуты назад мне казалось, что я уже никогда не смогу улыбнуться.

– А я-то думал, что речь должна идти о четырех стенах. – Он прижимает мою спину к своей груди, крепко обнимает меня и кладет свой подбородок на мою макушку.

– Тебе всегда нравилось перегибать палку.

Ощущать его рядом здорово, очень здорово, даже несмотря на все эти разрушения. И потому я приваливаюсь к нему и пару секунд дышу. Просто дышу.

– Ты в порядке? – спрашивает он через несколько секунд.

– Только не тогда, когда ты спрашиваешь меня об этом таким тоном.

– Каким?

– Таким, будто ты ожидаешь, что я вот-вот сломаюсь. Или будто я уже сломлена. – Я отстраняюсь. – Двор горгулий не привиделся мне. Он был здесь. Прямо здесь.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь, – заверяет меня Хадсон, и видно, что он мне действительно верит.

Я поворачиваюсь к развалинам, больше похожим на груды обломков, гадая, не мог ли это сделать Сайрус. Мог ли он опередить меня и разрушить замок просто для того, чтобы нам не удалось обрести пристанище? Но тогда что же произошло с теми горгульями, которых я видела здесь вчера? Может, они погребены под этими камнями и ждут, когда я их разыщу?

Эта мысль побуждает меня к действию – и я захожу за полуразрушенную проржавевшую ограду туда, где находился великолепный внешний двор, выходивший на океан. Но тут в дело включается логика – а также моя наблюдательность, которая, похоже, здорово притупилась.

Этот замок был разрушен не вчера, а много десятилетий или даже столетий назад. Все здесь заросло сорняками и вьюнками, а ограда полностью проржавела. Там и сям в руинах валяются кости животных, которые приходили сюда на разведку и закончили свои дни, не сумев выбраться из россыпей обломков.

Нет, это сделал не Сайрус. Во всяком случае, не сейчас и не в прошлом веке. А что случилось здесь до того, остается только гадать.

– Я не понимаю, – шепчу я, когда нас окружают наши друзья. – Это был не сон, я в этом уверена.

Я провожу большим пальцем по изумруду в моем кольце. Он так же тверд и так же реален, как раньше.

– Я ничего не выдумывала. Я видела этот замок так ясно. – Я иду на левую часть двора и подхожу к груде больших камней, увитых плющом. – Здесь была башня – одна из четырех. В ней были витражные окна, а наверху – квадратные зубцы, и она стояла здесь. Прямо здесь.

– Никто не сомневается в тебе, Грейс, – говорит Мэйси.

– Я сама в себе сомневаюсь. Как тут не сомневаться?

– Я не хочу никого обидеть, но я тоже сомневаюсь, – вступает в разговор Дауд и пожимает плечами. – Я хочу сказать, что, по-моему, это немного похоже на… – Он изображает косяк.

Это худшее из того, что он мог сказать: ведь я и без того начинаю сомневаться в себе. Судя по их виду, мои друзья готовы устроить ему выволочку за его бестактность. Но в его словах есть и плюс, потому что они вызывают у меня смех – несмотря ни на что.

– Я не понимаю, что со мной происходит, – говорю я Дауду и остальным. – Когда Алистер перенес меня сюда, все казалось таким реальным.

– Скорее всего, это и было реальным, – замечает Джексон с мягкой улыбкой. – Есть тьма чудес на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим.

– Ты хочешь сказать – «на небе и земле», не так ли?[3] – говорю я и тоже улыбаюсь ему, потому что как же иначе? Ведь это были едва ли не первые слова, которые он мне сказал – это было и предостережение, и обещание, хотя тогда я этого не понимала.

– После последних нескольких дней? – Он приподнимает бровь. – Нет, я однозначно хочу сказать «на небе и в аду». Потому что уверен – ни Шекспиру, ни Гамлету не доводилось переживать всего того, что за последние недели пережили мы.

– Тут ты прав. – Я состраиваю гримасу, чувствуя, как меня охватывает облегчение – наперекор всему.

В последнее время произошло множество ужасных событий, но я счастлива от того, что Джексон жив и с ним все хорошо. Глядя на него, никто бы и подумать не мог, что он умер меньше сорока восьми часов назад.

Он выглядит хорошо, по-настоящему хорошо. К тому же сейчас – впервые за долгое время – с ним снова стало приятно общаться. Неловкость между нами почти исчезла, и ее место заняло что-то другое – что-то похожее на смесь уважения, признательности и любви. Нечто большее, чем дружба, но меньшее, чем романтическая любовь.

Нечто, очень похожее на отношения между братом и сестрой.

Он прав – случилось много ужасного, но раз Джексон и я в итоге пришли к тому, к чему должны были прийти с самого начала, то думаю, все не так уж и скверно. А если учесть, что мы с Хадсоном наконец во всем разобрались – во всяком случае я так думаю, – то я не могу не испытывать осторожного оптимизма и надеяться, что все будет хорошо. Даже если все остальное в нашей жизни – и в нашем мире – лежит в руинах.

– Так что же нам делать дальше? – спрашивает Иден. Она сидит на большой груде камней, и видно, что она так устала, что у нее слипаются глаза.

– Думаю, нам надо отыскать отель, – предлагаю я. – Что-нибудь в глуши, где ни Сайрусу, ни его приспешникам не придет в голову нас искать. Нам надо выспаться, и тогда, возможно, у нас появится шанс на победу. Или мы хотя бы сможем убедить себя, что он у нас есть.

– Уже, – говорит Хадсон, быстро касаясь большими пальцами экрана своего телефона. – Я нашел в приложении дом неподалеку от этого места. И снял еще несколько коттеджей на ближайший месяц на тот случай, если нам придется залечь на дно надолго. Прошлой ночью у них не было постояльцев, так что владелец за небольшую плату разрешил нам заселиться сегодня с утра.

– В приложении? – ошеломленно спрашиваю я. – Ты имеешь в виду что-то вроде Airbnb?

– Да, что-то в этом духе. – Он улыбается.

– Мне казалось, что в таких случаях надо бронировать заранее и что для аренды нам должно быть не меньше двадцати пяти.

– Грейс, мне двести лет, и я чертовски богат. – Он произносит это шутливо и, достав из кармана темные очки, надевает их в ту самую секунду, когда лучи восходящего солнца касаются края двора. – Иногда это бывает полезно.

Наверное, это самые характерные слова, которые он когда-либо произносил, если не считать того раза, когда он сравнил Джексона с дирижаблем Goodyear Blimp, и я не могу не рассмеяться.

– Ты несносен. Но ведь ты это знаешь?

Он самодовольно ухмыляется.

– Я отправил адрес этого места всем вам – то есть всем, кроме Дауда. Извини, я не знаю твоего номера. Я встречу вас там, а сейчас мне надо отлучиться.

– Подожди, почему? – Я хватаю его за предплечье, и его ухмылка становится еще шире.

И тут до меня доходит почему, доходит еще до того, как я замечаю, что его взгляд упирается в ямку на моем горле. Он пил мою кровь в тюрьме меньше сорока восьми часов назад. Я не могу вспомнить, на какое время вампир, пивший человеческую кровь, становится гиперчувствительным к солнцу, но очевидно, что это продолжается дольше, чем два дня.

– Иди! – говорю я и, отпустив его руку, толкаю его к ограде.

– Именно это я и пытаюсь сделать, – отвечает он, устремив на меня такой взгляд, что во мне вопреки усталости вспыхивает жажда, которая не имеет отношения к воде.

– Я тоже удалюсь, – говорит Джексон и переносится прочь. Это здорово меня удивляет.

Особенно, когда я поворачиваюсь, чтобы сказать что-то Флинту, и обнаруживаю, что он смотрит в сторону, избегая моего взгляда. Между тем члены Ордена переносятся вслед за Джексоном. Я открываю рот, чтобы заговорить с Флинтом – мне просто хочется посмотреть, как он отреагирует, – но тут Иден поднимает свой телефон.

– Я нашла это место на карте. Вы готовы отправиться в путь?

– Лично я был готов еще десять минут назад, – с улыбкой отвечает Дауд, и воздух вокруг него начинает искриться.

Несколько секунд – и мы взмываем в небо. Я так и не успеваю спросить Флинта, в чем дело. Я не забыла выражения его лица, когда Джексон перенесся. На нем читались напряжение, гнев и страх.

Я могу ошибаться, но что-то подсказывает мне, что следующие несколько дней окажутся интереснее, чем я могла вообразить.

Глава 31. Мой маленький маяк

Оказывается, Хадсон снял для нас не просто дом, а целый комплекс построек – причем в их число попал действующий маяк.

– Маяк!

Хадсон ухмыляется.

– Да.

– Ты снял для нас маяк!

– И два дома рядом с ним, – замечает он, опираясь на стену плечами и одной ногой, обутой в лофер Dior Explorer.

Он выглядит классно – по-настоящему классно, – но я ему этого не скажу, отчасти потому, что его самомнение и так уже достаточно раздуто, а отчасти потому, что:

– Ты снял для нас маяк.

– Да. – Он вскидывает одну слишком уж красивую бровь. – Ты так и будешь это повторять?

– Возможно. И, вероятно, буду при этом смотреть на тебя влюбленными глазами.

– Понятно. – Проходит несколько секунд прежде, чем он спрашивает: – Это почему?

– Потому что ты снял для нас маяк! – Я раскидываю руки и кружусь, позволив себе ненадолго забыть о том, почему нам вообще нужно было снимать жилье. – Это же самая офигительная вещь на свете!

– Я рад, что тебе нравится.

– Это же маяк. На берегу океана. Только для нас двоих. Как это может не нравиться?

Он не отвечает, но, повернувшись и посмотрев на него, я понимаю, что в этом нет необходимости. Все и так написано у него на лице, и это заставляет меня кружиться еще быстрей.

Я спотыкаюсь, потому что от кружения у меня начала кружиться голова. И тут Хадсон, конечно же, хватает меня за руку и притягивает к себе.

– Ты что, хочешь соблазнить меня, воспользовавшись тем, что у меня кружится голова? – Я игриво шлепаю его по груди.

– Вообще-то я собирался просто поддержать тебя, поскольку у тебя закружилась голова, но, если ты настаиваешь…

В мгновение ока он обнимает меня и переносится по длиннющей винтовой лестнице, пока мы не оказываемся в спальне, где он толкает меня на очень удобную кровать.

Это одновременно и волнительно, и забавно, и я смеюсь, упав на пружинящий матрас. Я протягиваю руки к моей паре, ожидая, что сейчас он ляжет рядом со мной. Но вместо этого он кладет мой рюкзак в изножье кровати, садится и убирает растрепанные кудри, упавшие мне на глаза.

– Ты так прекрасна, – шепчет он, и его пальцы касаются моей щеки.

– Ты прекрасен, – вторю ему я, повернув голову, чтобы поцеловать его ладонь.

– Ну да, – с серьезным видом соглашается он, склонив голову набок. – Так оно и есть. Но одно не исключает другого.

– О боже. – Я хватаю подушку и шлепаю его ею. – Ты невыносим, ты это знаешь?

– По-моему, ты это уже говорила, и не раз, – отвечает он и неожиданно выхватывает у меня подушку. Я готовлюсь к тому, что он в ответ тоже шлепнет меня ею, но он бросает ее на пол и наконец ложится на кровать рядом со мной.

– Ты хочешь есть? – спрашивает он.

– Да, хочу, но недостаточно сильно, чтобы встать с кровати и заказать еду. – Я протягиваю руку к своему рюкзаку. – По-моему, там еще осталась пара «Поп-Тартс».

Он закатывает глаза.

– Нельзя жить на одних «Поп-Тартс», Грейс.

– Может, и так, но я готова попробовать. – Я разворачиваю мятую серебряную обертку, отламываю кусок вишневого печенья и кладу его в рот.

Хадсон качает головой, но смотрит на меня со снисходительностью.

– А как насчет тебя? – спрашиваю я, откусив еще несколько кусочков. – Ты сам голоден?

Я произнесла эти слова, не имея в виду ничего такого, но, едва слетев с моих уст, они обретают совершенно иной смысл. Глаза Хадсона вспыхивают, внутри у меня все трепещет, и в комнате вдруг повисает напряжение, от которого мое сердце начинает биться быстро-быстро.

– А ты как думаешь? – спрашивает он после нескольких долгих напряженных секунд.

– Я думаю, что ты умираешь от голода, – говорю я ему и призывно откидываю голову. – Как и я сама.

– Тогда съешь еще одно вишневое печенье. – Но в глазах моей пары горит огонь, когда он окидывает меня взглядом, останавливаясь на моих губах… и на моем горле.

Я провожу пальцами по чувствительной коже у основания шеи.

– Я говорю о голоде иного рода.

Хадсон издает глубокий грудной звук, в котором звучат и наслаждение, и боль, а за ним следует долгий судорожный вдох, от которого руки у меня начинают дрожать, а сердце выпрыгивает из груди еще до того, как он припадает губами к моей шее.

– Грейс. – Он произносит мое имя тихо, почти шепотом, и в его устах оно звучит почти как молитва, пока он нежно осыпает поцелуями мою ключицу и ямку под горлом. Его губы теплые и мягкие, и ощущать их так приятно – ощущать его всего так приятно, – что я кладу руку на лоскутное одеяло, чтобы удостовериться, что я никуда не уплываю. Но Хадсон кладет руки на мои бедра и еще крепче прижимает меня к себе.

Мои пальцы судорожно вцепляются в шелк его темно-русых волос, пока он покрывает поцелуями мою шею. Меня охватывает наслаждение, и я не могу удержаться от стона. От звука ответного стона Хадсона – глубокого, исступленного, опасного – напряжение внутри меня нарастает. Мои пальцы еще крепче стискивают его волосы; тело выгибается, прижатое к его телу, и я выдыхаю его имя.

Я отчаянно хочу, чтобы он перестал играть. Отчаянно хочу, чтобы он сделал то, чего жаждет мое тело, о чем умоляет каждая его клетка. И Хадсон это знает – еще бы ему не знать. Его сдавленный смешок доказывает, что он медлит нарочно, нарочно мучает меня. Возможно, мне следует разозлиться на то, что он продолжает сдерживать себя, что он разжигает желание, бурлящее во мне, пока оно не превращается во что-то нехорошее, неистовое, порочное. Нечто такое, чего я почти не узнаю.

И, возможно, я бы в самом деле разозлилась, если бы это был кто-то другой. Но это Хадсон. Это моя пара. И его дрожь доказывает, что он так же растерян, как и я, так же ошеломлен тем, как это ново и драгоценно, и не хочет торопить момент. И этого мне довольно, более, чем довольно. По крайней мере до тех пор, пока он не запечатлевает долгий поцелуй на нежной коже за моим ухом. Все мое тело распаляется, его охватывает страсть. Моя скованность улетучивается, как и моя гордость.

– Пожалуйста, – молю я, выгнув шею и запрокинув голову. – Хадсон, пожалуйста.

– Пожалуйста, что? – рычит он, и голос его звучит так хрипло, что я едва узнаю его.

Я хочу ответить ему – пытаюсь ответить ему, – но мой голос теряется в урагане страсти.

И, когда он наконец припадает губами к любимому месту на моем теле – там, где бьется пульс на горле, – все мое существо отчаянно требует его.

Он целует меня один раз, два – и вот так просто моя кровь будто превращается в бензин, а кончик его клыка, который скользит по моей коже, есть не что иное, как спичка, воспламеняющая меня даже до того, как он стонет и наконец – наконец – впивается в меня.

Его руки стискивают мои бедра, и на один короткий миг я ощущаю острую боль, когда его клыки пронзают мою кожу и проникают в вену. Но эта боль быстро проходит, и остаются только наслаждение и жар. Жар, который обдает мою кожу, переполняет мою кровь, обжигает нервные окончания. Жар, который затопляет, захлестывает меня, который заставляет меня гореть.

Меня сотрясает дрожь, бьют электрические разряды, и я загораюсь, как северное сияние, пляшущее на ночном небе Аляски. Хадсон вонзает свои клыки все глубже – и я думаю, что в легендах о вампирах все неправильно. В них говорится, что укусов вампиров следует бояться, но в укусе Хадсона нет ничего пугающего, если не считать тех ощущений, которые он будит во мне. Если не считать того, как отчаянно он заставляет меня хотеть его – настолько, что все остальное перестает существовать.

И вот уже Сайруса нет.

Нет войны.

Нет смерти.

Нет ничего, кроме Хадсона и электрического тока между нами.

Он глухо стонет, его пальцы впиваются в мои бедра, а я выгибаюсь и дрожу, прижимаясь к нему. И прошу его взять еще больше. Пока мы не доходим до точки, где уже нет меня и нет его. Есть только мы, тонущие друг в друге. Раскалившиеся от наслаждения.

Я дрожу, прижимаясь к Хадсону, позволяя ему взять меня всю – до того момента, пока он с рычанием не отстраняется. Я хнычу, пытаюсь его удержать, но из этого ничего не выходит. Он поднимает голову, бранясь, и отодвигается от меня на несколько дюймов. Это совсем немного, но я остро чувствую это и пытаюсь опять притянуть его к себе. Опять притянуть его к моему горлу, к моей вене. Но Хадсон сопротивляется, его ярко-синие глаза смотрят на меня с тревогой, от которой пламя, пылающее во мне, гаснет, словно от ушата с ледяной водой.

– Я в порядке, – заверяю я его, предвидя следующий вопрос. – Ты выпил совсем немного крови.

– Нет, я выпил слишком много, – не соглашается он, говоря с выраженным британским акцентом, который порой раздражает, но чаще возбуждает меня. – Ты дрожишь.

Я закатываю глаза и теперь уже сама покрываю поцелуями его мускулистое горло.

– Я уверена, что моя дрожь вызвана не потерей крови.

– В самом деле? Тогда чем?

– Поцелуй меня, и я покажу тебе, – шепчу я, уткнувшись в него.

– Покажи мне, и я поцелую тебя, – парирует он.

– Я надеялась, что ты это скажешь. – Я царапаю зубами его подбородок, и теперь уже он прижимается ко мне.

– Я люблю тебя, – шепчет он, уткнувшись лицом в мои волосы, и эти слова потрясают меня, словно электрический разряд, хотя и приятный.

Быть может, когда-нибудь они станут для меня привычными. Уютными. Похожими на теплое одеяло, греющее сердце и душу. Но сейчас они как фейерверк, они взрываются в глубине моего сознания и потрясают меня до кончиков ногтей.

– Я люблю тебя еще больше, – шепчу я, целуя его горло, а затем его ключицу, одновременно расстегивая пуговицы рубашки. Ему следовало бы принять душ, и мне тоже, но сейчас жар и запах его тела возбуждают меня.

Из-за того, что он так близко, я не могу ждать. Я дергаю и его одежду, и свою, отчаянно желая, чтобы прижаться к его обнаженному телу. Мне необходимо обнимать его, касаться его, знать, что что бы ни произошло, у меня всегда будет это.

Что рядом со мной всегда будет Хадсон.

Но прежде, чем я успеваю найти способ сказать ему это, он отстраняется от меня – его грудь ходит ходуном, глаза горят, на нижней губе блестит крошечная капелька крови. Его волосы, обычно идеально уложенные, растрепались, и он выглядит таким сексуальным. Я хочу сейчас одного – опять запустить в них руки, притянуть его к себе и позволить страсти на время унести нас прочь от всего этого ужаса.

Но он держит мои руки в своих, и по тому, как он закрывает глаза и делает долгий судорожный вдох, видно – он хочет мне что-то сказать.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

Он качает головой.

– Просто я люблю тебя, только и всего.

– Я тоже тебя люблю.

– И мне жаль…

– Тебе жаль, что ты любишь меня? – спрашиваю я и чувствую, как жар внутри меня уступает место внезапному холоду.

– Нет! – Его глаза, его прекрасные небесно-синие глаза широко раскрываются. – Я никогда не смог бы об этом пожалеть. Я буду любить тебя всю жизнь.

– Ты хочешь сказать, вечно? – Я смеюсь. – Я за.

– Вообще-то я хотел поговорить с тобой именно об этом.

– О вечности? – прикалываюсь я, стараясь не обращать внимания на звучащий внутри меня сигнал тревоги. Потому что это Хадсон, и он никогда не сделает ничего, что причинило бы мне вред.

Он сглатывает, и на его челюсти начинают перекатываться желваки.

– Мне нужно, чтобы ты сделала для меня кое-что.

– Все что угодно.

Он закрывает глаза и опускает голову, так что волосы падают ему на лицо. Я убираю их, чтобы видеть его глаза, когда он откроет их вновь, и фокусируюсь на его мягких прядях вместо того, чтобы беспокоиться о том, что он собирается мне сказать. Потому что не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять – что бы это ни было, мне это не понравится.

Он поднимает мою руку, целует мою ладонь и крепко сжимает ее. Затем открывает глаза, и я вижу в них решимость, которой прежде там не было. У меня сжимается сердце, и тут он кладет другую мою руку, ту, на которой находится тату с Короной, на свою грудь.

– Я хочу, чтобы ты пустила ее в ход.

– О чем ты? – недоумеваю я.

– Я хочу, чтобы ты использовала Корону и лишила меня моей силы.

Глава 32. Я просто хочу отключить подачу энергии

Я разражаюсь смехом. Это так нелепо, что я не могу не смеяться.

– Ага, как же, – говорю я наконец, повернувшись на бок. – А я-то думала, что ты действительно скажешь что-то серьезное.

– Я совершенно серьезен. – Он тоже поворачивается на бок и приподнимается на локте. – Мне в самом деле нужно, чтобы ты…

– Ты не можешь говорить серьезно, – возражаю я, стараясь не обращать внимания на противное сосущее ощущение в животе. – Не может быть, чтобы ты в самом деле хотел, чтобы я лишила тебя твоей силы – и я ни за что этого не сделаю, даже если ты всерьез попросишь меня об этом.

– Ты только что уверила меня, что сделаешь для меня все, – тихо напоминает он.

– Так оно и есть. Я готова сделать для тебя все, в чем будет хоть какой-то смысл. Я готова умереть за тебя. Но это? – Я качаю головой. – Это неправильно. Ты не можешь просить меня…

Он приподнимает бровь.

– Не могу просить тебя сделать так, чтобы я больше никогда не имел возможности легкомысленно причинять вред другим?

– Ты никогда никому не причинял вреда легкомысленно. – Я делаю глубокий вдох, затем медленный выдох, чувствуя, как внутри меня зарождается ужас. – К тому же речь идет не о том, чтобы помешать тебе причинять вред другим – ведь ты просишь меня причинить вред тебе самому. Ты не можешь этого не понимать.

– Я прошу тебя помочь мне, Грейс. Во всем мире только ты одна можешь это сделать. – В его голосе звучит такая мука, что к моим глазам подступают слезы.

Но я не могу сделать то, чего он хочет. Не могу. Даже если мне удастся придумать способ найти пропавшую Армию горгулий и заставить Корону работать до того, как мы сойдемся в битве с Сайрусом – а гарантий этого нет, – я просто не смогу использовать ее против своей пары. Не смогу лишить Хадсона части того, что делает его Хадсоном, даже если ему кажется, что он этого хочет.

Я снова делаю глубокий вдох и медленный выдох, пытаясь не поддаться панике.

– Хадсон, я не верю, что ты действительно этого хочешь.

– Несмотря на то, что я говорю тебе, что это именно то, чего я хочу? – В его голосе звучит уверенность, та самая уверенность, которая так же естественна, как его темные волосы и синие глаза.

Так же неотъемлема, как и его магическая сила.

– Мы пережили ужасные дни. Мы все сейчас не в себе. Всего несколько дней назад мы были в тюрьме, затем последовала битва на острове, а затем Кэтмир. Как ты вообще можешь думать о том, чтобы принять такое решение, если у нас еще даже не было возможности как следует обдумать все то, что произошло?

– Я уже обдумал все, что произошло, и все-таки прошу тебя это сделать. – Он досадливо запускает руку в волосы. – Ты можешь себе представить, каково это – знать, что Лука погиб, потому что я не использовал свой дар вовремя? Или что моему младшему брату понадобилось драконье сердце, потому что я боялся пустить мои способности в ход? – Его голос дрожит. – Или понимать, что я боюсь того, что произойдет, если я все же использую их?

Он вскакивает с кровати и начинает ходить по комнате, обходя то место, куда из окна льется солнечный свет.

– Ты не понимаешь, как давит на меня этот мой дар, какая это тяжелая ноша, тем более, что, когда опасность угрожает тебе, я пускаю его в ход, вообще не раздумывая.

– Но они же хотели нас убить! – На этот раз уже я сама в раздражении запускаю руку в волосы. – Нельзя сказать, что ты просто взял и уничтожил человековолков, которые были ни в чем не повинны. Если бы им представился шанс разорвать наши глотки, они бы не упустили его.

– А что, если в той стае был один волк, похожий на Дауда? Что, если я убил и его?

– Ты не можешь знать, что среди них был кто-то, похожий на Дауда…

– А ты не можешь знать, что его там не было! – рявкает он. – И теперь мы никогда уже этого не узнаем. Вот о чем я говорю.

– И из-за этого ты решил навсегда отказаться от своей магической силы? Несмотря на то, что, скорее всего, ты поступил правильно? Несмотря на то, что те волки могли всех нас убить? – Я качаю головой. – Это глупо. Мы ведем битву за судьбы мира, битву, которая определит, как сверхъестественные существа и обычные люди будут жить многие века, которая определит, будем ли мы жить вообще. Ты – самое мощное оружие, которое у нас есть, и ты хочешь, чтобы я лишила тебя твоей силы, потому что ты боишься совершить ошибку?

– Я ее уже совершил. И не одну, а несколько. – Он качает головой. – И я хотел, чтобы ты забрала у меня мою силу не прямо сейчас, а после того, как мы сразимся с Сайрусом. Но я прошу тебя об этом не потому, что хочу, чтобы ты спасла мир. Я прошу тебя об этом, потому что хочу, чтобы ты спасла меня.

Я явственно слышу в его голосе обиду, и у меня щемит сердце. Она яснее любых слов говорит мне, что я повела себя неправильно. Но можно ли меня в этом винить? Ведь мне никогда не приходило в голову, что он может попросить меня о таком.

И, возможно, зря. Ведь я всегда знала, что у него непростые отношения с его магическими талантами – и из-за того, как Сайрус обращался с ним, когда он был ребенком, и из-за того, каким образом он использовал их, когда впервые попал в Кэтмир. А если добавить к этому все то, что произошло в последние дни, стоит ли удивляться, что у него сносит крышу? И что он думает, будто для него это единственный выход?

Но это не так, не может быть так. Его сила – это неотъемлемая часть его личности, такая же неотъемлемая, как сарказм, который он использует как щит, чтобы держать других на расстоянии, или доброта, которую он так силится скрыть.

Я обескуражена, испугана и здорово расстроена. Как он может просить меня о таком? Сейчас мне хочется одного – натянуть на голову одеяло и сделать вид, будто этого разговора никогда не было. Но, хотя мы и зашли в тупик, я не могу просто взять и оставить все как есть. Ведь очевидно, что Хадсон страдает.

Я не знаю, как это исправить, но, если я буду и дальше спорить с ним, это только усугубит дело. И я со вздохом встаю с кровати и подхожу к нему. Он стоит, опершись одним плечом о стену и скрестив руки на груди – вообще-то обычно он принимает эту чертовски сексуальную позу только тогда, когда хочет сделать вид, будто ему плевать на происходящее, и, раз он решил использовать ее сейчас, то я хреново справляюсь с ролью его пары.

– Послушай, – говорю я, когда снова оказываюсь с ним лицом к лицу – Мы можем поговорить об этом в другой раз?

Он вскидывает бровь.

– Тяжело что-то обсуждать с тем, кто уже все для себя решил.

– Знаешь, то же самое я могла бы сказать и о тебе. – Мне не стоило этого говорить, и я осознаю свою ошибку, едва только эти слова слетают с моих уст. Вот черт. – Я не хотела…

– Ты знаешь, каково это – быть мной, Грейс? Каково это – провести все свое детство взаперти, чтобы стать самым мощным оружием, которое только может существовать? Каково это – каждую секунду стараться сделать так, чтобы никого не ранить и никого не лишить воли?

Меня охватывает печаль. Мне тошно от того, что он страдает, и еще более тошно от того, что ему кажется, будто единственный способ прекратить его страдания – это заставить меня совершить ужасное насилие.

– О, Хадсон, я не могу даже вообразить…

– Вот именно, не можешь. В этом-то и суть. Ты не знаешь и половины о том, как работает моя магическая сила и чего мне стоит обладание ею. – Он с досадой вскидывает руки и поворачивается, чтобы уйти, но в последний момент поворачивается ко мне и очень тихо говорит: – Каждый раз, когда я использую ее, свет внутри меня немного тускнеет. Грейс, я боюсь, что однажды я не смогу отыскать путь обратно – и к тебе, и к себе самому.

– Тогда не используй ее! – прошу его я. Если он не будет использовать свою силу, то все образуется. Ему больше не придется страдать, а мне не придется лишать его того, что делает его им.

Но он только качает головой и, повернувшись к окну, уставляется на океан.

– Ты простила мне смерть Луки, но когда-нибудь погибнет тот, чью гибель ты не сможешь мне простить, не сможешь простить, что я не спас его. И я все равно проиграю.

– Я никогда не стану винить тебя в том, что ты не убил кого-то, чтобы спасти нас. – Я вцепляюсь в его рубашку и заставляю повернуться, чтобы по моему лицу он увидел – я убеждена в том, что говорю.

– А что, если следующей при мне погибнет Мэйси? Что, если при таком стечении обстоятельств я должен был бы обратить в пыль двух волков, чтобы спасти ее? Что тогда?

Я хочу сказать, что он ошибается, что я бы поняла. Я открываю рот, чтобы сказать, что он, конечно же, убьет двух волков, чтобы спасти Мэйси – и тут осознаю, что он прав. Мы все исходим из того, что Хадсон сам выбирает, когда использовать свои таланты, чтобы спасти нас, но так ли это? Я знаю, что всегда буду его любить, всегда буду на его стороне, всегда поддержу его выбор. Но если быть честной, часть меня была бы безутешна, если бы он не сделал всего, что в его силах, чтобы спасти последнюю оставшуюся у меня родню – ту девушку, которая пошла бы на все, лишь бы спасти своих друзей.

Он видит это в моих глазах и, судорожно вздохнув, шепчет:

– Грейс, я умоляю тебя – не оставляй меня таким. Я не знаю, как долго я еще смогу это выдержать и не потерять навсегда как себя, так и тебя.

У меня разрывается сердце. Потому что ради Хадсона я бы сделала все – все что угодно. Кроме этого. Какие бы страдания ни доставляли ему его магические таланты, есть то, чего он не учел. Хотя его сила может когда-нибудь в будущем надломить его, нет гарантии, что это обязательно произойдет. И поскольку рядом с ним всегда буду я, его пара, то, что бы ни случилось, у меня будет возможность помочь ему вновь обрести себя. Но, если я лишу его этих его способностей и кто-то попытается убить меня – и сумеет это сделать, поскольку у него больше не будет его дара – вот тогда его душа не сможет пережить боль от потери пары, кто бы ни пытался помочь ему собрать осколки. Я знаю это наверняка – потому что я чувствовала бы себя так же, если бы мы с ним поменялись ролями и что-то произошло с ним самим.

Когда вы сопряжены, это значит, что вы прикрываете и поддерживаете друг друга. Всегда. И я буду носить Корону до скончания времен, если это будет необходимо для спасения моей пары.

Как бы то ни было, сейчас не время пытаться убедить Хадсона, что я права. Потому что сейчас мы оба валимся с ног от изнеможения. Но я вижу, что он ждет, чтобы я согласилась положить конец его мучениям, а сама я уверена – впервые со дня нашего знакомства, – что разочарую его.

И я совершенно не представляю, что нам теперь делать.

Глава 33. Порой перерыв на кофе бывает роковым

Должно быть, он видит мой отказ на моем лице, потому что его плечи опускаются.

Но через секунду он расправляет их, и у него делается непроницаемое лицо – то, которое он показывает остальному миру. Даже его глаза, которые в последние дни всегда смотрели на меня с нежностью, ничего не выражают.

– Хадсон…

– Все в порядке, – говорит он, и его улыбка, когда он заправляет волосы мне за ухо, полна печали. – Как насчет того, чтобы немного поспать?

Я хочу возразить, хочу сказать, что надо бодрствовать, пока мы не решим эту проблему. Но, по правде говоря, я так устала, что в голове у меня туман и я уже ничего не соображаю. Так что, возможно, сон – это именно то, что нам нужно, прежде чем мы опять попытаемся разобраться в этом вопросе.

Бог свидетель, способность мыслить яснее нам бы не помешала.

– Ладно. – Я хочу принять душ, но боюсь, что засну прямо стоя под струями воды. В конечном итоге я просто раздеваюсь до нижнего белья и ложусь в кровать. Хадсон присоединяется ко мне через пару секунд, и я засыпаю еще до того, как он накрывает меня одеялом.

Я сплю как убитая четыре часа и просыпаюсь только потому, что Хадсон садится в изножье кровати, держа в руках стаканчик кофе навынос.

Части меня хочется малодушно смотреть только на этот кофе в его руке – все лучше, чем снова наткнуться на тот убитый взгляд, который я видела в его глазах, когда мы ложились спать – но он достоин большего. Наши отношения достойны большего.

Поэтому я медленно и осторожно перевожу взгляд на его лицо – и вздыхаю с облегчением, когда вижу в его глазах привычную нежность и доброту. Я не могу не спросить:

– Ты в порядке? – Я совсем не уверена, что сама сейчас в порядке.

– Да, вполне. Удивительно, что могут сделать даже несколько часов сна.

Мне становится не по себе, ведь обычно Хадсон говорит с выраженным британским акцентом, когда бывает зол, и ругается на чем свет стоит. Что же это значит? Он что, притворяется, что с ним все в порядке, но на самом деле это не так? Или же он смирился с моим решением и пытается жить с ним?

И в том, и в другом случае это как удар под дых – ведь мне совсем не хотелось сделать ему больно, – и я не знаю, что мне делать, что говорить, чтобы он почувствовал себя лучше.

В конце концов он поднимает стаканчик с кофе, держа его так, чтобы мне пришлось постараться, чтобы до него дотянуться.

– У тебя есть пятнадцать секунд, чтобы проснуться и взять его, – поддразнивает меня он, – или я вылью его в раковину.

– Ты не посмеешь! – восклицаю я, хватаясь за спасательный круг, который он бросил мне. Который он бросил нам обоим.

– Ты так считаешь? – Он пытается встать, но я хватаю его и дергаю вниз, затем жадно тянусь к кофе.

– Давай его сюда! – говорю я ему.

Он с улыбкой протягивает его мне.

– Я искал в четырех местах, но, похоже, в Ирландии нелегко найти как «Доктор Пеппер», так и «Поп-Тартс». – Он держит в руке белый бумажный пакет. – Тут фруктовый салат, йогурт, кекс и сандвич из пекарни неподалеку.

– Из какой такой пекарни? – удивляюсь я, глядя в окно на утесы и бушующий океан – больше отсюда ничего не видно. А рядом есть только два дома, в которых поселились остальные. – Где она?

Он пожимает плечами.

– Ну, возможно, она находится не совсем неподалеку. Но я даю хорошие чаевые, и это решает дело.

– Ну еще бы. – Я закатываю глаза, поставив свой на удивление вкусный кофе на прикроватную тумбочку и взяв пакет. У меня слюнки текут – ведь я так давно не ела ничего, кроме «Поп-Тартс». Возможно, Хадсон прав – нельзя жить на одних «Поп-Тартс», как бы тебе того ни хотелось.

– А как насчет Мэйси и остальных? – спрашиваю я, поддев вилкой виноградину.

– Я заказал еду и им тоже, – отвечает он, отпив большой глоток воды из бутылки на комоде.

– Ты лучший, – говорю я с улыбкой, наконец начиная по-настоящему расслабляться. «Между нами все хорошо, – говорю я себе. – И с Хадсоном все в порядке. Возможно, нам действительно просто нужно было немного поспать».

Он наклоняет голову набок, как бы говоря: «Само собой».

– Я стараюсь.

Пока я ем, мы ни о чем таком не разговариваем – только об Ирландии, наших друзьях, о Сайрусе, – но как только я проглатываю последний кусок сандвича, Хадсон берет меня за руку.

– Нам надо поговорить.

Вот зараза. Плакал мой оптимизм. Как и моя способность нормально дышать. Потому что, хотя я поспала несколько часов, это не заставило меня передумать.

– Извини, Хадсон, но…

– Не беспокойся. – Он жестом останавливает меня. – Я не об этом.

– Тогда о чем? – настороженно спрашиваю я. – Хорошие разговоры никогда не начинаются с таких слов.

– Может, и так, – с невеселым видом отвечает он. – Но есть разные степени плохого, и то, что я собираюсь сказать, не из этой оперы.

– Понятно. – Я делаю последний глоток бодрящего кофе и чувствую, как от подступившей паники у меня в животе разверзается пустота. Я начинаю сожалеть о том, что столько всего съела. – Так насколько это плохо?

– Это вообще не плохо, если смотреть на ситуацию в перспективе.

– Фантастика. Я хочу сказать – кто не любит играть в долгую? – Я испускаю тяжелый вздох, готовясь к тому, что он собирается сказать, что бы это ни было. – Ну хорошо. В чем дело?

Он начинает говорить, затем обрывает речь и нервно смеется.

– Почему бы нам обоим не расслабиться на секунду?

Я вскидываю бровь.

– По-моему, этот поезд уже ушел.

– Это точно. Ты права. – Он вздыхает.

Он надолго замолкает, и мне кажется, будто в тишине проходит целая вечность.

Я чувствую себя как на иголках, меня снедает тревога. Я пытаюсь уверить себя, что что бы Хадсон ни собирался мне сказать, это не так уж и важно, но Хадсон не из тех, кто суетится по пустякам – подтверждением тому может служить вчерашний вечер. Так что что бы это ни было, это все-таки важно, а нынче важное почти всегда бывает плохим.

– Я тут думал о Дворе горгулий, – наконец говорит он, когда я уже начинаю психовать.

Я не ожидала, что наш разговор примет такой оборот, и несколько секунд просто смотрю на него, моргая, затем говорю:

– И что? – И прежде, чем он успевает что-то сказать, продолжаю: – Я знаю, все считают, что у меня был глюк, но я клянусь…

– Никто из нас не считает, что у тебя глюки, – заверяет меня он. – Поэтому я и потратил несколько часов, размышляя о том, что ты видела, и пытаясь найти разгадку.

– И как, нашел? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Хадсон подходил бы к этой теме так деликатно, если бы до чего-то не додумался и если бы это что-то не имело потенциала вывести меня из душевного равновесия.

– Возможно. – Он задумчиво щурит глаза. – Ты помнишь тот вечер в школьной прачечной? Когда ты танцевала со мной?

– Ты хочешь сказать, когда ты велел мне заткнуться и танцевать? – Я улыбаюсь, потому что, конечно же, все помню.

– По-моему, это сделал не я, а та песня, под которую мы начали танцевать.

– А кто выбирал музыку?

Он пожимает плечами.

– Я не виноват в том, что у меня хороший вкус и я выбрал удачное время.

– Не говоря уже о том, что у тебя огромное самомнение, – добавляю я, закатив глаза.

– Вообще-то такая добродетель, как смирение, сильно переоценена. Как бы то ни было, ведь именно тогда ты впервые увидела все эти нити, да?

– Да, – подтверждаю я. Я не могу понять, к чему он клонит, но знаю – это что-то важное. Я вижу это по его глазам и слышу в его голосе.

– Тогда я впервые и увидел вблизи узы твоего сопряжения с Джексоном. – Он кривится. – Это было занятно.

– Не сомневаюсь. – Я сжимаю его руку. – Хадсон, к чему ты клонишь? Потому что я должна сказать тебе, что, когда ты вот так отрезаешь собаке хвост по частям, я начинаю психовать.

– Извини, я просто пытался подготовить почву. – Он наклоняется и нежно целует меня. – И тебе не из-за чего психовать, я тебе обещаю.

– Понятно. – Я ему не верю, но думаю, сейчас не время спорить, если я хочу, чтобы он скорее перешел к делу.

– Там была еще зеленая нить. Ты ее помнишь?

– Помню ли я? Да я вижу ее всякий раз, когда пытаюсь коснуться любой из нитей. А это я делаю постоянно, ведь мне нужно взяться за платиновую нить, чтобы превратиться в горгулью.

– Точно. – Он прочищает горло. – А ты знаешь, с чем именно тебя связывает зеленая нить?

Меня охватывает волнение.

– У меня есть вопрос получше – знаешь ли ты, с чем она связывает меня?

Он пристально смотрит мне в глаза и отвечает:

– Возможно.

Глава 34. Теория (зеленых) струн

– «Возможно» – это не ответ, – говорю я, вглядываясь в его лицо и ища глазами что-нибудь такое, что подсказало бы мне, о чем он думает.

– Это ответ, когда я точно не знаю, прав я или нет. – Он делает паузу – Я собирался поговорить с тобой об этом еще тогда, когда мы вернулись в Кэтмир в первый раз, но, честное слово, на это просто не было времени, к тому же я даже не был уверен в том, что не ошибаюсь. Но твои воспоминания о том, как ты оказалась при Дворе горгулий… Как я и сказал, я точно не знаю, прав ли я…

– Да, конечно, но ты также точно не знаешь, ошибаешься ли ты, так что просто давай, колись, пока я окончательно не слетела с катушек. С чем меня связывает эта зеленая нить?

– Ты когда-нибудь трогала ее? – спрашивает он. – Или, может быть, слегка задевала?

Я хочу сказать, что, по-моему, нет, но, заглянув внутрь себя и посмотрев на свои нити, вижу, как близко зеленая находится от платиновой нити. А если учесть, насколько часто я берусь за эту нить и в каких ситуациях я это делаю, то все возможно.

– Не знаю, то есть, возможно, да, я касалась ее. А что?

– Ты не могла бы подумать об этом как следует? Ты касалась ее в тот раз в библиотеке, когда мы ссорились и ты обратилась в камень?

– Вряд ли… – начинаю я, но выражение его лица говорит мне, что это важно – по-настоящему важно, – так что я закрываю глаза и пытаюсь восстановить в памяти ту картину. – Я тогда была так зла на тебя. Ты вел себя как последний козел, и я просто потянулась и взялась за свою платиновую нить и… – Я замолкаю, замечая, как, когда моя рука обхватывает платиновую нить, костяшки слегка задевают зеленую.

– Поэтому ты тогда так перепугался? – спрашиваю я. – Потому что знал, что я коснулась зеленой нити?

– Я психанул, потому что ты превратилась в камень – в настоящий камень, – как в те четыре месяца, когда мы были заперты вместе.

– Ты хочешь сказать, что это было то же самое? – изумляюсь я.

– Я хочу сказать, что мне это показалось тем же самым.

– Но это же не имеет смысла. – Я качаю головой, пытаясь уложить в ней то, что он говорит. – Когда я впервые обратилась в камень, я даже не подозревала о существовании всех этих нитей. Каким образом я могла коснуться зеленой нити?

– Инстинкт? – предполагает он. – Случайность? – Если это все-таки произошло, какое это имеет значение? Не все ли теперь равно?

– Я не понимаю, почему это вообще может быть важно.

– Потому что ты хочешь выяснить, как ты оказалась при Дворе горгулий. А я уверен, что дело тут в зеленой нити.

– Но я не касалась ее, когда мы попали ко Двору горгулий.

– Ты в этом уверена?

– Конечно, уверена. Он слегка коснулся меня и… – Я запинаюсь, потому что до меня доходит, что Хадсон может быть прав. Я тогда спешила схватиться за платиновую нить и была не очень осторожна. Так что вполне возможно, что мои пальцы действительно задели зеленую нить.

– Я не понимаю, – говорю я, помолчав секунду. – Я никогда прежде не бывала при Дворе горгулий. И не подозревала, что он вообще все еще существует. Как же я смогла перенести нас туда, задев эту самую зеленую нить?

– Я не знаю, но я почти убежден – так оно и было.

– Все мои нити связывают меня с кем-то. С тобой, с моими друзьями, с моей горгульей. Так как же получилось, что эта нить способна… – Я запинаюсь, пытаясь подобрать слова, которые бы выразили, на что способна зеленая нить, и тут до меня доходит, что я этого не знаю.

– Замораживать время? – подсказывает Хадсон.

У меня внутри все обрывается.

– Значит, вот что она делает? – шепчу я. – Замораживает время?

– Да. Именно это ты и сделала с нами на те четыре месяца. И потом совершила обратное – когда мы вернулись, и время стало другим.

– И что это может означать? Я имею в виду мою способность замораживать и размораживать… – начинаю я, но Хадсон быстро перебивает меня.

– Грейс, кого еще мы знаем, кто способен замораживать и размораживать время?

– Кого еще… – Я запинаюсь, потому что меня вдруг охватывает ужас. – Я больше не хочу об этом говорить.

– Думаю, мы должны об этом поговорить, – мрачно говорит Хадсон. – Потому что из тех, кого я знаю, только она может делать то же, что и ты.

– И что это значит? – спрашиваю я, хотя гадкое сосущее ощущение в животе подсказывает мне, что я уже знаю ответ на этот вопрос.

– Точно не знаю. Но думаю, нам надо это выяснить. – Он сжимает зубы. – Грейс, возможно, Кровопускательница – единственный человек на земле, который может помочь нам отыскать Армию горгулий.

Глава 35. Давай, соберись

– Я так и знала, что ты это скажешь, – со стоном бормочу я, перевернувшись и уткнувшись лицом в подушку. – Я не хочу опять встречаться с этой женщиной. Просто не хочу, и все.

Черт, черт, черт. Мне ужасно хочется заорать в подушку, и меня останавливает только то, что я чувствую на себе взгляд Хадсона и знаю, что он уже беспокоится обо мне. Мне совсем не хочется слететь с катушек у него на глазах.

Да ладно – ведь эта женщина просто чудовище. Да, я знаю, она мне помогала – не бескорыстно – всякий раз, когда я о чем-то просила ее, но, даже если она помогала мне расхлебать кашу, разве это отменяет тот факт, что она сама ее и заваривала? Разве это отменяет тот факт, что именно она и запустила конфликт, когда сотворила узы сопряжения между Джексоном и мной?

Гибель моих родителей, гибель Зевьера и Луки, нога Флинта, душа Джексона… Все это произошло потому, что Кровопускательница вмешалась в мою жизнь.

От этой мысли я поворачиваюсь и, взяв Хадсона за руку, прижимаю ее к своей груди и заглядываю ему в глаза. Он снисходительно улыбается мне, но его улыбка кажется мне немного вымученной. Его скулы очерчены резче, чем обычно, а в его чудных глазах бушует шторм.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, хотя знаю, что это не так.

Его улыбка становится еще шире.

– Разумеется.

– Вид у тебя не очень. – Я поднимаю руку и глажу его щеку.

Он напускает на себя оскорбленный вид.

– Ух ты. Выходит, укатали сивку крутые горки, да?

Я закатываю глаза.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– В самом деле? – Он убирает с постели остатки моей трапезы, потом вдруг перекатывает меня к противоположному краю кровати и ложится сверху, так что его сногсшибательное лицо оказывается в считаных дюймах от моего.

– Ты все еще считаешь, что я плохо выгляжу? – спрашивает он, и его пальцы пробегают по моей коже, щекоча ребра.

Я так заливаюсь хохотом, что не могу ответить.

– Это значит нет? – Он щекочет меня еще сильнее.

– Перестань! – выдыхаю я, смеясь так, что на глазах у меня выступают слезы. – Пожалуйста, перестань!

Движение его пальцев замедляется.

– Значит ли это, что ты закончила оскорблять меня?

– Не знаю. – Я хватаю его за руки. – Значит ли это, что ты закончил устраивать кордебалет?

– Устраивать кордебалет? – Его брови взлетают вверх. – Похоже, кто-то здесь изучал британские идиомы. Хотя, строго говоря, я вовсе не закатывал сцен.

Черт возьми, похоже, я использовала не то выражение. А ведь я специально изучала британский сленг, чтобы произвести на него впечатление.

– Ага, ведь кто-то здесь сопряжен с британцем и думает, что ей, вероятно, следовало бы начать понимать его, когда он в следующий раз устроит кордебалет и примется сыпать сленговыми выражениями.

В его глазах вспыхивает озорной блеск.

– Думаю, ты и так отлично понимаешь меня.

– Верно, – соглашаюсь я. – Поэтому-то я и беспокоюсь за тебя, Хадсон.

– Тебе не о чем беспокоиться, – отвечает он, и секунду мне кажется, что сейчас он снова примется щекотать меня. Однако в конце концов он просто улыбается, глядя на меня с нежностью.

Я знаю, что мне следовало бы надавить на него, настоять на том, чтобы он рассказал мне, что беспокоит его. Но, когда он так смотрит на меня, когда мы на несколько минут оказываемся наедине, вдалеке от всего того дерьма, которое нам надо разгребать, мне не хочется на него давить. Мне хочется одного: прижать его к моему сердцу – и к моему телу – и не отпускать.

И я делаю это – обвиваю его руками и ногами и обхватываю так крепко, как только могу.

– Я люблю тебя, – шепчу я, уткнувшись в прохладную кожу его горла. И чувствую, как быстро бьется его сердце и как судорожно вздымается и опускается его грудь, пока он борется с демонами, о которых не желает мне рассказать.

– Я тоже тебя люблю, – шепчет он, обнимая меня.

Но в конечном итоге нам приходится вернуться к реальности, поскольку и на его, и на мой телефоны одновременно приходят сообщения. Значит, остальные уже проснулись и готовы обсуждать планы.

Хадсон откатывается, чтобы взять свой телефон, а я закрываю лицо подушкой. Возможно, если я спрячу голову в песок, мне удастся отвертеться от участия в предстоящем обсуждении. А значит, и от решений, которые я, как мне хорошо известно, должна буду принять.

– Ты же понимаешь, чем дольше ты будешь здесь прятаться, тем больше решений будет принято без тебя, не так ли? – весело спрашивает он.

– Ты говоришь это так, будто это плохо, – отзываюсь я, и мне в рот попадает наволочка.

Хадсон смеется и стаскивает подушку с моего лица.

– Отдай. – Я пытаюсь выхватить у него подушку, но он держит ее так, что я не могу до нее дотянуться. – Почему ты не хочешь посмотреть на вещи разумно?

Он ухмыляется еще шире.

– Потому что в этом вопросе я неразумен.

– Ладно. – Я опять плюхаюсь на спину и уставляюсь в выложенный белыми плитками потолок. – Мы можем отправиться к Кровопускательнице.

– И ты будешь сохранять объективность при встрече?

– Ты это серьезно? Это же ты постоянно цапаешься с ней, так к чему эти нотации насчет того, что я должна сохранять объективность?

– Мне можно цапаться с ней – ведь она ненавидит меня. Но к тебе она питает слабость. А значит, чтобы что-то выудить у нее, ты должна быть милой с этой старой стервой и подыгрывать ей.

– Что же я такое, если ко мне питает слабость старуха с маниакальными наклонностями, совершившая столько убийств? О чем это говорит?

Хадсон опять улыбается и наконец кладет подушку на кровать рядом со мной.

– Может быть, о том, что ты такая классная, что даже психопатка вроде нее не может тебя не любить?

– Ты просто подлизываешься ко мне, – говорю я, и чтобы он не думал, что это сойдет ему с рук, кидаю в него подушку.

Он ловит ее и подмигивает мне.

– Ну и как, у меня получается?

– А сам как думаешь? – Я встаю с кровати и по дороге в ванную натыкаюсь на свой рюкзак. Может, одевшись, я смогу посмотреть на все это более спокойно.

С этой мыслью я чищу зубы, включаю душ и изо всех сил стараюсь не обращать внимания на то, что Хадсон врубил в спальне песню Linkin Park «One Step Closer». Я знаю, он думает, будто я не слышу ее из-за шума воды, но это одна из тех песен, которые невозможно не замечать – особенно если принять во внимание то, о чем он попросил меня перед сном.

Случайно ли он наткнулся на нее в своем плей-листе? Или сыграло его подсознание, потому что песня отражает то, что он чувствует? Что он близок к тому, чтобы сломаться?

Это ужасная мысль, которая пришла мне в голову в ужасной ситуации, и я провожу полчаса, накручивая себя по поводу всего этого дерьма, пока принимаю душ и одеваюсь. Сейчас чуть больше десяти утра, значит, на Аляске глубокая ночь – возможно, не самое лучшее время для того, чтобы заявляться к Кровопускательнице, но поскольку до восхода остается еще три часа, а Хадсон пока не может находиться на солнце, стоит отправиться к ней сейчас. А раз так, то у меня почти не остается времени на то, чтобы подготовиться к встрече. Придется просто сделать это.

Однако прежде, чем мы навестим Кровопускательницу и попросим ее ответить на наши вопросы – о чем мне противно даже думать, – мне надо убедиться, что Хадсон прав. Натянув худи, я прислоняюсь к столику с раковиной и закрываю глаза. Затем делаю глубокий вдох и приказываю себе рассмотреть – притом хорошенько – все нити у меня внутри. Что, как ни странно, не означает, что я смотрю на них глазами.

Дело в том, что, когда я описываю, как выглядят мои нити, мне проще говорить, что я смотрю на них, но, чтобы увидеть их, глаза не нужны. Мне достаточно подумать о них, и я вижу их в моем мозгу, как могу видеть плюшевого мишку, которому я в детстве дала имя Проказник, или улыбку моей матери всякий раз, когда мне хочется их вспомнить. Так что я заглядываю внутрь – все мои нити на месте, как и всегда.

Ярко-синяя нить – узы моего сопряжения с Хадсоном. Нить, связывающая меня с Джексоном, теперь стала полностью черной. Ярко-розовая нить, соединяющая меня с Мэйси. Совсем тонкая бирюзовая – это нить моей матери, и красновато-коричневая – нить моего отца. Меня пробирает дрожь, когда я осознаю, как истончились эти узы, но, наверное, это закономерно, ведь прошло много месяцев после того, как они погибли. Но мне все равно больно видеть, что нити, связывающие меня с ними, мало-помалу исчезают.

Я рассматриваю свои нити одну за другой, оставив зеленую нить напоследок, потому что мне не хочется иметь с ней дело. А еще я, если честно, немного побаиваюсь ее. Тем более что она светится ярче всех остальных, кроме разве что нить уз моего сопряжения с Хадсоном. Я не знаю, что это значит, и не уверена, что хочу это знать. Мне совсем не хочется выяснить, что я сопряжена еще и со мстительной старухой, которая живет в пещере. Это слишком жутко, так что нет, благодарю покорно, это не для меня.

Но я понимаю все яснее, что, прячась от своих проблем, я не заставлю их рассосаться. Я делаю глубокий вдох и, решив больше не раздумывать, впервые в жизни намеренно берусь за зеленую нить.

Я оказываюсь совершенно не готова к тому, что происходит после этого. Я думала, что, возможно, обращусь в камень, а может, часы на моем телефоне замедлят свой ход. Или даже, что я, черт возьми, превращусь в двадцатифутовую горгулью.

Любой вариант лучше, чем это, чем этот беспредел.

Глава 36. Ты будишь во мне зверя

Меня пронизывает электрический разряд, от которого у меня пресекается дыхание. И я сразу же чувствую, как что-то сворачивается в клубок глубоко внутри, как кобра, готовящаяся к броску. Магическая сила скручивается в спираль и наполняет каждую клетку моего тела. Затем так же молниеносно наполняется тату, которое покрывает мою руку от плеча до запястья и в котором магическая сила может накапливаться и храниться. И все равно в моей крови бурлит все большая и большая сила и требует выхода. Требует дать ей совершить то, для чего она предназначена – уничтожить все, что стоит на ее пути.

Я никогда в жизни так не боялась. Меня страшит эта жгучая потребность внутри меня – поджечь мир и смотреть, как он горит, горит, горит.

Я сразу же отпускаю эту нить, но сила, сжимающая все мои мышцы в пружину, все так же настойчиво требует, чтобы я выпустила ее на волю, и я знаю – пройдет всего несколько секунд, и я больше не смогу ее контролировать. Мой взгляд мечется по ванной, ища выход, но едва до меня доходит, что выбраться отсюда можно только через дверь, я слышу, как Хадсон в спальне говорит кому-то:

– Заходи. Грейс сейчас выйдет из душа, но…

Чисто инстинктивно я ныряю в ванну и сворачиваюсь в клубок… и тут мое тело взрывается – или то, что мне кажется моим телом. Раздается оглушительный хлопок – это все электричество внутри меня мгновенно вырывается наружу. Ударная волна сотрясает стены, зеркало разбивается вдребезги, потолок проваливается, и меня осыпает разлетевшейся штукатуркой, так что образуется облако пыли – такое плотное, что я перестаю что-либо видеть.

Хадсон распахивает дверь; я делаю судорожные поверхностные вдохи, у меня звенит в ушах, перед глазами все расплывается – иными словами, на меня обрушивается паническая атака. Что я сейчас сделала? И как?

Я держала эту нить не дольше двух секунд, и это поглотило меня целиком, превратило в существо, которое я не узнаю – в чудовище, желавшее уничтожить весь мир.

Я подтягиваю колени к подбородку и раскачиваюсь взад и вперед; по щекам текут слезы. Какое-то время я беспокоюсь, что они напугают Хадсона, но я, должно быть, нечаянно включила душ, когда погрузилась в ванну, и теперь вода орошает одну сторону моего лица, смывая слезы.

– Все нормально, Грейс. Я с тобой, – шепчет Хадсон, уткнувшись лицом в мои волосы. Но я не понимаю, как это возможно, если я нахожусь в ванне, а он стоит у двери…

Пол ходит ходуном, и я моргаю.

– Я что… Я что, расколола землю? – Мой голос звучит слабо, тонко, он дрожит, но, по-видимому, Хадсон все же услышал меня, потому что он издает смешок. Хотя это больше похоже на нервный смех, ведь ничего смешного я не говорила.

– Нет, детка, землю ты не расколола, но я уверен, что теперь мне не получить мой депозит обратно. Собственно, теперь мне, возможно, придется купить этот маяк.

Я чувствую под собой что-то мягкое, и до меня доходит, что Хадсон, должно быть, вынес меня из ванной комнаты и уложил на кровать. Его руки ощупывают мою мокрую одежду, он проверяет, нет ли у меня каких-то ран или травм, но я в таком шоке, что могу только уйти в себя и молчать. Дышать полной грудью почти невозможно, от поверхностного дыхания я чувствую слабость, мои руки трясутся, когда я обхватываю ими колени и сворачиваюсь в клубок.

– Она в порядке? – спрашивает Мэйси, стоя в дверях, а затем вскрикивает: – Что с ней, что произошло?

– Грейс, ты можешь сказать мне, сколько будет два плюс два? – спрашивает Хадсон.

Почему он заставляет меня считать, когда я едва могу дышать? Боже, должно быть, я ударилась головой, и он опасается, что у меня сотрясение мозга. Мои зубы стучат, ударяясь друг о друга с такой силой, словно они могут раскрошиться в любой момент, но я все же ухитряюсь произнести:

– Че-четыре.

– Правильно, умница. А сколько будет четыре плюс четыре?

Я делаю один быстрый вдох, затем еще один и, заикаясь, говорю:

– Во-восемь.

– А восемь плюс восемь?

На сей раз я делаю более глубокий вдох и открываю глаза, чтобы показать ему, что я в порядке. Должно быть, он сам не свой, если так беспокоится, что я получила травму головы. Еще раз сделав медленные вдох и выдох, я ухитряюсь сказать:

– Шест-надцать.

Хадсон испускает долгий вздох, садится на кровать рядом со мной, затем сажает меня себе на колени. Я прижимаюсь к его теплому телу, и мои зубы стучат уже не так сильно, когда он обнимает меня.

– Сделай еще один глубокий вдох, Грейс. Да, вот так. С тобой все будет нормально. – Его ладони гладят мои руки от плеч до запястий и обратно, изгоняя леденящее чувство, оставшееся после прикосновения к этой чертовой зеленой нити.

Я перевожу взгляд на мою кузину, которая машет волшебной палочкой, направив ее в сторону ванной, затем подходит к кровати и начинает переминаться с ноги на ногу, словно не зная, что ей делать, как помочь. Я беру ее за руку.

– Со м-мной все х-хорошо.

Джексон и Мекай появляются в дверях мгновение спустя и ошеломленно уставляются на ванную. Я поворачиваю голову, чтобы увидеть то, на что смотрят они, и застываю.

Вся стена, отделявшая ванную от спальни, исчезла. Как и противоположная, так что теперь отсюда открывается панорамный вид на океан. Раковина, расколотая на две фаянсовые половинки, валяется на полу рядом с лопнувшими трубами, и я смутно осознаю, что Мэйси, должно быть, махала волшебной палочкой для того, чтобы остановить хлеставший оттуда поток воды. Сама ванна уцелела, но больше почти ничего. Часть потолка лежит на ее краях – там, где находились мои ноги, – и я содрогаюсь, осознав, что еще пара дюймов – и он бы обрушился прямо на мою голову.

– Что тут произошло? – спрашивает Джексон, поворачивая голову поочередно то к Хадсону, то ко мне. – Ты в порядке, Грейс?

– Со м-мной все хо-рошо, – повторяю я немного увереннее, но это все, что мне удается произнести.

Хадсон поднимает одну бровь и говорит:

– Я уверен, что Грейс решила взяться за свою зеленую нить – и сократила мою жизнь на сотню лет.

Глава 37. Все путем

– Эта зеленая нить… – Я делаю паузу, ища в своем лексиконе подходящие слова, чтобы охарактеризовать ее, и понимаю, что подходящего определения для нее просто нет. В конце концов я останавливаюсь на единственном ответе, который могу подыскать. – Опасна.

Хадсон расплывается в улыбке.

– Что ж, это звучит многообещающе.

Я качаю головой. Моя пара заблуждается, если думает, что это было прикольно. Я все еще чувствую слабость, когда поворачиваюсь к своей кузине, но, едва взглянув на нее, решаю отодвинуть свои собственные проблемы подальше. Видно, что моя милая кузина настроена решительно – ее решимость просто бьет через край.

Вид у нее чертовски свирепый – волосы выкрашены в красный, оранжевый и желтый цвета, так что ее голова как будто объята огнем. Глаза густо подведены карандашом, а одежда черна, как уголь.

– Твои волосы смотрятся потрясно, – говорю я.

Она отвечает коротко:

– Я решила, что настало время для перемен.

– Мне они нравятся, – заверяю ее я. – Ты выглядишь невероятно.

– Играй роль, пока роль не станет тобой, да? – говорит она, печально скривив губы, и у меня все сжимается в груди.

– Да, что-то в этом духе, – соглашаюсь я и делаю ей знак сесть на край кровати. – Как у тебя дела?

Она закатывает глаза.

– Я хотела посетовать на мою мать, но это может подождать. – Она показывает на обрушившуюся стену и, взмахом своей палочки мгновенно высушив мою одежду, кладет ее обратно в поясную сумку. – Ты решила сделать здесь небольшой ремонт с утра пораньше?

Я пытаюсь пропустить это мимо ушей, но она бросает на меня предостерегающий взгляд, и я передумываю. Я глубоко вздыхаю – мне совсем не нравится думать о том, что все это значит – и говорю:

– Хадсон считает, что моя зеленая нить каким-то образом связывает меня с Кровопускательницей.

– С Кровопускательницей? – Глаза Мэйси округляются, голос становится немного похожим на писк. – С той самой Кровопускательницей, которая живет в пещере и является самым опасным сверхъестественным существом на планете?

– А что, разве есть какая-то другая? – сухо спрашивает Хадсон.

– Господи, надеюсь, что нет. – Она делает вид, будто содрогается. – Ну и какие это вызывает у тебя чувства? Как тебе это?

Я перевожу взгляд на спину Джексона, который вместе с Мекаем разбирается с разрушениями в ванной. Он ведет себя как ни в чем не бывало, так, будто не прислушивается к нашим словам, но, услышав вопрос Мэйси, на мгновение останавливается, и я понимаю, что он ждет моего ответа. Однако куда более странно другое – он, похоже, ничуть не удивлен тем, что между мной и Кровопускательницей существует какая-то связь. Я отмечаю про себя, что надо будет спросить его об этом, затем опять поворачиваюсь к Мэйси.

– А как ты думаешь, какие чувства это может во мне вызывать? Мне хочется блевать. Она ужасна, и, клянусь, если я узнаю, что я сопряжена и с ней, то я повешу на гвоздь и мои крылья, и мою Корону, и все вообще.

Хадсон смеется.

– Узы сопряжения работают не так. Невозможно иметь много разных уз с теми, с кем вас не связывает взаимный интерес.

– Да уж, я это уже слышала, – фыркнув, перебиваю его я. – И вот куда меня это привело.

– Ты сопряжена со мной – вот куда это тебя привело. – Он пытается изобразить возмущение, но хохочет так, что из этого ничего не выходит.

– И что же ты хочешь сделать? – помолчав секунду, спрашивает Мэйси.

– Что я хочу сделать? Или что, как я считаю, мы должны сделать?

Она смеется.

– Недалек тот день, когда два этих варианта будут означать одно и то же.

– Но этот день не сегодня.

– Я так и думала. – Она делает паузу, наматывая один огненно-красный локон на палец и избегая моего взгляда. – Как ты думаешь, ей что-то известно о моей матери?

– Честно? Думаю, ей что-то известно обо всем. И ты однозначно должна будешь спросить ее об этом, когда мы отправимся к ней.

– Значит, мы все-таки отправимся к ней? – спрашивает Хадсон.

– Тут речь опять идет о разнице между «хотим» и «должны». Разумеется, мы отправимся к ней. Хочу ли я этого? Совсем не хочу. Но у меня к ней есть вопросы, и у Мэйси тоже, и мы обе заслуживаем ответов.

– Я знаю, что ты права. Но, по правде говоря, я даже не представляю, какие именно вопросы мне следует ей задать. – Мэйси всплескивает руками, глядя то на Хадсона, то на меня.

– Как насчет такого вопроса: «Почему моя мать бросила меня, чтобы сбежать с королем вампиров»? – предлагает Хадсон. – Или: «Почему почти за десять лет она ни разу не связалась за мной»? Или варианта, который лично мне нравится больше всего: «С какой стати ведьма встала на сторону самого гнусного гребаного вампира на планете»?

– Все это хорошие вопросы, – соглашается Мэйси, судорожно вздохнув. – Проблема состоит в том, что я не знаю, вынесу ли я ответы.

– О, Мэйс. – Я сжимаю ее руку.

Она отвечает мне тем же, затем высвобождает руку.

– И это не все – почему мой отец не открыл мне правду? Он позволил мне думать, что она просто бросила нас и что он понятия не имеет, где она сейчас.

– Может быть, он действительно не знает… – начинаю я, но она перебивает меня прежде, чем я успеваю добавить что-то еще.

– Я в это не верю. Знаешь, сколько раз в год он разговаривает с Сайрусом? Или сколько раз он за последние десять лет побывал при Дворе вампиров? – Она качает головой. – Он не мог не знать. А значит, ничего не говорил нарочно. Хуже того, он лгал мне, когда я спрашивала его.

Она права. Я знаю, что она права, и отлично понимаю, каково ей сейчас. Потому что всякий раз, когда я узнаю, что мои родители лгали мне о чем-то, я испытываю такие же чувства. Боль от предательства. Гнев. Досаду из-за собственной легковерности.

Как я могла не раскусить обман, думаю я. Как не разглядела все те маленькие нестыковки, которые наверняка были? Ведь невозможно все время лгать о стольких вещах – лгать насчет того, кто вы такие и кто ваша дочь – и не допустить при этом ошибок. Как же я могла их не заметить?

Понимая, что Мэйси сейчас, скорее всего, задается тем же вопросом и испытывает такую же боль, я чувствую злость на дядю Финна. Почему он скрыл это от нее? И собирался ли он вообще когда-нибудь сказать ей об этом? Или же решил, что ей лучше жить, думая, что ее мать просто исчезла с лица земли?

– Мы действительно должны повидаться с Кровопускательницей, – выдавливаю я. Хотя, если бы я могла поступать, как хочу, то больше никогда бы не отправилась к этой стерве. – Чтобы спасти учеников Кэтмира и снова увидеть твоих родителей, нам нужны ответы. К тому же мы с Хадсоном считаем, что она может знать, где скрывается Армия горгулий.

– Что ж, иметь за своей спиной целую армию было бы неплохо, – со вздохом соглашается Мэйси. – Когда?

Мне хочется отложить визит, но, встретившись глазами с Хадсоном, я понимаю, что это не вариант. Даже до того, как он вскидывает бровь и говорит:

– Не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня.

Глава 38. Разделяй, и тебя завоюют

– Я знала, что ты это скажешь. – Мэйси снова вздыхает. – Я могу открыть портал на Аляску, но не в саму пещеру Кровопускательницы, поскольку я в ней никогда не была. Так что возьми с собой куртку.

Она обращается ко мне, а не к Хадсону – это очевидно. Но мое худи – это самая теплая вещь из тех, которые я взяла с собой, и сейчас оно уже на мне. Я встаю и начинаю рыться в рюкзаке, чтобы посмотреть, могу ли я что-то надеть под него, и обнаруживаю, что у меня остался только один комплект чистого белья. Значит, как только мы вернемся на этот маяк, мне придется заняться стиркой. Нам всем придется заняться стиркой, ведь у остальных нет даже того, что есть у меня.

Джексон и Мекай пошли за остальными, стало быть, у меня есть несколько минут для того, чтобы одеться потеплее.

– Должна сказать, что, когда приходится одновременно беспокоиться и о чистом белье, и о том, чтобы спасти мир, то это полная жесть, – ворчу я, стягивая через голову худи, чтобы надеть под него еще одну футболку.

– Это точно, – соглашается Мэйси.

– Когда стемнеет, я пройдусь по магазинам, – говорит Хадсон, закрывая свой телефон после интересного разговора с нашим арендодателем.

Из того, что мне удалось услышать, он теперь является владельцем исторического маяка в Ирландии. Должна признаться, что от этого мне немного не по себе, ведь это я разнесла здешнюю ванную на куски. Так что, когда все это закончится, я планирую непременно вернуться и показать моей паре, как я люблю маяки.

– Прежний владелец пообещал прислать сюда мастера по ремонту, чтобы затянуть пленкой наше новое… окно. – Хадсон подмигивает мне и добавляет: – Позже я постараюсь купить для всех кое-какую одежду.

– Ты не обязан это делать… – начинаю я, но Мэйси бросает на меня предостерегающий взгляд, как бы говоря: «заткнись сейчас же», после чего хлопает ресницами и дарит ему свою самую лучезарную улыбку.

– Хадсон, ты лучший.

– Вот и Грейс все время так говорит, – соглашается он и смотрит на меня с лукавой улыбкой.

Я закатываю глаза.

– Мечтай.

Но, когда он протягивает мне руку, я беру ее. Потому что это Хадсон, и он принадлежит мне, и мне все равно, что иногда он делает нелепые заявления и что у него такое огромное самомнение.

– Обычно я предпочитаю создавать порталы под открытым небом, поскольку там больше места, но здесь не стоит рисковать из-за туристов, – замечает Мэйси. – Думаю, мне удастся соорудить портал на первом этаже.

– Раз уж ты смогла сотворить то, что сотворила, чтобы перенести нас ко Двору ведьм и ведьмаков, – говорит Хадсон, – то я уверен, что ты сумеешь создать портал где угодно.

– Однозначно, – подтверждаю я и качаю головой, все еще изумляясь тому, что она смогла держать тот портал открытым даже после того, как сама вышла из него. – Это было нереально круто. Лично я даже не подозревала, что такое возможно.

– Это потому, что на земле очень мало ведьм и ведьмаков, которые могут проделывать подобные вещи, – объясняет мне Хадсон, затем снова поворачивается к моей кузине. – Двору ведьм и ведьмаков следовало бы носить тебя на руках, а не вышвыривать за порог.

– Ага, а Двору вампиров следовало бы вести себя так с тобой, – отвечает она. – Сайрус настоящий… я не могу подобрать достаточно сильного слова.

– Психопат, – твердо договаривает Хадсон.

– Согласна, – говорит она, и мы все поворачиваемся и идем к лестнице.

Видимо, Джексон наказал всем поспешить, потому что остальные уже собрались в тесной гостиной на первом этаже. Мекай развалился на кожаном диване, положив ноги на журнальный столик, Байрон сидит рядом с ним, а остальные члены Ордена устроились на барных стульях у кухонной стойки. Дауд занял единственное кресло, а Флинт и Иден стоят, прислонясь к стене. Что касается Джексона, то он расположился в середине комнаты с таким видом, будто он здесь хозяин.

Тут не найдется и трех квадратных футов свободного пространства, и я начинаю гадать, не планирует ли Мэйси открыть портал в чулане.

– Мы отправляемся к Кровопускательнице, – объявляю я. – Но те, кто не хочет с ней встречаться, не обязан этого делать. Лично я знаю, что не хочу ее видеть.

– Вы это серьезно? – изумляется Дауд, округлив глаза. – Вы что же, собираетесь вот так запросто заявиться к ней? – Он произносит это так, будто это самая дикая вещь на свете. И возможно, он прав, ведь эта женщина ничем не лучше кровожадного дикого зверя.

– Лично я в деле! – Мекай ставит ноги на пол. – Мне всегда хотелось познакомиться с ней.

– Мне тоже, – говорит Лайам.

– Нет, – отрезает Джексон. – Мне необходимо, чтобы члены Ордена за исключением Мекая отправились ко Двору вампиров.

В комнате повисает тишина, и мы все ошеломленно уставляемся на него.

– Это единственно верное решение, – говорит он. – Нам нужна информация. Где Сайрус держит учеников Кэтмира, грозит ли им сейчас опасность или же у нас все же есть время на то, чтобы разработать план действий, любые сведения, которые могли бы быть нам полезны.

Хадсон кашляет.

– Значит, ты готов послать своих друзей на смерть? Я не знал, что ты на это способен, Джексон.

Джексон смотрит на него волком.

– Родители Луки были преданы Сайрусу – так что нет причин думать, что при Дворе не примут и членов Ордена. А если тамошние обитатели выскажут какие-то подозрения, скажите им, что вам надоело быть на стороне той, кто в этой схватке наверняка проиграет. – Взмахом руки он показывает на меня.

– Ну спасибо, – ворчу я.

Лайам качает головой.

– Вряд ли кто-то на это купится. Думаю, нам нужно держаться вместе. Когда вы будете иметь дело с Кровопускательницей, вам может понадобиться наша помощь.

– А вы заставьте их купиться, – возражает Джексон. – Мы ничего не достигнем, если у нас не будет своих людей в стане врага. И вы будете в большей безопасности, если отправитесь туда все вместе. К тому же Кровопускательница вырастила меня, так что нам ничего не грозит. А вам надо попасть ко Двору вампиров и провести там разведку.

Похоже, Лайам опять собирается возразить, но тут руку поднимает Дауд.

– Я с вами. Никто не знает, что я здесь, к тому же Сайрус доверяет моей семье.

Я выгибаю бровь. Его последние слова вызывают вопросы, но я, пожалуй, приберегу их на потом, когда у нас будет больше времени.

– Иден и Флинт отправятся с нами на Аляску.

Флинт потирает руки.

– Что ж, это будет занятно.

– Нам надо как-то подготовиться? – спрашивает Иден. Вид у нее немного обалделый.

– Просто постарайтесь держать руки в карманах, – бормочу я и, взяв из-под двери свои ботинки, обуваюсь. – Она кусается.

Джексон бросает на меня укоризненный взгляд.

– Только когда бывает голодна.

– Или раздражена, – добавляет Хадсон.

– Ну да, тебе ли не знать, – говорит Джексон.

Хадсон пожимает плечами.

– Я не виноват, что она не способна оценить мое чувство юмора по достоинству.

– Ага, потому что все прочие способны его оценить, – вворачивает Флинт.

Я понимаю, он потерял в этой борьбе своего бойфренда и ногу, не говоря уже о гибели брата. Я знаю, что его мать пожертвовала своим драконьим сердцем, чтобы спасти Джексона, и из-за этого он может лишиться своего наследства. Так что он имеет право злиться. Но это не значит, что у него есть право всякий раз, когда ему захочется, вымещать свою злость на Хадсоне, который сражается вместе с ним.

Но я не упрекаю его за это, я не стану делать этого при всех. Однако позже я обязательно найду время, чтобы поговорить с ним об этом.

Мэйси поворачивается к Джексону.

– Где именно находится ее пещера? Мне не нужны точные координаты, но было бы неплохо иметь общее представление о ее местонахождении, чтобы я знала, какая из тех частей Аляски, где мне доводилось бывать, находится к ней ближе всего.

– Держи путь в Коппер-Сентер, если ты бывала там, – отвечает Джексон. – Я бы на твоем месте отправился к пещере из этого городка.

– Я бывала в Коппер-Сентере, и не раз. – Мэйси расплывается в улыбке. – Значит, это будет намного легче, чем я опасалась. Но сначала я открою портал возле Двора вампиров для остальных.

Она поднимает руки и начинает создавать портал. За нами члены Ордена и Дауд получают последние инструкции от Джексона, а Мекай высказывает предположения относительно того, где, по его мнению, Сайрус может держать похищенных учеников. Флинт смотрит на них, набычившись и плотно сжав губы. На другой стороне комнаты Хадсон и Иден смеются над чем-то. Жаль, что я их не слышу. Возможно, это успокоило бы меня.

Я ничего не могу поделать с моим страхом – я боюсь, что мне не понравится то, что Кровопускательница расскажет мне о моей зеленой нити и той катастрофе, которую я устроила в ванной.

Глава 39. Это жесть

Быстро пройдя через радужный портал, Мэйси, Джексон, Флинт, Мекай, Иден, Мэйси, Хадсон и я оказываемся в самом центре Коппер-Сентера в час ночи. Во всяком случае, я предполагаю, что мы находимся в центре, поскольку нас окружают постройки, что, как я теперь знаю, в этом штате случается редко.

– Хорошая работа, Мэйси, – говорит Джексон и ободряюще касается ее плеча. Это так непохоже на него, что она изумленно поворачивается к нему, как и я сама. Я уже начинаю гадать, не подменили ли его, когда мы находились в портале, но тут он добавляет: – Пошли.

Он сразу же переносится прямо на север, даже не подумав спросить нашего мнения. Это успокаивает меня – нет, его не подменили. Это все тот же Джексон, даже если теперь он кажется более дружелюбным, чем когда-либо прежде.

Хадсон картинно закатывает глаза, и я смеюсь. Но тут он сгребает меня в охапку и переносится вслед за Джексоном в сторону широкого поля.

– Вообще-то я собиралась полететь туда, – говорю я, прильнув к нему.

– Я так и подумал. Но если бы ты полетела, я не смог бы сделать вот это. – Он наклоняется, и его губы касаются моей щеки. – Или это, – продолжает он и быстро целует меня в губы.

– Верно подмечено, – соглашаюсь я. Я задыхаюсь, и он тоже, хотя я уверена, что это вовсе не потому, что он так быстро бежит. Чтобы проверить эту теорию, я целую его снова и не могу удержаться от смеха, когда он спотыкается о камень – впервые с тех пор, как я его знаю.

– О, черт! – бормочет он, восстановив равновесие. – Ты опасная женщина, Грейс.

– Я рада, что ты наконец это понял, – поддразниваю его я, и мы бежим дальше. Сейчас темно, но луна светит достаточно ярко, чтобы я могла разглядеть цветы, речки и ручьи.

Я бывала здесь только тогда, когда вокруг лежал снег, и удивляюсь тому, что моего худи оказалось достаточно для того, чтобы не мерзнуть.

Минут через тридцать Хадсон резко останавливается рядом с Джексоном.

– Это здесь? – спрашивает Мекай. Он догнал нас и теперь, похоже, немного взволнован.

– Да, это здесь, – отвечает Джексон, осторожно шагая по каменистой земле ко входу в пещеру, который и теперь частично замаскирован.

Мы все решаем, что сейчас хорошее время для того, чтобы немного отдохнуть перед тем, как мы войдем в логово этой вампирши. Имея с ней дело, никогда не знаешь, понадобится тебе вся твоя сила для схватки или нет.

– Я могу с тобой поговорить? – спрашиваю я Джексона и кивком показываю ему, чтобы он подошел к скальной стене у входа в пещеру. Мэйси и драконы пьют воду из бутылок и подкрепляются снеками после нашего путешествия, собираясь с духом перед встречей с женщиной, которая регулярно подвешивает людей вниз головой на крюках над ведрами для сбора крови.

– Конечно. Поговорить о чем? – Он вслед за мной обходит дерево, улыбается мне, и вид у него в эту минуту куда приветливее, чем то, к чему я привыкла.

Он по-прежнему властен – думаю, этого ничто не изменит, – но он выглядит менее отстраненным, более счастливым – кажется, это слово подходит больше всего. Поэтому я колеблюсь, не зная, стоит ли мне начинать этот разговор. Недавно я решила, что он заслуживает того, чтобы узнать правду о Кровопускательнице – о том, что она сделала с нашими узами сопряжения, но мне совсем не хочется делать ему еще больнее, ведь ему и так приходится несладко.

Но, когда он поднимает брови, я понимаю, что не могу придумать, что еще можно было бы ему сказать. К тому же у меня нет права скрывать от него эту информацию. Я думала, что имею такое право, оправдывая себя нежеланием ранить его, но ведь сама я терпеть не могу, когда люди скрывают что-то от меня. Я не могу просто переобуться и поступить так с ним.

Поэтому я кивком показываю ему отойти подальше от остальных с их сверхострым слухом. Джексон следует за мной, но, оглянувшись на остальных, я замечаю, что за нами наблюдает Хадсон. Судя по его виду, он не ревнует, и, по правде сказать, ему даже не любопытно. На его лице написана покорность судьбе, и я понимаю, хотя и немного запоздало, что мне, наверное, следовало сказать ему, что я планирую все рассказать Джексону. Я даже не знаю, почему я этого не сделала. Возможно, я подумала, что он попытается меня отговорить.

– Грейс? – говорит Джексон, видя, что я продолжаю оглядываться. – Ты в порядке?

– Да, конечно. – Я переключаю внимание на него. Ведь я начала это сама. – Я хотела поговорить с тобой пару минут. О… – Я начинаю нервничать, мой голос срывается, я прочищаю горло и начинаю снова. – О Кровопускательнице. Есть кое-что, что ты должен знать.

Судя по его лицу, его осеняет какая-то догадка, и он крепко сжимает мою руку.

– Тебе не нужно ничего мне говорить.

– Нет, нужно. Я не хочу скрывать это от тебя…

– Она уже сказала мне, – перебивает меня он. – Когда я был здесь в прошлый раз. Все в порядке, Грейс.

Из всего, чего я в этой ситуации ожидала от Джексона Веги, эти слова: «Все в порядке, Грейс», – не фигурировали среди первой сотни тысяч возможных реакций. Тревога поднимается из моего живота к горлу, и секунду мне кажется, что сейчас моя голова взорвется.

Мне не сразу удается снова заговорить, но в конце концов я выдавливаю из себя:

– Погоди. Она рассказала тебе, что она сделала? С узами нашего сопряжения?

– Да, она мне рассказала, – отвечает он. – Я знаю, это жесть…

– Ты знаешь, что это жесть? – вскрикиваю я так громко, что один из кружащихся над нами белоголовых орлов, возможно, принимает мой крик за брачный зов. – И это все, что ты можешь сказать о том, что она сделала с нами? Что это жесть?

Его улыбка гаснет, и на мгновение в его глазах снова появляется та печаль, которая надрывает мне сердце.

– Я не знаю, что еще тут можно сказать, Грейс. Мне больно от того, что тебе пришлось страдать, от того, что тебе пришлось столько пережить из-за одного неверного решения…

– Неверного? – повторяю я. Может, мне поискать видеокамеры? Потому что он наверняка разыгрывает меня. Другого объяснения его спокойствию просто нет. – Как ты можешь проявлять такое понимание? Как ты можешь просто взять и простить ее за то, что она едва не разрушила наши жизни? Ты почти потерял свою душу, Джексон. Ты… – Я замолкаю, потому что не могу даже говорить о том, что едва не случилось всего несколько дней назад.

– Она подарила мне тебя, – просто отвечает он. – Что бы ни произошло в будущем, она преподнесла мне этот дар – любить тебя и быть любимым тобой. Ты знаешь, что это значит для такого человека, как я? Я ничего не чувствовал всю свою жизнь, а теперь я могу чувствовать… я чувствую все.

В его обсидиановых глазах стоят слезы. Он быстро смаргивает их, но это неважно. Потому что я видела их, и они снова разрывают мне сердце.

– О, Джексон…

– Все в порядке, Грейс. – Он протягивает руку и теребит одну мою кудряшку, как делал это раньше. – Если я способен любить тебя, значит, когда-нибудь я смогу полюбить кого-то еще, возможно, даже ту пару, которая была предназначена мне изначально. До встречи с тобой я даже не мог представить себе такого. А теперь… – Он пожимает плечами. – Нет, это было не так уж плохо.

От этих слов у меня сжимается сердце. Не потому, что я люблю его как мужчину – я люблю Хадсона, – а потому, что он моя семья, и я хочу, чтобы он был счастлив – и не когда-нибудь, а прямо сейчас.

– Ты самый лучший, но ведь ты это знаешь, правда? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Возможно.

Я толкаю его плечом, но он только смеется и спрашивает:

– Как называется бумеранг, который не желает возвращаться?

– Буменежелатель? – без особой надежды спрашиваю я.

– Что? – Он качает головой, изображая брезгливость. – Это было очень плохо. Очень, очень плохо.

– Да ну? Так каков же ответ, умник?

– Палка, что же еще?

Я смеюсь.

– Это так плохо, что даже хорошо.

Он явно ужасно гордится собой.

– Вот именно.

Мы поворачиваемся и снова идем к пещере, и я сразу же перевожу взгляд на Хадсона. Он больше не смотрит на нас – и ни на кого вообще. Вместо этого он стоит, прислонясь к дереву сбоку от входа, глядя на что-то в своем телефоне, как будто лента новостей, которую он читает, это самая интересная вещь на свете.

Выглядит он нормально, настолько нормально, что другие наверняка ничего не замечают. Но я достаточно хорошо его знаю, чтобы заметить, что он постукивает указательным пальцем по задней панели телефона, как делает, когда чувствует себя не в своей тарелке. Я вижу, что его губы сжаты, плечи напряжены, как будто он приготовился к удару – и к тому, чтобы притвориться, будто ему все нипочем.

Боль от его вида – это удар под дых, эта боль пронзает меня всю.

Возможно, поэтому я и поворачиваюсь к Джексону и спрашиваю:

– Ты мог бы сделать мне одолжение?

– Конечно. Все что угодно. – Его брови взлетают вверх.

– Оставь Хадсона в покое. Он…

– Это не так легко, Грейс.

– Знаю. Но подумай о нашем разговоре. Ты простил Кровопускательницу с такой легкостью, а ведь она едва не уничтожила тебя. Она едва не убила твою душу.

– Да, но он позволил, чтобы Лука погиб.

– Ты думаешь, ему это легко? – спрашиваю я, и от раздражения мой голос становится резким.

Он складывает руки на груди.

– Это не кажется мне трудным.

– Убивать людей? – не веря своим ушам, спрашиваю я. – Ты думаешь, это не давит на него? Думаешь, он не страдает всякий раз, когда использует свой дар? Пусть он и не показывает этого вам, но ему тяжело. Тяжело от того, что он не вмешался прежде, чем погиб Лука. И еще тяжелее от того, что он все-таки вмешался и истребил всех этих волков, притом разом, без разбора.

Я качаю головой, впервые осознавая, что я разочарована в Джексоне. Что я разочарована во Флинте, Мекае и в Мэйси. Хадсон страдает так, что он даже попросил меня отобрать его магическую силу, а они не желают видеть ничего, кроме своих эмоций.

– Это ужасный дар, Джексон, решать, кто будет жить, а кто должен умереть. Отнимать жизни одним щелчком пальцев – даже проще, всего лишь силой мысли. Одной короткой мысли. Один миг – и домой никогда не вернется чей-то брат, чей-то сын, чья-то мать. А ты ведь не хуже меня знаешь, что большинство тех, кто следует за Сайрусом, не злы и не гнусны по своей природе, как зол и гнусен он сам. Они просто хотят выйти из тени. – У меня дрожит голос, в горле встает ком. – А Хадсон убил их в один миг, чтобы спасти нас тогда, в Кэтмире. Если ты не можешь понять, чего это ему стоило и стоит до сих пор, то ты самый ужасный брат на свете, и он достоин лучшего.

На щеках Джексона ходят желваки, но он ничего не отвечает и не размыкает скрещенных рук. Но он слушает меня, я это вижу и пользуюсь своим преимуществом.

– У Кровопускательницы был детальный план, который лишил нас выбора и едва не лишил тебя твоей души. И ты прощаешь ее, как будто это пустяк. А твой брат не хочет использовать свой дар, чтобы убивать людей, не хочет быть похожим на вашего отца, и он, по-твоему, подлец?

Джексон не отвечает, но все же кивает прежде, чем мы поворачиваемся и возвращаемся к остальным.

– Ты не хочешь помочь мне снять оставшуюся часть этих защитных заклинаний?

Это не так много, но это какое-никакое начало. И я его приму.

Глава 40. Бабушка, какие у тебя большие зубы

Сейчас ничто здесь не кажется мне знакомым, но вокруг темно, и снег давно растаял, так что я не удивлена. Впрочем, прежде мне тоже было чертовски трудно найти эту пещеру, даже когда мы являлись сюда при свете дня.

Но, похоже, для Джексона это плевое дело, ведь он спокойно идет к крошечному проему в скалах, снимая по пути защитные заклинания. Хадсон движется к нему с другой стороны, также нейтрализуя заклинания. Они оба избавляются от них невероятно быстро, так что через две минуты мы уже спускаемся по ледяному проходу, ведущему внутрь пещеры.

Здесь темно, и я включаю фонарик на телефоне, чтобы не поскользнуться на льду. Мэйси делает то же самое, и мы с ней обмениваемся сочувственными взглядами, пробираясь все дальше по скользкому подземному ходу.

На секунду я поворачиваюсь к Флинту и вижу, что его протез справляется с задачей, несмотря на то, что здесь ужасно скользко. Я также не могу не заметить, что за ним слежу не я одна – Джексон, который идет сразу за Флинтом, тоже смотрит на него, готовый подхватить его, если тот поскользнется.

Флинт же не обращает внимания ни на Джексона, ни на меня, ни на лед под ногами. Его мысли сейчас далеко, он сжимает зубы, и у него отсутствующий взгляд.

– Это гнусное место, – говорит Иден, и, когда свет моего фонарика падает на нее, я замечаю, что она то и дело оглядывается по сторонам и что в ее широко раскрытых глазах застыл ужас.

– Ты даже не представляешь насколько, – отзываюсь я.

– Что ты имеешь в виду… – Иден замолкает, когда мы сворачиваем за угол и ей становится ясно, что я имела в виду.

Потому что перед нами по левую руку находится самая чудовищная часть пещеры Кровопускательницы – если не считать ее самой. То место, где она извлекает кровь из своих жертв.

Оно используется по назначению – здесь на цепях висит целая группа пеших туристов. Их глотки перерезаны, а кровь стекает в ведра – зрелище, к которому я, как это ни печально, привыкла за последние пару визитов к этой вампирше.

Правда, на сей раз есть кое-какое отличие – рядом с ними стоит Кровопускательница и тонкой льняной салфеткой вытирает со своих губ их кровь. Наверняка она еще теплая.

Она только что убила этих людей – всех шестерых. И поскольку я не вижу на их телах следов борьбы, они, хотя их было немало, не имели в этой схватке ни единого шанса. И мне становится все понятно – во всяком случае, так я себе говорю. Таков уж этот мир: обычные люди – это пища для вампиров. И, хотя некоторые вампиры, как мои друзья, питаются кровью животных, а также кровью тех людей, которые не имеют ничего против и которых они не убивают (привет тебе, Хадсон), другие ведут себя несколько более старомодно. Как Кровопускательница. Или Сайрус. И кто знает, сколько других.

Думать об этом страшно. А смотреть еще страшнее – поэтому я стараюсь не присматриваться к телам, висящим на крюках, и к каплям крови на подбородке Кровопускательницы.

Мэйси, взглянув на туристов, спотыкается, вскрикивает и падает. Не знаю, что так пугает ее – вид мертвых туристов или падение. Вероятно, и то, и другое.

Иден бросается вперед и подхватывает ее.

– Она что, только что… – начинает она, затем закрывает рот, когда Кровопускательница поворачивается и смотрит на нее своими безумными зелеными глазами.

– Мой дорогой Джексон, ты привел ко мне целую туристическую группу, – говорит она сладким голосом, который, словно скальпелем, режет мой слух. – И без всякого предупреждения. Чему я обязана такой чести?

Джексон склоняет голову, и меня снова, уже в который раз, поражает почтение, которое он выказывает этой женщине. Поражает то, какое уважение и какой страх она внушает ему. После всего, что произошло – после всего, что я узнала о ней, – мне трудно это принять.

Возможно, именно поэтому я выхожу вперед и говорю:

– Явиться сюда – моя идея.

И, кто бы сомневался, Хадсон выбирает именно этот момент, чтобы ввернуть:

– Уединение слишком переоценено. Но нам нет нужды говорить об этом, вам ли этого не знать. – Тот факт, что он в это время стоит, прислонясь к ледяной стене, и играет на своем телефоне в судоку – как будто это куда интереснее, чем общаться с самой крутой вампиршей на земле, – только делает его реплику более нахальной.

И все здесь знают это.

Джексон издает гортанный звук, будто давясь, Мэйси тихо скулит. Флинт и Иден молчат, но по их лицам видно – они просто ждут, когда она прихлопнет его.

Сама я наполовину ожидаю, что сейчас она заморозит его, как в прошлый раз, но она ничего не предпринимает, просто бросает на него взгляд – такой же холодный и острый, как сосульки, свисающие с потолка ее пещеры.

– И все же вы здесь. Из этого следует только один вывод – моя помощь не кажется вам переоцененной, даже если, по-вашему, переоценена я сама.

– Ну не знаю. – Хадсон пожимает плечами. – Ведь даже сломанные часы показывают правильное время два раза в день.

Флинт смотрит на Хадсона так, будто тот потерял рассудок… и оглядывается по сторонам, словно ища глазами запасной выход. И немудрено. Если Хадсон продолжит дразнить ее, нам всем может понадобиться запасной выход, чтобы бежать отсюда со всех ног.

Поэтому я встаю между ними. Я люблю Хадсона, но, если Кровопускательница разозлится и превратит его в таракана, мне придется пересмотреть свой взгляд на наши узы.

– Это мне нужен ваш совет, – говорю я, положив руку на предплечье Хадсона, чтобы удержать его от новых опрометчивых слов.

Он и Кровопускательница не понравились друг другу уже при первом знакомстве – в основном потому, что тогда она пыталась убедить меня, что он не что иное, как холодный убийца, начисто лишенный совести. А если прибавить к этому тот факт, что она сотворила фальшивые узы сопряжения между Джексоном и мной, то ясно, почему Хадсон считает ее самым гадким человеком на планете. Такое надо заслужить, если учесть, что на нашем шарике есть еще и Сайрус.

И я его не виню – ведь сама я испытываю к ней те же чувства. Но мне также совсем не хочется возвращаться сюда, так что я предпочитаю просто взять себя в руки и выяснить то, что нам необходимо. Если Кровопускательница каким-то образом связана со мной, подобно тому, как был связан со мной Джексон, то я хочу это знать. Чтобы найти способ разорвать эту связь.

Поначалу Кровопускательница даже не смотрит на меня. Вместо этого она продолжает пожирать глазами Хадсона – прищурясь, оскалив зубы и сжав кулаки. Он тем временем даже не удостаивает ее взглядом. Я неплохо его знаю, но никогда не видела, чтобы он был так поглощен своим телефоном. Или судоку.

Поэтому в надежде на то, что она перестанет смотреть на мою пару так, будто подумывает подвесить его над ведром, я поспешно говорю:

– Я могу видеть в своей голове связи с теми, кто мне дорог, включая мою горгулью. Это похоже на цветные нити – лучшего слова я подобрать не могу. И одна из этих нитей… думаю, одна из этих нитей связывает меня с вами. И в ней заключена огромная сила.

Кровопускательница не торопится повернуться ко мне, но, когда она это делает, выражение ее лица становится намного мягче.

– Пойдем. – Она протягивает мне руку. – Я обнаружила, что в последнее время холод утомляет меня. Пойдем в мою гостиную, туда, где тепло.

И, не дав себе труда посмотреть, следуем ли мы за ней, она разворачивается и идет по ледяному проходу вперед, вид у нее при этом такой, будто за те месяцы, что прошли с нашего прошлого визита, она постарела на сотню лет.

Глава 41. Наверное, ты хочешь сказать «Дарт Мейдер»?

– Джексон, не мог бы ты принести мне одеяло? – спрашивает она, и ее голос немного дрожит, когда она опускается на диван, обитый белым бархатом.

Ее гостиная опять изменилась – я отмечаю это про себя, пока Джексон достает одеяло из комода, стоящего рядом. Стены стали сиреневыми, как и кресла напротив. И обивка дивана, и обивка кресел украшены вышивкой, изображающей фиалки и зеленые листья, а на другом конце комнаты пылает камин, бросая на нас розовые блики.

– У нее здесь горит огонь? – шепчет мне Мэйси, пока Джексон накрывает одеялом колени Кровопускательницы.

– Но почему лед не тает? – спрашивает Иден.

– Это иллюзия, – отвечаю я. – Как и вся обстановка.

«А исходящее от нее ощущение хрупкости?» – гадаю я, пока она устраивается под одеялом. Это что, тоже иллюзия? И если да, то зачем самой могущественной вампирше притворяться слабой?

– Кто-нибудь хочет чаю? – спрашивает Кровопускательница, взмахнув рукой, и на журнальном столике вдруг появляются фарфоровый чайник и чашки.

– Это правда чай? – чуть слышно бормочет Мэйси. – Или это тоже иллюзия?

Я пожимаю плечами и качаю головой. Хотя нас и соединяет какая-то чудная зеленая нить, я знаю о Кровопускательнице ничуть не больше прочих.

Когда никто не отвечает, моя кузина говорит, прервав молчание:

– Спасибо. Я с удовольствием выпью чаю. – И бросает на меня взгляд, говорящий, что есть только один способ выяснить, иллюзия это или нет.

В глазах Кровопускательницы вспыхивают веселые огоньки, и она поворачивается к Мэйси.

– Конечно, моя дорогая.

Мэйси наклоняется и, взяв чайник, наливает горячую янтарную жидкость в чашку. Затем берет щипчики и кладет туда два кусочка сахара. Тут неизбежно возникает еще один вопрос.

– Откуда у нее сахар, если она предпочитает… человеческую кровь? – тихо спрашивает Иден.

Да. Хороший вопрос.

Руки Мэйси дрожат, когда она, склонившись над чашкой, дует на чай прежде, чем сделать глоток. Она сказала, что хочет выпить чаю, и не может пойти на попятную просто потому, что нам всем непонятно, откуда взялся сахар – да и чай тоже. Однако приятное удивление на лице моей кузины свидетельствует о том, что чай по-настоящему хорош – но думаю, вопросы об этом лучше задать потом. Потому что, когда Кровопускательница устремляет на меня свой грозный взгляд, я понимаю, что наше время вышло.

Даже до того, как она говорит:

– Грейс, дорогая, почему бы тебе не присесть рядом со мной на диван? Мы можем обсудить то, о чем ты меня спрашивала.

Мне не хочется садиться на диван, мне вообще не хочется к ней приближаться. Но судя по ее взгляду, она не примет возражений. И поскольку нам – поскольку мне – нужна ее помощь, дело обстоит так же, как всегда. Надо либо играть по ее правилам, либо выметаться вон. Так что я иду к ней под пристальными и тревожными взглядами Хадсона и моих друзей. Однако сажусь не на диван, а в одно из миленьких сиреневых кресел. Одно дело – вести себя любезно, и совсем другое – быть размазней.

А мне здорово надоело быть размазней, когда речь идет об этой женщине, которая причинила тем, кто мне дорог, столько мук. Чьи козни привели к ужасным последствиям.

Кровопускательница поднимает брови, когда я сажусь в кресло, а не на ее диван, и несколько минут сверлит меня взглядом, пока мои друзья беспокойно мнутся в стороне. Я отвечаю ей тем же, не желая подчиняться. Способна ли она прикончить меня? Наверняка. Сделает ли она это здесь и сейчас, на глазах у своего драгоценного Джексона? Нет, не думаю – ведь она так старается впечатлить его.

– Почему бы тебе не сесть на диван, Грейс? – наконец спрашивает она голосом, в котором звучит сталь. – В последнее время мой слух начал меня подводить.

– Спасибо, но мне удобно и здесь, – отвечаю я, специально повышая голос, чтобы эта бедная старушка могла услышать меня. Я едва удерживаюсь от того, чтобы картинно закатить глаза.

Ее глаза сужаются, и я жду, каким будет ее следующий выпад. Щелкнув пальцами, она замораживает остальных. Ее лицо сразу же меняется, уязвимость улетучивается, и она вновь превращается в ту жестокую и беспощадную женщину, которую я знаю и которую совсем не люблю. В женщину, способную, не моргнув глазом, прикончить целую группу туристов.

– В какую игру ты играешь, Грейс? – рявкает она, и по ее тону понятно, что больше она не потерпит ослушания.

Но мне уже надоело подстраиваться под нее. Если ей хочется разодрать мне горло, то пусть попробует. Потому что я больше не стану прогибаться. Ни сейчас, ни потом.

– По-моему, мне следует задать вам этот вопрос, – огрызаюсь я.

– Это не я пришла к тебе, а ты ко мне, – парирует она. Это правда, и это здорово раздражает меня.

Я смотрю на нее.

– Да, но именно вы делаете так, что мне приходится обращаться к вам снова и снова. – Затем, сделав глубокий вдох, чтобы подавить тревогу, я провожу рукой по зеленой и по всем остальным нитям, связывающим меня с моей парой и моими друзьями. Именно так я разморозила Хадсона, когда мы прибыли сюда в прошлый раз, возможно, это сработает и сейчас.

Оглянувшись, я вижу, что оказалась права. Моя пара и все мои друзья разморожены, хотя им, похоже, невдомек, что произошло. Кроме разве что Хадсона, который смотрит на нас обеих пристальным и оценивающим взглядом.

Кровопускательница подняла руку, будто готовясь заморозить их всех опять. И тут я подаюсь вперед и цежу сквозь сжатые зубы:

– Перестаньте. Перестаньте разыгрывать из себя бога.

Ее губы растягиваются в ухмылке – похоже, мои слова позабавили ее.

– Ты просишь о невозможном – о том, чего не знаешь, Грейс.

– Да ну? Почему же?

Какое же самомнение надо иметь, чтобы так ответить?

– Вообще-то мне трудно не разыгрывать из себя бога, – говорит она наконец. – Если учесть, кто я.

– Самая древняя из всех вампиров? – Я произношу это таким тоном, чтобы было ясно – я не считаю, что это большая честь.

– Богиня хаоса, – отвечает она, и ее зеленые глаза снова начинают странно поблескивать, от чего мне становится не по себе. – А что касается твоей зеленой нити, которую ты то и дело задеваешь, то да, она в самом деле связывает нас – потому что ты моя внучка.

Глава 42. Не думаю, что для этого есть своя хромосома

Ее слова повисают в воздухе, словно граната с выдернутой чекой. Проходит всего несколько секунд прежде, чем происходит взрыв.

Все потрясены.

Мэйси шумно втягивает в себя воздух.

Мекай отшатывается.

Иден бормочет:

– Вот это да.

Даже Флинт, обычно мрачный, как туча, ошеломленно спрашивает:

– Что она сказала?

Только Хадсон и Джексон никак не реагируют на ее слова, и у меня стынет кровь. Я поворачиваюсь и смотрю на них, чтобы понять, верят ли они ей. Чтобы понять, верю ли ей я сама.

Хадсон продолжает стоять, прислонясь к стене, но в нем чувствуется напряжение, которого прежде не было. В нем появилась настороженность, свидетельствующая о том, что, как бы он ни тщился изобразить безразличие, он внимательно прислушивается к этому разговору и что, возможно, – возможно – Кровопускательница не сказала ничего такого, что могло стать для него шоком. До чего же еще он смог додуматься благодаря своему чересчур острому уму и почему не счел нужным поделиться догадками со мной?

Когда наши взгляды встречаются, он чуть заметно улыбается. В его улыбке читается ободрение – ободрение, поддержка и вера в меня, заставляющие меня поверить в то, что я могу все – даже противостоять Кровопускательнице, причем на ее же территории.

Джексон же, похоже, так же потрясен, как и я, а еще чертовски зол.

– О чем ты говоришь? – спрашивает он, встав за моей спиной. – Ты же вампир…

– Я решила быть вампиром, – отзывается она. – Точно так же, как моя сестра решила быть человеком. А Грейс – горгулья. Но почему все должно этим ограничиваться?

– Значит, вы могли решить быть чем-то еще? – вырывается у меня. Все это противоречит моему самоощущению, которое говорит мне, что я являюсь горгульей на клеточном уровне. Могла бы я стать кем-то другим, будь у меня такая возможность?

Кровопускательница поднимает одну царственную бровь.

– Конечно. Я создала сверхъестественных существ из источника моей силы, так что все они – часть меня, а я – часть их. Все мои создания прекрасны и совершенны. Ну, кроме… – она переводит взгляд на Флинта, – драконов. Я никак не могу поверить, что после того, как я дала вам такую силу, вы позволяете золотым побрякушкам ставить вас на колени. По большому счету вы слабые существа.

Флинт с рыком прыгает вперед и приземляется перед Джексоном.

– Ах ты су…

Но его речь обрывается, когда она впечатывает его в ближайшую стену. Джексон бросается к нему, но он не принимает помощи и сам встает на ноги. Не желая спускать Кровопускательнице оскорбление, нанесенное его народу, он пытается кинуться на нее – чем она, похоже, весьма и весьма позабавлена, – но Мекай и Иден тут же преграждают ему путь.

– Да кто она такая? – вопит Флинт, вне себя от гнева. – Кем она себя возомнила?

– Той, которая может делать и говорить что хочет, – спокойно отвечает она.

Похоже, она намекает, что является богиней.

– Богиня ты или нет, ты все равно сволочь, – рычит он.

На сей раз она не утруждается швырянием о стену. Вместо этого она щелкает пальцами, и Флинт повисает вниз головой в нескольких дюймах от потолка.

– Кто-то должен научить тебя соблюдать приличия, – рычит она в ответ.

Он показывает ей средний палец, вися вниз головой, что злит ее еще больше. Она поднимает руку, чтобы сокрушить его – или что там делают боги, – но Джексон заслоняет его.

– Не делай этого, – предостерегает он, и секунду кажется, что сейчас она сокрушит и его. Но в конце концов она просто качает головой и со вздохом опускает руку.

Флинт падает вниз головой, не успев ни превратиться в дракона, ни перевернуться. Я вскрикиваю и бросаюсь к нему, но Джексон уже тут как тут, и его ноги в черных ботинках твердо стоят на скользком льду.

Флинт с глухим звуком приземляется на него, и мгновение кажется, будто время остановилось. Но тут Флинт рычит:

– Отвали от меня, мать твою, – и толкает Джексона в грудь.

Джексон отпускает его, едва ноги Флинта касаются земли, но продолжает придерживать дракона за локоть – до тех пор, пока Флинт не стряхивает его руку.

В пещере повисает молчание, пока мы пытаемся свыкнуться с тем фактом, что Кровопускательница еще могущественнее, чем мы думали. Что несмотря на ее сегодняшнее комедиантство, когда она корчила из себя хрупкую старушку, она способна по щелчку пальцев расправиться со всеми нами.

Это непросто переварить, если учесть то, что она только что сказала. Но теперь, когда потрясение от ее первого откровения прошло – или хотя бы немного притупилось, – мне хочется поспорить с ней, сказать ей, что мы не можем быть родней. Но тут она поворачивается ко мне, и я вижу в ее поблескивающих зеленых глазах что-то новое.

Что-то, очень похожее на уязвимость. Во всяком случае, мне так кажется, особенно когда я думаю о том, что она назвала меня своей внучкой. Моя голова раскалывается от боли, под ложечкой сосет, колени дрожат.

Богиня хаоса. Она Богиня хаоса? Я даже не подозревала, что такое возможно. Что хоть что-то из этого возможно.

Да, Карга рассказала нам историю о том, как Богиня хаоса создала сверхъестественных существ, но я полагала, что это всего лишь сказка. Я знаю, что этот мир полон существ и вещей, о существовании которых до моего прибытия в Кэтмир я даже не подозревала, но реально существующие боги и богини? Хаоса и кто знает чего еще? Да, это очень далеко от сенсации: что мой парень – вампир.

И она считает, что она моя бабушка?

Подобно тому, как встают на свои места сувальды замка, обретает новый смысл и замечание Алистера о том, что, если я оскорблю его пару, она может меня укусить. Король горгулий сопряжен с Кровопускательницей. Но это, к сожалению, не самое жуткое из того, что я сегодня открыла для себя.

Однако тут у меня обрывается сердце, поскольку я кое о чем вспоминаю. Я пообещала Неубиваемому Зверю, что отдам его паре Корону.

Глава 43. Не самая милая бабуля

– Ты можешь называть меня Grand-mére[4], – продолжает она. – Хотя твоя сила – это сила дочери, а не внучки.

– Я не знаю, что это значит, – говорю я и закусываю губу. Часть меня – и, если честно, огромная часть – надеется, что она говорит в переносном смысле.

Похоже, она собирается сказать что-то еще, но затем переводит глаза на остальных и говорит:

– Сядьте.

Как только она произносит это, в комнате возникают стулья.

Несмотря на то, что рядом с ним теперь стоит стул, Хадсон подходит ко мне и усаживается на другое сиреневое кресло. Иден и Мекай тоже садятся, а Флинт и Джексон не сдвигаются со своих мест.

Кровопускательница улыбается натянутой улыбкой и, выгнув одну бровь, поворачивается ко мне. Пропустив мое замечание мимо ушей, она спрашивает:

– Что привело тебя сюда на самом деле, Грейс?

– Я же вам сказала. Зеленая нить.

Она складывает руки домиком и смотрит поверх них на меня.

– Но ты же несколько месяцев знаешь, что у тебя есть эта нить. Что же заставило тебя вдруг явиться ко мне и заговорить о ней?

– Хадсон понял, что, прикасаясь к ней, я делала те же вещи, которые можете делать вы. К тому же отправиться к вам мне посоветовал Алистер…

– Ты видела его? – Кровопускательница щурится и, подавшись вперед, так крепко стискивает мою руку, что я чувствую боль. – Как он? Он в порядке? Где он?

Я слегка отшатываюсь, но она по-настоящему дрожит, и мое сердце смягчается – правда, только чуть-чуть.

– Да, я видела его, но потом он исчез, – говорю я, вспоминая наш разговоре в холле. – Он сказал, что ему надо отыскать свою пару. Что же до того, как он… – Я запинаюсь, не зная, как описать его состояние, ведь сказать, что он «в порядке», было бы натяжкой.

– Он сбит с толку, – опять вступает в разговор Хадсон, помогая мне. – Он тысячу лет просидел на цепи в пещере, где на него то и дело нападали те, кто хотел его убить. Думаю, в таких условиях любой будет немного не в себе.

– Это из-за голосов, – объясняю я. – Он слышит голоса горгулий, которые звучат в его голове. Они все говорят с ним одновременно, просят его вернуться, умолют спасти их. Он не может их заглушить и не может думать, потому что они мешают ему. Их слишком много.

– Слишком много? – спрашивает Флинт. – Сколько же в мире горгулий?

– Тысячи, – одновременно отвечаем Кровопускательница и я.

– Тысячи и тысячи, – продолжает она, когда я замолкаю. – И Алистер был более тысячи лет заперт в пещере с их голосами. Когда он был на пике формы, ему удавалось их фильтровать, но заточенный в той пещере… – Она оглядывает собственную пещеру. – Мне понятно, почему ему не удалось блокировать их, ведь они становились все настойчивее. И их так много.

Я вновь начинаю испытывать сочувствие к ней. Я пытаюсь подавить это чувство, что должно быть не трудно, если вспомнить все те ужасные вещи, которые она натворила. Но тут я думаю о том, что ее пара – это Неубиваемый Зверь, и гадаю: если бы я была заперта в пещере тысячу лет без Хадсона, возможно, я тоже потеряла бы человечность?

Это наводит меня еще на одну мысль: что бы я сделала ради освобождения Хадсона, если бы в тысячелетнем заточении оказался он? Мне не хочется думать, что я поставила бы под угрозу чью-то жизнь или счастье, чтобы спасти его, но я не могу сказать наверняка, как бы поступила. Я готова пойти почти на все, лишь бы знать, что он останется цел и невредим. Именно из этого я исходила, отказываясь лишать его магической силы, потому что убеждена – он впоследствии пожалеет об этом решении.

– Что-то я не понимаю, – говорит Мэйси. – Я думала, Грейс единственная горгулья, родившаяся за последнюю тысячу лет. Когда в Кэтмире она превратилась в камень, это произвело фурор. В школу прибывали эксперты со всего света, чтобы увидеть ее, потому что…

– Потому что они считали, что это невозможно, – заканчивает ее фразу Кровопускательница. – И это было бы правдой, если забыть о том, что она происходит из древнего рода горгулий. Ее мать была горгульей, как и мать ее матери и мать матери ее матери.

От боли от этого предательства у меня сжимается горло, и из комнаты будто разом выкачивают весь воздух. Я поняла, что моя мать должна была быть горгульей, когда Алистер сказал мне, что я его потомок, но, услышав это из уст Кровопускательницы, я осознаю, что мама так и не сказала мне, кто я. Это надрывает мне сердце. По-видимому, Хадсон чувствует мое смятение, потому что он кладет мою руку себе на колени и, переплетя свои пальцы с моими, сжимает их.

– Моя мать знала, что она горгулья? – судорожно шепчу я, с трудом выдавливая слова из своего сжавшегося горла. – И не сказала мне об этом?

Глаза Кровопускательницы широко распахиваются, когда она видит мою реакцию.

– Она не знала, кто она, как и ты сама.

Я смаргиваю слезы, пытаясь разобраться в том, что сказала мне Кровопускательница. Меня жутко раздражает, что она выдает информацию по кускам, выбирая, что нам нужно знать, а чего не нужно.

– Почему вы никогда не говорите правду целиком? – Я качаю головой. – Мы же могли убить вашу пару, когда вы отправили нас за сердечным камнем, так и не сказав, кто он на самом деле?

Кровопускательница самодовольно улыбается.

– Нет, не могли. Его не зря окрестили Неубиваемым Зверем. – Увидев по моим поднятым бровям, что я по-прежнему не понимаю, она пожимает плечами. – Дело в том, что он сопряжен с богиней, Грейс.

Я бросаю быстрый взгляд на Хадсона и сглатываю. Затем спрашиваю ее:

– Значит ли это, что Хадсон бессмертен, по-настоящему бессмертен, как и я, потому что он моя пара?

Но она качает головой.

– Я родилась богиней и всегда буду богиней, даже если моя сила уменьшилась до уровня полубожества, когда сестра отравила меня. – Она откидывается на диванные подушки. – Ты потомок полубожества и горгульи, поэтому ты никогда не станешь чем-то большим, чем полубожество. Если только ты не трансцендируешь, однако это уже тема для отдельного разговора.

Мои плечи опускаются. На секунду я позволила себе представить такой мир, в котором мне не надо бояться, что что-то или кто-то отнимет у меня мою пару, в котором я никогда не потеряю того человека, которого люблю больше всего на свете, как потеряла родителей.

Я стискиваю зубы.

– Как бы там ни было, не кажется ли вам, что было бы проще, если бы вы просто выложили все карты на стол? И хотя бы раз рассказали нам все?

– Да, тогда нам, возможно, не пришлось бы смотреть, как умирают наши друзья, – резко бросает Флинт, и я морщусь – от муки, которая звучит в его голосе, а еще от страха перед тем, как Кровопускательница может отреагировать на его слова. Ведь она только что подвешивала его под потолком, как вешают туши на рынке.

Но она даже не удостаивает его взглядом. Вместо этого она продолжает пристально смотреть мне в глаза.

– Я предложу тебе то, чего обычно не предлагаю никому, Грейс, – говорит она наконец. – Я дам тебе возможность выбрать. Я могу рассказать тебе, как отыскать Армию горгулий – ведь это и есть настоящая причина твоего появления здесь… – Мэйси ахает, но Кровопускательница и ухом не ведет. – Но тогда мне придется рассказать тебе все о том, кто ты такая и что представляешь собой на самом деле. И я не могу обещать, что тебе это понравится… Или же… я могу рассказать тебе, как сбежать и спрятаться от Сайруса навсегда. И как спрятать от него твоих друзей. И то, и другое остановит Сайруса на какое-то время, но, если ты выберешь бегство, это не спасет тех учеников, которых он похитил. Это также не помешает ему продолжить поиски того, что даст ему безграничную власть, зато ты сможешь жить полной жизнью. Жить вдалеке от смерти и разрушений, от боли и мук – настолько далеко, насколько вообще может надеяться человек. Выбор за тобой, Грейс.

Вот она и обнажила перед всеми мою слабость – потому что я отчаянно хочу воспользоваться той лазейкой, которую она мне предлагает, и она это знает. Я не желаю ничего узнавать ни о моей зеленой нити, ни о том, какие родственные узы связывают меня с ней, ни о том, как мои родители лгали мне, ни о том, что я стала пешкой в шахматной игре богов, которой предстоит жить или умереть по их прихоти, ни о том, как ничтожно мало я могу контролировать свою жизнь. Мне хочется просто вернуться на маяк Хадсона, быть с парнем, которого я люблю, и забыть, что где-то есть этот большой и страшный мир.

Мое сердце с такой силой бьется о ребра, что меня удивляет, как они не трескаются, и я вытираю о джинсы потную ладонь. Наверняка вторая рука такая же потная, но Хадсон и не думает отпускать ее. Не думает отпускать меня.

Я поворачиваюсь к моей паре и прикусываю губу. Я знаю, что должна сделать. Но Кровопускательница дала мне выбор. «Синяя таблетка или красная», цитируя один из моих любимых фильмов. Мне так отчаянно хочется выбрать синюю, что у меня дрожат руки. А легкие словно сжимает чья-то рука.

Но тут я встречаюсь взглядом с Хадсоном.

И понимаю – его глаза, глубокие, как океан, сразу же видят все то, что я пытаюсь скрыть. Он знает, что сейчас я борюсь с панической атакой, что мне приходится бороться с ними все время. Он знает, что я хочу принять предложение Кровопускательницы и спрятаться от Сайруса, что я готова на все, лишь бы избавиться от чувства, что я не могу дышать, не могу контролировать собственное тело. Знает он также и то, что в случае моего согласия нам, скорее всего, придется, как Кровопускательнице, жить в какой-нибудь пещере в богом забытом месте, с защитными заклинаниями на стенах, чтобы о нем не узнал Сайрус. Или еще хуже – мы будем вынуждены вечно скитаться и прятаться, и тогда ему придется пускать в ход свои магические таланты, снова и снова раскалывая душу, чтобы спасти нас. Но он не возражает. Ведь у него есть я.

Он слегка щурит глаза, говоря мне без слов, что, если я этого хочу, если мне это необходимо, то он будет со мной на все сто – нет, на всю тысячу процентов. Речь не о том, что я сдаюсь, списываю себя со счетов, как в той схватке с великанами, когда Хадсону нужно было встряхнуть меня, чтобы я вновь поверила в себя, как верит в меня он сам. Нет, сейчас моя пара просто готов поддержать любое решение, необходимое для моего душевного здоровья. Я делаю глубокий вдох, и мои плечи расслабляются.

Последние сомнения исчезают, когда он одними губами произносит:

– Я люблю тебя.

И я таю. Просто таю.

– Я знаю, – тоже одними губами произношу я. Он стискивает мою руку, и один уголок его губ приподнимается в полуулыбке.

Мой взгляд скользит по Джексону, стоящему возле стула, обитого красной тканью. Его зубы сжаты, брови подняты, как будто он хочет спросить: «Почему ты не требуешь, чтобы она сказала тебе все?» Затем я перевожу глаза на Флинта, который застыл, сжав кулаки и перенеся весь свой вес на переднюю часть стоп, готовый атаковать Кровопускательницу голыми руками. Я вижу волосы Мэйси, похожие на яркое пламя, вижу в ее взгляде мольбу – она просит меня во что бы то ни стало выяснить, что произошло с ее матерью. Даже Мекай и Иден уверены в том, что я, конечно же, захочу узнать, как победить Сайруса и спасти похищенных учеников. Они оба сидят, подавшись вперед и положив локти на колени, и смотрят на Кровопускательницу, готовые слушать ее рассказ.

Только два человека догадываются о том, что мне хочется сбежать, – Хадсон и Кровопускательница. Я смотрю в ее безумные зеленые глаза, и она приподнимает одну бровь, пристально глядя на меня. Она дала мне выбор, но ей уже известно, что я выберу, и ей надоело, что я трачу ее время впустую.

Она права.

Как бы мне ни хотелось уклониться, сбежать, я этого не сделаю. Пусть сейчас меня терзает паническая атака, пусть потом мне придется плакать, но я готова на все, чтобы спасти мой народ, чтобы избавить мир от Сайруса, а людей от страданий.

– Так что же ты выбрала, дитя мое? – спрашивает Кровопускательница.

Я делаю еще один глубокий вдох, вскидываю подбородок и твердо смотрю ей в глаза.

– Я хочу знать, как можно победить Сайруса. Расскажите мне все.

Я чувствую лишь небольшое смятение, когда и Кровопускательница, и моя пара одновременно говорят:

– Молодец.

Глава 44. OMG

– Как и всегда, когда рассказываешь какую-то историю, лучше всего начинать сначала. – Она смотрит на нас по очереди. – Все началось, когда два божества произвели на свет близнецов, двух дочерей. Одна из них была Богиней хаоса, а другая – Богиней порядка…

– Погодите, – перебиваю ее я. – Мы уже слышали эту историю. – Я пытаюсь припомнить то, что нам рассказала Карга перед тем, как мы с Хадсоном оказались в тюрьме, но не могу вспомнить имен.

Кровопускательница выгибает бровь.

– Значит, вы слышали историю Кассии и Адрии? Ее читали вам на ночь?

Я качаю головой.

– Нет, не так давно нам ее рассказала ведьма по имени Карга. Мы слышали, что именно она построила ту тюрьму, в которую собирались заточить Хадсона и меня, и мы отправились к ней, чтобы узнать, как оттуда можно сбежать.

Кровопускательница сдвигает брови.

– Вы обращались за помощью к моей сестре? И она помогла вам?

– Значит, Карга – это Богиня порядка? – пищит Мэйси. – Но… из ее рассказа следовало, что Богиня порядка была настоящей стервой.

– Адрия хитра, моя дорогая, – говорит Кровопускательница. – Если она рассказала вам эту историю, значит, у нее была какая-то цель. И вряд ли эта цель заключалась в том, чтобы принести пользу мне или вам. Она ненавидит всех сверхъестественных существ, потому она и построила тюрьму, чтобы держать их взаперти.

Что ж, теперь понятно. Я смотрю на Хадсона, и он пожимает плечами. Поверить не могу, что сами мы не догадались об этом. Но тут в голову мне приходит еще одна мысль.

– Но ведь Карга – ведьма. Как же она может ненавидеть сверхъестественных существ, если сама одна из них?

Кровопускательница смеется, но это невеселый смех.

– Адрия не ведьма. Она богиня, как и я. Наверняка ее очень забавляет то, что сверхъестественные существа обращаются к ней за помощью, полагая, что она одна из них.

– Но ведь она действительно нам помогла, – возражаю я. – Без ее цветов мы с Хадсоном по-прежнему сидели бы в тюрьме.

– Но разве она сделала это бескорыстно? – спрашивает Кровопускательница.

– Нет, разумеется, нет. На свете нет ничего бесплатного. Все имеет свою цену, – перефразирую я слова Карги. – И она потребовала, чтобы я оказала ей ответную услугу в то время, которое выберет она сама.

Кровопускательница подается вперед и пронзает меня взглядом.

– Выслушай меня внимательно, Грейс. Ты не должна оказывать ей эту услугу, какой бы она ни была. С тех самых времен, когда мы были детьми, Адрия хотела только одного – гибели всех сверхъестественных существ, и она готова переспать хоть с самим дьяволом, чтобы достичь этой цели. Она и прежде проделывала подобное.

От ее слов у меня замирает сердце, но я вспоминаю те условия, которые поставила Карге.

– Прежде, чем согласиться оказать ей ответную услугу, я оговорила условия. Она не может просить меня ни о чем, что причинит другим вред, прямо или косвенно. – Думаю, этого достаточно, чтобы быть уверенной, что она не сможет использовать мою услугу в каких-то гнусных целях.

Кровопускательница качает головой.

– В магии всегда есть какая-то лазейка, моя дорогая. Всегда. – Она разглаживает на коленях одеяло, которое ей принес Джексон. – Но, вероятно, сначала мне следует закончить мой рассказ.

Я киваю, желая услышать, чем история Кровопускательницы о двух богинях будет отличаться от истории Карги. Хадсон заявляет об этом менее дипломатично:

– Да уж, сделайте одолжение. Наверное, вы удивитесь, но склока двух сестер, ставкой в которой является судьба всех сверхъестественных существ, это, безусловно, нечто такое, о чем мы не отказались бы узнать побольше.

Кровопускательница вздыхает.

– А ты нахал, да еще какой. – Она поворачивается ко мне. – Ты уверена, что хочешь, чтобы он был твоей парой? Если хочешь, я могла бы сокрушить его, чтобы ты подыскала себе другую пару.

Хадсон напрягается, но в словах Кровопускательницы нет гнева. Более того, если я не ошибаюсь, ее взгляд говорит о том, что она, в общем-то, одобряет мой выбор.

– Нет, пока что я им вполне довольна, благодарю вас, – отвечаю я, подмигнув ему.

Хадсон в ответ закатывает глаза и бормочет:

– Да, видно, что вы родня.

Кровопускательница продолжает:

– Я уверена, моя сестра рассказала вам, что Богиня порядка была так взбешена моим творением, что отравила Чашу жизни. Яд отнял у меня статус богини, и я оказалась заперта на земле в качестве полубожества. То же, разумеется, произошло и с ней, потому что то, что происходит с одной сестрой, должно произойти и с другой. – Мы все киваем. – Она сходила с ума от гнева из-за того, что с этого момента ее окружали сверхъестественные существа, а созданные ею обычные люди умирали у нее на глазах. Поэтому она решила стереть всех сверхъестественных существ с лица земли. Она возвела тюрьмы для таких, как вы – волшебные тюрьмы, из которых невозможно выйти. Она натренировала охотников и снабдила их всем необходимым для того, чтобы истреблять отдельные виды. – Она переводит взгляд на Флинта. – И эти охотники добивались успеха. Благодаря им, если мне не изменяет память, обыкновенные люди смогли почти полностью истребить драконов. Поэтому я сотворила Кладбище драконов – чтобы вы могли отдать дань уважения своим мертвым.

Глаза Флинта округляются, брови взлетают вверх.

– Значит, это вы создали наше священное Кладбище? А я думал, это сделали ведьмы и ведьмаки, заключив с нами пакт. Во всяком случае, так нас учили в школе.

Кровопускательница качает головой.

– Я много чего сделала, чтобы защитить твой вид, именно поэтому меня так беспокоит то, что вы поклоняетесь грудам золота. – Она смотрит на Джексона, и ее черты смягчаются. – Но думаю, мне придется с этим смириться, раз уж теперь дракон появился и в моей семье.

Дракон в ее семье? Должно быть, она говорит о драконьем сердце Джексона, хотя я не назвала бы его драконом.

Она поворачивается ко мне и продолжает:

– Это было мрачное время – я жила среди вас, и мне приходилось смотреть, как моя сестра и ее охотники преследуют вас, заставляют прятаться. И тогда мы начали войну против обыкновенных людей. Раз они не желали сосуществовать со сверхъестественными существами, мы решили загнать их в тень – туда, где обитали мы сами. Я научила вампиров, как стать сильнее, – она смотрит Хадсону в глаза, – и подарила им магические таланты. Я встала во главе армий… и никогда никого не щадила.

Она машет рукой – и нас окружают сотни людей и других существ, идущих в наступление на огромном поле. Слышится боевой клич, лязг металла о металл, вопли умирающих, жалобные стоны раненых – все это сливается в единую симфонию войны, от которой у меня холодеет кровь. А в центре этой схватки стоит Кровопускательница, намного моложе, одетая во все черное, с двумя кинжалами в руках, каждый из которых имеет три обоюдоострых лезвия, которыми она с легкостью разит своих врагов. Десятки обычных людей атакуют ее, заносят мечи, а она переносится, уворачивается, прыгает, делая сальто, вертится – и при каждом изящном движении ее кинжалы взлетают в воздух и со смертоносной точностью перерезают мышцы и сухожилия. Люди падают один за другим, и вот уже у ее ног высятся груды мертвых тел. А ее лицо и одежда пропитаны их кровью.

– Кровопускательница, – шепчу я.

– Да, мне дали это ужасное имя за мою неуемную жажду крови, за жестокость к людям. – Она машет рукой, и жуткая сцена исчезает. – Но не всем оказалось под силу терпеть кровопролитие, и кое-кто начал переходить на сторону людей. В конце концов мы потерпели поражение в Первой Большой Войне две тысячи лет назад и попытались возвратиться домой и жить дальше. Но моя сестра, решив, что ее мечта вот-вот исполнится, не пожелала зарыть топор войны, ее охотники продолжили свое дело. И поскольку вы, сверхъестественные существа, оказались почти полностью истреблены, я поняла, что должна что-то сделать. И я похоронила себя здесь, пожертвовала собой – поэтому похоронить себя пришлось и моей сестре. Это был единственный способ остановить ее или хотя бы заставить притормозить.

Кровопускательница делает паузу, и пустота в ее глазах сменяется чем-то другим, чем-то похожим на гордость.

– И тогда я поняла, что должна преподнести вам такой дар, который поможет вам выжить. То был дар настолько драгоценный, что поначалу я сама не понимала его значения. – Она опять делает паузу. – Используя то, что осталось от моей божественной природы, я создала узы сопряжения, поскольку подумала, что, если вы будете сопряжены между собой, это даст вам больше шансов остаться в живых, больше шансов вовремя заметить охотника, ведь вы будете не одни.

Я ахаю.

– Поэтому вам и было известно, как сотворить узы сопряжения между Джексоном и мной?

Все, кроме Хадсона и Джексона, с шумом втягивают воздух, и у меня падает сердце. Я, не подумав, выболтала нечто очень личное о Джексоне, хотя понятия не имела, желает он сохранить это в секрете или нет, и меня охватывает ужасное чувство. Я поворачиваюсь к нему, заглядываю в глаза и одними губами произношу:

– Прости.

Он дарит мне слабую улыбку, и я понимаю, что он прощает меня, но мне хочется сказать что-то большее или хотя бы обнять его в знак раскаяния. Я бы так и сделала, если бы Флинт не смотрел на Джексона так пристально, будто никогда не видел его прежде – и, если бы Джексон не повернулся и тоже не начал смотреть на него. Сейчас мне хочется одного – перестать быть наблюдателем, наблюдающим за тем, что происходит между этими двумя.

– Разумеется, дорогая, – подтверждает Кровопускательница. – Но давай не будем спешить. – Она устремляет взгляд на огонь, и ее глаза опять словно вихрятся. – Магия всегда ищет и находит свое место в мире, но это происходит странным образом. А после она начинает жить своей собственной жизнью.

В комнате повисает гробовое молчание, слышно только потрескивание огня, потому что никто не хочет перебивать Кровопускательницу снова. Как будто мы чувствуем – то, что она собирается сказать, изменит все.

– И мой план сработал. Сверхъестественные существа начали жить свободнее, снова начали выходить из тени на свет, что вызвало у моей сестры еще большую ненависть. А ее жажда мести безудержна. – Кровопускательница переводит взгляд на меня, и по моей спине пробегает холодок. – Тогда наш отец создал горгулий, и это стало началом конца.

Глава 45. Ты можешь выбирать своих друзей, но ты не можешь выбрать свой яд

Я моргаю.

– Но мне казалось, что горгульи были созданы, чтобы восстановить равновесие, разве нет? Я думала, что мы хорошие.

– Так и было. Во всяком случае, так считал ваш король, когда заключал договоры и союзы с разными группировками сверхъестественных существ. И последней группировкой, к которой он обратился и которую, по его мнению, было особенно трудно убедить, стал, разумеется, Двор вампиров.

Хадсон усмехается.

– Это точно. Наш дорогой папаша ни за что бы не согласился сидеть дома и вязать свитер, если в это время он мог устроить какую-нибудь резню.

Кровопускательница смотрит Хадсону в глаза.

– Да, полагаю, так и есть. Но король горгулий явился не к нему. Тогда владыкой вампиров был не твой отец, а я.

Мои брови взлетают вверх.

– Королевой вампиров были вы?

– Да, была. Пока король горгулий и я впервые не пожали друг другу руки.

И меня осеняет.

– Вы оказались сопряжены.

И безжалостная вампирша, у которой в углу висят мертвые тела, исчезает. Кровопускательница преображается, уголки ее губ приподнимаются в улыбке.

– Представьте себе мое удивление, когда я обнаружила, что у меня есть пара, что моя магия подействовала на меня саму. И что я могу чувствовать себя как школьница, потерявшая голову от любви.

Она вздыхает.

– У меня такое чувство, будто мы с Алистером танцевали в мраморных залах Двора горгулий только вчера. Тогда там царили смех, радость, мощь и красота.

Произнеся слово «красота», она делает паузу и улыбается мне. Затем машет рукой, и пещера вокруг нас превращается в огромный бальный зал, полный женщин в ярких платьях и мужчин в богатых туниках.

Сам зал сияет белизной, он почти целиком возведен из белого камня – белый мраморный пол, белые алебастровые колонны с барельефами в виде лиц горгулий и белые каменные стены, увешанные пейзажными гобеленами в оттенках белого и кремового цветов, в которые вотканы золотые нити. Больше всего мне нравится тот, на котором изображен белый водопад, усеянный золотыми цветами.

В центре зала стоит огромный длинный стол, уставленный роскошными блюдами. Жареные куры, запеченная рыба, деревянные блюда с хлебом и сырами. Огромные тарелки с фруктами – персиками, виноградом, яблоками, гранатами, инжиром и какими-то другими, которых я прежде никогда не видела.

Вокруг стола толпятся мужчины и женщины, они едят, пьют и смеются. В конце зала находится что-то вроде танцпола, там играют музыканты и танцуют люди. Здесь я вижу Кровопускательницу, одетую в богатое темно-красное бархатное платье, его шлейф скользит по полу. В ее ушах сверкают рубины, они же украшают ее шею и тиару. Она смеется, глядя на Алистера, который кружит ее в танце. Он облачен в белую тунику, расшитую золотыми нитями, а на его голове красуется корона, как две капли воды похожая на ту, которая сейчас вытатуирована на моей ладони.

– Этот Двор прекрасен, – выдыхает Мэйси, и все мы смотрим на эту картину, как загипнотизированные.

– Это была церемония нашего сопряжения, – говорит Кровопускательница, и в ее голосе и в ее глазах есть что-то такое, что заставляет меня смотреть на нее, а не на разворачивающуюся перед нами сцену. – Это был невероятный день. Все явились, чтобы отпраздновать вместе с нами, и остались на три дня. Тогда я впервые увидела стольких горгулий сразу – думаю, так было и для других гостей, не состоявших при Дворе горгулий. Включая вашего отца. – Она поворачивается к Джексону и Хадсону. – В тот вечер он и задумал их убить. Но тогда мы этого не знали.

Она сжимает кулак, и сцена исчезает. Воцаряется мрак, разражается гроза. Сверкают молнии, гремит гром, хлещет дождь, и мы вымокаем до нитки. Но все проходит так же быстро, как началось, и вскоре в камине вновь вспыхивает огонь и вмиг высушивает нас. Кровопускательница стоит в середине комнаты, одетая в то же самое темно-красное платье, в котором она праздновала свое сопряжение, а с потолка медленно падают снежинки.

– Думаю, именно во время церемонии нашего сопряжения Сайрус и взревновал. Он был моей правой рукой и ярым приверженцем идеи о том, что когда-нибудь сверхъестественные существа будут править миром людей. Он был фанатиком, что, разумеется, устраивало меня, когда я тоже была зациклена на войне. Но едва я оказалась сопряжена с королем горгулий, как мои взгляды изменились. Теперь я хотела того же, что и Алистер, – мира. И Сайрус почувствовал себя преданным.

Он убедил членов Круга в том, что я больше не могу быть верной Двору вампиров, что теперь я принадлежу Двору горгулий, и он был не так уж и неправ. И я отошла в сторону, объявила его своим преемником и переехала ко Двору горгулий. Я уже была беременна моим первым ребенком и хотела проводить каждую минуту каждого дня с любимым.

Я могу это понять. Я сжимаю руку Хадсона. Я тоже не хочу разлучаться с моей парой.

Она продолжает:

– Но, Сайрус есть Сайрус, он не мог успокоиться до тех пор, пока не придумал способ разорвать договор и продолжить убивать людей. А это значило, что сначала ему нужно было уничтожить Армию горгулий.

Когда она произносит эти слова, поднимается ветер и начинается вьюга. Это просто еще одна иллюзия, говорю себе я. Ветер треплет мои волосы, хлещет меня по щекам. Я смотрю на Хадсона, будто говоря: «Какого черта», – и вижу, что ветер так силен, что он смог растрепать даже его несокрушимую прическу, так что волосы полностью залепили его глаза.

До сих пор я видела его таким только тогда, когда он выходил из душа перед сном, но наши с ним отношения начались совсем недавно, так что это происходило редко. С растрепанными волосами он выглядит моложе, уязвимее, и мне впервые начинает казаться, что его британская стрижка-помпадур была выбрана не без причины. Это его защитная броня – то же, чем прежде была для Флинта его фирменная улыбка. То же, что властность Джексона, которая скрывает его уязвимые места.

Это странная мысль, особенно сейчас, но она потрясает меня. Да, я знаю, что у Хадсона есть уязвимые места – они есть у всех. Но, даже когда он бывает нежным, он кажется мне таким сильным, таким уверенным в себе.

Убрав свои кудри из глаз и рта, я говорю, повысив голос, чтобы перекрыть вой ветра:

– А что Сайрус сделал, чтобы уничтожить Армию горгулий?

Возможно, это не тот вопрос, который сейчас следует задавать – правда я не знаю, какими могли бы быть правильные вопросы, – но, по-моему, это самый короткий путь к тому, чтобы узнать как можно больше как можно быстрее.

– Он их отравил.

– Отравил? – Чего-чего, а этого я никак не ожидала, и мне это кажется невероятным. – Но их же тысячи. Как же ему удалось отравить всех?

– Разумеется, с помощью магии, как же еще? – отвечает она, и ветер стихает. – В то время Сайрус обладал способностью контролировать энергию. Он мог направлять потоки энергии и даже магии. Моя сестра, также желавшая, чтобы горгульи исчезли, чтобы получить возможность уничтожить всех сверхъестественных существ, предала меня снова. Она рассказала Сайрусу, что горгульи могут общаться друг с другом телепатически – а значит, их всех связывает единая волшебная нить – и дала ему яд, которым отравила Чашу жизни. Яд, убивающий богов. Так что у них не было ни единого шанса.

Она замолкает, и ее глаза стекленеют от непролитых слез. У меня все сжимается внутри. То, что она собирается сказать, будет ужасно, раз уж это может вызвать слезы даже у нее.

– Адрия привязала дар Сайруса к этому яду, так что сам он мог пить его без вреда для себя. И тогда он укусил паренька-горгулью, слишком юного, чтобы он мог себя защитить, и использовал свой дар, чтобы пустить яд по волшебной нити…

– И отравил всю их армию разом, – заканчиваю я, чувствуя, как меня пронизывает ужас.

– Да, он отравил всех горгулий до одной, даже детей, – отвечает она, и в этот миг ее глаза полны одновременно и вихрящейся силы, и безграничного отчаяния.

– Значит, поэтому в мире не осталось горгулий? – спрашивает Мэйси и, встав, подходит ко мне и сжимает мою свободную руку. – Потому что Сайрус убил их всех?

– Он не убил их, – поправляет Кровопускательница. – О, он пытался, но было кое-что, чего он не учел.

И, видя, как сжались ее зубы, каким пронзительным стал ее взгляд, я понимаю, чего не учел Сайрус.

– Он недооценил вас.

Она улыбается мне, и в этой улыбке читается лютая ярость.

– Он забыл, что я не просто вампир. Я Богиня хаоса.

Глава 46. Список гостей на день Благодарения вышел из-под контроля

– Но я думала, что он все-таки смог уничтожить их, – вступает в разговор Иден. – Поэтому-то существование Грейс так всех и удивило. Потому что она единственная горгулья, родившаяся за последнюю тысячу лет.

– Это не значит, что те горгульи, которые жили прежде, мертвы, – говорит Кровопускательница.

– Мы видели их двор, – возражает Джексон. – И там никого нет. Он полностью разрушен.

– Исчезнуть еще не значит умереть. – Кровопускательница смотрит в глаза Хадсону. – Думаю, ты должен это понимать, как никто другой.

– Выходит, дар Сайруса – это не вечный укус? – спрашивает Хадсон, подняв одну бровь.

Кровопускательница картинно закатывает глаза.

– Вечный укус? Твой отец всегда был склонен к театральным эффектам. Нет, его дар заключается не в этом. Этот укус аккумулирует в себе тот яд, который остался в его теле.

Что-то в этой истории кажется мне странным.

– Но как Сайрус сумел отравить горгулий, как он смог направить яд, если на них не действует магия?

– Горгульи были созданы, чтобы направлять энергию. Вы природные проводники. И Сайрус просто использовал ваш дар против вас самих. Как я уже говорила, этот яд предназначен для того, чтобы убивать богов, так что нетрудно отравить им какую-то горгулью. – Она пристально смотрит на что-то поверх моего плеча, погруженная в свои мысли.

Флинт прерывает свое сердитое молчание.

– Но его укус не убил Грейс. Она в полном порядке.

Кровопускательница вмиг переводит взгляд на меня.

– Король вампиров укусил тебя? Когда? – В ее голосе звучит такое волнение, какого прежде я никогда у нее не наблюдала.

– Пару месяцев назад. – Моя рука инстинктивно тянется к маленькому шраму на шее, о котором я обычно стараюсь не думать. – Когда я стала королевой горгулий.

Ее глаза загораются тем же ярким изумрудно-зеленым светом, который исходит от нити, соединяющей нас.

– Тогда он, должно быть, знает, кто ты, раз вкусил твое волшебство.

Мне становится не по себе от мысли, что Сайрус «вкусил» меня. Какая гадость.

– Значит, поэтому… – Я собиралась спросить, не потому ли он решил отправить Хадсона в тюрьму – в надежде на то, что я последую за ним и исчезну с шахматной доски, но тут вампирша в мгновение ока переносится ко мне и поднимает меня с кресла. Это не первый раз, когда она касается меня, но только сейчас я по-настоящему ощущаю заключенную в ней силу.

Эта сила близка, она бурлит, ищет выход. Я чувствую, как она тянется к моей собственной силе, как она обвивается вокруг меня, пытается проникнуть в меня… Я так быстро ставлю между нами мысленную стену, что Кровопускательница слегка отшатывается.

– Я надеялась, что твоя сила богов в тебе еще не развилась настолько, чтобы он мог прознать о ней, – шепчет она. – Но, к сожалению, это не так. Теперь главное – это время. Он не остановится ни перед чем, чтобы захватить тебя, Грейс. Ни перед чем. Ты одновременно ключ к его полному краху и к исполнению его самого заветного желания, желания обрести еще большую власть.

И как будто ей недостаточно моей растерянности от этих новостей, она пододвигается еще ближе и говорит:

– Теперь тебя может спасти только одно – Армия горгулий. Это в том случае, если тебя вообще можно спасти.

Глава 47. Try to See It My Way[5]

– А где сейчас Армия горгулий? – спрашиваю я и судорожно глотаю воздух, решив не обращать никакого внимания на ее зловещую угрозу насчет Сайруса. Стало быть, он хочет захватить меня по какой-то причине, которая мне наверняка не понравится, хотя именно из-за этого Кэтмир и обратился в пыль. Вместо того, чтобы думать об этой причине, я фокусируюсь на другой части предостережения – той, из которой следует, что Армию горгулий все же можно спасти. Мне почти что страшно услышать ответ на мой вопрос. Я хочу верить, что они живы, что на свете есть и другие существа, подобные мне, что Сайрус не истребил весь наш вид, но маловероятно, что Кровопускательница могла прятать их тысячу лет.

– Я, разумеется, заморозила их во времени, – отвечает она.

Должна признаться, я никак не ожидала такого ответа. Я поворачиваюсь к Хадсону, и мое дыхание учащается, поскольку в голову мне приходит еще одна мысль. И, по-видимому, та же самая мысль осеняет и Хадсона, потому что его глаза округляются и он говорит:

– Значит, Алистер перенес тебя к замороженному Двору горгулий.

Мои губы растягиваются в улыбке.

– Они живы, Хадсон, они все-таки живы.

И внезапно все начинает казаться выполнимым.

Если Армия горгулий жива, то мне и моим друзьям надо просто отыскать лазейку и спасти их. Если мы спасем их, то сможем освободить и учеников Кэтмира. Сможем победить Сайруса раз и навсегда. И тогда Хадсону и мне, возможно, не придется прятаться в каком-то медвежьем углу Аляски до конца наших дней.

– А вы можете разморозить их прямо сейчас? – спрашиваю я. Мне не терпится показать друзьям, как удивителен Двор горгулий и как упорно они готовятся к битве.

Но Кровопускательница качает головой.

– Нет, это можно будет сделать только после того, как мы исцелим их. Я дала наместнику и правой руке Алистера Божественный камень, который не дает яду распространиться, пока они остаются замороженными во времени. Если убрать Божественный камень, яд убьет их внутри их замороженного Двора, только это будет происходить медленнее. Но, если разморозить их полностью, жить им останется всего несколько часов, если только они не обратятся в сплошной камень и не останутся такими навсегда.

На меня наваливается ужасная печаль, и я протягиваю руку к Хадсону, чтобы он помог мне удержаться на ногах, но он и так уже рядом, его руки обхватывают мою талию и прижимают мою спину к его груди.

– Это ничего, – шепчет он мне на ухо. – Мы найдем способ их спасти.

Я закрываю глаза, пытаясь сделать так, чтобы его тепло, его сила передались мне. Мне надо сосредоточиться, надо подумать. В магии всегда есть лазейка – Кровопускательница сама так сказала. Нам требуется просто отыскать ее.

Кровопускательница добавляет:

– Возможно, есть один способ спасти их, не прибегая к противоядию. Хотя я не уверена, что он сработает, ведь магическая сила Грейс еще не вполне сформировалась.

Хадсон закатывает глаза.

– Потому что так и рождаются все хорошие идеи – с замечания о том, что они полное дерьмо.

Никто не реагирует на его сарказм.

Кроме меня. Он раздражен, он в ярости. Я бы чувствовала то же самое, если бы кто-то предложил поставить под удар его самого. Но я не могу просто оставить Армию горгулий навсегда запертой во времени.

Хадсон издает утробный рык.

– У меня есть предложение. Разве мы не можем просто убить этого ушлепка? Ведь это он с помощью своего дара вливает яд в их тела.

– Мне нравится этот план, – соглашается Джексон. – Если у нас есть шанс прикончить говнюка, думаю, мы должны это сделать.

– Пока вы не освободите Армию горгулий, из этого ничего не выйдет, – шепчет Кровопускательница. – Я заморозила их во времени, чтобы спасти, и хотя это заморозило и его способность направлять их энергию, он по-прежнему связан с ними… А это означает, что он так же бессмертен, как и их замороженная армия. Неужели вы никогда не задавались вопросом, почему он до сих пор жив, почему его никто не убил? Почему его не убила я сама вместо того, чтобы прятаться в этой клятой ледяной пещере?

Я оглядываю ее холодную гостиную и соглашаюсь. Никто не стал бы жить здесь по доброй воле, тем более без своей пары.

– И в чем же заключается эта ваша плохая идея? – спрашиваю я, приготовившись к тому, что Хадсон будет возражать. Обычно он первый уверяет меня, что я могу сделать все, что должна, но, когда речь о его отце, на передний план выходит гиперопека. Впрочем, я его за это не виню. Сайрус – чудовище, это не подлежит сомнению. И в том числе поэтому я должна спасти Армию горгулий. Какими бы храбрыми и сильными ни были мои друзья, без помощи мы не сможем одолеть короля вампиров.

Остальные члены Ордена и Дауд уже должны быть при Дворе вампиров. А вдруг они обнаружат, что Сайрус и впрямь выкачивает из учеников Кэтмира магическую силу? А вдруг он уже убил кого-то из них? Чтобы иметь хоть какую-то надежду остановить его, нам необходима целая армия. Не говоря уже о том, что мы должны освободить Армию горгулий просто потому, что это мой народ.

Я смотрю на кольцо, которое мне дал Алистер. Он сделал меня своей преемницей только потому, что я его внучка. Мои щеки вспыхивают от стыда, когда я осознаю, что не заслужила права быть их королевой. Я даже не уверена, что вообще могу его заслужить, но я могу хотя бы попытаться их освободить.

– Плохая идея все-таки лучше, чем оставить мой народ замороженным во времени еще на один день, – говорю я.

– Грейс. – Хадсон разворачивает меня лицом к себе, и я вижу в его глазах страх – возможно, впервые за то время, что знаю его. Он боится не за себя, а за меня. И я понимаю его. Но у нас нет выбора.

– Со мной ничего не случится, – заверяю я его, затем опять поворачиваюсь к Кровопускательнице. – Итак, что я должна делать?

Кровопускательница щелкает пальцами, и вся мебель, весь декор и камин исчезают. И без этих атрибутов дома я еще острее осознаю, в какой изоляции и в каком одиночестве она прожила эту тысячу лет. Эта ледяная пещера холодна. Бесплодна. Лишена души. И мое сочувствие к древней вампирше возрастает на миллиметр. Разумеется, не настолько, чтобы отправить ей открытку на Рождество, но все же симпатии становится больше.

– Следуй за мной. – Она идет в середину комнаты, и у меня по спине пробегает холодок. – Ты упоминала, что видела внутри себя некую нить, которая напоминает тебе обо мне, да?

Я киваю.

– Да, ярко-зеленую нить.

– Это твоя нить полубожества. – Когда Кровопускательница произносит это, ее слова звучат и как ответ и как угроза. – Когда родилась моя дочь, Сайрус явился за ней. Я знала, что должна ее защитить, и построила эту ледяную тюрьму, чтобы остановить его. – Она показывает на окружающие нас ледяные стены. – Но тогда он уже заточил твоего деда и отравил остальных горгулий, и я не могла позволить себе роскошь рисковать. Поэтому я приняла меры, чтобы защитить от него мою дочь.

Она делает знак всем остальным отойти к стенам, чтобы освободить для чего-то место. Но Хадсон не отходит и продолжает крепко держать мою руку.

– Мы будем вместе, – говорит он, когда я вопросительно смотрю на него. – Возможно, ты должна это сделать, но это не значит, что тебе придется делать это одной. Я буду здесь, рядом, я буду все время держать тебя за руку. И если дело примет плохой оборот, просто сожми мою руку. Идет?

Мое сердце тает, потому что что бы ни случилось, сколько бы проблем ни стояло между нами, сколько бы безумных королей вампиров ни попыталось нас разделить, Хадсон моя пара. И это для меня все.

– Идет, – отвечаю я, еще раз сжав его руку прежде, чем снова повернуться к богине, из-за которой мы попали в этот переплет. – И что случилось с вашей дочкой?

– Я спрятала ее. От Сайруса. От мира. Даже от себя самой. – В ее глазах отражается печаль, и она начинает совершать сложные движения руками, то резко рассекая воздух, то чертя в нем огромные завитки. И, когда она заканчивает целую серию таких движений, перед ней появляется светящийся символ, при виде которого все ахают. Она слегка поворачивается и проделывает новую серию движений, и похожих и не похожих на те, что она делала прежде. Появляется еще один символ, и от его свечения на стенах ледяной пещеры вспыхивают мерцающие белые искры. В этом символе, двух буквах “V”, лежащих на боку, есть что-то знакомое, но я не могу вспомнить, где и когда видела его.

Кровопускательница поворачивается и начинает творить еще один символ, одновременно продолжая свой рассказ:

– Я взяла божественность моей дочери, а также ее горгулью – ее нити – и спрессовала их в маленькое замороженное зернышко, привязанное к моей магии, и спрятала ее магическую силу так глубоко, чтобы она не смогла ее отыскать и чтобы эта магическая сила передавалась от матери к дочери, причем, если потребуется, на протяжении многих поколений. Подобная магия притягивается, поэтому я знала, что когда-нибудь она вернется ко мне – это может быть моя дочь, или моя внучка, или моя праправнучка, – но когда-нибудь моя магия вернется ко мне точно так же, как меня нашла магия сопряжения.

– Ничего себе, – произносит Хадсон, растягивая слова. – Значит ли это, что ваши дочери не знали, кто они на самом деле и на что способны? Каждая из них пребывала в неведении всю свою жизнь?

Я знаю, что провела большую часть своей жизни, не зная, что я горгулья, но теперь я уже не могу представить, как смогла бы жить без этой части личности. Возможно, если бы я так ничего и не узнала, то не чувствовала бы ужаса от возможной потери, но я не могу не испытывать невольную печаль от осознания того, что моя мать, моя бабушка и все женщины моего рода по материнской линии – многие и многие поколения женщин – так и не узнали, какая огромная сила была скрыта внутри них.

– Да, так оно и было, пока моя магия не нашла меня вновь, – соглашается Кровопускательница. – Только так я могла быть уверенной, что Сайрус не сможет отыскать мою дочь прежде, чем она будет готова. Когда ко мне явились твоя мать и ковен ведьм и ведьмаков и попросили меня помочь им, создав горгулью, я узнала ее сразу. Я согласилась помочь, но вопреки тому, что они думали, не я подарила им горгулью. Твоя мать уже была беременна тобой, а она принадлежала к роду горгулий. Но я освободила свою магию… и впервые за тысячу лет она получила возможность расти. В тебе, Грейс. – На секунду она устремляет взгляд на меня. – И, судя по всему, расти ей еще долго.

Она качает головой и снова начинает размахивать руками.

– Я всегда знала, что именно моя дочь станет ключом к освобождению всех. Армии горгулий. Алистера. Всех. Только горгулья смогла бы услышать зов Алистера и освободить его. Только горгулья, являющаяся полубожеством, смогла бы перенестись к замороженному во времени Двору горгулий. Я могла заморозить этот Двор, но другая горгулья способна попасть туда. И только полубожество, которое также подключено к волшебной нити горгулий, может использовать свою магическую силу для того, чтобы спасти их всех.

Я не могу не заметить, что пока она говорила, в воздухе возникло больше дюжины символов, которые теперь образуют круг вокруг нас троих в то время, как наши друзья продолжают стоять, прижавшись к стенам.

– Каким же образом моя нить полубожества может спасти их армию? – спрашиваю я, и часть меня очень надеется, что при этом мне не придется касаться этой нити. Когда я попыталась взяться за зеленую нить в прошлый раз, Хадсон стал гордым владельцем немного подпорченного маяка.

– Вообще-то, если бы у нас имелось противоядие, нам было бы куда легче. – Кровопускательница в последний раз рассекает рукой воздух, и в нем вспыхивает еще один символ, замыкающий круг. Затем она поворачивается ко мне, и в ее глазах загорается дьявольская радость. – Но, быть может, мы сумеем использовать силу, присущую тебе как полубожеству, чтобы испарить яд.

Она сводит вместе указательные и большие пальцы, затем разводит их, и между ее руками протягивается тонкая светящаяся нить.

– Представь себе, что у тебя есть нить, соединяющая тебя и Армию горгулий. – Она завязывает посередине нити узел. – А на другом конце этой нити находится Сайрус, использующий свой дар направлять потоки магии, чтобы по этой нити вкачивать в них яд из своего тела.

Когда она произносит это, конец нити в ее правой руке начинает светиться красным, затем это красное свечение движется по нити, обвивается вокруг узла и доходит до другого конца нити.

– Если ты используешь способность горгулий направлять магию, тебе, возможно, удастся воспользоваться своей силой полубожества, чтобы заставить яд течь обратно. – Красное свечение начинает двигаться в обратном направлении, к той руке, где оно возникло. – Если ты достаточно сильна, ты, возможно, сможешь выкачать яд из каждой горгульи – и вогнать его обратно в глотку Сайрусу.

Глава 48. Дергая за все нити

Кровопускательница продолжает:

– Если дар Сайруса больше не будет соединен с замороженной во времени Армией горгулий, он утратит свое бессмертие. И тогда я наконец-то смогу покинуть эту пещеру и показать этому типу, что бывает, если злить богиню на протяжении тысячи лет.

Хадсон ощетинивается.

– Если Грейс дотронется до нити, которая соединяет всех горгулий с ней самой, то не потечет ли яд к ней – ведь Сайрус продолжит направлять его, благодаря своему дару?

Кровопускательница качает головой.

– Это и так уже произошло.

Что? Я провожу ладонями по своему животу, по своим рукам. Не чувствую ли я себя больной? Но это не имеет смысла. Но позвольте, ведь кто-то сказал мне, что я отравлена магическим ядом. Как же так?

Должно быть, Хадсон думает о том же, потому что он гладит мои руки от запястий до плеч и обратно и притягивает меня к себе.

– Но я чувствую себя хорошо, – заверяю я.

– Само собой, – говорит она так, будто ей уже год не доводилось слышать ничего глупее. – Я была отравлена еще до твоего рождения, и ты мой потомок. Поэтому ты отчасти унаследовала мою невосприимчивость к яду. И поэтому укус Сайруса не убил тебя.

Ну ладно, вообще-то это обретает смысл после того, как она это говорит.

– Если твоя пара отпустит тебя хотя бы на пять минут, то подойди сюда и давай начнем. – Она показывает на середину круга.

– Ни за что, – отвечает Хадсон и, опять взяв меня за руку, идет в круг вместе со мной. – Куда пойдет она, туда пойду и я.

Я ожидаю, что Кровопускательница сейчас отпустит какое-то оскорбительное замечание, но ее слова удивляют нас обоих.

– Да, я помню те первые дни, – говорит она, глядя на что-то поверх моего плеча, затем качает головой.

Я смотрю на наших друзей, стоящих за пределами магического круга, но, кажется, с ними что-то не так. Джексон стоит рядом с Мекаем и Флинтом, но его рука наполовину поднята, как будто он собирается на что-то показать. Иден стоит рядом с Мэйси, они подались друг к другу, будто беседуя, но ни та, ни другая ничего не произносят.

Я уже собираюсь спросить Кровопускательницу, в чем тут дело, когда она говорит:

– Всё и все за пределами этого круга заморожены во времени. Однако я не смогу делать это долго, так что нам надо спешить.

Брови Хадсона взлетают вверх.

– Все за пределами этого круга заморожены? Вы хотите сказать, весь мир?

– Вообще-то скорее заморожен не кто-то, а само время. Мы не можем рисковать, ведь Грейс может случайно разморозить Армию горгулий. Посему я даю ей возможность поработать в промежутке между одним моментом и другим. – Она смотрит на меня, выгнув бровь. – Но это время съеживается с каждой секундой. А теперь иди сюда.

Я торопливо иду в середину круга, и она дает мне общие указания относительно того, что я должна буду делать, но в конце концов все это сводится вот к чему:

– Делай то, что кажется тебе правильным.

Мне хочется засмеяться, потому что правильным мне сейчас кажется одно – забрать моих друзей и убраться как можно дальше отсюда. Но поскольку это не вариант – спрашивается, почему? – я стискиваю зубы, закрываю глаза и быстро перебираю в уме ее указания.

Одной рукой я должна отыскать внутри себя свою связь со всеми горгульями, а другой взяться за зеленую нить – и, крепко держа их, качать. Кровопускательница упомянула, что мне будет нетрудно определить, в какую сторону надо направить яд, поскольку в той стороне он будет сильнее, ведь там находится источник этого яда – Сайрус.

Я знаю, каково это, когда Алистер говорит в моей голове, но я понятия не имею, каким образом можно установить связь с какой-то другой горгульей – тем более, что это Алистер установил связь со мной, а не наоборот. И все же я делаю глубокий вдох и с закрытыми глазами открываюсь тому, с чем я должна установить связь, отчаянно стараясь увидеть то, на что могут быть похожи тысячи других горгулий в моей голове.

На тысячи светящихся точек.

Это ответ, пробившийся сквозь таящиеся во мне тьму и страх. В этой тьме перед моими закрытыми глазами начинают появляться тысячи световых точек. И подобно звездам над океаном в середине ночи, эти светящиеся точки рассыпаны повсюду. Они везде, куда я могу достать взглядом, везде, куда может дотянутся мое сознание.

Их количество пугает, и части меня хочется сдаться. Слишком много звезд – слишком много душ, – до которых мне надо дотянуться. Мне ни за что не добраться до всех.

Но ведь именно на это и рассчитывает Сайрус. Во всех этих катастрофических ситуациях он рассчитывает на то, что я испугаюсь и сдамся еще до того, как попытаюсь что-то предпринять. Но я не делала этого прежде и не стану теперь, какой бы невыполнимой ни казалась стоящая передо мной задача.

Не зная, что еще можно сделать, я протягиваю руку и пытаюсь сгрести с неба горсть этих звезд.

Но из этого ничего не выходит, что меня не удивляет.

Я пытаюсь снова и снова, но всякий раз, когда я тянусь к ним, они отодвигаются еще дальше, как будто им не хочется, чтобы я их касалась. Или хуже того, как будто они не желают, чтобы я их спасла.

От этой мысли я начинаю здорово психовать. Ведь я просто приняла слова Кровопускательницы на веру, и это несмотря на то, что прежде она была не очень-то настроена на сотрудничество, не очень-то откровенна. Не лжет ли она и теперь? Не пытается ли заставить меня делать то, чего мне не следует делать, потому что это служит ее целям?

Эта мысль тянет меня прочь из этой зоны, чем бы она ни была, и звезды начинают тускнеть. Поначалу я не мешаю им меркнуть – с какой стати я должна верить, что вообще могу это сделать?

Но тут голос внутри меня – нет, не голос, а Алистер – говорит:

– Держи, Грейс. Держи, держи, держи.

Я не знаю, что именно я должна держать, ведь эти звезды просто сыплются сквозь мои пальцы, как пыль, но он так настойчив.

– Держи, Грейс, держи…

Я не могу сдаться. Не могу сдать назад. Иначе я просто не посмею снова посмотреть ему в глаза, не смогу жить с самой собой.

И я делаю то единственное, что могу – еще крепче сжимаю руку Хадсона, мысленно подаюсь вперед и, ухватив гигантскую охапку звезд, прижимаю их к себе.

На сей раз это срабатывает – отчасти. Звезды не отодвигаются от меня, как это было прежде, но по мере того, как они просыпаются сквозь мои пальцы и сыплются в чернильную тьму, они становятся крупнее, удлиняются, пока совсем не перестают быть похожими на звезды. Они выглядят теперь как тончайшие световые нити, протянувшиеся передо мной. И с глубоким вдохом я мысленно протягиваю руку и обхватываю целый занавес света.

Но внезапно тонкие нити начинают вибрировать в моей руке. Поначалу чуть-чуть, затем все сильнее и сильнее, пока я не чувствую, что ладонь жгут электрические разряды, и мне не начинает казаться, будто еще немного – и мое плечо вылетит из сустава.

Это кажется мне еще одним доказательством того, что они не хотят, чтобы я их касалась – не хотят, чтобы я им помогала, – и я начинаю отпускать эти нити. Но как только я ослабляю хватку, в моей голове раздается голос Алистера, громкий и четкий:

– Грейс, ты должна держаться.

Теперь он говорит как король горгулий, а не как Неубиваемый Зверь, и я инстинктивно слушаюсь его. Я прижимаю нити к своей груди и держусь за каждую из них, несмотря на электрические разряды, которые сотрясают мое тело.

Эта боль ужасна, почти невыносима, и я понимаю, что не смогу держать эти нити вечно – и даже сколько-нибудь долго. Поэтому я делаю глубокий вдох, стараюсь дышать, несмотря на эту боль, и другой рукой тянусь к зеленой нити, которая связывает меня с Кровопускательницей. К той зеленой нити, которая – так мне казалось – связывает меня с самой вселенной.

Хадсон вскрикивает, когда я отпускаю его руку, но сейчас у меня нет энергии, чтобы успокоить его. Ведь вся она до последней капли нужна мне, чтобы продолжать держаться за световые нити, вся моя сила воли необходима мне для того, чтобы не отпустить их, несмотря на боль.

Костяшки моих пальцев легко касаются зеленой нити, и все внутри начинает дрожать. Боль не уходит, и, похоже, время не останавливается, как бывает обычно, когда я случайно задеваю зеленую нить. Я слышу, как Хадсон зовет меня по имени, чувствую, как он тянется ко мне – чувствую, несмотря на вихрь поглотивших меня ощущений, – но его голос звучит так, будто доносится с другого конца огромного поля, и я не могу сосредоточиться на нем.

Я подавляю желание ответить ему, отталкиваю его и сосредотачиваюсь на зеленой нити, которая уже находится у кончиков моих пальцев. Часть меня опасается взяться за нее – что, если в этом случае я, как предположила Кровопускательница, случайно разморожу Армию горгулий, что, если ее магический круг не сможет этому помешать?

Но, приглядевшись повнимательнее к мерцающим нитям горгулий, я понимаю, что мне не стоит бояться ошибки – потому что узнаю волшебство Кровопускательницы. Оно окутывает каждую из этих нитей, и оно колоссально. Вряд ли я когда-либо смогла бы пробить такую защиту.

Эта мысль заставляет меня сделать большее – не просто коснуться зеленой нити, не просто легко взяться за нее, как раньше. Чтобы добиться успеха, я должна решиться. Должна просто сделать это, и все.

И я хватаюсь за свою нить полубожества и сжимаю ее изо всех сил – несмотря на то, что вокруг разверзается ад.

Ударяет молния, и комнату заполняет оглушительный гром. Ветер возвращается – теперь это настоящий ураган, и он едва не сбивает меня с ног. Хадсон удерживает меня от падения – я чувствую его руки на моей талии, несмотря на ветер, грозу и действие моих нитей. Он держит меня, пока мир вокруг сходит с ума.

Следует еще одна вспышка молнии, снова гремит гром. И на мгновение перед моими глазами возникает лицо Реми. Он широко улыбается мне, словно говоря: «Во что же ты вляпалась на этот раз?» — и кажется таким реальным, что я не могу не думать, что он и вправду может быть передо мной.

– Реми! – зову я, пытаюсь дотянуться до него, но он, подмигнув, исчезает, и одновременно что-то вырывает тонкие серебряные нити из моей руки.

Я пытаюсь схватить их вновь, но до них слишком далеко, ветер уносит их прочь, в окружающую тьму.

– Грейс! – вопит Хадсон из-за пределов того внутреннего мира, в котором я нахожусь, и я инстинктивно поворачиваюсь к нему.

– Хадсон! – выдыхаю я, чувствуя, что ветер по-прежнему старается сбить меня с ног.

– Грейс! Держись! – Он прижимает меня к своей груди. – Я боялся, что мы потеряли…

Он запинается, потому что над нами опять гремит гром.

– Отпусти ее! – кричит он, перекрывая адский шум.

– Отпустить что? – спрашиваю я.

– Зеленую нить. – Голос Хадсона сливается с голосом Алистера, звучащим в моей голове.

– Отпусти зеленую нить, – повторяют они оба.

И я отпускаю ее, нимало не удивляясь тому, что не сделала этого прежде. И тут начинается еще большая свистопляска.

Глава 49. Храбро идя туда, где прежде не бывала ни одна сосулька

Кровопускательница, Хадсон и я по-прежнему стоим внутри круга из символов, и, похоже, этот свирепый ветер дует только в нем. Но тут комнату оглашает зловещий треск.

– Это еще что? – рычит Хадсон.

Я хочу сказать ему, что не имею ни малейшего представления, когда потолок наполовину обрушивается прямо у меня на глазах, первый из обломков скальной породы разрушает одну из парящих в воздухе рун, и наш магический круг сразу же гаснет.

Ветер проносится по всей комнате, и все разлетаются в стороны.

Мэйси отлетает, Мекай пытается поймать ее, но их обоих с силой швыряет в ту стену, где раньше находился камин. Флинт падает навзничь. Джексон использует свой телекинез, чтобы не дать Иден удариться о другую стену, но он и сам едва стоит на ногах.

На нас сыплются острые сосульки и тяжелые камни, и я убеждена, что сейчас мы все умрем – что моя неспособность контролировать мою силу вызвала такой грандиозный обвал, что его не смогут пережить даже сверхъестественные существа.

От этой мысли меня охватывают ужас и чувство вины, мои колени подгибаются, и меня накрывает паника. Я изо всех сил стараюсь подавить ее – сейчас мне никак нельзя поддаться панической атаке, – но это нелегко. Тем более, что я вызвала ее сама – я и эта клятая зеленая нить. Клянусь, если это будет зависеть от меня, я никогда больше к ней не прикоснусь.

– Все образуется, – шепчет Хадсон, уткнувшись лицом в мою щеку, пока продолжается камнепад. – Это не твоя вина.

– Да нет же, моя, чья же еще, – возражаю я, прильнув к его твердой груди и пытаясь унять дрожь в коленях.

– Нет, ты не виновата, – настаивает он. – Ведь никто не умеет ездить на велосипеде, когда садится на него в первый раз.

Части меня хочется сказать ему, что он ошибается, что использование зеленой нити ничем не отличается от использования всех остальных нитей внутри меня, но мы оба знаем, что это не так. Эта зеленая нить – нить полубожества – не похожа ни на что из того, чего я касалась прежде. Не похожа ни на что из того, что я чувствовала прежде.

Именно сознание этого в конце концов успокаивает мои нервы и сорвавшееся с цепи сердце и позволяет мне преодолеть дрожь в коленях, пока я делаю несколько медленных вдохов и долгих выдохов. Потолок перестает трещать, сосульки перестают падать, разлетающиеся обломки замирают на земле.

Когда оседает пыль – вернее, осколки льда, – Хадсон наконец отстраняется от меня. Должно быть, он испепелил все большие камни и ледяные глыбы, которые сыпались на нас, поскольку вокруг нет валунов, только сверху продолжают тихо сыпаться снежинки. Я вижу, что пещера Кровопускательницы лежит в руинах. А Флинт со всех сторон окружен огромными сосульками, имеющими по-настоящему угрожающий вид.

– О боже! – восклицаю я, подбежав к нему. – Прости, прости. Ты в порядке?

– Должен сказать, Грейс, что ты обрушила их метко. И слава богу, что так. – Он берет две самые большие сосульки, лежащие на земле вокруг него, и легко обращает их в пыль, затем делает то же самое с остальными. – Еще немного, и такая сосулька проткнула бы меня насквозь.

Он произносит это шутливо, но я во все глаза гляжу на последний ледяной кинжал, упавший всего в нескольких дюймах от его бедра. Мне становится не по себе, когда я осознаю, что одна из этих сосулек могла легко убить его, и это была бы моя вина. Ведь я не смогла держать под контролем ту силу, таящуюся в зеленой нити, я попыталась пустить ее в ход, хотя знала, что не готова.

Должно быть, все эти мысли ясно написаны на моем лице, потому что Флинт тихонько толкает меня в плечо.

– Да ладно, все путем, – говорит он. – Я крепче, чем выгляжу – ведь я как-никак дракон.

– Но ты же мог…

– Но этого не произошло. – Он широко улыбается мне. – К тому же разве ты не слышала? Драконы практически несокрушимы.

– Ключевое слово здесь «практически», – замечаю я.

– Не бери в голову, Грейс. Со мной все в порядке. – Я знаю, что на моем лице по-прежнему написано сомнение, потому что он говорит: – Клянусь.

– Кому ты клянешься? – спрашиваю я. – Богине хаоса?

Он смеется.

– Нет, она знает, что я ей не поклоняюсь.

Я едва не давлюсь смехом, оглядывая пещеру и проверяя, слышала ли Кровопускательница его слова.

– И что же нам делать теперь? – спрашивает Мэйси, когда Мекай помогает ей встать. Ее глаза округлены, огненные волосы растрепались.

– Бежать? – предлагаю я только наполовину шутя. Вряд ли Кровопускательницу может устроить то, что я сделала с ее пещерой.

Однако она, как ни удивительно, подходит ко мне и говорит:

– Есть такие вещи, от которых невозможно сбежать, Грейс. И к ним относится твоя сила.

Затем машет рукой, и ее гостиная принимает свой первоначальный вид.

– Значит, вот как? – Иден оглядывается по сторонам. – Один взмах вашей руки, и все опять выглядит отлично?

– Да, именно так, – соглашается Кровопускательница, также оглядевшись, на лице ее читается удовлетворение. – Хотя, по-моему, «отлично» – это слабо сказано, ты не находишь?

– А я-то думал, что она, напротив, выразилась слишком сильно. – Эти слова произносит незнакомый мужской голос, причем очень и очень сердитый. – Хотя мы с тобой редко в чем-то соглашаемся, не так ли, Кассия?

Глава 50. Думал, ты в сказку попал?

Я смотрю на Хадсона и Джексона и одними губами произношу:

– Кассия? – Но видно, что они так же озадачены, как и я – Джексон качает головой, а Хадсон небрежно пожимает плечами, – после чего мы все поворачиваемся к обладателю этого голоса, эхо которого все еще отражается от стен пещеры.

Я потрясена. Потому что голос принадлежит высокому взбешенному старику в ярко-бирюзовых пляжных шортах, темно-синих ластах и солнечных очках с линзами ярко-синего цвета. Волосы у него точно такие же, как у Эйнштейна – длинные, серебристые, небрежно зачесанные назад, в ушах серьги, в сосках – ничего себе – пирсинг, а на одной руке красуется большая татуировка, изображающая лестницу, которая проходит над водой и ведет к затейливым полуразрушенным напольным часам. И вид у него при этом совершенно разъяренный.

– Не вини меня, Джикан, – говорит Кровопускательница – Кассия? – скучающим тоном. – Трудно воспринимать тебя всерьез, когда ты так упорно везде демонстрируешь соски с пирсингом.

– Я же был на пляже, – отвечает он, показывая на маску для подводного плавания и трубку, словно мы могли не заметить его пляжные шорты и ласты. – На Гавайях. Впервые за пятьсот лет.

– Тогда мы не станем задерживать тебя. – Она закатывает глаза – Я уверена, что у тебя там есть захватывающие занятия, например, подсчет песчинок на берегу.

Он щурит глаза.

– Я плавал с маской и трубкой. Там были кораллы. И чудесные рыбки. И дельфин.

– В таком случае я не понимаю, почему ты пребываешь в таких расстроенных чувствах. – Кровопускательница смотрит на него с такой насмешливой улыбкой, какой я прежде у нее не видела. – Ведь в глубине Сахары такого не увидишь.

– Да, не увижу, – выдавливает он из себя. – К этому-то я и веду.

– Тогда тебе надо брать отпуск почаще, – невозмутимо говорит она. – Надо думать, это улучшило бы твое настроение.

– Да, но нельзя же нам всем бездельничать целыми днями в наших личных ледяных пещерах, придумывая способы надуть вселенную, ты не находишь? У некоторых из нас есть настоящая работа, которую нужно делать. – Он усмехается, подойдя ближе. – Благодаря таким, как ты.

– Вообще-то никто не просил тебя о помощи. – Кровопускательница делает несколько шагов к нему, и я думаю, что эти двое сейчас похожи на парочку профессиональных стрелков на Диком Западе, готовящихся затеять перестрелку. Если бы они вдруг выхватили пистолеты и нацелили их друг на друга, я бы ничуть не удивилась.

– Может, ты меня о ней и не просила, – говорит он, хмуро оглядывая комнату, которая снова выглядит безупречно, – но она тебе определенно нужна.

С этими словами он опускает руку в карман своих ядовито-бирюзовых пляжных шортов. Я готовлюсь к тому, что сейчас он достанет какое-то оружие, и по тому, как Хадсон заслоняет меня, видно, что он думает о том же. Но вместо этого Джикан вынимает золотые старомодные карманные часы. Самые что ни на есть настоящие – с цепочкой и затейливо украшенной крышкой.

– О, я понял, – говорит Флинт. – «Джикан» – это по-японски «время». Клево.

– Довольно разговоров. – Джикан поднимает свои часы. – Вот вам хорошая идея: почему бы нам одним выстрелом не убить два вопроса?

– Думаю, вы хотели сказать – «двух зайцев», – поправляет его Флинт.

Джикан поворачивается к нему, подняв брови над краями своих солнечных очков.

– Эта поговорка, – поясняет Флинт – и надо отдать ему должное, ничуть не смущается, несмотря на весьма грозный взгляд Джикана, – звучит по-другому. Одним выстрелом убить двух зайцев, а не два вопроса.

– Ну, разумеется, дракон считает, что мы должны убить двух зайцев. Это ваш ответ на все. Хотя я не понимаю, что вы имеете против зайцев. Ведь, если подумать, это такие безобидные существа.

У Флинта округляются глаза.

– Я не… Я не говорю, что мы должны убивать…

– Перестань болтать. У меня от тебя болит голова. – Джикан переводит взгляд на меня. – Ты уже закончила?

Закончила? Да ведь я еще и не начинала.

– Почему вы говорите так грубо…

– Почему ты задаешь так много вопросов, каменная малявка? – парирует он. – Для куска скальной породы ты слишком любопытна.

– Для куска скальной породы? – возмущенно повторяет Джексон. – Какого черта…

– Заткнись, несчастный гот. Никто не хочет слушать тебя, и ни у кого нет времени на очередную твою истерику.

Не знаю, чем именно давится Джексон: своим возмущением или слюной, но в любом случае звук, который он издает, напоминает нечто среднее между криком умирающего носорога и брачным зовом бегемота.

– Извините? Что вы сказали?

Джикан сощуривает глаза.

– Во-первых, нет. Во-вторых…

– Что нет? – резко спрашивает Джексон.

– Нет, я не извиню тебя. Это очевидно. А во-вторых, я никогда не повторяю того, что сказал. – Он качает головой и угрожающе бормочет: – Ох, уж эти мне вампиры. Они смехотворно хрупки.

Джексон выглядит так, будто его вот-вот хватит удар, если бы у вампиров они бывали. Хадсон же, судя по всему, одновременно позабавлен и восхищен вызывающим поведением Джикана. Впрочем, когда речь идет о Хадсоне, никогда нельзя точно сказать, что именно происходит в его голове.

– Кто этот малый? – спрашивает Джексон.

– Этого я не знаю, но думаю, он мог бы стать моим героем, – говорит Хадсон. – Несчастный гот.

Джексон поворачивается к нему, как бы говоря: «какого черта?» – но прежде чем он успевает что-то сказать, Джикан продолжает:

– Итак, мальчики и девочки, вы уже закончили задавать вопросы? Потому что каким бы увлекательным ни было ваше невежество, через час у меня намечена гавайская вечеринка, а мое любимое блюдо – это пои, которое готовят из корня таро. Так что давайте займемся делом.

– Каким делом? – спрашиваю я.

Он опускает свои солнцезащитные очки, и я вижу его горящие глаза цвета красного дерева.

– Таким, в котором я исправлю то, что наворотили Кассия и ты. Не понимаю, почему тебе, Кассия, надо обязательно вставлять свой нос в мои дела, но я бы хотел, чтобы ты перестала это делать.

– Совать. Может, вы запи… – вворачивает Флинт.

– 3,14159 и так далее до конца, э-э, меня, – рассеянно отвечает он. – Почему?

– Я хочу сказать, правильно будет «совать свой нос в мои дела»…

У Джикана делается оскорбленный вид.

– Уверяю тебя, юный дракон, у меня нет никакого желания совать мой нос в твои дела или куда-то еще.

– Это просто такое выражение… – начинает Флинт.

– Все вы так говорите. – Он прочищает горло. – Теперь приступим. К тому, чтобы исправить последнюю аварийную ситуацию, созданную Грейс.

– Последнюю? – спрашиваю я, решив не обращать внимания на то, что мой голос сейчас больше похож на писк. – И сколько же всего было таких аварийных ситуаций?

– Ты хочешь сказать помимо той катастрофы, которую ты устроила в конце ноября? – насмешливо спрашивает он.

– А что случилось в конце ноября… – Я замолкаю, когда до меня доходит, что он имеет в виду. – Погодите. Кто вы?

– Бог времени. – Хадсон произносит это скучающим тоном. – И полагаю, он зол, потому что Кассия…

– Я не разрешаю тебе называть меня так, – говорит Кровопускательница сквозь зубы.

Хадсон не удостаивает ее вниманием и спокойно продолжает:

– Она просто остановила время, а затем оно рвануло.

– Да, вот именно. – Джикан качает головой. – Но, к счастью для тебя, я всегда начеку, чтобы исправить дело. Однако в такие большие временные трещины сюда могут проникнуть всякие ужасные твари.

Тут есть о чем подумать, но с чего начать? Что это значит – временные трещины, возникшие из-за меня?

Фантастика.

У меня все сжимается внутри, и я говорю себе: дышать. Просто дышать. Потому что Джикан говорит, что он может исправить то, что я повредила – что бы это ни было, – и мне надо просто принять его слова на веру, иначе мне снесет крышу. Я никогда не прощу себе, если случайно разморозила Армию горгулий и теперь они умрут.

Разумеется, если я поверю ему, было бы неплохо знать наверняка, что он на самом деле есть тот, кем его считает Хадсон. Надеюсь, что это правда, очень, очень надеюсь, потому что я не знаю, кому еще можно доверить исправление всего того, что наворотили Кровопускательница и я.

Как странно – еще в прошлом году я бы посмеялась, скажи мне кто-то, что существует бог времени, а сейчас я молюсь не только о том, чтобы он и правда существовал, но и о том, чтобы он сейчас находился здесь, передо мной. Разумеется, в те времена я считала, что вампиры и человековолки встречаются только в романах и кино.

– Вы действительно Бог времени? – опередив меня, спрашивает Мэйси, заговорив впервые с тех пор, как сюда явился Джикан.

Он вздыхает.

– Сам я предпочитаю, чтобы меня называли Историком, но да, это мое официальное звание.

Флинт смеется.

– Вы говорите так, будто это работа.

– Я же сказал, что это мой первый отпуск за пятьсот лет. Что тут непонятного? – Он опять потрясает своей маской для подводного плавания. – Если то, что я делаю – тружусь без перерыва с начала времен – это, по-твоему, не работа, то я не знаю, что вообще можно называть работой.

– Да, кстати… – Джикан кладет свою маску на журнальный столик Кровопускательницы и жестом указывает на диван. – Сделай милость, сядь и не путайся у меня под ногами. Это тонкая работа.

– Что именно вы собираетесь делать? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам в попытке понять, о чем он говорит. Все кажется мне нормальным, но ясно, что это не так, раз Бог времени – то есть, извините, Историк – решил прервать свое подводное плавание, чтобы явиться в пещеру на Аляске.

Мгновение кажется, что сейчас он скажет какую-то колкость, но в конце концов он только вздыхает и делает нам знак подойти.

Джексон вскидывает руку, останавливая нас, и идет первым, что кажется мне одновременно и смелым, и безрассудным. Но не успевает он сделать и пары шагов, как Историк закатывает глаза и говорит:

– Не ты. Она.

Часть меня надеется, что он говорит о Кровопускательнице. Но даже до того, как он снова опускает свои очки и вперивает в меня лазерный взгляд своих карих глаз, я понимаю – он имеет в виду меня. Ведь это я могла бы добавить «повреждение времени» к арсеналу своих трюков.

Я нехотя выступаю вперед и нисколько не удивляюсь, обнаружив, что Хадсон оказался прямо за мной.

– Я сказал…

– Я знаю, что вы сказали, – спокойно отвечает Хадсон. – Но если вам нужна она, то вместе с ней вы получите и меня. Мы двое – это что-то вроде комплексного предложения.

На сей раз Историк срывает с себя очки и устремляет на Хадсона свирепый взгляд, пытаясь заставить его опустить глаза. Хадсон, разумеется, тоже уставляется на Историка и сверлит его глазами, эта дуэль тянется, кажется, целую вечность. Затем ни с того ни с сего Хадсон спрашивает:

– Вы не чувствуете запах тоста?

– Тоста? – изумленно повторяет Историк.

Моя пара пожимает плечами.

– Я никак не могу понять, хватил ли вас удар или вы просто впали в транс, вот и решил проверить.

В глазах Историка отражается удивление, которое быстро сменяется досадой. Он щелкает пальцами.

И Хадсон исчезает.

Глава 51. Строчка на ткани времени спасает мою задницу

Мы все потрясенно застываем. Затем Кровопускательница говорит:

– Почему до этого не додумалась я сама?

– Что вы сделали? – резко спрашиваю я. – Куда он подевался?

– Где мой брат, вашу мать? – Джексон бросается к Историку. – Что вы сделали с ним?

– Ничего особенного по сравнению с тем, что с ним сделал ты сам, – спокойно отвечает Историк. – Или ты бы хотел, чтобы мы об этом просто забыли?

– Вы настоящий говнюк, вы это знаете? – рычит Джексон.

В ответ Историк поднимает руку и сводит вместе большой и средний пальцы, как будто собирается щелкнуть ими опять.

Джексон замирает, его руки сжаты в кулаки, на челюсти ходят желваки.

– Перестаньте! – говорю я им – не только Джексону и Историку, но и нашим друзьям, которые тоже придвигаются ближе. Потому что попытаться атаковать Историка вполне в их стиле. Я встаю перед ним и спрашиваю:

– А вы не могли бы вернуть его?

Он склоняет голову набок, будто обдумывая мою просьбу, затем отвечает:

– Не знаю. Мне вроде как нравится, когда его нет.

Он играет со мной, как кот с мышью, и это бесит меня. Правда, в этой ситуации меня бесит вообще все. Но я прикусываю внутреннюю поверхность щеки и говорю как можно вежливее, хотя это все равно звучит как приказ:

– Пожалуйста, отпустите его.

Он поднимает бровь.

– Ты же не думаешь, что я буду выполнять приказы малолетнего полубожества вроде тебя.

– Думаю, это зависит от обстоятельств.

– От каких же?

Я расправляю плечи и заталкиваю страх и панику поглубже. Быстро вознеся молитву вселенной, я отвечаю:

– От того, действительно ли вы хотите попасть на эту гавайскую вечеринку.

Сделав глубокий вдох, я хватаюсь за свою зеленую нить и сжимаю ее так крепко, как только могу.

Комнату оглашает громкий треск.

– О черт, – бормочет Флинт за моей спиной.

– Грейс, перестань! – кричит Мэйси, стоящая там же. – Не надо.

Но я продолжаю сжимать нить, глядя Историку в глаза и молясь о том, чтобы он не понял, что, когда я держу зеленую нить, у меня сносит крышу, а мое тело наполняется энергией, которой я совершенно не умею управлять. Эта сила чертовски пугает меня.

Когда в комнате раздается новый зловещий треск, уголки моих губ начинают приподниматься, и я понимаю: эта сила страшит меня не из-за разрушений, а потому что мне это нравится. И это внезапное осознание вызывает у меня еще больший страх.

К счастью, заметив мою широкую улыбку, он щелкает пальцами, и – раз! – Хадсон появляется снова.

– О боже. – Я тут же отпускаю нить. В пещере все успокаивается, и я еще никогда так не радовалась тому, что кому-то предстоит гавайская вечеринка.

Хадсон обвивает меня рукой, и в отличие от того раза, когда он даже не подозревал, что был заморожен, на этот раз он, похоже, отлично знает, что проделал Историк. Но, как ни странно, это, похоже, ничуть не расстраивает его. Напротив, он расплывается в улыбке.

– Где… – начинаю я, но он качает головой и быстро целует меня в лоб.

Затем, держа меня за руку, он поворачивается к Историку.

– Это было клево, приятель. Спасибо.

– Это не должно было… – Джикан замолкает и качает головой. – Впрочем, неважно. Давайте просто приступим к работе прежде, чем твоя подружка откроет кротовую нору.

– Я что, могу это сделать? – в ужасе спрашиваю я.

– Она что, может это сделать? – одновременно со мной спрашивает Хадсон, однако, похоже, Историк нас дразнит. Что выводит меня из себя. Не знаю, что такого есть в этом Боге времени, но Хадсон питает слишком уж большой интерес к тому, на что он способен, вместо того, чтобы беспокоиться о том, что он может сделать с нами.

– Это просто юмор, связанный с временем, – говорит Историк. – И нет, она однозначно не может этого сделать.

– Так что же я повредила? – спрашиваю я, чтобы сменить тему, и придвигаюсь к нему, несмотря на то, что голос в моей голове – голос, не принадлежащий Алистеру – вопит мне, чтобы я бежала со всех ног. – И как вы собираетесь это исправить?

Джикан обходит комнату, всматриваясь в потолок, который снова приобрел безупречный вид – по крайней мере, насколько это возможно в ледяной пещере, – и я решаю, что он мне уже не ответит. Но после того, как он четыре раза обходит один и тот же угол, он подзывает меня.

На сей раз я подхожу одна, бросив на Хадсона предостерегающий взгляд, когда он пытается пойти со мной. Сейчас мне не до его вечного стремления всегда и везде доказывать свою крутость.

– Ты это видишь? – спрашивает Историк, показывая на самый верх пещеры.

Я щурюсь, но не могу разглядеть ничего, кроме камня и льда.

– Нет.

Он разочарованно вздыхает.

– Что ж, возможно, в следующий раз. – Он делает паузу и сердито смотрит на меня. – Хотя, думаю, следующего раза не будет. – Он снова достает свои карманные часы.

– Погодите! – восклицаю я, всматриваясь в потолок еще пристальнее. – Что именно я должна там увидеть? – Мне необходимо, чтобы он мне это сказал, на тот случай, если я снова нарушу нормальный ход времени.

– Ты либо видишь это, либо нет. – Он пожимает плечами. – И если нет, то тебя невозможно этому научить.

С этими словами он открывает крышку своих карманных часов и поднимает их. Он выше меня, так что я не вижу циферблат. Я не вижу вообще ничего, кроме странного голубого свечения, исходящего от циферблата. Это свечение образует круг вокруг него, а затем и вокруг всех нас, и этот круг становится все шире.

Когда оно охватывает всю комнату, Историк загребает ладонью то, что выглядит как горсть света. И кидает ее прямо в потолок – в то самое место, которое он показывал мне.

Я напрягаюсь, ожидая чего-то вроде взрыва – похоже, в последнее время вещи взрываются все время, – но происходит другое: голубой свет обволакивает часть потолка, а затем распространяется все дальше.

– Значит, вот как вы чините трещину во времени? – шепчет Мэйси. – С помощью света?

– Вообще-то это происходит немного сложнее, – отвечает Историк.

Он щелкает пальцами, и в его руке появляется самая большая пара вязальных спиц, которые я когда-либо видела. Он щелкает пальцами снова, и пещеру оглашают звуки песни «What a Time»[6] Джулии Майклс и Нила Хорана.

Теперь Хадсон стоит с одной стороны от меня, а Мэйси с другой. Я смотрю на них обоих, проверяя, понимают ли они, что происходит – ведь Историк определенно не из фанатов поп-музыки, – но они так же озадачены, как и я. Особенно, когда звучит припев и Историк начинает мотать головой и напевать с закрытыми глазами, не прекращая с невероятной быстротой вязать воздух перед собой.

– Вы все тоже это видите? – шепчет Флинт. – Или таблетки от боли, который я принимаю, вызывают у меня глюки?

– Твои таблетки не могут вызывать глюки, – фыркает Иден.

– Значит, это происходит на самом деле? – Флинт потрясен.

– И на том спасибо, – говорит Мекай.

В этот миг Историк открывает глаза и видит, что мы все пялимся на него.

– Что? – спрашивает он, пока припев песни звучит на бесконечном повторе. – Это хит.

Он снова закрывает глаза и начинает мотать головой в такт нескончаемому припеву. И хотя мне очень нравится эта песня «One Direction» – всегда, но, прослушав припев около 311 раз подряд, даже мы с Мэйси готовы просить пощады.

Однако Историк продолжает безмятежно мотать головой и все вяжет, вяжет и вяжет. На его вязальных спицах нет пряжи, там вообще ничего нет, но он продолжает двигать ими в такт музыке, пока наконец – прямо в середине 312-го повторения припева – не останавливается.

Музыка обрывается, и он, подняв свои вязальные спицы, провозглашает:

– Вуаля!

Сначала я думаю, что он начисто забыл про нас, ведь он больше пяти минут вязал пустоту с таким видом, будто нас здесь нет, но тут я замечаю их – тончайшие, как осенние паутинки, нити, парящие в голубом свете, который его окружает.

– Что это? – спрашиваю я, протянув руку, чтобы пощупать одну.

Но я тут же отдергиваю ладонь, потому что Историк резко бьет меня спицами по пальцам.

– Это пряди времени, которых не должны касаться руки малолетнего полубожества вроде тебя, – говорит он. – Так будет и дальше.

– Какие пряди? – спрашивает Иден, подавшись вперед, чтобы лучше рассмотреть их. – Я ничего не вижу.

– Я тоже, – соглашается Мэйси.

– Да вот же они, – говорю я, показывая на нити рядом, но не касаясь их. Костяшки моих пальцев все еще саднят.

Но мои друзья сбиты с толку. Даже Хадсон качает головой и говорит:

– Мы ничего не видим, Грейс.

– Но они же здесь. – Я тру глаза и смотрю на нити снова, чтобы убедиться, что Историк не разыгрывает меня. Но нет, он меня не разыгрывает. Они здесь, прямо перед нами.

– А теперь полюбуйтесь вот на это, – говорит Историк и начинает крутить спицы между пальцами, как барабанщик барабанные палочки.

– Вечно ты пускаешь пыль в глаза, – замечает Кровопускательница и картинно закатывает глаза.

Он фыркает.

– Кто бы говорил.

Затем он тычет одной спицей вперед, поддевает кончиком длинную полосу нитей и, приподняв ее, начинает вертеть над своей головой. Он вертит ее, вертит, а затем просто отпускает.

И тут же нити разлетаются по всей комнате – по потолку, стенам и – что вселяет в меня страх – летят ко мне и моим друзьям. Мне кажется, что они сейчас обовьются вокруг нас, возможно, даже свяжут нас по рукам и ногам, но происходит еще более странная вещь – эти нити проносятся прямо сквозь нас.

Я ощущаю их под кожей, чувствую, как они проходят через мышцы, жилы и кости. Это не больно, но невыразимо странно – как будто сквозь меня пролетают тысячи стрекоз. Но, повернувшись к Хадсону, чтобы посмотреть, не больно ли ему, я обнаруживаю, что он стоит как столб и ни о чем не подозревает.

У Мэйси, Джексона, Флинта и остальных такой же вид. Им невдомек, что Историк только что протолкнул эти штуки, чем бы они ни были, сквозь их кожу.

Несколько секунд – и странные ощущения прекращаются. Сама не своя, я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что случилось, и обнаруживаю, что нити прошли сквозь нас. Теперь я вижу их за Мэйси и Хадсоном – они продолжают летать по комнате.

– Я впечатлен, – говорит мне Историк. – Я не знал, сможешь ты увидеть их или нет. Но, похоже, ты девчонка что надо.

– В каком смысле? – недоумеваю я. – И почему остальные не могут видеть эти нити?

– Какие нити? – спрашивает Флинт, и в его голосе снова звучит злость – это стало для него нормой.

Историк картинно закатывает глаза.

– На это способны только боги, – говорит он мне, как будто это все объясняет.

Прежде, чем я успеваю спросить что-то еще, он снова начинает крутить между пальцами свои спицы, словно это барабанные палочки – и они вдруг исчезают. Забудьте вздорного старика, проводящего время на пляже – теперь я начинаю думать, что Историк – несостоявшаяся рок-звезда.

– А что теперь? – спрашиваю я, потому что до сих пор ничего не увидела в правом верхнем углу пещеры, на который он смотрел прежде.

– Теперь? – Он вскидывает брови. – Теперь надо подождать.

– Подождать? – спрашивает Джексон. – Чего?

Историк ухмыляется, и почему-то эта его ухмылка выглядит еще более грозно, чем недовольно нахмуренные брови.

– Скоро увидишь.

Глава 52. Я и теория Большого взрыва

Я не знаю, что означает это его «скоро увидишь», но это явно не предвещает ничего хорошего. Особенно, когда он продолжает:

– А до тех пор, Грейс, нам надо поговорить.

– Поговорить? – У меня все обрывается внутри. – О чем?

– О твоей новообретенной силе. Ты не можешь просто пускать ее в ход, когда тебе вздумается, ведь это не какой-то там блудящий огонек.

– Блудящий огонек? – недоуменно повторяю я. – При чем тут блуд?

– Думаю, он имеет в виду блуждающий огонек, – тихо поясняет Хадсон.

– Хорошо, ладно, но я все равно не понимаю. – Я качаю головой. – Ведь время во всем мире заморозила не я. – Я показываю на Кровопускательницу. – Это сделала она.

– Но ведь именно ты прорвала ее волшебство, как ребенок, который расшалился в кондитерской лавке, и проделала дыру во времени.

– Я тоже не хочу, чтобы это снова случилось. Я даже не знаю, как это случилось, – оправдываюсь я, ломая руки.

– Это потому, что ты совсем не представляешь себе, как контролировать свою силу. Ты не знаешь даже самых азов.

– Перестань кошмарить это бедное дитя, Джикан, – укоряет его Кровопускательница, затем поворачивается ко мне и говорит: – Он просто не хочет признавать, что мы можем контролировать время, ведь он так кичится тем, что он Бог времени. – Она произносит это так, будто он выдумал это звание и она просто подыгрывает ему.

– Ты не контролируешь время, Кассия. – Джикан ощетинивается, и они снова начинают играть в гляделки, как два стрелка на Диком Западе. И, похоже, Кровопускательница побеждает в этой игре, поскольку в конце концов его плечи опускаются, и он признает: – Хаос может контролировать направление времени. Но больше ничего.

– Погодите. Значит, я могу путешествовать во времени? – спрашиваю я, впервые ощутив волнение и радость от того, что я полубожество. Мне бы хотелось отправиться в прошлое и познакомиться с Кафкой, чтобы спросить его, почему его герой превратился именно в таракана. Мне потом несколько недель снились кошмары.

Джикан выпрямляется во весь рост и объявляет:

– Только Бог времени может оседлать эти волны.

Это звучит так нелепо, что у меня вырывается смешок.

– Мы можем контролировать течение времени, Грейс, – объясняет Кровопускательница.

Джикан кивает.

– Время течет от порядка к энтропии, и в этом смысле ты, как полубожество хаоса, можешь в какой-то мере запускать и останавливать его, но на этом все. И если у тебя есть мозги, ты никогда не станешь этого повторять, потому что в следующий раз, когда я приду исправлять твои ошибки, я уже не буду вести себя так мило.

Выходит, на этот раз он вел себя мило?

– Но если она только и может, что «запускать и останавливать время», – говорит Хадсон, изобразив руками кавычки и подмигнув мне, – что, на мой взгляд, звучит весьма впечатляюще, то как же она проделала в нем дыру?

Джикан поворачивается к Кровопускательнице, и они переглядываются, будто ведя безмолвный разговор, потому что через некоторое время он тяжело вздыхает. Затем говорит:

– Она просто сделала это, и все. И, как я упоминал, во временные трещины могут проникнуть всякие неприглядные вещи.

– Что значит неприглядные? – спрашиваю я, чувствуя, как по моей спине пробегает холодок. – О какой черной магии мы говорим?

– Не вся она черная, она просто вызывает проблемы – для меня, для Кассии и в конечном итоге для тебя самой. – Он оглядывает гостиную Кровопускательницы и качает головой. – Ага, вон та волна предназначена для меня одного. Но прежде я хочу тебя предостеречь. – Он сверлит меня глазами. – С временем нельзя шутить никому и меньше всего полубожеству, еще не выбравшемуся из пеленок. Если ты сделаешь это опять, я закончу перемирие с твоей бабушкой и разморожу твоих сородичей.

Я ахаю. Как ахают все остальные – все, кроме Хадсона, который только буравит Историка взглядом. Фактически он угрожает истребить весь мой вид, если я не буду соблюдать правила, что чертовски грубо.

– Я не могу вам этого обещать! Ведь я даже не знаю, каким образом я сделала то, что сделала и что заставило вас явиться сюда.

Хадсон пытается обвить рукой мои плечи, но сейчас меня не нужно утешать. Я взбешена. Я упираю руки в бока и вздергиваю подбородок.

– Если вы не хотите, чтобы я трогала эти ваши драгоценные пряди времени, то помогите мне спасти мой народ. Потому что, если вы этого не сделаете, если вы готовы смотреть, как гибнут тысячи людей, лишь бы что-то доказать, то я буду хреначить время каждый день. И вам придется вязать до посинения, исправляя все, что я натворю.

Я делаю несколько быстрых вдохов и выдохов, мои руки дрожат – ведь я только что взяла бога на слабо, и наверняка он сейчас сокрушит меня.

– Грейс… – Кровопускательница пытается успокоить меня, но я слишком взвинчена.

– Нет! – отрезаю я. – Я говорю серьезно. Почему бы вам, богам, хотя бы раз не выложить всю правду? Почему бы не попытаться сказать все, что нам надо знать, вместо того чтобы заставлять нас блуждать в потемках, пока кто-то не погибнет? Я готова сделать то, что сделать необходимо, но мне осточертело смотреть, как люди, которых я люблю, погибают или получают увечья потому, что никто никогда не сообщает нам всех деталей. Так что, если вы хотите снова увидеть дельфина, скажите нам, как спасти мой народ.

Я делаю еще несколько глубоких вдохов и медленных выдохов, и Хадсон добавляет:

– Она права. – Затем он заходит еще дальше, потому что это Хадсон, и он всегда поддерживает меня. – Вы можете разозлиться и щелчком пальцев перенести нас на другой уровень бытия, но это не отменит того факта, что Грейс права. Кровопускательница говорит, что она должна просто использовать свою зеленую нить, но вы же видите, что происходит, когда Грейс касается ее. Беспредел.

– Это потому, что она не настоящее божество хаоса, а сосунок. Так что пусть перестанет трогать свою зеленую нить, пока не созреет, – говорит Джикан таким тоном, будто это очевидно.

– Я. Не. Сосунок. – Во мне закипает злость.

Но Джикан закатывает глаза.

– Я не называл сосунком тебя саму, но ты юное, незрелое полубожество, хотя мне не очень-то понятно, как такое возможно. – Он поворачивается к Кровопускательнице. – Это сделала ты? Ты помешала ее божественности расти и созревать?

От этого вопроса кипящий во мне гнев превращается в лед, и я медленно поворачиваюсь к ней.

– Это сделали вы?

Она качает головой.

– Нет, дитя мое, не я. Я освободила твою магическую силу в тот день, когда твоя мать явилась ко мне, нося тебя под сердцем. Кто-то другой не давал расти зерну твоей магической силы – до недавнего времени. Она у тебя есть, но она молода, дика и голодна. Это хаос чистой воды, не имеющий направления и не поддающийся контролю. – Она разочарованно качает головой. – Она будет расти, если ты дашь ей время, но, к сожалению, теперь ясно, что ты еще недостаточно сильна, чтобы с ее помощью избавить Армию горгулий от яда.

Я сдаюсь. Я так боялась того, что может произойти, если я коснусь зеленой нити. А оказывается, ровным счетом ничего.

Но Хадсон не готов опустить руки.

– По-вашему, то, что Грейс сделала в этой пещере, говорит о ее слабости? Да ведь, по словам Джикана, она смогла проделать дыру в самом времени. И вы все равно утверждаете, что ей надо стать сильнее?

– Это всего лишь крохотная частица того, на что Грейс будет способна в будущем, – отвечает Кровопускательница, и в голосе ее звучит гордость. – Но прежде, чем она научится бегать, ей надо научиться ходить.

– Вообще-то есть один способ… – начинает Джикан, но Кровопускательница перебивает его.

– Нет.

Между Историком и Кровопускательницей опять происходит безмолвный разговор, после которого она мотает головой, а он пожимает плечами. Во мне опять просыпается злость на нее, и я цежу сквозь зубы:

– Значит, вы не хотите, чтобы он рассказал мне, как спасти мой народ? Народ вашей пары?

– Ты не сможешь этого сделать, Грейс. Только не так. У тебя еще недостаточно силы. – Если судить по ее тону, ей и впрямь не все равно, что со мной произойдет, но мне плевать. Во времени заморожены тысячи горгулий, горгулий, которые никогда не повзрослеют, не родят детей, никогда не смогут жить полной жизнью, если кто-то не спасет их. Может, мне кажется, что я не готова быть королевой этой Армии, но я – это все, что у них есть, и будь я проклята, если не попытаюсь их спасти, чего бы мне это ни стоило.

– Спасибо за то, что вы так недооцениваете меня, Grand-mere, – говорю я, растягивая слова, и при этом ухмыляюсь так же, как, наверное, ухмылялся Сайрус тысячу лет назад.

Должно быть, я задеваю ее за живое, потому что она встречается со мной взглядом, и в ее ярко-зеленых глазах я вижу стыд. Затем она поворачивается к Джикану и говорит:

– Скажи ей.

Он складывает руки на груди.

– Вообще-то есть одна штука, способная нейтрализовать яд, убивающий богов. Это противоядие от всех ядов, которое называется Слезами Элеоса. – Он качает головой. – Но Кассия права. Добраться до их единственного источника невозможно.

– А что они могут делать? – спрашивает Иден. – Как ими пользоваться?

– И как их найти? – добавляет Флинт.

– Если выпить этот антидот, он возрождает жизнь, – отвечает Историк. – Если ты хочешь спасти эту армию, просто дай ему обволочь нити твоих горгулий. Что же до того, где его найти… то это, разумеется, можно сделать в Сент-Августине, Флорида.

– Флорида? – повторяю я, не веря своим ушам. – Противоядие от самого сильнодействующего яда на Земле находится во Флориде?

– А чего ты ожидала? Что оно находится на горе Олимп?

Он говорит это так, что местонахождение противоядия во Флориде начинает казаться мне чем-то естественным.

Он встает и обводит пещеру удовлетворенным взглядом.

– Все исправлено, а до моей гавайской вечеринки остается еще целых десять минут. Я справился быстро. Как всегда.

– Погодите, и это все? – изумляется Мэйси. – Вы скажете нам только это? Что мы должны отправиться в Сент-Августин, Флорида?

– Да, и еще я скажу, чтобы вы были осторожны. То, что вам необходимо, предназначено не для людей и не для полубожеств-сосунков – то есть, э-э – для юных полубожеств. Это противоядие охраняет древнее могучее существо, в арсенале которого есть только одно оружие – смерть, – потому что разве есть лучший способ охранить жизнь, чем ее противоположность? С этим существом нельзя договориться – и его нельзя победить.

– Ну, похоже, это пара пустяков, – шутливо изрекает Флинт.

– Будь это так, этим бы занялись все, – говорит Историк, и он, конечно же, прав. – А теперь мне пора.

Прежде, чем я успеваю придумать ответ, он протягивает руку к проему, который создал в воздухе, и берется за одну из тончайших нитей.

И тут же все погружается в черноту.

Глава 53. Шопинг до упаду

– Где мы? – спрашивает Мэйси, когда темнота рассеивается так же мгновенно, как она наступила, и мы видим, что перенеслись в другое место.

– Не знаю, – отвечает Иден, окидывая взглядом несколько небольших построек и дорогу, вымощенную булыжником. – Но тут довольно клево.

– Что может быть клевого в кучке старых зданий? – презрительно бросает Флинт. Но он тоже оглядывается по сторонам, как и все мы.

К счастью, вокруг еще темно, поскольку солнце только собирается показаться из-за горизонта. Значит, Хадсону можно быть тут – во всяком случае, еще какое-то время, что радует, ведь я по-прежнему понятия не имею, куда мы попали. Ясно только одно: Флинт прав – нас и правда окружает несколько старых зданий.

Небо окрашено в темно-фиолетовый цвет, как бывает перед рассветом, но то место, где мы стоим, освещено газовыми фонарями. Мы находимся на узкой пешеходной улице, змеящейся между старыми зданиями с деревянными балконами, на которых горят огоньки. На каждом этаже каждого здания висит вывеска, и тут до меня доходит, что мы находимся на старинном рынке.

Справа и слева от нас располагаются шоколадная лавка, антикварный магазин, магазин шляп и букинистический магазин, при виде которого у меня начинают чесаться руки, а немного дальше мы видим ресторан, симпатичный старомодный паб и магазин игрушек. Сейчас окна всех этих заведений темны, поскольку еще очень рано, но в другое время, когда жизни сотен учеников Кэтмира и всего моего вида не будут висеть на волоске, я бы с удовольствием вернулась сюда и побродила по этому рынку.

Однако сейчас нам нужно выяснить, где мы.

Когда я говорю это своим друзьям, Мэйси показывает на ближайшую вывеску и отвечает:

– Мы в Сент-Августине, Флорида.

– Значит, то же самое он проделал и с тобой? – спрашиваю я Хадсона, когда в конце улицы мы обнаруживаем карту. – Просто перенес тебя в другое место?

– В другое место, в другое время. Я был впечатлен.

– Поэтому ты и не был раздражен, когда вернулся обратно? – Я качаю головой. – Да, судя по твоему виду, ты был впечатлен, но я не могла понять почему, если он щелчком пальцев выключил тебя из бытия.

– Он не выключил меня из бытия, а перенес на крошечный остров, где вот-вот должно было взойти солнце. – Когда у меня округляются глаза, Хадсон смеется. – Да, это была определенная угроза, но я чувствовал ее.

– Итак, теперь мы знаем, что находимся в Сент-Августине, – говорит Мэйси, показывая на верх карты, где красуется надпись: «ИСТОРИЧЕСКИЕ МАГАЗИНЫ СЕНТ-АВГУСТИНА». – Но что нам делать дальше?

– Выяснить, где тут находится «магазинчик древнего и могучего волшебства»? – прикалывается Флинт.

– Не говоря уже о том, что скоро станет светло, – добавляю я, взглянув на небо. – Хадсону необходимо убраться отсюда до того, как взойдет солнце.

– Что ему действительно необходимо, так это перестать пить твою кровь, чтобы мы могли заняться делом, – бормочет Иден.

Я опускаю голову, чувствуя, как горят мои щеки. Наверное, она права, но от того, что она укоряет меня при всех, мне становится ужасно неловко. Оказывается, то, что вампиры, испившие человеческой крови, не могут следующие пару дней выходить на солнечный свет, чертовски неудобно. И водолазки тут не помогут – Хадсону нужен костюм химзащиты, а мне… мне сейчас хочется спрятаться в какой-нибудь глубокой норе.

Хадсон обнимает меня рукой за талию и притягивает к себе.

– Что нам необходимо, – говорит он с самым великосветским британским акцентом, – так это не позволять богам играть с нами.

– Да, но поскольку в ближайшее время это нам не светит, я согласен с Иден, – отзывается Джексон. – Так что перестань пить ее кровь. Хотя бы на время.

– Кто бы говорил, – язвит Флинт. – Притом без всякой задней мысли, да Джекс?

Если такое возможно, мои щеки краснеют еще гуще. Мне сейчас хочется одного – выяснить, что именно нам нужно найти в Сент-Августине, и сделать это до того, как солнце поджарит мою пару. А после этого я хочу сесть где-нибудь с Флинтом, крепко обнять его и сказать, что ему надо избавиться от этого разрушительного гнева. Всякий раз, когда он накидывается на кого-то, я вспоминаю, как ему на самом деле больно, и боюсь, что однажды он совершит какое-нибудь безрассудство и его убьют.

– Ты это серьезно? – говорит Мекай. – Ученики Кэтмира в руках безумца, а вы цапаетесь из-за всякой дурацкой хрени? Мы можем сосредоточиться на нашей цели и не отвлекаться больше, чем на три секунды?

– А какова наша цель? – спрашивает Мэйси. – Я хочу сказать помимо возвращения всех учеников? Какова наша цель здесь? И кстати, в той пещере никто так и не спросил, как мне найти мою мать.

Я резко втягиваю в себя воздух, потому что это как удар под дых. Она права. Я пообещала ей, что спрошу Кровопускательницу о ее матери, но не сдержала слова. Меня охватывает стыд – ведь все это время я расспрашивала только о себе самой и о том, как мне спасти мой народ.

– Если мы добудем противоядие для Армии горгулий, они помогут нам освободить всех, – отвечает Хадсон. – Мы не можем победить моего отца в одиночку – тем более, что теперь мы знаем: пока Армия горгулий заморожена во времени, он бессмертен.

Для наглядности я вытягиваю руку.

– Эта Корона работает только вместе с Армией горгулий, и мы знаем, что Сайрус боится ее до усрачки, так что…

– Тогда давайте выясним, как отыскать эти самые Слезы Элеоса и спасти всех, включая родителей Мэйси, – вворачивает Джексон, бросив на меня виноватый взгляд. – Возможно, это какой-то магический сапфировый медальон или что-то в этом духе.

– Надетый на шею тупой бессмысленной машины для убийств, – добавляет Мекай и широко улыбается, как будто его забавляет мысль о том, что нам придется противостоять чудовищу в драгоценных побрякушках.

– Тогда давайте отыщем место, где скрывается эта тварь, и прыгнем прямо в ее нору, – предлагает Флинт, и на лице его мелькает улыбка, напоминающая мне о том, каким он был прежде.

– Не думаю, что Джикан отправил бы нас в такую даль, чтобы нам пришлось идти еще дальше, – задумчиво произносит Хадсон, глядя на фасад магазина, к которому нас перенес Джикан.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашивает Иден. Затем поворачивается, чтобы посмотреть туда, куда уставился Хадсон, и говорит: – Да ладно, ты что, шутишь?

Увидев, на что именно направлен его взгляд, я не могу не признаться, что целиком согласна с Иден.

– Магазин ирисок? – спрашиваю я. – Место, где обитает одно из самых древних и могучих монстров на свете… это магазин ирисок?

Глава 54. Не хухры-мухры

Но, возможно, Хадсон все-таки прав, думаю я, выйдя из-за спины Джексона и приглядевшись к магазину ирисок получше. Его окна обклеены постерами с изображениями различных чудовищ, а на деревянной вывеске гордое название: «КАРАМЕЛЬНЫЙ МОНСТР». Кто бы ни был владельцем этого магазина, он явно верит, что реклама должна быть правдивой.

– Или же стряпает свои ириски из людей, – с невозмутимым видом прикалывается Мекай.

– Я только говорю, что если там имеется чан для варки ирисок размером с дракона, то я пас, – добавляет Флинт.

– Стоит заметить, что если там имеется хоть что-то размером с дракона, то нам всем, вероятно, надо будет объявить, что мы пас, – говорит Мэйси. – Я знаю, мы отнесемся к этому без энтузиазма, но надо признать – в природе выживают те, кому хватает ума побыстрее дать стрекача.

– Ну так как, мы войдем туда или нет? – спрашивает Джексон и, широко шагая, идет к двери магазина – розовой, как сахарная вата.

Я сжимаю руку Хадсона и становлюсь рядом с Джексоном лишь для того, чтобы обнаружить – Хадсон уже тут.

Джексон смотрит на нас с удивлением, но Хадсон пожимает плечами.

– Надо же кому-то храбро отвлекать чудовище, чтобы те, кому хватает ума дать стрекача, успели спастись.

Все фыркают, даже Флинт – этого Хадсон и хотел, – и напряжение, которое ощущали мы все, начинает спадать. В том числе поэтому я так люблю этого парня.

В конечном итоге дверь толкаю я сама и первой оказываюсь в интерьере, здорово напоминающем сказки братьев Гримм.

Все четыре стены магазина представляют собой одну громадную фреску, на которой изображено черное звездное небо, глядящее на десятки деревьев, белых и безлистных. Я знаю, что дерево не может выглядеть так, будто оно испытывает боль, не может действительно испытывать боль, особенно если дерево нарисовано, но в этих деревьях есть нечто, буквально кричащее о страданиях. Они корявые, клонятся к земле, и их вид напоминает о мрачной стороне этих сказок.

Но этим тема деревьев не исчерпывается. По всему магазину расставлены скульптуры в форме деревьев в натуральную величину – узловатые и печальные. На их ветвях висят прозрачные пластиковые шары, наполненные ирисками всех мыслимых цветов.

Дело не в моем неуемном воображении: эти шары действительно напоминают отравленные яблоки, как в сказке про Белоснежку – настолько, что я невольно оглядываюсь, ища глазами волшебное зеркало на стене. И нахожу его – на задней стене магазина висит очень большое, затейливо украшенное зеркало, а прямо перед ним стоит золотая чаша ему под стать, усыпанная бриллиантами и водруженная на постамент рядом с кассой. А за кассой стоит одна из самых эффектных женщин, которых я когда-либо видела.

Она высокая – на несколько дюймов выше Хадсона, – у нее бледная кожа, яркие фиалковые глаза, прямые черные волосы почти до пола и шикарная фигура. Одета она в черные брюки, такой же жилет и доходящие до бедер черные сапоги с серебряными цепочками и подвесками-талисманами. Ее шея украшена полудюжиной цепочек, а на пальцах красуется дюжина колец – на каждом изображен какой-то магический символ. Ногти у нее длинные, заостренные и выкрашены в такой же темно-красный цвет, как и ее губы.

Иными словами, она похожа на самую сексуальную злую ведьму, которая когда-либо ходила по земле. Это, разумеется, замечают и мои друзья – и моя пара. Джексон, Хадсон, Мэйси и Иден смотрят на нее во все глаза, как будто это фантазия, которая неожиданно ожила, а на лицах Мекая и Флинта написан ужас.

Сама я одновременно и напугана, и заинтригована – так что, когда меня начинает неудержимо тянуть к прилавку, я даже не пытаюсь бороться с этим чувством. Ведь мы явились сюда именно за тем, чтобы поговорить с ней…

Но едва я делаю пару шагов, как Мэйси хватает меня за локоть.

– Не делай этого, – приказывает она таким резким тоном, какого я у нее еще не слышала.

– А в чем дело? – недоумеваю я, пытаясь понять, почему она на взводе.

– Ты должна подождать, пока она сама не предложит тебе с ней поговорить.

Мои брови взлетают вверх.

– Это что, какой-то ведьминский этикет, которого я не знаю?

– Она не ведьма, – шепчет моя кузина.

– Ты права, она не ведьма, – соглашается Иден. – Она не человек – я чую исходящую от нее магическую силу, – но не могу понять, к какому виду сверхъестественных существ она принадлежит.

– Тогда откуда вам знать, что я не могу заговорить с ней первой? – спрашиваю я. – Ведь это как-никак магазин.

– Это просто здравый смысл, – тихо говорит Хадсон. – Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что она способна сожрать нас всех в качестве закуски к своему пятичасовому чаю, и при этом в ней еще останется место для ужина. И думаю, я знаю, почему этот магазин называется «Карамельный монстр».

Хм-м. Возможно, он все-таки не был так заворожен ее видом, как мне показалось вначале.

Мэйси досадливо кашляет, и я опять переключаю внимание на нее.

– Потому что так написано вот на этой табличке.

Она показывает на черную табличку, висящую рядом с зеркалом. На ней красуется надпись: «ПРАВИЛА». И действительно, самое первое гласит: «Подождите приглашения прежде, чем подойти к прилавку. Никаких исключений».

– Что ж, ладно. Думаю, нам придется подождать, хотя мы здесь единственные посетители.

Я пячусь и присоединяюсь к остальным, которые стоят на намалеванной на тротуаре перед дверью черной букве «X». И мы начинаем ждать.

Проходят минуты, драгоценные минуты, по небу начинает разливаться рассвет с оранжевыми, красными и желтыми полосами. Часть меня психует – ведь Хадсон не может находиться на солнце, пока из его организма не исчезнет моя кровь. Остается надеяться только на то, что, после того как мы закончим дело, Мэйси сможет открыть портал, который позволит нам перенестись куда-то еще.

Проходит еще несколько секунд, а мы все ждем, когда она оторвет взгляд от кроссворда, который разгадывает. Но после того, как она взглянула на нас в самом начале, она больше ни разу не подняла глаз.

– Какого черта? – одними губами произношу я, глядя на Мэйси, пока Хадсон, стоящий рядом со мной, беспокойно переминается с ноги на ногу.

Моя кузина пожимает плечами, но, похоже, никуда не торопится. Как и остальные, кроме, быть может, Флинта и Джексона, у которых нетерпеливый вид. Но мне страшно попросить их пройти внутрь и задать ей вопрос, потому что – будем откровенны – оба они из тех, кто скорее требует ответов, чем задает вопросы, – а стало быть, она скорее всего просто сожрет их, и все.

А значит, это должна сделать я. Фантастика.

Несколько секунд я сверлю ее взглядом, мысленно приказывая ей посмотреть на меня. А когда это не срабатывает, наконец решаюсь и прочищаю горло.

Однако она и ухом не ведет.

Я прочищаю горло снова, на сей раз немного громче.

Опять ничего.

– Грейс… – начинает Мэйси, но я перебиваю ее. Потому что с меня хватит.

– Извините…

– Отвали. – Она произносит это без эмоций.

– Мне жаль, но…

Она даже не отрывается от своего кроссворда.

– Пока тебе еще не жаль, но скоро ты пожалеешь, что беспокоишь меня. А теперь убирайся.

– Но нам необходимо…

Я замолкаю, потому что она поднимает руку и хлопает ей по постеру с Правилами. И один ее темно-красный ноготь упирается в правило номер два: «Мы оставляем за собой право отказывать в услугах любому без объяснения причин». Меня особенно впечатляет тот факт, что она делает это, одновременно заполняя кроссворд. Хотя, быть может, она проделывала это уже столько раз, что теперь делает это на автомате.

Как бы то ни было, я никуда отсюда не уберусь, пока не поговорю с ней. Я прочищаю горло еще раз.

– Извините, но…

– Это ты уже говорила. – Она зевает и даже не дает себе труда прикрыть рот рукой.

Этот финт мне знаком, и я сердито смотрю на Хадсона, который пытается сделать вид, будто понятия не имеет, чем именно я возмущена. Но, судя по едва заметной ухмылке, он все понимает.

Похоже, существует пособие под названием «Как быть сверхъестественным говнюком», и оба они: и эта женщина, и моя пара – читали его. Правда, несмотря на это, Хадсон замечательный человек. И, возможно, она тоже.

Эта мысль придает мне сил – как и те месяцы, когда мне приходилось противостоять Хадсону в самом его говнистом виде, – и я решаю рискнуть. К тому же сегодня мне уже угрожал один бог, не имевший ничего против того, чтобы сокрушить меня. После этого любая другая угроза кажется пустяком.

Сделав глубокий вдох и приклеив к лицу самую милую улыбку, я прохожу по покрытому пятнами черному бетонному полу и останавливаюсь прямо перед кассой. Я пытаюсь не обращать внимания на то, что при этом она ни на миг не перестает буравить меня своими немигающими фиалковыми глазами.

– У тебя что, камни в ушах, горгулья? – спрашивает она, попытавшись – и не сумев – заставить меня опустить взгляд. – Или тебе жить надоело?

– Ни то, ни другое, – отвечаю я. – Просто мне отчаянно необходимо…

– Отчаянности здесь не место, – отвечает она. – Это только вернее убьет тебя.

– Это же магазин ирисок. Вряд ли вашим конфетам есть дело до моих чувств. – Хотя видит бог, некоторые из здешних деревьев выглядят так, будто они в полном отчаянии.

– Что ж, ладно. – Она раскидывает руки. – Какие ириски ты хочешь купить?

– Э-э, ириски? – Это отнюдь не тот вопрос, которого я ожидала.

Она вскидывает бровь.

– Это же магазин ирисок. И поскольку, насколько я понимаю, вампиры и драконы, стоящие вон там, не собираются их есть, то да. Какие. Ириски. Ты. Хочешь. Купить?

Может быть, это какое-то испытание? Я оглядываюсь на деревья и на пластиковые шары с разноцветными ирисками, свисающие с ветвей.

– А вы не могли бы продать мне ириски всех видов?

– Как это по-дилетантски, – фыркает она.

Затем сует руку в корзину, стоящую за ее спиной, достает оттуда большой пластиковый шар, полный ирисок всех мыслимых цветов, и говорит:

– Тридцать пять долларов двадцать шесть центов, пожалуйста.

– А, хорошо. – Я пытаюсь нащупать передний карман рюкзака, где всегда храню бумажник, но Хадсон уже тут как тут.

Он кладет на прилавок стодолларовую купюру.

– Сдачи не надо.

Она смеется.

– Фига себе.

Затем сгребает деньги, свою ручку и сборник кроссвордов и направляется к двери в задней части магазина.

– Хорошего дня, – бросает она через плечо со смехом, от которого у меня холодеет кровь.

Глава 55. Дверь

– Неплохо, – замечает Мэйси, продолжающая стоять у двери.

– Больше я здесь никого не видела, так что… – Я замолкаю, крутя в руках пластиковый шар, полный ирисок. – И что же нам теперь делать? Пробовать эти ириски одну за другой, пока что-то не произойдет?

– А что, по-твоему, может произойти? – спрашивает Флинт. – Думаешь, тебя неким волшебным образом наполнит знание о древних богах и их древнем магическом оружии?

– Да ладно, перестань. Веди себя прилично, – укоряет его Мэйси. Выходит, не только я заметила, что в последнее время он ведет себя не лучшим образом.

– Я и так вел себя прилично, – отвечает он.

Этот ответ выводит меня из себя, и, возможно, если бы у нас не было такого важного дела, я бы сделала ему выговор. Но нам некогда беспокоиться из-за дурного поведения Флинта, и мне совсем не хочется отвлекаться теперь, когда эти ириски наконец-то в моих руках.

Я смотрю на Хадсона и вижу – он наблюдает за мной, пытаясь понять, о чем я думаю, что чувствую. И, должно быть, понимает, поскольку так ничего и не говорит. Вместо этого он просто глядит то на меня, то на Флинта, то снова на меня. Во взгляде, который он устремляет на Флинта, читается предостережение, но я признательна ему за то, что он мне не мешает. Ведь нам совсем ни к чему стычки и ссоры.

Видимо, Иден согласна со мной, потому что прежде, чем Флинт успевает сказать еще какую-то колкость, вставляет:

– Ты можешь с таким же успехом выбросить эти конфеты. От них все равно никакого толку.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Мекай. – Ведь мы их даже не пробовали.

– Потому что она бы не отдала их нам с такой легкостью, если бы в них было что-то ценное.

– А, ну да. – Я с отвращением смотрю на конфеты. – Тогда что же мне с ними делать?

– Просто оставь их на прилавке, – говорит мне Джексон.

– А каков план «Б»? Или мы уже успели перейти к плану «Г»? – спрашивает Иден, взглянув на свой телефон и поставив ногу в черном ботинке на край низкой полки. – Ведь уже почти семь часов.

– Знаю, – говорю я ей. – Поверь мне, я это знаю. Но нам нужно это противоядие, чтобы освободить Армию горгулий…

– К черту Армию горгулий, – вклинивается Флинт. – Извини, но они заперты в камне уже тысячу лет, так что лишняя пара дней ничего не изменит.

Я качаю головой.

– Но мы не можем атаковать Сайруса без их поддержки. Я понимаю, что это жесть, знаю, что вы хотите отправиться ко Двору вампиров. Мы все этого хотим. Но мы уже вступали в бой с Сайрусом, и нельзя сказать, что это было успешно. Чтобы у нас появился хоть какой-то шанс на победу, нам понадобится поддержка.

– Если мы сумеем пробраться туда тайком и освободить учеников и наставников Кэтмира без его ведома, то когда будем выбираться, у нас будет поддержка – и немалая, – говорит Мэйси. – Ведь Двор ведьм и ведьмаков обещал нам свою помощь, если мы освободим их детей. Нам надо только незаметно проникнуть туда. И неважно, сколько шороху нам придется навести, когда мы будем выбираться обратно.

– А что, если нас схватят? – спрашивает Джексон. – Кто спасет их тогда? Кто спасет нас самих?

Мэйси издает гортанный звук.

– Вы не можете бесконечно повторять один и тот же аргумент в любой ситуации.

– Да нет же, можем, – говорит Хадсон. Он стоит, прислонясь плечом к одной из зловещих черных стен, но напряжение в его взгляде совсем не вяжется с небрежностью его позы. – Вы никогда не жили с Сайрусом, никогда не видели его в деле и уж точно никогда не выступали против него. Так что мы вполне можем продолжать использовать аргумент о том, что, если мы попытаемся освободить учеников и наставников Кэтмира без поддержки, нам надерут задницы. Плавали – знаем.

– Точно, это мы уже проходили, – соглашается Джексон.

– И терпели крах, – заключает Хадсон.

– Да, но вы же уцелели, – говорит Мэйси. – Этого достаточно…

– Уцелели не все, – сквозь зубы произносит Флинт. – Вы забываете, что кое-кто из нас не выжил. И лично я готов задать Сайрусу такую трепку, что ему мало не покажется.

Мэйси кивает.

– А еще вы забываете, что там находится моя мать. – Ее голос дрожит. – Она поможет нам…

– Ты говоришь о своей матери, которая бросила тебя много лет назад и с тех пор скрывается при дворе Сайруса? – Слова Джексона резки, но он прав. Как бы мне ни хотелось помочь в поисках моей тети, все во мне кричит о том, что нам необходимо спасти Армию горгулий, потому что только тогда у нас появится шанс победить.

– Тебе нет нужды нападать на нее, – рявкает Иден, но затем поворачивается к Мэйси, и ее тон становится мягче: – Извини, Мэйси, он говорит как придурок, но он прав. Мы не знаем, чью сторону занимает твоя мать и почему. А мне надоело терять друзей. Так что нам нужна помощь.

– Поверить не могу, что ты… – начинает Мэйси.

– Хватит. – Джексон кладет конец этому спору, рубанув воздух рукой, и в эту минуту он выглядит как тот самый принц вампиров, с которым я познакомилась несколько месяцев назад. – Теперь мы здесь и доведем дело до конца.

– Ладно. – По тому, как она складывает руки на груди, видно, что Мэйси раздражена. – Скажите мне, как вы собираетесь сделать это, и я перестану спорить.

– Я просто задам ей вопрос, – говорю я. – В конце концов что она может мне сделать?

– Вырвет твое бьющееся сердце из твоего еще теплого тела и съест его, – предполагает Мекай.

– Выпотрошит тебя и устроит пир из твоих потрохов, – добавляет Флинт.

– Обезглавит тебя и использует твою голову как украшение для одного из этих жутких деревьев, – заканчивает Мэйси.

Когда мы все изумленно уставляемся на нее – подобные высказывания совсем не свойственны моей жизнерадостной кузине, – она только пожимает плечами.

– О, да ладно. Вы же видели эту особу – неужели кто-то из вас действительно считает, что она не способна на это или на что-нибудь похуже?

Нельзя не признать, что это справедливое замечание. Но, если мы будем просто стоять здесь без дела и пререкаться, это ни к чему не приведет, к тому же в одном Иден права: чем дольше мы бездействуем, оставляя учеников и учителей Кэтмира при Дворе вампиров, тем больше вероятность того, что с ними произойдет что-то ужасное.

Поэтому вместо того, чтобы сдать назад и попытаться достичь консенсуса, я подкрепляю свои слова делом – и, нырнув под прилавок, стучу в дверь, в которую хозяйка этого магазина зашла несколько минут назад. Хадсон тут же оказывается рядом, за ним почти так же быстро следуют Джексон и Мэйси. Впрочем, иного я и не ожидала. Мы можем ссориться, но я должна верить, что мы всегда готовы прикрыть друг друга.

Проходит несколько секунд, но к двери так никто и не подходит, так что я стучу опять, на сей раз громче и настойчивее.

По-прежнему нет ответа.

– А ну его на хрен, – бормочу я и берусь за ручку двери. Так или иначе, но я получу ответы на свои вопросы.

Я ожидаю, что дверь окажется заперта, но это не так. Круглая дверная ручка поворачивается легко, и дверь распахивается.

Не знаю, что я ожидала увидеть, открыв эту дверь – кладовую или алтарь для человеческих жертвоприношений, оба варианта в числе прочих проносятся в моей голове. Женщина, которая продала мне ириски, похоже, способна на многое.

Однако то, что мы обнаруживаем здесь, оказывается так далеко от моих ожиданий, что подобного я не могла даже вообразить. Перед нами открывается короткий коридор с парой дверей по бокам, ведущий на гигантскую круглую арену, похожую на древнеримский Колизей. На арене, покрытой клочками травы, никого нет, но трибуны заполнены сверхъестественными существами всех видов.

Как такое возможно? Мы ведь видели все это снаружи, и вокруг не было ничего, кроме других магазинов. Каким образом тут могла оказаться эта грандиозная арена, которую никто из нас не заметил?

– Это что, арена для Лударес? – спрашиваю я.

– Вряд ли, – отвечает Хадсон. – У нее не та форма – поля для Лударес прямоугольные, а это круг.

– Тогда что же это такое…

– Я впечатлена, горгулья, – говорит продавщица, только теперь она одета в облегающую спортивную фуфайку, на которой огромными печатными буквами написано «Тэсс», а также «3 695» – но эти цифры намного мельче. Картину дополняет черный ремень привязного типа. – Не думала, что тебе хватит духу открыть эту дверь.

– Она была не заперта, – говорю я. – Так что попасть сюда было нетрудно.

– Вообще-то тут ты ошибаешься. – Она тихо щелкает языком. – Для существа, не восприимчивого к магии, открыть эту дверь очень-очень тяжело. Собственно, это вообще невозможно.

Она отходит назад и обводит арену взмахом руки.

– Итак, что ты об этом думаешь?

– Я не знаю, на что смотрю, – отвечаю я.

– Вы смотрите на то, что вы искали, на то, за чем вы явились сюда, – говорит она. – Это же очевидно.

– По-моему, тут какая-то ошибка. Мы ищем…

– То, что ищут все, кто приезжает в Сент-Августин, Флорида. Источник молодости. И право на доступ к нему вам придется отвоевать на этом поле.

Глава 56. Суд случайным ударом

– Погодите, – включается в разговор Джексон, и видно, что он так же озадачен, как и я. – Вы хотите сказать, что Слезы Элеоса, о которых говорил Джикан, это на самом деле Источник молодости?

Тэсс поднимает бровь.

– И наоборот.

Но Джексон и ухом не ведет.

– И мы что, должны сыграть в какую-то игру, чтобы получить эту… вещь?

Она смеется и откидывает свои длинные черные волосы назад.

– Скорее вы должны приготовиться страдать так, как еще никогда не страдали. Но да, вы можете назвать это игрой с целью добыть эликсир жизни, если вам от этого станет легче.

– Я не понимаю, – говорю я.

Теперь уже у нее делается озадаченный вид.

– Ты что, хочешь сказать, что Джикан ничего не сообщил вам о Невыполнимых испытаниях? Это забавно.

Что ж, это звучит многообещающе. Я хочу сказать, что мы освободили Неубиваемого Зверя и преодолели Неодолимое проклятие. Что нам эти Невыполнимые испытания? Надеюсь, они окажутся выполнимыми.

– Нет, не сообщил, – подтверждаю я. – Но, судя по названию этих самых Испытаний, вы, насколько я понимаю, хотите сказать, что попытки получить Слезы Элеоса могут в любой момент привести к смерти? Как прелестно. – Но это совсем не прелестно.

Как не прелестно и то, что Бог времени предпочел не сообщать нам важные детали, когда отправил нас сюда. Мне надо раздобыть футболку с надписью: «Я предпочитаю неизвестность».

Я закатываю глаза и обвожу взглядом своих друзей в надежде, что они что-то об этом знают, но вижу, что они так же изумлены, как и я сама.

Я опять поворачиваюсь к продавщице ирисок и говорю:

– Он сказал нам только то, что в Сент-Августине, Флорида, можно найти противоядие, которое нейтрализует яд, убивающий богов.

Все звучит очень путано, когда я рассказываю это постороннему человеку, но, судя по выражению ее лица, Историк был прав, хотя этот козел и не захотел сообщить нам все детали.

– Он упомянул, что это противоядие охраняет древнее чудовище, так что мы явились сюда, чтобы убить его, забрать эликсир жизни и спасти целую армию. – Если честно, эта фраза кажется мне еще более странной, чем все, что я сказала до этого, но я все равно вздергиваю подбородок.

Она только качает головой.

– А ведь вы уже начинали нравиться мне.

– А что изменилось? При чем тут то, что мы ничего не знаем об этих ваших Испытаниях? – спрашивает Флинт.

– Это увеличивает вероятность вашей гибели с девяноста девяти целых девяти десятых процента до всех ста, так что… – Она вздыхает. – Да, однозначно нет смысла привязываться к вам.

– Интересная у вас математика, – замечает Иден.

– Математика, основанная на опыте, самая точная, – парирует Тэсс. – А у меня есть большой опыт наблюдения за тем, как люди состязаются и страдают.

– Почему сверхъестественные существа так любят наблюдать за тем, как их сородичи погибают во всяких дурацких состязаниях и турнирах? – бормочу я. Как же мне это осточертело. От Лударес до схватки с великанами, чтобы выбраться из тюрьмы – все это становится нелепым. И смертоносным.

– О, горгулья, эта арена и эти трибуны были здесь не всегда, – говорит она, отвечая на то, что я считала риторическим вопросом. – Слезы Элеоса – Источник молодости – ищут в этом месте уже более тысячи лет. В конечном итоге эту территорию стали осваивать обыкновенные люди, так что нам пришлось спрятать его еще лучше. И оказалось, что это очень прибыльное дело, поскольку есть много желающих посмотреть на то, как самые глупые из их собратьев пытаются победить.

– Вы хотите сказать – умереть, – сквозь зубы цедит Флинт. – Вам нравится смотреть, как люди погибают.

Она сердито смотрит на него.

– Я никогда не говорю того, что не хочу сказать. Каждый, кто приходит сюда в качестве зрителя, болеет за кого-то, желая, чтобы его боец победил, несмотря на неимоверные трудности, наперекор всему. Только этого желаю и я сама. И желала всегда.

– Тогда вы не станете возражать против того, чтобы уважить нас, – говорит Хадсон. – Что именно представляют собой эти самые Невыполнимые испытания и почему вероятность гибели в них так велика?

Похоже, Тэсс раздумывает о том, хочет она ответить или нет, но в конце концов пожимает плечами и говорит:

– Разумеется, через эти Испытания надо пройти, чтобы получить доступ к Источнику молодости. Они нужны для того, чтобы соискатель доказал, что у него есть навыки, сила и мужество, необходимые для того, чтобы преодолеть проклятие и выпустить древнюю магию на волю.

При слове «проклятие» я вздрагиваю и встречаюсь глазами с Хадсоном. Он сжимает мою руку, затем наклоняется ко мне и шепчет:

– Вообще-то мы преодолеваем неодолимые проклятия на завтрак.

Я коротко улыбаюсь ему.

– Если количество смертельных исходов при этом составляет девяносто девять процентов, то я предположу, что эти Испытания опасны, – замечает Мэйси.

– Не девяносто девять, а сто, – поправляет ее Тэсс. – Я сказала, что вероятность вашей гибели составляет девяносто девять и девять десятых процента, но это по моей собственной оптимистической оценке, потому что я убеждена – когда-нибудь кто-нибудь все-таки достигнет цели.

– Стопроцентная вероятность смерти? – спрашиваю я, чувствуя, как от страха у меня холодеют руки. – Вы хотите сказать, что прежде эти Испытания не выдерживал никто?

– Само собой. Иначе как бы мы сохранили здесь эти Слезы? Наш эликсир действует наверняка. Если бы кто-то действительно победил, я смогла бы наконец забросить изготовление ирисок.

Я не знаю, что на это сказать, и вижу, что этого не знают и остальные. Воцаряется молчание, но когда мне уже кажется, что Тэсс вот-вот распрощается с нами, Хадсон спрашивает:

– А если мы все-таки решим, что хотим участвовать в этих Испытаниях, то что именно нам нужно будет делать?

Тэсс отвечает сразу:

– Вам не стоит в них участвовать.

– Да, думаю, это мы уже поняли, – отвечает Хадсон. – Но что, если мы должны принять в них участие?

– Что ж, полагаю, если должны, значит, должны. – Она опять начинает отворачиваться от нас.

– Нет, он спрашивает о другом – как это работает? – спрашиваю я. – Должны ли мы подписать какой-то документ? Можем ли мы участвовать все вместе? Когда начнется турнир? Как мы узнаем, выиграли мы или проиграли?

– Ну, турнир начнется тогда, когда вы покажете, что хотите начать его. В любое время дня или ночи. Вы поймете, что выиграли, если в конце все еще будете живы, а о проигрыше вам скажет ваша смерть, – отвечает Тэсс. И от того, что она говорит это на полном серьезе, меня охватывают еще большее смятение и еще большая тревога.

– Что до остальных вопросов, то одновременно в турнире могут участвовать самое большее двенадцать человек. Чтобы начать, вам достаточно просто выйти на поле. – Она смотрит на свои часы. – Турнир может начаться, как только вы будете готовы.

Когда она идет прочь на этот раз, мы не останавливаем ее. Нет, не потому, что я отказалась от мысли участвовать во всем этом, чтобы исцелить мой народ, а потому, что сначала нам нужно хотя бы обсудить, что мы будем делать. Мне кажется, все должны быть согласны находиться в составе нашей команды прежде, чем мы рискнем нашими жизнями в турнире, в котором у нас почти не будет шансов уцелеть.

Но, как ни странно, сделав всего несколько шагов, Тэсс останавливается и поворачивается ко мне опять.

– Найди какой-то другой способ, Грейс.

Я удивленно вздрагиваю – откуда она знает мое имя?

– Думаю, другого способа нет. В этом-то и заключается проблема.

– Когда один из путей ведет тебя на верную смерть, всегда есть другой путь, – говорит она. – Твоя сила могуча, но она нова, она постоянно меняется, и это мешает тебе. Пока что тебе не хватает уверенности в себе, необходимой, чтобы ею управлять, и из-за этого тебе – и твоим друзьям – придется погибнуть.

– У моих друзей тоже есть сила. Они обладают ею дольше, чем я, и потому могут лучше контролировать свои таланты. – Не знаю, почему я продолжаю спорить с ней, возможно, потому, что ищу причину остаться здесь. Ищу причину не отказываться от этого плана, который с каждой секундой кажется все более и более безрассудным.

– Ты права. У твоих друзей немало талантов. Но их сила не идет ни в какое сравнение с тем, что – я это чувствую – зреет в тебе, хотя именно ты и не уверена в себе.

– Это…

– Приходи в какое-нибудь другое время, Грейс. Ты для этого еще не готова. – Она постукивает по цифиркам на своей фуфайке. – До сих пор в этом приняли участие 3 695 человек. И никто из них не выжил. Давайте не станем доводить это число до 3 702.

В моем горле образуется ком, и мне приходится кашлянуть несколько раз, чтобы выдавить из себя:

– А что, если мы все-таки решим участвовать?

– Все думают, что они выиграют, детка, – отвечает она. – Иначе мы бы вообще не вставали с кровати.

На этот раз, когда она уходит, ни один из нас даже не пытается остановить ее.

Глава 57. Куда ни кинь, всюду клин

– Ну так как, вы готовы отправиться ко Двору вампиров? – спрашивает Мэйси, и в ее голосе звучит сарказм.

– Мы еще ничего не решили, – рявкает Джексон.

– В самом деле? Потому что лично мне совсем не хочется стать 3 696-й жертвой этого турнира. Как и тебе, я думаю.

– Она права, – говорит Мекай. – Было бы обидно понапрасну погибнуть в этих Испытаниях, когда мы даже не уверены в том, что нам действительно надо участвовать в них, чтобы освободить ребят и остановить Сайруса. – Он поворачивается ко мне прежде, чем я успеваю что-то сказать, и добавляет: – Мы все хотим освободить Армию горгулий. Я бы согласился с этим планом, если бы он давал нам хоть какую-то надежду освободить их, но, похоже, он дает нам только одну надежду – умереть.

Так много вопросов. Почему Джикан отправил нас сюда? Ему известно, что я не в состоянии управлять своей силой, что я не в той форме, чтобы участвовать в этих Испытаниях. Но у него наверняка были свои причины отправить нас сюда, их не могло не быть. Просто он, как и все божества, с которыми мне доводилось иметь дело, не счел нужным обрисовать всю картину.

– Но… – начинаю я, однако Мэйси перебивает меня.

– Нет, Грейс. – Она хватает меня за руку. – При Дворе вампиров находится моя мать, и я не верю, что она там по своей воле, что она по своей воле бросила меня. – В ее глазах стоят слезы. – Я поддерживала тебя и твое решение освободить Армию горгулий, но сейчас не время. Мы должны спасать тех, кому грозит опасность прямо сейчас. Наших ребят. Моего отца. Мою мать.

И боже мой, от ее слов у меня разрывается сердце, и глаза наполняются слезами. Как я могла забыть про дядю Финна – как я могла забыть, что Мэйси потеряет обоих родителей, если мы их не спасем? Я знаю, каково это – разом потерять обоих родителей, – и не могу допустить, чтобы это произошло с моей неунывающей кузиной. Она достойна всех розовых мечтаний и радуг, которые может предложить этот мир.

Именно поэтому я еще больше уверяюсь в том, что освобождение Армии горгулий – это наш единственный шанс спасти всех.

– Мэйси, если твоя мать находится там уже столько лет, то мы должны верить, что ей сейчас не угрожает опасность. И Сайрус хочет украсть «молодую» магическую силу – значит, дядя Финн должен быть жив, чтобы было кому успокоить ребят.

– Ты не можешь этого знать! – восклицает Мэйси.

– Нет, я не могу знать этого наверняка, но это представляется наиболее вероятным. – Я сжимаю ее руки.

– Я согласен, – говорит Хадсон, глядя Мэйси в глаза. – Твои родители в порядке, Мэйси. И мы вытащим их.

Я делаю глубокий вдох и смаргиваю слезы.

– Давайте вернемся на маяк и разработаем план, – предлагаю я. – Возможно, если нам на подмогу придет Орден, шансы на победу станут больше.

Джексон начинает что-то говорить, но тут его телефон вибрирует от входящих сообщений, и он делает нам знак замолчать.

– Это Байрон, – говорит он, достав телефон, и начинает читать их.

– Что там происходит? – спрашивает Иден, и впервые за все время нашего знакомства в ее голосе звучит настоящий страх. – Как они, в порядке?

Этот вопрос мучает нас всех, и мы с нетерпением ждем, когда Джексон закончит читать сообщения.

– Они знают, где находятся ученики, – говорит он после паузы, которая, кажется, длится целую вечность.

– Это хорошо, разве нет? – спрашивает Иден.

– Да, – отвечает он, но в его голосе звучит смятение.

– Что случилось? – спрашиваю я, положив руку на его предплечье. – Чего ты нам не сказал?

Он смотрит то на меня, то на Хадсона, то на Мэйси, то опять на меня.

– Он не просто держит их в заложниках. Мэриз не солгала. – Он мотает головой. – Он крадет их магическую силу. Выкачивает ее целиком, не оставляя им ничего. И делает это со всеми, чьи родители с ним не заодно.

Мы все отшатываемся в ужасе.

– А он может сделать это, не… – Я замолкаю, как и он, не желая произносить это вслух.

– Да, это можно сделать, не убивая их, – потрясенно говорит Мэйси. – Но это нелегко. Для этого ему надо… – Ее голос срывается.

– Для этого ему надо их пытать. – Хадсон вслух говорит то, чего не хотят говорить остальные. Его голос лишен эмоций, но в глазах бушует целая буря чувств. – Надо их сломать.

Мэйси вскрикивает, и у нее подкашиваются колени. Иден подхватывает ее под локоть и не дает ей упасть. Она наклоняет голову, делает судорожный вдох, затем говорит:

– Мы должны отправиться туда. Мы обязаны отправиться туда.

– Знаю, – соглашается Джексон. – Просто дай мне несколько минут, чтобы понять…

– У них нет нескольких минут! – кричит Мэйси, отпрянув от Иден. – Если туда не отправитесь вы, то я сделаю это сама. Я…

– Ты погибнешь еще до того, как разыщешь свою мать, – говорит ей Хадсон.

Я возмущенно смотрю на него, но он в ответ бросает на меня взгляд, как бы говорящий: ты же знаешь, что я прав. Затем поворачивается к Джексону:

– Ты сказал, что Ордену известно, где Сайрус держит их.

– Да, известно. Они находятся в темницах. Возле… – Джексон вдруг запинается и смотрит Хадсону в глаза.

Хадсон не вздрагивает, но я ясно вижу, что это для него как удар под дых. Его глаза делаются пустыми, дыхание пресекается, а руки сжимаются в кулаки.

– Возле чего? – спрашивает Мэйси, и ее голос дрожит. – Просто скажи, куда именно мне открыть портал, и я доставлю нас туда.

– Возле крипты, – отвечает Хадсон. – Именно там он творит подобные дела.

– Значит, он делал это прежде? – Флинт впервые заговорил, и на этот раз он не сердит. В его голосе звучит ужас.

– Он пытался. – Хадсон запускает руку в волосы, и я гадаю, отдает ли он себе отчет в том, что слегка дрожит. – Прежде это ему не удавалось, но, возможно, он придумал что-то такое, о чем мы не знаем.

– Но зачем? – спрашивает Флинт. – Зачем ему красть магическую силу у детей? Притом не только у других видов сверхъестественных существ, но и у вампиров?

– Не знаю, – отвечает Хадсон. – Из слов Кровопускательницы следует, что его настоящая магическая сила заперта вместе с Армией горгулий. Возможно, он пытается заместить ее или же ему нужна новая сила, чтобы высвободить ее. Как бы то ни было, ясно одно: тем, у кого есть сила и власть, нужно только одно – еще больше силы и власти. И я догадываюсь, что он сделает, когда получит достаточно силы и обретет достаточную власть.

– О чем ты? – спрашиваю я, боясь, что уже знаю ответ.

– Он развяжет войну против обыкновенных людей, в которой сможет наконец победить. Он работал над этим всю мою жизнь.

Я поворачиваюсь к Хадсону и Джексону.

– Мы можем попасть ко Двору вампиров так, чтобы Сайрус об этом не узнал?

– Нет, – сразу же отвечает Хадсон.

– Тогда мы в жопе, – говорит Иден. – Потому что мы не можем явиться туда, паля из всех стволов. Во всяком случае, без поддержки Двора драконов или Двора ведьм и ведьмаков.

– А нам известно, что оба эти Двора либо не могут, либо не хотят нам помогать, – добавляет Флинт. – Так что нам придется действовать, опираясь только на свои силы. Но я все равно считаю, что мы должны отправиться туда.

– Наплевав на то, что случится потом? – спрашивает Джексон, и становится ясно: мы зашли в тупик.

Флинт, Мэйси и Мекай явно не согласны, и я еще никогда не была так уверена в том, что разделенные, как сейчас, мы будем обречены.

– Давайте вернемся в Ирландию, поедим, отдохнем, проветрим мозги и уже на свежую голову попытаемся придумать, что делать дальше, – предлагаю я, пытаясь всех успокоить. – Если мы будем действовать необдуманно, нас просто убьют. К тому же прежде, чем что-то предпринимать, нам необходимо дождаться темноты.

– Наших ребят пытают, Грейс, – с упреком говорит Мэйси.

Куда подевалась моя милая, неизменно улыбчивая кузина, готовая повсюду следовать за мной. Она явно глубоко разочарована, и я не знаю, смогу ли достучаться до нее снова. Но знаю, что я должна попытаться.

Я сжимаю ее предплечье.

– Мы сумеем их спасти. И их, и твою семью. Я просто предлагаю не торопиться и хорошенько продумать следующий ход вместо того, чтобы очертя голову нестись на верную смерть. Если мы все не обдумаем, то в конечном итоге никого не спасем.

Я смотрю на нее с мольбой в глазах, в конце концов ее плечи расслабляются, и она кивает.

– Хорошо, я открою портал на маяк.

Когда она достает свою волшебную палочку и начинает создавать портал, я не могу не отметить про себя, что она так и не согласилась со мной.

Глава 58. Да, черт возьми, я сделал это

– Просыпайся, соня, – тихо говорит Хадсон, и мои глаза открываются, когда он садится на кровать рядом со мной.

Я не сразу вспоминаю, где мы. На маяке.

– Который час? – спрашиваю я, протирая глаза.

– Ты заснула сразу после того, как мы вернулись. Седьмой час вечера.

Я тут же сажусь.

– Тебе не следовало позволять мне так долго спать!

Он улыбается и, убрав кудряшку с моего лба, заправляет ее мне за ухо.

– Я давно уже понял, что нельзя мешать, когда тебе хочется спать. На тебя свалилось множество открытий. Твой организм знает, что ему нужно. К тому же мы не можем сделать следующий ход, пока не стемнеет – а до того, как отправиться в пещеру Кровопускательницы, мы смогли поспать всего четыре часа.

Неужели мы в самом деле спали так мало? Странно, но я начала привыкать к этой свинцовой усталости – как будто мое тело уже приняло то, чего не принял мой разум. Это стало для меня новой нормой, и я ничего не могу с этим поделать.

Если так чувствую себя я сама, то можно только догадываться, каково сейчас остальным, как они справляются с недосыпанием и стрессом. Возможно, поэтому нам не удается отыскать выход. Мы слишком заняты выживанием, чтобы находить общий язык. Немудрено, что у нас такое чувство, будто земля уходит из-под ног. Мы стоим на краю пропасти, и ничто не мешает нам упасть в нее в любой момент.

– Мне тревожно, Хадсон. Нам никогда не одолеть Сайруса, если мы не будем работать вместе.

Он кивает.

– Все договорились собраться в семь, чтобы разработать стратегию, так что не нервничай, хорошо?

Впервые после того, как мы покинули Двор ведьм и ведьмаков, напряжение у меня внутри начинает спадать. Я вздыхаю и закрываю глаза, молясь о том, чтобы Мэйси захотела выслушать меня. Чтобы Флинт смог увидеть что-то помимо своего гнева и жажды мести. Чтобы Джексон смог убедить членов Ордена помочь нам одержать победу в Испытаниях.

– Если надо, ты можешь поспать еще, детка. У тебя есть по меньшей мере час прежде, чем сюда явятся остальные, – говорит Хадсон, и я снова открываю глаза и смотрю прямо в его глаза – синие, теплые, – и уголок его губ приподнимается в полуулыбке.

Одной рукой он обнимает меня, и я просто лежу и любуюсь им. Его голубая рубашка расстегнута, видны кубики пресса над низко сидящими джинсами. Мокрые волосы лежат на лбу небрежными волнами, и от него пахнет гелем для душа с ароматом амбры и сандалового дерева, который я так люблю.

– Нет, теперь я уже полностью проснулась, – говорю я, уткнувшись лицом во внешнюю часть его бедра и гладя его теплый плоский живот.

– В самом деле? – спрашивает он, и в его голосе звучит интерес, которого прежде не было. Британский акцент в его речи тоже становится заметней, когда он продолжает: – И что же мне с этим делать?

– Оказаться между кроватью и мной? – без тени улыбки спрашиваю я и чувствую, как у меня вспыхивают щеки. Я вскакиваю с кровати прежде, чем он это замечает.

– Эй, ты куда? – Он хватает меня за руку.

Я изображаю призывный взгляд и наслаждаюсь тем, как у него пресекается дыхание.

– Мне надо почистить зубы, – отвечаю я и, поспешив в ванную, захлопываю за собой дверь. Мы сейчас в другой спальне, не в той, где я вчера разрушила стену, взявшись за мою зеленую нить.

Я выхожу через пять минут – почистив зубы и умыв лицо – и обнаруживаю, что Хадсон лежит на краю кровати и вид у него при этом очень сексуальный – настолько, что никакой парень просто не должен иметь права выглядеть так.

Сегодня он впервые не стал заморачиваться, укладывая свои волосы, и они слегка взъерошены и немного загибаются на концах. Он еще не побрился, и на его челюсти, которую мне хочется поцеловать, виднеется чуть заметная щетина. Его ноги скрещены, он бос, одну руку он заложил за голову, и его грудь и живот в расстегнутой рубашке так соблазнительны, что я умираю от желания коснуться их.

Кончики его клыков слегка показываются над полной нижней губой, а горящие глаза следят за каждым моим движением, когда я иду обратно к кровати. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять – он отлично знает, почему я так торопилась почистить зубы, и вот я колеблюсь, гадая, что мне делать дальше.

В обычных обстоятельствах я бы легла и позволила Хадсону взять инициативу, но сейчас я ощущаю в нем некую беззащитность. Он лежит, смотрит и ждет, ждет, чтобы я решила, куда приведет нас этот момент. И от этого мне хочется ненадолго взять контроль в свои руки.

Поэтому вместо того, чтобы лечь на свою половину кровати, я подхожу к нему, чувствуя, как он следит за мной взглядом – как хищник, коим он и является. Но сейчас мне совсем не хочется играть роль добычи.

Я медленно приближаюсь к нему, наслаждаясь предвкушением того, что произойдет. И еще больше наслаждаясь тем, что сейчас он ерзает от нетерпения, гадая, что я сделаю дальше.

Наконец я останавливаюсь рядом с ним и смотрю ему в глаза. А когда я не двигаюсь и не пытаюсь лечь рядом с ним, он убирает руку из-за головы и тянется ко мне, однако я легко уворачиваюсь от него.

Он вскидывает бровь, его щеки заливаются румянцем, веки тяжелеют. Но он больше не пытается коснуться меня. В качестве награды я наклоняюсь с улыбкой, и он подставляет мне свои губы для поцелуя. Но я хочу ощутить его вкус в другом месте и, приоткрыв губы, покрываю поцелуями его горло там, где бьется пульс, затем быстро кусаю его за то место, из которого он любит пить мою кровь, а затем спускаюсь к груди.

– Грейс. – Его голос звучит хрипло, руки вцепляются в простыню – и это еще до того, как я дохожу до его рельефного живота.

– Хадсон, – вторю ему я, чувствуя, как по моим нервным окончаниям течет сила, и медленно двигаюсь обратно – к его ключице, челюсти и прекрасным губам.

Как только наши губы соприкасаются, он стонет, и я тут же кусаю его нижнюю губу, затем погружаюсь в его рот, водя языком и пробуя его на вкус. Это вкус сладкого летнего дождя, и я целиком отдаюсь этому моменту. Теряюсь в Хадсоне.

Он начинает поворачиваться на бок и тянет меня за собой. Тогда я быстро отстраняюсь и качаю головой, мы оба замираем, судорожно дыша.

– О, значит, вот как, да? – спрашивает он с лукавой улыбкой.

– Нет, – говорю я, – вот так.

И – поскольку я не могу больше ждать – я залезаю на кровать. Я становлюсь коленями по обе стороны от его бедер и раскачиваюсь, гладя его дивную кожу и опять припав губами к его губам.

Он снова стонет, еще более низко и призывно, и его ладони ложатся на мои бедра, на мой зад.

– Еще нет, – говорю я ему и убираю его руки, хотя какой-то части меня хочется позволить ему делать со мной все, что он пожелает.

Но теперь мой черед изучать Хадсона, узнавать все те вещи, которые нравятся ему. Поэтому я сплетаю его пальцы со своими и, наклонившись, прижимаю его руки к матрасу над его головой, затем наваливаюсь на него всем телом, чтобы он лежал неподвижно, пока я жадно завладеваю его ртом.

Во мне бушуют огонь и желание, пока я целую и исследую все сладостные части тела моей пары. Моего Хадсона. И он не мешает мне это делать, целиком отдавшись мне на милость, его дыхание становится хриплым, глаза темнеют. На его груди выступает пот, тело выгибается и дрожит. Он молит меня, молит своим ртом, своим низким рычанием, неустанным скольжением своего языка по моему, молит меня взять то, что мне нужно. И потому я дарю ему еще два быстрых поцелуя, а затем отстраняюсь и заглядываю в его глаза. И от того, что я вижу в них, мою грудь словно сжимают тиски.

Хадсон сейчас выглядит таким беззащитным, таким уязвимым, что у меня перехватывает дыхание. Потому что это Хадсон – грешный, неистовый, чудесный Хадсон, – но за все время, что мы провели вместе, смеясь, сражаясь и любя, он никогда, никогда не выглядел хрупким.

Но сейчас он именно такой. Одно неверное движение – и он разобьется, словно фарфоровая статуэтка. Это пугает меня, и мне хочется прижаться к нему, обнять его и сказать ему, что все будет хорошо. Что я никогда не сделаю ему больно. Что я всегда подхвачу его, если он упадет. Но он охвачен таким исступлением, что не услышит меня.

В конце концов я делаю то единственное, что могу сделать – отказываюсь от новообретенного контроля и предлагаю ему всю себя, говоря телом, а не словами, что знаю, что ему сейчас нужно, чтобы снова почувствовать себя в безопасности.

Я отпускаю его руки и освобождаю его.

Он мгновенно пользуется преимуществом, его пальцы вцепляются в мою футболку, он рвет ее на части и швыряет через плечо, затем сбрасывает и свою одежду. И вот он уже везде – его рот, его руки, его тело на мне, подо мной, рядом со мной, внутри меня. Он поглощает меня целиком, пока я не начинаю тонуть в ощущениях. Тонуть в нем.

И мне еще никогда не было так хорошо.

Поэтому я выгибаюсь, прильнув к этому парню, которого люблю больше жизни, обвиваю руками его шею, накрываю ладонями его затылок, наклоняю голову набок и жду, чтобы он взял то, что я ему предлагаю. Кто знает, когда еще у нас будет такая возможность – и будет ли вообще.

Он переворачивает меня и глубоко погружается в мое тело. Меня охватывает экстаз даже прежде, чем его зубы царапают верхнюю часть моей груди. Он замирает там – дразня меня, пробуя на вкус, – а затем прокусывает мои кожу и вену так, будто он был для этого предназначен.

Хадсон движется внутри меня снова, снова и снова, и я погружаюсь в сладостный транс. Наслаждение затапливает меня, заполняет каждую клетку, пока не становится невозможно понять, где заканчивается он и начинаюсь я. Пока он не становится всем, что я знаю, и всем, что мне нужно. Пока не остается ничего кроме любви, жара и мучительного желания получить больше, больше.

Мы взрываемся и пылаем, как сверхновая звезда, и, когда он завладевает мною еще раз, я могу думать лишь о том, что физики правы. Мы действительно состоим из звездной пыли.

Именно поэтому, когда Хадсон наконец прижимает меня к своему боку и накрывает нас прохладной простыней, когда наше дыхание замедляется, во мне зарождается страх, что это был наш последний совершенный момент до того, как разверзнется ад.

Так что, когда дверь спальни внезапно с грохотом распахивается и к изножью кровати переносится Джексон, какая-то часть меня даже не удивляется.

– У нас ЧП, – говорит он. – Они ушли!

Глава 59. Уйти по-английски

Когда к тебе в спальню врывается твой бывший после того, как у тебя состоялся умопомрачительный секс – притом с его братом, – это неправильно. Я натягиваю простыню до подбородка, сама не своя от смущения.

– Да ладно, чувак, – произносит Хадсон, и Джексон поворачивается к нему так быстро, что это почти смешно.

– Э-э, как я уже сказал, они ушли, – повторяет он.

Хадсон вынимает руку из-под моей головы, перекидывает ноги через край кровати, подбирает с пола свою одежду, надевает джинсы, встает и говорит:

– Кто ушел?

Я смотрю на мою одежду, разбросанную по комнате. Мои джинсы валяются на полу возле кровати, а моя футболка – мой взгляд скользит от пола к комоду и от него к вентилятору – висит на вентиляторе. Вернее, то, что от нее осталось, ведь сейчас она выглядит как тряпка, поскольку Хадсон в порыве страсти разорвал ее. Я перевожу взгляд на него, и он пожимает плечами, затем застегивает молнию на джинсах, но оставляет расстегнутой верхнюю пуговицу.

При этом я понимаю, что Джексон пытается сказать нам что-то важное, понимаю, что перед нами стоят вопросы жизни и смерти. Но все равно – на моей паре низко сидящие джинсы с расстегнутой верхней пуговицей, голубую рубашку он не застегивает, так что я могу любоваться на его мускулистые грудь и живот. Тут я замечаю его самодовольную ухмылку. Мне следовало бы почувствовать себя неловко от того, что ему известно, как он действует на меня, но тут я облизываю губы, и его дыхание вдруг становится таким же неровным, как и мое. И между нами снова вспыхивает огонь.

Мое сердце колотится, кровь поет. Для него. Всегда для него. И, судя по его дыханию, его сердце бьется сейчас так же быстро – для меня.

Может, выставить Джексона вон и еще раз согрешить с моей парой? Но я забываю, что имею дело с вампирами. А у них исключительно острый слух.

– Я вас умоляю. Можно подумать, что у вас обоих сейчас будет инфаркт. – Джексон качает головой и идет к двери. – Даю вам шестьдесят секунд, чтобы одеться и встретиться со мной на первом этаже. Дело дрянь. – С этими словами он переносится из комнаты, и дверь за ним закрывается с приглушенным щелчком.

Хадсон запускает руку в волосы, которые высохли без укладки, служащей ему щитом.

– Я тебя умоляю. Женщина, когда-нибудь ты погубишь меня. – Мне нравится, когда он растерян и его британский акцент становится особенно заметным. К тому же – что еще лучше – в его голосе звучат изумление и восхищение. Я чувствую себя так, будто во мне десять футов роста, и в кои-то веки не могу удержаться от самодовольной ухмылки. Он видит ее и, мгновенно оказавшись рядом, обнимает меня и целует, быстро и страстно.

– Я не могу допустить, чтобы мой брат подумал, будто шестидесяти секунд достаточно для… – он указывает на кровать, – для нас. Так что встань и оденься. – Он опять быстро целует меня в губы и исчезает, спустившись на первый этаж.

Я тихонько усмехаюсь, вскакиваю с кровати и быстро надеваю чистую одежду, затем смотрю в зеркало на свои растрепанные кудряшки. Времени на то, чтобы принять душ, у меня нет, если я попытаюсь их расчесать, станет только хуже, так что я хватаю резинку для волос и быстро стягиваю их в конский хвост. И, решив, что за шестьдесят секунд лучше не сделаешь, спускаюсь на первый этаж, чтобы выяснить, что за срочное дело заставило Джексона вломиться в нашу спальню. О чем он говорил? Кто ушел?

Встав на нижнюю ступеньку, я слышу, как Хадсон ворчит:

– Чертовы идиоты.

– В чем дело? – спрашиваю я, усевшись рядом с ним напротив Джексона и Иден. – Что произошло?

– Мэйси, Флинт и Мекай отправились через портал ко Двору вампиров, пока вы «принимали душ». – Иден изображает пальцами кавычки, и я краснею. Но тут до меня действительно доходит смысл ее слов.

Я потрясена.

– Мэйси ушла?

– Я пыталась ее остановить, – говорит Иден, – но она была уверена, что ты, несмотря ни на что, захочешь спасти Армию горгулий прежде, чем спасать ее родителей. Она не сердилась на тебя за это. Она сказала, что понимает тебя… и что ты поймешь, что она не может рисковать жизнями родителей.

У меня падает сердце.

– Поверить не могу, что Мэйси действительно считает, что я бы упустила случай спасти дядю Финна и тетю Ровену. Ведь они единственная семья, которая у меня осталась! – Я раскидываю руки. – Но если ты хочешь спасти кого-то, это еще не значит, что ты можешь их спасти. Во всяком случае, своими силами. Нам нужна помощь. Нам нужна Армия горгулий.

Иден пристально смотрит на меня.

– Ты можешь сказать, положа руку на сердце, что желаешь спасти эту Армию лишь для того, чтобы она помогла тебе спасти наших ребят? Или ты хочешь спасти горгулий, потому что ты их королева?

Я начинаю протестовать, но Иден поднимает руку, останавливая меня.

– Как королева горгулий ты имеешь полное право думать прежде всего о своем народе, Грейс, – продолжает она. – И, возможно, именно это ты сейчас и делаешь. Но я понимаю, почему Мэйси настроена иначе. А ты разве нет?

– Если ты так считаешь, то почему ты не отправилась с ними? – спрашивает Джексон.

Иден пожимает плечами.

– Если я ставлю под сомнение истинные причины, по которым ты хочешь спасти Армию горгулий, это вовсе не значит, что я не согласна с тем, что нам нужна поддержка. При Дворе драконов царит раздрай, Двор ведьм и ведьмаков отказывается нам помогать, Двор человековолков заодно с Сайрусом, так что, если честно, только мы одиннадцать сопротивляемся ему. А теперь мы узнали, что, по-видимому, есть даже боги, не заинтересованные в том, чтобы нам помогать. Я согласна с тобой. Нашим лучшим шансом была Армия горгулий.

– Была? – спрашиваю я.

Но Хадсон отвечает:

– Нам не уцелеть в Испытаниях, если нас будет только четверо, Грейс.

И я знаю – он прав. Даже в полном составе мы едва ли смогли бы уцелеть в этих Испытаниях. Теперь же у нас остался только один вариант.

– Мы должны последовать за ними. Я всегда считала, что бы мы семеро ни решили предпринять, нам надо делать это вместе, – говорю я, и, судя по их лицам, они согласны со мной.

Часть меня так зла на наших друзей за то, что они бросили нас, что не стали ничего обсуждать, но, если честно, я не знаю, сумели бы они убедить меня в том, что нам не надо первым делом спасать Армию горгулий. Я также не знаю, права ли Иден, думая, что я хочу спасти горгулий только потому, что чувствую свою ответственность за их жизни, или же дело в том, что я действительно верю, что они нужны нам, чтобы победить Сайруса. Но я совершенно точно знаю, что в тот момент считала, что действую верно.

Я верчу кольцо на пальце, чувствуя, как груз ответственности давит на меня, но я понимаю – какими бы ни были мои мотивы, в данный момент я не могу посвятить себя делу освобождения моего народа. Я должна спасти другую мою семью.

Я делаю долгий выдох.

– Итак, есть у кого-нибудь мысли относительно того, как нам попасть внутрь Двора вампиров и не умереть ужасной смертью?

Хадсон кивает.

– Единственная часть Двора, в которую Сайрус никогда не заходит и о которой он ничего не знает, это помещения для прислуги. А моя берлога находится прямо над южной частью этих помещений.

– Если нас поймают, то ты буквально вручишь ключи от своего логова Сайрусу, – предостерегает Джексон.

Братья обмениваются долгими взглядами, смысла которых я не понимаю. Затем Хадсон пожимает плечами и засовывает руки в карманы.

– Если это единственный способ попасть туда и сохранить жизни наших друзей, Дауда и всех остальных, то я готов рискнуть. – Он с усилием сглатывает и сжимает зубы. Затем тихо бормочет: – И к черту то, что будет потом. Разумеется, – смущенно продолжает он, – прежде, чем отправиться в путь, нам нужно дождаться наступления темноты. Насколько я понимаю, туда нас сможет доставить только Иден, а она вряд ли захочет, чтобы у нее на спине ехал поджаренный вампир.

– А почему ты думаешь, что я вообще хочу везти у себя на спине кого-то из парней? – парирует Иден и с чуть заметной улыбкой толкает его плечом.

Хадсон фыркает.

– И то верно.

Я не слышу, что отвечает ему Иден, потому что в это время мне в голову приходит идея. Я поворачиваюсь к Хадсону.

– Ты не мог бы нарисовать мне план-схему Двора вампиров? Если наших ребят держат возле крипты и нам надо попасть в это логово Сайруса через помещения для прислуги, я бы хотела понять, насколько долго нам придется идти, чтобы добраться туда – или, что важнее, скольких гвардейцев нам надо будет обойти.

Хадсон приподнимает бровь.

– У тебя есть идея?

– Да. – Я киваю. – Но она кажется мне очень плохой.

Джексон фыркает.

– Ну, нам известно, как Хадсон любит такие идеи.

Он говорит о замечании Хадсона в последнем разговоре с Кровопускательницей, когда она захотела испробовать свою плохую идею.

– Если эта идея включает в себя ледяной шип, который должен пронзить одного известного тебе дракона в районе нижнего этажа, то я не против, – прикалывается Хадсон.

Джексон напрягается и меняет тему.

– Так в чем состоит твоя плохая идея, Грейс?

– Ну, – говорю я, – я могла бы заморозить гвардейцев, коснувшись моей зеленой нити – но не берясь за нее, – чтобы мы смогли проскользнуть мимо них. – То есть я думаю, что сумела бы это сделать. В теории. – Я с усилием сглатываю, понимая, что ничто из того, что возможно в теории, не происходит так, как должно происходить.

Иден широко раскрывает глаза, и в них отражается уважение.

– Черт возьми, подруга, да ведь это фантастическая идея! Что тебе может не нравиться в ней?

– Ты имеешь в виду – если не считать того, что я могу случайно обрушить Двор вампиров нам на головы? – Я ломаю руки. – К тому же Джикан сказал, что он разморозит Армию горгулий, если я опять попытаюсь играть со временем.

Мы все замолкаем, взвешивая такую возможность, но в конце концов Хадсон говорит:

– Думаю, нам не стоит беспокоиться, если ты всего-навсего заморозишь пару гвардейцев, Грейс. Ты уже замораживала и размораживала нас прежде, пусть и не намеренно, то же самое делала Кровопускательница, и он ни разу даже не пискнул. Думаю, если ты не будешь хвататься за свою нить полубожества и не проделаешь дыру во времени, нам ничего не грозит.

Я киваю. Я тоже так подумала, хотя это вовсе не означает, что я не боюсь. Но затем я думаю о моей кузине, отчаянно желающей спасти своих родителей. О Флинте, страдающем из-за гибели Луки и потери своей ноги. О Мекае, который защищал и поддерживал меня с момента моего прибытия в Кэтмир и которому, видимо, тоже надоела роль Двора вампиров в гибели его друзей. И я знаю – это было правильное решение. Я подвела моих друзей, потому что не продемонстрировала им, что их нужды важны для меня не меньше, чем мои собственные, и подводить их снова я не хочу.

Если они попадут в лапы Сайруса, он наверняка станет их мучить и украдет их магическую силу в отместку за смерть его приспешников в битве на острове. И чтобы помешать этому, я готова рискнуть почти всем.

– Ну так как, ты нарисуешь нам план-схему? – спрашиваю я.

Иден достает из своего рюкзака блокнот и ручку, дает их Хадсону, и мы все, сидя вокруг обеденного стола, ждем, когда можно будет ознакомиться с планом-схемой Двора вампиров.

Я смотрю на трех моих друзей, и во мне поселяется страх. Из-за моих желаний наша группа распалась, и я понятия не имею, как собрать ее вновь. Более того, я отчаянно боюсь, что, разделившись, мы дали Сайрусу именно то, чего он хочет. И, если это правда, то я не знаю, как мы сможем выбраться из этой переделки и остаться в живых.

Глава 60. Очарование быть выброшенным на обочину

После захода солнца Иден переносит нас из Ирландии в Англию и приземляется недалеко от Двора вампиров, рядом с близлежащим отелем. Мы соскакиваем с ее спины в глухом проулке, она снова превращается в человека, и Хадсон ведет нас по улице и заворачивает за угол. После того, как мы проходим пару кварталов, он ускоряет шаг, и я понимаю, что его берлога уже близко.

– Раз мы почти пришли, может, ты наконец расскажешь нам, как мы попадем из твоей берлоги во внутреннюю часть Двора вампиров? – спрашиваю я.

– Мы используем для этого способ, которому много веков, – отвечает Хадсон, когда мы резко сворачиваем налево, в другой проулок.

– О боже, – говорит Иден. – Только не говори мне, что нам придется идти по канализационному туннелю.

У Хадсона делается оскорбленный вид.

– За кого ты меня держишь? – спрашивает он. – Я бы никогда не заставил мою пару, Грейс, пробираться сквозь потоки отходов человеческой жизнедеятельности.

– Ну спасибо, ты нас утешил, – прикалывается Иден.

– Да уж, – вворачивает Джексон, – теперь нам по крайней мере ясно, что ты ни во что не ставишь нас, остальных.

Все ждут, что Хадсон примется спорить, но он просто смотрит на них невозмутимым взглядом. Я знаю, что это прикол, но вижу, что остальные не так в этом уверены. Что, по-видимому, устраивает его, поскольку он не пытается их разуверить.

Мы делаем еще один поворот и оказываемся в более темном и узком проулке. Скоро мы подходим к узкому неосвещенному дому. Он стоит всего в нескольких футах от тротуара, перед ним ржавая калитка из кованого железа, ведущая к крыльцу с тремя ступеньками и обшарпанной серой двери.

– Это и есть твоя берлога? – спрашивает Иден, брезгливо глядя на дом. – Канализационный туннель, и тот выглядел бы лучше.

– Не суди о книге по бумаге, на которой она напечатана, – отвечает Хадсон.

– Что-то я тебя не пойму. Что это значит? – На лице Иден отражается недоумение.

– Это значит… Неважно, что это значит. Дай мне это растение, Грейс.

Он показывает на унылый папоротник в горшке – более печального и больного растения я никогда не видела. Даже горшок выглядит жалко – некогда белый, теперь он покрыт сколами, трещинами и коричневыми пятнами.

– Как это несчастное растение может нам помочь? – спрашиваю я, беря горшок в руки.

– А что я сейчас говорил о книгах и бумаге? – отвечает он и достает из горшка ключи. – Ступайте осторожно – пара досок тут сгнила, – бросает он через плечо и взбегает по ступенькам на ветхое крыльцо.

– Неужели только пара? – бормочет Джексон, перешагнув через треснувшую доску.

Но Хадсон уже занят отпиранием четырех висячих замков и не отвечает ему. Сняв последний замок, он открывает дверь и входит внутрь.

Мы заходим следом, он включает свет, и перед нами оказывается гостиная, выглядящая еще хуже, чем фасад дома.

Я жду, что сейчас он скажет, что шутит, но он молча идет к книжному шкафу в задней части комнаты. Только по этому шкафу можно предположить, кто хозяин этого места, поскольку шкаф набит старыми книгами. Но все равно трудно себе представить, как он мог здесь жить.

Остальные, видимо, испытывают такие же чувства, ведь после того, как Хадсон включил свет, никто из них так и не сдвинулся с места. Они просто продолжают стоять посреди комнаты и смотрят на это убожество.

Тут есть на что посмотреть.

Мебель вся в пятнах и такая ветхая, что держится на честном слове, ковер порван в нескольких местах и чем-то заляпан, кошмарные желтые обои выцвели и отслоились, а шторы выглядят так, будто их драла стая диких котов.

Глядя на все это, я невольно думаю, что Шарлотта Перкинс Гилман, чей рассказ я прочла в девятом классе, была права. Уверена, окажись я надолго заперта здесь со всем этим хламом, я бы тоже сошла с ума[7].

– Это и есть твой дом? – спрашивает Джексон. Да, тут определенно не помешали бы какие-то разъяснения.

– Да, – без колебаний отвечает Хадсон. И тут раздается громкий скрип, когда он одной рукой передвигает тяжелый шкаф на несколько футов ближе к нам.

– Зачем он тебе? – На лице Иден написаны отвращение и любопытство, и я ее понимаю. Это очень не похоже на Хадсона.

Но он только пожимает плечами.

– Скоро вы все увидите.

Я иду к нему. Мне любопытно, что он делает, и мне хочется понять его мотивы. За эти месяцы я успела убедиться, что он педант и аккуратист во всем, что касается внешнего вида. Но, даже если не брать это во внимание, его комната в Кэтмире была полной противоположностью этому хлеву.

Хадсон ценит комфорт, и он никогда этого не скрывал.

– Что ты там делаешь? – спрашиваю я, едва не споткнувшись о край особенно большой прорехи в блевотно-зеленом ковре.

Он показывает кивком на стену и говорит:

– Смотри и учись.

И тут я понимаю что к чему. За книжным шкафом в стене виднеется стальная дверь с кодовым замком и системой сканирования отпечатков пальцев.

Хадсон лукаво усмехается, вводит код и прижимает ладонь к панели. Несколько секунд – и дверь отворяется, а за ней я вижу полированную деревянную лестницу, идущую вниз.

– Пошли? – спрашивает он.

– Пошли, – отвечаю я. Что же там такое?

Мы спускаемся вслед за ним и оказываемся в огромном полуподвальном помещении, где в изумлении оглядываемся по сторонам. Как и в его комнате в школе, здесь стоят громадные шкафы, набитые множеством книг. Они стоят вдоль стен, занимая все пространство от пола до потолка. Но мы остановились не поэтому.

Мы бы не были в таком шоке, даже если бы стены здесь были розовыми в стразах, а пол уставлен креслами-мешками.

– Это… это похоже… – У меня нет слов.

К счастью, Иден находит подходящие слова.

– Черт возьми, тут все выглядит так, будто именно в этом месте Restoration Hardware снимали интерьеры для своего каталога. Для всего своего каталога.

Простора здесь столько, что хватило бы на половину футбольного поля и даже больше, стены, не закрытые книжными стеллажами, выкрашены в жемчужно-белый цвет, и все залито мягким светом, исходящим от ламп, стенных бра и люстр. И везде расставлена мебель в стилях рустик и модерн, выдержанная в белом, черном и бежевом цветах. Полуподвал разделен на восемь зон с помощью мебели и ковров, но все они образуют единый ансамбль.

В первой из этих зон справа от нас Хадсон, видимо, слушает музыку. Здесь стоят два черных металлических книжных стеллажа, заполненных музыкальными пластинками, они возвышаются над просторными удобными бежевыми креслами, оттоманками и звуковой аппаратурой, расставленными на белом ковре с длинным ворсом, по которому мне хочется походить босиком.

Мы начинаем обходить его логово, не желая пропустить ни одной детали.

Дальше располагается зона для тренировок – здесь, разумеется, находятся топоры для метания, а еще луки, колчаны и разнообразные мишени, висящие на стенах. Рядом находятся два белых угловых дивана с бежевыми подушками, а напротив на стене висит большой телевизор. Здесь же разложены игровые контроллеры и шлем виртуальной реальности. Дополняют обстановку несколько приставных столиков в стиле рустик, на которых стоят лампы, и журнальные столики с россыпью журналов.

На другом конце стоит огромная латунная кровать, но в отличие от его кровати в школе, на этой все белого цвета. Белые простыни, белые одеяла, белые подушки, белое покрывало. С обеих сторон от кровати стоят массивные антикварные тумбочки, на которых высятся затейливо украшенные серебряные лампы.

Но сейчас я смотрю не на кровать. Дело в том, что стена слева от нее выкрашена в тот самый оттенок черного цвета, который я узнаю везде. Здесь же стоят диван и книжные шкафы, составляющие уютный читальный уголок, от вида которого у меня начинает бешено колотиться сердце.

– Это та самая комната, которую я написала, когда ты еще был заперт в моей голове, – шепчу я.

– Верно, – соглашается он, говоря так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать его.

– Поэтому ты так настаивал именно на этом цвете стен.

– Да, это черный оттенок фирмы «Армани», – отвечает он, закатив глаза. – Я долго трудился над тем, чтобы добиться именно этого тона.

Но в его голосе звучит насмешка, самоирония, и это говорит мне о том, что я затронула больную тему. Сопряженную с гораздо большей эмоциональной непредсказуемостью, чем я ожидала.

Об этом говорит и то, что он не продолжает этот разговор. Вместо этого он идет к еще одной стальной двери, снабженной еще более навороченными замками, чем первая.

Я не следую за ним, а продолжаю оглядываться по сторонам, рассматривая белую кровать, белые диваны, лампы, люстры. Все здесь буквально кричит о радости и свете – и кажется таким знакомым, что у меня щемит сердце. Детали ускользают от меня, но я чувствую нутром, что уже бывала здесь прежде. Любила здесь прежде. И позволила всему этому утечь сквозь пальцы, как песок.

Хадсон замечает, что я погружена в себя, и, подойдя ко мне сзади, кладет руки мне на плечи и спрашивает:

– Ты в порядке?

Его дыхание щекочет мое ухо, и я прижимаюсь к нему на несколько драгоценных секунд.

– Мы были здесь. Это… – Мой голос пресекается.

– Да, здесь был наш дом. Какое-то время.

Я вздыхаю и смаргиваю слезы, на которые у меня сейчас нет времени и которые я не хочу проливать перед Хадсоном. Нелепо так расстраиваться, ведь мы с ним все равно теперь сопряжены.

Вернее, это нелепо, если забыть о том, как тяжко было Хадсону, когда мы вернулись в Кэтмир и мои узы сопряжения с Джексоном проявились вновь. Если я позволю себе думать об этом, о том, какую боль это ему причинило, это надорвет мне сердце, и я не уверена, что смогу когда-нибудь полностью оправиться.

А как от этого страдал он сам.

Я вспоминаю, каким было сегодня его лицо в постели – отчаяние во взгляде, как будто он стал хрупким стеклом в моих руках, – и ощущаю стеснение в груди. Как же трудно ему, выросшему – о чем мы все слишком часто забываем – без капли любви, открыть душу и снова научиться кому-то доверять. А ведь когда он сделал это в первый раз… я просто забыла о нем, как будто он ничего для меня не значил.

– Эй, – говорит он, словно читая мои мысли, – я прошел бы через это снова, лишь бы оказаться здесь с тобой.

– Я не понимаю, почему, – шепчу я. – После того, как я поступила с тобой…

– Ты никак со мной не поступала, – отвечает он и, положив ладонь мне на затылок, прижимает мое лицо к своей груди. – Судьба – ненадежная стерва, как и Кассия. – Он произносит ее имя с такой насмешкой, что видно – в будущем он планирует еще долго развлекаться, насмехаясь над ней. – Но это не имеет никакого отношения к тебе, Грейс. Ты всегда делала только одно – любила меня, – даже когда ничего не помнила.

– Это неправда, – выдавливаю я, пытаясь сглотнуть ком в горле.

– Это моя правда, – отвечает он. – Я всегда буду помнить о тебе именно это. Я всегда буду помнить это о нас.

У меня вырывается всхлип, который заглушает его рубашка, и он гладит мои кудряшки. Вырваться готовы и другие всхлипы, но я подавляю их. Сейчас не время, ведь здесь наши друзья – в том числе и Джексон. А другие наши друзья рассчитывают, что мы проникнем внутрь Двора вампиров и поможем им освободить наших ребят и членов их семей от тех ужасов, которые для них уготовил Сайрус.

– Грейс. – Он вздыхает, прижимая меня к себе.

– Все в порядке, – говорю я ему, вытирая глаза о его безупречно чистую рубашку – от чего, я уверена, он будет отнюдь не в восторге. – Я в порядке.

Он широко улыбается мне.

– И даже более того.

Я опять вытираю лицо, стараясь делать это как можно более незаметно. Затем выхожу из-за заслонявшего меня Хадсона и вижу, что Джексон и Иден всячески избегают смотреть на нас. Я им благодарна, хотя мне и становится ужасно неловко.

Решив, что наилучшее средство от неловкости – это вернуться к делу, я спрашиваю:

– Ну так каким же образом мы сможем проникнуть отсюда ко Двору вампиров?

Хадсон не отвечает. Зато он опять подходит к двери с навороченными системами безопасности в противоположном конце комнаты, и, после того как система сканирует отпечаток его ладони, его глазное яблоко и он вводит код доступа, дверь отворяется.

– Кто пойдет первым?

– В темный и жуткий туннель? – прикалывается Иден. – Ну, конечно же…

Первым идет Джексон – что неудивительно, – за ним следует Иден, Хадсон берет какой-то небольшой мешочек из комода возле двери, и мы с ним замыкаем процессию.

Хадсон поясняет, что этот туннель ведет из его берлоги прямиком в помещения для прислуги, которые, как мы узнали из плана-схемы, находятся недалеко от темниц. Когда мы идем по узкому проходу, я обнаруживаю, что он совсем не так страшен, как я ожидала. И даже куда менее страшен, чем те туннели, по которым я ходила в Кэтмире из замка в изостудию.

Это просто ничем не примечательный проход с деревянными балками под потолком и неглазурованной керамической плиткой на полу, не видно даже пауков. Непонятно, почему здесь нет паутины, ведь, надо полагать, этому подземному ходу уже несколько веков, но сама я однозначно не имею ничего против.

Однако мне любопытно. Мне интересен и сам этот туннель, и то, что Сайруса не волнует, что внутрь его Двора ведет такой ход – хотя, возможно, он этого не знает?

Мы поворачиваем направо, и Хадсон говорит:

– Мы уже почти пришли. Еще сотня метров, и мы будем на месте.

– А что, если Сайрус выставил у входа охрану? – спрашиваю я. – Для человека, который обычно продумывает все до мелочей – на нашу беду, – было бы странно так наплевательски относиться к безопасности своего Двора. Очень, очень странно.

– Вообще-то у меня тот же вопрос, – замечает Джексон. – Если он держит наших ребят в темницах, разве не логично выставить у каждого входа охрану?

– Наверняка он ее выставил. Но ему неизвестно, что этот ход существует, так что…

– Как это, ему неизвестно? – На лице Джексона отражается скепсис. – Я знаком с ним не так хорошо, как ты, но мне кажется, он должен знать о своем Дворе все – даже о тех его частях, где он почти не бывает.

– Скорее всего. Но это мой туннель. Я строил его сотню лет сантиметр за сантиметром, и он так его и не нашел.

Что ж, это объясняет, почему здесь такая чистота. Ни одна паутина не омрачит безукоризненный чертог Хадсона Веги.

– А ты в этом уверен? – спрашивает Иден. – Ты давно тут не был, а мне бы совсем не хотелось угодить прямиком в ловушку.

– Уверен, рано или поздно мы наткнемся на ловушку и, возможно, не на одну, – отвечает Хадсон. – Но только не в конце этого туннеля.

Я вижу, что остальные не разделяют его оптимизма, но в его уверенности есть нечто такое, что успокаивает меня. К тому же я точно знаю – Хадсон никогда не поведет меня туда, где может ждать засада. К тому же другого способа проникнуть в логово Сайруса все равно нет. Во всяком случае, для нас.

Через пятьдесят ярдов мы натыкаемся еще на одну стальную дверь, тоже снабженную биометрическими охранными системами. После того, как Хадсон сканирует, наверное, с десяток различных частей своего тела, раздается громкий щелчок. Несколько секунд – и дверь отодвигается в сторону. Мы оказываемся лицом к лицу с двумя здоровенными и хорошо вооруженными воинами Вампирской гвардии.

Глава 61. Криповатая крипота

– Черт, – бормочет Джексон, торопливо пройдя вперед. Я уже чувствую, как пол под нашими ногами начинает чуть заметно дрожать. – Я же тебе говорил…

– А я говорил тебе, – отвечает Хадсон и плечом отодвигает его в сторону. – У меня все под контролем. Как жизнь, Дариус?

Он пожимает гвардейцу руку, и я вижу блеск золотой монеты.

– Хорошо, ваше высочество. А как вы сами?

– Бывало и получше, – отвечает Хадсон и, пожимая руку второму гвардейцу, также передает ему золотую монету. – Рад видеть тебя, Винченцо.

Тот быстро наклоняет голову, и его длинные черные волосы падают ему на лицо.

– А уж как я рад видеть вас, ваше высочество. Но должен сказать, что вы выбрали ужасное время для визита.

– Да, я догадываюсь. – Хадсон подается вперед и спрашивает так тихо, что его едва слышу даже я, стоящая всего в паре футов от него:

– Где он держит их?

На лице первого и более крупного из гвардейцев – кажется, Хадсон назвал его Дариусом – проскальзывает облегчение.

– В двух разных местах. Большинство держат на нижнем ярусе, они ждут… – Он запинается и качает головой. И я впервые замечаю бусинки пота у него на лбу.

– А остальные в колодцах, – говорит Винченцо.

– В колодцах? – изумляется Хадсон. – Зачем ему…

– Он сажает их туда, когда заканчивает с ними. Там они изолированы, и никто не слышит, как они кричат. – От этих слов у меня мороз по коже. Значит, Сайрус мучает их, опустошает, а затем бросает туда, где никто не услышит их воплей? – Я никогда не слышал ничего ужаснее.

Джексон и Хадсон быстро переглядываются, и я вижу в их глазах нечто такое, что у меня перехватывает дыхание и холодеет кровь. Я не стану спрашивать у них объяснения сейчас, при Иден, но непременно спрошу потом. Потому что, если дело действительно обстоит так скверно, как я думаю …

Мои руки сжимаются в кулаки. Мне никогда не хотелось причинить кому-то боль, но Сайрус перешел все границы. Я сыта по горло тем, что он калечит и убивает тех, кто мне дорог, тем, что он причиняет вред Хадсону и Джексону. Я не желаю, чтобы он и дальше терроризировал тех, кого я люблю. Так или иначе, теперь мы положим этому конец, и я сделаю это сама – даже если это уничтожит меня.

Черт возьми, у меня же есть нить едва народившегося полубожества, и пусть мне страшно пускать ее в ход, но, может, стоит попробовать еще раз, чтобы задать Сайрусу перцу?

– По крайней мере они живы, – замечает Хадсон, затем спрашивает: – А кто охраняет их?

– Темницы рядом с криптой были построены Кузнецом. – Дариус пожимает плечами. – Без магии или особых талантов им оттуда не вырваться, так что их охраняет всего пара стражников плюс один у колодцев.

– А где все остальные? – спрашивает Джексон.

– Они охраняют входы, чтобы внутрь не могли попасть вы. – Винченцо ухмыляется. – Сам я должен сейчас находиться на нижнем ярусе, охраняя вход вместе с пятнадцатью другими гвардейцами.

– А мне положено быть на главном ярусе, – добавляет Дариус. – Но у меня случились чрезвычайные семейные обстоятельства как раз тогда, когда вы написали мне на телефон.

– Я признателен тебе за это. – Улыбка Хадсона мрачна и полна решимости. – А на лестницах никого нет?

– Когда я смотрел в последний раз, там было чисто. Мы провели короткую рекогносцировку, пока ждали вас. И больше всего гвардейцев сосредоточено на верхнем ярусе, рядом с королем.

– Наш милый старый папаша всегда прежде всего прикрывал собственную задницу, – замечает Хадсон, когда мы идем по коридору за двумя гвардейцами, зорко поглядывая по сторонам. – А моя мать сейчас с ним?

– Королева отправилась навестить свою сестру, – отвечает Винченцо. – Насколько я понял, эти истошные крики… портят ей аппетит.

– Ну, это нам точно ни к чему, – гадливо бросает Джексон.

Хадсон останавливается.

– А что остальные наши? Вы видели их?

Прежде, чем ответить, Винченцо бросает взгляд на Дариуса.

– Простите, ваше высочество. Они сопротивлялись, но их скрутили прежде, чем мы смогли добраться до них.

Я ахаю, сразу же сообразив, что речь идет о Флинте, Мэйси и Мекае.

– Они… – Я с трудом выдавливаю из себя этот вопрос. – Они в колодцах?

У меня все обрывается внутри, когда я представляю себе, как моя кузина, мои друзья, лишенные своей силы, лежат на дне колодца, вопя от боли. Я ощущаю ужасную слабость и, чтобы не упасть, кладу руку на предплечье Хадсона. Он накрывает ее ладонью.

– Нет, они все еще в темницах, мисс…

– Ах, да, простите мои дурные манеры, – спохватывается Хадсон. – Позвольте мне представить вам мою пару, Грейс – королеву горгулий.

Двое гвардейцев щелкают каблуками и немедля отвешивают низкие поклоны, бормоча:

– Ваше высочество.

Но как только они выпрямляются, Дариус с опаской смотрит вперед, затем назад и шепчет:

– Вашему высочеству не следовало появляться здесь. – Он глядит прямо на меня, и у меня по спине бегут мурашки. – Если вас поймают, то, боюсь, не останется вообще никакой надежды. У него есть план…

Винченцо перебивает его и обращается к Хадсону.

– Мы и так уже сказали слишком много. У нас ведь есть и наши собственные семьи, о которых надо заботиться. Но имейте в виду, ваше высочество, с тех пор, как вы были тут в прошлый раз, многое изменилось. У Сайруса появились могущественные союзники. А теперь пойдем дальше. – С этими словами Винченцо снова трогается с места, и все мы следуем за ним.

У меня столько вопросов, что я не знаю, с какого начать, но быстрый взгляд, который на меня кидает Хадсон, говорит мне, что сейчас не время. И вместо этого я настороженно осматриваюсь, готовясь заморозить любых других гвардейцев, если они попадутся на нашем пути.

Тут полно поворотов, и я ожидаю, что на нас в любой момент могут напасть из-за скрытой двери или стенной ниши. Видимо, остальные чувствуют себя так же, поскольку никто не произносит ни слова, пока мы не проходим под огромной каменной аркой и не входим в просторный зал.

Освещение здесь довольно тусклое, и я так занята поиском потенциальной угрозы, исходящей от других воинов Вампирской гвардии, что не сразу понимаю, где мы находимся и что нас окружает. Вокруг нас десятки каменных гробниц, большая часть которых украшена искусными барельефами и драгоценными камнями.

– Это то, что я думаю? – шепчет Иден, когда и до меня наконец доходит, что это за зал.

– Это королевская усыпальница, – говорит Джексон. – Сюда приносят членов королевских династий, когда они умирают. Или когда приходит время для нашего Сошествия.

– Сошествия? – спрашивает Иден. – Что это значит?

Джексон мнется.

– Все вампиры с рождения наделены физической силой, проворством, а также несколькими другими способностями. Но члены королевской семьи – и только они – в течение первой половины своей жизни владеют еще одной силой.

– Это очень большая сила, – уточняет Хадсон. – В зависимости от… – Он замолкает и с внезапным интересом начинает разглядывать гробницу, у которой мы стоим.

– В зависимости от чего? – спрашиваю я. Затем, прежде чем он успевает ответить, я поворачиваюсь к Джексону. – Значит, именно поэтому у тебя и есть твой телекинез? А ты, – я опять поворачиваюсь к Хадсону, – можешь силой мысли обращать предметы в пыль?

– Не забывай о его даре убеждения, – добавляет Иден.

– Поверь мне, я не забыла, – отвечаю я. – Но как такое могло случиться? Как вышло, что Джексон получил один дар, а Хадсон два?

На этот раз Хадсон не отвечает. Вместо этого он поворачивается и стремительно идет к противоположному концу усыпальницы.

Секунду Джексон смотрит ему вслед, затем со вздохом поворачивается ко мне. Теперь уже все мои инстинкты обострены. В этой истории есть нечто, о чем братья Вега умолчали.

Что-то темное.

Что-то такое, о чем Хадсон не хочет говорить.

Значит, мне надо это выяснить. Если это настолько вывело Хадсона из равновесия, я однозначно должна узнать, что это такое.

Обернувшись и увидев, что я не собираюсь следовать за ним, пока он не объяснит мне что к чему, он запускает руку в свои густые волосы, ерошит их и, вздохнув, возвращается ко мне.

– Это не такой уж большой секрет, Грейс, – говорит он наконец. – В детстве нам дают выпить крови, смешанной со специальным эликсиром, состоящим наполовину из сонного зелья, наполовину из снадобья, которым, как мы теперь знаем, нас снабжает Кровопускательница. После этого нас запирают в наших гробницах на срок от пятидесяти до ста лет.

– Погодите. – Иден смотрит на них, вытаращив глаза. – Вас запирают в каменной гробнице на сто лет?

– Да. Отсюда и пошли все эти легенды о вампирах в гробах, – отвечает Джексон, и видно, что все это ему не по вкусу.

– Это можно понять, хотя это и дико, – говорю я, ужаснувшись тому, что Хадсону и Джексону пришлось сто лет пролежать в каменных гробах. – Но мне не все ясно. Вас что, просто укладывают в гробницы на сто лет, и за все это время вы ни разу не просыпаетесь?

– Нет, раз в месяц тебя будят, – объясняет Хадсон. – Тебя на день или два выпускают, осматривают, чтобы проверить, развивается ли твой дар, затем снова поят тебя зельем и опять укладывают в гробницу.

– Нет, – говорит Джексон, и в голосе его звучит ужас. – Это работает не так. Тебя усыпляют на год, а затем будят и выпускают на неделю.

– А что, так лучше? – интересуется Иден.

– Да, лучше, потому что, чем чаще ты пьешь этот эликсир, тем скорее он перестает усыплять тебя. – Джексон смотрит на своего брата, и у него делается ошеломленный вид. – Поэтому-то срок и колеблется. Одни вампиры проводят в гробницах пятьдесят лет, другие сто. Это прекращается, когда сонное зелье перестает работать.

– Во всяком случае, так должно быть, – добавляет он, пристально глядя на Хадсона.

Тот пожимает плечами.

– Это не так уж важно.

– Это чертовски важно, если тебя будили двенадцать раз в год, – не соглашается Джексон. – Сонное зелье должно было перестать действовать где-то между четвертым и десятым годами.

Хадсон ничего не говорит, и это в тысячу раз хуже. Мое сердце колотится невероятно быстро, пустой желудок сводит спазмом. Если то, что говорит Джексон, правда…

– Хадсон? – наконец спрашиваю я, когда убеждаюсь, что мой голос звучит ровно. – Это правда? Сонное зелье действительно перестало действовать на тебя до того, как тебя выпустили на волю?

– Все нормально, – пытается он успокоить меня. – У меня всегда было богатое воображение, и я умел себя занять.

– Ничего это не нормально, – рявкает Джексон. – Все знают, что тебя продержали в гробнице сто двадцать лет. Это же… – Он замолкает и мотает головой, будто не может заставить себя произнести эти слова.

Но ему не надо их произносить. Я и сама умею считать в уме, и дело обстоит еще хуже, чем я думала.

Хадсону пришлось провести более ста лет в темной каменной гробнице – и все это время он не спал.

Я обхватываю себя руками, и мне в голову приходит еще более ужасная мысль – возможно, провести сто лет в гробнице было не так ужасно, как то, что раз в месяц его выпускали оттуда, показывали ему свет, которого он был лишен, показывали мир, о котором он тосковал, а затем опять запирали в холодном темном аду.

У меня щемит сердце, когда я осознаю, насколько далеко зашел Сайрус, мучая его, и мне приходится напрячь все силы, чтобы не дать себе провалиться в паническую атаку прямо здесь, в этой усыпальнице, священной для Хадсона и Джексона.

И это еще до того, как Хадсон пожимает плечами и говорит:

– Что ж, мне в общем не с руки жаловаться, если в результате я получил два отпадных дара.

Да, думаю я, пока мы идем к двери, виднеющейся на другом конце зала. Два отпадных дара, от которых ему не терпится избавиться. От этой мысли у меня сжимается сердце. Я думаю о его берлоге, наполненной пространством и светом, которых он был лишен сто лет, и, прикрыв рот рукой, вскрикиваю.

– Эй. – Хадсон обнимает меня, прижимает к себе, и его тепло изгоняет холод из моих жил. – У множества людей по всему миру дерьмовая жизнь, Грейс. По крайней мере у меня есть ты.

Я обнимаю его в ответ, обнимаю этого парня, который никому не позволил сломать себя, и восхищаюсь силой его духа.

– Ваше высочество, нам надо идти, – говорит Дариус, и мы поворачиваемся, чтобы последовать за ним, но в нескольких футах от выхода он вдруг останавливается как вкопанный и быстро прижимает руки к горлу.

– Дариус? – Винченцо бросается к нему. – В чем де…

Он замолкает на полуслове, потому что в грудь его вонзается нож. Он удивленно вскрикивает и ничком падает на пол.

Глава 62. С ножом к горлу

– Надо же, какая жалость, – раздается из темноты лукавый женский голос. – Я ожидала, что они окажут хоть какое-то сопротивление. Но думаю, правы те, кто говорит: «сколько заплатишь, столько и получишь». – Она говорит с британским акцентом, четко выговаривая каждый слог.

Я всматриваюсь в темноту, пытаясь понять кто это. Хадсон и остальные делают то же самое, но, похоже, никто не смог разглядеть ее. Это настораживает, если учесть, что все, кроме меня, могут видеть в темноте.

– Кто здесь? – спрашивает Иден.

Меня пробирает дрожь. Это особенно жутко, когда за тобой охотится существо, которого ты не видишь. Тем более если это существо только что убило у тебя на глазах двух человек – воинов самой элитной Вампирской гвардии.

Не желая дожидаться новой катастрофы, я тянусь внутрь себя и берусь за мою платиновую нить. Если мне придется сражаться с каким-то голосом, лишенным тела, я хочу сделать это в обличье горгульи.

Но ничего не происходит, даже когда я сжимаю нить крепко-крепко.

Я пытаюсь снова – безрезультатно. Прежде чем я успеваю сделать третью попытку, голос звучит снова – на сей раз из другого конца зала.

– Неужели ты, Хадсон, действительно полагал, что пара золотых монет оградит вас от опасности? – Она цокает языком. – Право же, тебе следовало быть умнее. – Совсем близко от моей щеки пролетает нож.

– Какого черта? – рычит Хадсон.

Пара секунд – и в нас летит еще один нож. Лезвие слегка задевает бицепс Иден. Она ахает, схватившись за порез, и мы рассредотачиваемся, пытаясь понять, в чем дело. Все ножи летят из одного угла комнаты, и мы устремляемся туда.

Видимо, Хадсон понял, что я не могу сменить обличье, потому что он заслоняет меня от метательных орудий своими широкими плечами.

Джексон и Иден атакуют потемки, но никого там не находят.

– Если ты такая умная и столько всего знаешь, то почему бы тебе не выйти и не объяснить нам все? – кричит Джексон, поворачиваясь и ища глазами метательницу.

– О да, я объясню. – И вот она уже здесь, перед нами, она спрыгнула с одной из гробниц. Мы все смотрим, вытаращив глаза, как она неторопливо идет туда, где светлее.

– Кто ты? – спрашивает Хадсон, немного сдвинувшись влево, чтобы оказаться между этой девицей и всеми остальными. Джексон делает то же самое.

– Надо же, ты все еще задаешь вопросы, – насмешливо бросает она, выйдя наконец на свет. Теперь я могу рассмотреть ее получше.

Я в шоке, мы все в шоке, потому что трудно себе представить, что этот голос – и эти метательные ножи – принадлежат девушке.

Начать хотя бы с того, что она, пожалуй, еще моложе, чем я – или выглядит моложе. На вид ей не больше шестнадцати-семнадцати, у нее ярко-рыжие волосы, закрученные в узел над стройной изящной шеей, большие темные глаза контрастируют с алебастровой кожей, а во взгляде еще больше злого озорства, чем в голосе. Она высокая – думаю, около шести футов, – но слишком субтильная, как будто давно ничего не ела. Одета она во все черное, что только подчеркивает ее бледную кожу и длинные изящные конечности.

Облегающая черная блузка с длинными рукавами, подпоясанная черным ремнем.

Облегающие черные кожаные брюки.

Черные ботинки с низкими каблуками.

Черный кожаный шнурок, трижды обмотанный вокруг ее правого запястья.

Что до пятисот ножей, пристегнутых к ее телу, то нет, это отнюдь не перебор – ведь как иначе она может вселять страх в людей всякий раз, когда того захочет?

И хотя пятьсот ножей – это, пожалуй, некоторое преувеличение, я уверена, что двести – уже нет. А может быть, даже двести пятьдесят. Ясно, что она сшила этот прикид на заказ и при этом повторяла портнихе: «Больше ножей, больше ножей».

Но я все равно стараюсь смотреть не на ножи – что труднее, чем кажется, – а на саму девушку. Потому что, несмотря на все эти клинки, она выглядит хрупкой. Как балерина, которой пришлось пережить слишком много падений.

Но это почему-то только делает ее еще более красивой. Во всяком случае, до тех пор, пока она не открывает рот и снова не становится угрожающей.

– Ты всегда был идеалистом, не так ли, Хадсон? – ехидно спрашивает она.

Тот факт, что она знает его или думает, будто знает, кажется очень странным, если учесть, что сам он, похоже, понятия не имеет, кто она такая. А когда она продолжает:

– Маленький потерянный мальчик, который никогда не понимал трех принципов, лежащих в основе всего… – у меня холодеет кровь.

Потому что на свете есть только пара человек, знающих Хадсона достаточно хорошо, чтобы понимать, насколько он потерян под своим самоуверенным фасадом, и эта незнакомка явно не может быть одним из них. Я хочу сказать, что да, быть может, это всего лишь удачная догадка, но что-то в том, как она смотрит на него, подсказывает мне, что это не просто предположение.

– И что же представляют собой эти основополагающие принципы, которые так тебя впечатлили? – спрашивает Хадсон.

Он произносит это скучающим тоном, как будто ему нет до нее никакого дела, но по его лицу заметно, что он внимательно следит за каждым ее шагом. И что он тоже гадает, сказала она это наобум или ей действительно известно то, чего она знать не должна.

– Разве это не очевидно? – Она поднимает руку и начинает загибать пальцы. – Во-первых, алчность всегда побеждает. Во-вторых, верности не существует.

Она делает секундную паузу, чтобы ее слова обрели вес, но Хадсон только поднимает бровь.

– А как насчет третьего принципа? Ты что, забыла его, или не умеешь считать до трех?

Его язвительный тон заставляет меня призадуматься. Я уже несколько месяцев не слышала у него такого тона – с тех самых пор, как он перестал пытаться скрывать от меня свои чувства, – и это заставляет меня внимательно присмотреться к девушке. Я понятия не имею, кто она, но она здорово взбесила Хадсона, и он снова включил все свои защитные механизмы.

Взглянув на Джексона, я вижу, что он тоже это заметил и что он так же озадачен, как и я. Но потом девица говорит:

– Считаю я отлично. Может, ты спутал меня с младшеньким братцем?

У Джексона делается оскорбленный вид – и немудрено, – но прежде, чем он успевает возразить, она продолжает:

– Третий принцип – самый очевидный и первый, которому меня научил наш чертов папаша. Кровь не водица только тогда, когда она стекает в канализационную трубу.

Глава 63. Темницы и кинжалы

Девушка улыбается, ее клыки блестят в тусклом свете усыпальницы, и мы все ахаем. У Хадсона и Джексона есть сестра? Я быстро смотрю на них, и становится ясно – они этого не знали.

Затем, прежде чем кто-то из нас успевает отреагировать, она небрежно машет рукой и командует:

– Взять их.

Пара секунд – и зал заполняет целый батальон Вампирской гвардии. Гвардейцы приближаются к нам, и мы встаем в круг спина к спине. Я опять пытаюсь воспользоваться платиновой нитью, и опять из этого ничего не выходит.

– Что происходит? – спрашивает Иден, и в ее голосе звучит такая паника, какой я раньше за ней не замечала. – Я не могу найти моего дракона.

– А я не могу найти мой телекинез, – бормочет Джексон, увернувшись от удара огромного кулака.

– Должно быть, здесь действуют какие-то чары, блокирующие нашу магическую силу, как это было в Этериуме, – говорит Хадсон, уворачиваясь от мощных кулаков. Он бьет гвардейца ногой в солнечное сплетение, и тот отлетает назад.

Но, когда он отводит взгляд, чтобы посмотреть, как там я, очередной кулак расквашивает ему нос. Брызгает кровь, и эта девица – кем бы она ни была – смеется, стоя в дверях.

– Я могла бы извиниться за боль, которую вам всем придется испытать, но боль – это моя любимая часть представления. Развлекайтесь, – говорит она гвардейцам, и я могла бы поклясться, что слышу, как она смеется, идя по коридору.

Я тоже начинаю отбиваться и ударяю ногой одного гвардейца, попытавшегося меня схватить, а другого бодаю головой в подбородок. Но их десятки, а нас всего четверо. А поскольку теперь мы лишены магической силы, сражение заканчивается, толком не начавшись.

Надев на нас неразрушимые цепи, они тащат нас к огромной камере с толстыми решетками, сделанными, я думаю, из того же металла, что и наши кандалы. Здесь я вижу учеников Кэтмира – некоторые все еще одеты в свои форменные фиолетовые худи – и нескольких учителей.

Я почувствовала бы большую радость от встречи, если бы мы не оказались в той же темнице, что и они. Гвардейцы с лязгом открывают дверь и толкают нас внутрь, даже не сняв с нас кандалов.

– Повернитесь, – грубо командует один из них, когда мы все оказываемся взаперти. Только теперь, когда мы стоим к ним спиной и не имеем возможности убежать, они снимают кандалы с наших запястий.

Первой от них избавляют Иден, она тут же спешит в другой конец камеры и, плача и смеясь, обнимает другую девушку, драконшу, которая на год моложе нас. Я стою в конце очереди на снятие кандалов – между Джексоном и Хадсоном – и, ожидая, когда подойдет мой черед, смотрю на учеников, гадая, кого уже бросили в колодцы.

Я нахожу глазами бывшего парня Мэйси, Кэма, и Амку, библиотекаршу, которая была так добра ко мне, вижу девушку-человековолка, сидевшую рядом со мной на уроках изобразительного искусства на протяжении большей части второго семестра, а также нескольких драконов, посещавших вместе со мной занятия по физике полетов. Но как бы я ни крутила головой, я нигде не вижу дядю Финна.

Я надеюсь, что это говорит лишь о том, что он находится где-то сзади – это большая камера, в ней очень много народу, – а не о том, что Сайрус уже начал мучить его.

– И что же нам делать теперь? – спрашивает Джексон, но Хадсон не слушает его. Он уже повернулся и всматривается в лица тюремных стражников, будто ища что-то или кого-то. Но я не обращаю на это внимания, потому что как раз сейчас вижу тех, кого хотела увидеть.

Новые гвардейцы привели новых заключенных и, снимая с них кандалы, толкают их в камеру одного за другим. Флинт. Мекай. Дауд. Рафаэль. Байрон. Лайам. И Мэйси.

Дауд бросается к пареньку, очень похожему на него – Амиру, – а моя кузина подбегает ко мне, обнимает меня за талию и кричит:

– Вы пришли за нами.

– Разумеется, как же иначе. Мы же семья. – Я тоже обнимаю ее, и минуту мы стоим обнявшись. Мэйси рада увидеть меня, а я испытываю невыразимое облегчение, обнаружив, что она не лежит на дне колодца.

Наконец мы отстраняемся друг от друга, и Мэйси говорит, глядя на меня сквозь слезы:

– Прости, что мы сбежали от вас тайком.

Я качаю головой.

– Да нет, я все понимаю. Прости, что я не слушала тебя.

Она вытирает слезы со щек и шмыгает носом.

– Мне надо было разыскать родителей.

– Тебе незачем оправдывается. – Я опять обнимаю ее. – Я понимаю.

Слева от нас кто-то кашляет, и мы опять отстраняемся друг от друга.

– Фостер там, сзади, Мэйс. – Это Кэм, и впервые на моей памяти он разговаривает не как мудак. – Ему здорово досталось, но он в порядке.

– Папа! – кричит Мэйси и бросается в заднюю часть темницы. – Папа, где…

– Мэйси? – Дядя Финн выбирается из толпы учеников и сжимает Мэйси в объятиях. – Слава богу, ты цела. Я думал… – Его голос срывается.

– А я думала то же самое о тебе, – отвечает она, крепко обняв его.

– А как насчет Грейс? Она…

– Я здесь, дядя Финн. – Я пытаюсь тоже обнять его, но как только касаюсь его правого плеча, он вздрагивает.

– Что у тебя болит? – спрашивает Мэйси, но, по правде сказать, логичнее было бы спросить, что у него не болит. Видно, что он дрался, как лев, когда произошло нападение на Кэтмир, и это не удивляет меня. Дядя Финн всегда старался всеми силами оберегать и защищать своих учеников.

Его лицо все в кровоподтеках, глаза почернели и заплыли, левая сторона челюсти распухла, одежда разорвана и покрыта кровью, а костяшки пальцев на обеих руках разбиты. К тому же он заметно хромает.

– Ничего у меня не болит, – говорит он, целуя Мэйси в макушку. – Теперь, когда я знаю, что ты жива, мне больше не о чем беспокоиться.

Меня восхищает сила его духа, но он так кренится на одну сторону, что мне трудно поверить его словам.

– Не беспокойся, папа. Мы вытащим вас отсюда, – успокаивает его Мэйси.

Я переглядываюсь с Хадсоном, который стоит рядом. Я обеими руками за то, чтобы вытащить отсюда всех, но я не любительница раздавать обещания, выполнить которые мы не можем. А в данный момент мы лишены нашей магической силы и заперты в темнице. Побег отсюда кажется мне несбыточной мечтой, и сейчас я хочу одного – чтобы те, кого я люблю, остались целы.

Но и это представляется маловероятным. Если Сайрус похитил всех этих людей, потому что хочет выкачать из них магическую силу, то первыми в очереди должны быть его сыновья. Ведь они самые сильные сверхъестественные существа в этой камере – они одни из самых сильных сверхъестественных существ на земле, – и сам он очень постарался, чтобы они стали такими. Так почему ему не попытаться начать с них? Хотя, пожалуй, есть вопрос получше: почему он не попытался выкачать из них магическую силу раньше?

– Ты в порядке? – спрашивает меня Хадсон, глядя мне в глаза.

Я в ответ смотрю на него, словно говоря: ты шутишь?

Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, Мэйси говорит:

– Папа, мама тоже здесь. Мы посетили Двор ведьм и ведьмаков, и там мне сообщили, что она была здесь все это время. Когда мы выберемся отсюда, нам надо будет разыскать ее, нам надо будет…

– Мэйси. – Дядя Финн жестом останавливает ее. – Я уже знаю, где находится твоя мать.

– Как это, знаешь? Как такое возможно?

Мой дядя не отвечает, а просто пристально смотрит на Мэйси, и его руки дрожат. Наконец он хрипло произносит:

– Я просто пытался тебя защитить.

Мэйси отшатывается.

– О чем ты? Защитить меня от чего? – Впервые за все время, что я ее знаю, на ее лице отражается подозрение и боль от предательства.

– Я не хотел, чтобы ты узнала об этом вот так, – говорит он, и видно, что для нее эти его слова как удар под дых. И немудрено – на мой взгляд, это худшая фраза в английском языке, потому что за ней всегда, всегда следует что-то очень плохое.

– Узнала о чем? – Она щурит глаза и упирает руки в бока. – О чем ты мне не сказал?

Дядя Финн берет ее за руку и, хромая, обходит группу учеников.

Я поворачиваюсь к Хадсону.

– Мне надо…

– Иди, – перебивает меня он. – Я хочу поговорить с Джексоном об этой нашей гнусной сестрице, о которой мы ничего не знали. Разыщи нас, когда закончишь.

Я киваю и иду вслед за Мэйси и дядей Финном.

Они обходят еще две группы учеников, направляясь в самый дальний угол темницы. Здесь на полу я вижу женщину, которая лишь отдаленно напоминает мою тетю Ровену.

У нее те же белокурые волосы, которые я помню – они того же цвета, что и волосы Мэйси под краской, – и та же маленькая родинка в форме сердечка на щеке. Но на этом сходство заканчивается – эта несчастная сломленная женщина, съежившаяся под любимым клетчатым блейзером дяди Финна, совсем не похожа на мою тетю – смешливую, полную жизни.

Ее кожа приобрела желтоватый оттенок, карие глаза ввалились, и под ними залегли темные круги. Ее видавшая виды одежда висит на изможденном теле, словно саван.

Увидев ее, Мэйси вскрикивает и падает на колени.

– Мама! О господи, мама. – По ее лицу текут слезы, когда она обнимает свою мать.

Моя тетя испускает тихий жалобный крик, гладя волосы Мэйси, пытается обнять ее, и из ее глаз тоже катятся слезы.

– Моя девочка, моя девочка, – испуганным надтреснутым голосом повторяет она.

– Что с тобой случилось? – шепчет Мэйси.

Ее мать не отвечает – она так сломлена и слаба, что вряд ли сумеет сформулировать ответ на этот вопрос, явно весьма сложный – и Мэйси не настаивает. Она просто сидит, не мешая своей матери касаться ее щек и волос.

– Какая ты красивая, – шепчет моя тетя. – Какая ты красивая.

В конце концов тетя Ровена засыпает, и Мэйси вытирает слезы со своих щек. Затем, высвободившись из объятий матери – та при этом даже не шевелится, – встает на ноги и набрасывается на своего отца с яростью, которой я никогда еще не наблюдала у моей веселой и мягкой кузины.

– Что ты сделал? – резко спрашивает она, наступая на дядю Финна.

– Это не я, Мэйси, я не имею к этому никакого отношения. – Он с мольбой протягивает к ней руки. – Я никак не мог изменить ее наказание и не мог освободить ее, как ни старался, что бы ни делал. Но я не оставлял попыток. Поверь мне, я пытался все восемь лет.

– Ты восемь лет знал, что она заперта здесь? – спрашивает Мэйси. – И ничего мне не сказал?

Ее голос звучит так громко, что это привлекает внимание наших друзей, и они подходят к нам.

– Зачем было говорить тебе, что она здесь? – спрашивает дядя Финн. – Это бы только причинило тебе боль.

– Ты думаешь, мне не было больно от того, что все это время я считала, что она бросила меня? – парирует она. – От того, что я думала, будто она просто не желает меня знать? Каким человеком надо быть, чтобы так поступить со своей дочерью?

Ее слова бьют дядю Финна наотмашь, и я вижу, как он вздрагивает. Это беспокоит меня, ведь он и так слаб, да еще и мучается от того, в каком состоянии нашел свою жену. А тут Мэйси обрушилась на него, что, надо думать, и вовсе невыносимо.

Он поступил неправильно – очень неправильно, но сейчас он заточен в темницу, и от того, что Мэйси набрасывается на него, все становится только хуже.

Эта мысль заставляет меня сделать шаг вперед и положить руку на плечо кузины.

– Мэйси, возможно, нам следовало бы…

Она тут же набрасывается и на меня.

– Не уговаривай меня! Он лгал мне восемь лет. Он на восемь лет оставил ее в этом аду, где Сайрус мучил ее. А теперь он пытается найти себе оправдания!

– Ничего я не пытаюсь. Ты имеешь полное право злиться на меня…

– А ты не имеешь никакого права говорить мне, какие у меня есть права, – огрызается она. – Ты не имеешь права даже разговаривать со мной.

Она опускает взгляд на свою мать, которая сжалась в комок на полу, будто даже теперь, во сне, пытается защититься от боли.

– Как ты мог так поступить? Как ты мог… – Ее голос пресекается, и Мекай протягивает руки и притягивает ее к себе. Она утыкается лицом в его плечо, вытирает лицо руками, затем шепчет своему отцу: – Расскажи мне все.

Глава 64. Папа не знает лучше

– Это долгая история, – говорит мой дядя.

Мэйси смотрит на свою спящую, дрожащую мать и отвечает:

– Не сомневаюсь.

Дядя Финн вздыхает.

– Она не хотела, чтобы ты знала. Никто из нас не хотел. Мы хотели, чтобы ты оставалась далеко от передовой.

– Знала что? – зло спрашивает Мэйси, отстранившись от Мекая, рядом с которым теперь стоит Хадсон, и опять повернувшись к своему отцу. – Что Сайрус держит ее здесь вот уже восемь лет? И все это время мучает ее?

– Как бы мне ни хотелось возложить на Сайруса всю вину за нынешнее состояние твоей матери, дело обстоит намного сложнее.

– Что тут сложного? Этот тип – чудовище, которое всю жизнь только и делало, что оттачивало свое умение вредить другим. – Она показывает на свою мать. – Достаточно посмотреть на нее.

– Да, это так, но твою мать мучает не он. – Дядя Финн переводит взгляд на меня. – Это делает Карга.

– Карга? – Это слово вырывается у меня само собой. Меня обдает жаром и охватывает чувство вины, от которого мне становится трудно дышать.

Это я хотела, чтобы мы отправились к Карге. Это я привела Мэйси в дом женщины, которая все это время… Вот мерзавка. Гнусная подлая мерзавка. Мы были там, Мэйси была там, в ее доме, и она не сказала нам об этом ни слова, ни единого слова.

Хадсон кладет руку мне на поясницу, будто знает, что я корю себя за наш визит к Карге. Он ничего не говорит, но я знаю – он пытается сказать мне, что это не моя вина. Что я не могла этого знать.

Но это не так. Пусть я не знала, что Карга делает с матерью Мэйси, но ведь Хадсон предостерегал меня против визита к ней. Я не послушала его, и вот теперь… Теперь я в долгу перед женщиной, которая мучает мою тетю, мучает уже столько лет. Я бы сказала, что хуже быть не может, но в этом мире дела всегда могут принять еще худший оборот.

– Но почему? – спрашивает Мэйси. – С какой стати Карга решила мучить маму? Мама же помогала людям всю свою жизнь. Она никогда никому не причиняла вреда, так почему же…

– Как-то раз Карга оказала твоей матери одну услугу, – отвечает дядя Финн. – И твоя мать была должна оказать ей ответную услугу.

– И что? – спрашивает Мэйси.

– И она не смогла.

– И это дает Карге право мучить ее до конца дней? – спрашивает Мэйси. – Это же полный бред. У Грейс тоже есть должок перед Каргой. Значит ли это, что если что-то пойдет не так, то Карга сможет мучить Грейс до скончания времен? Конечно же, нет… – Она замолкает и, повернувшись, смотрит на меня во все глаза.

Я уверена – мои глаза сейчас так же округлены. А Хадсон рядом со мной стоит так неподвижно, будто обратился в камень.

– Никто не упоминал, что платой за неудачу в оказании ответной услуги должны быть вечные муки, – ни к кому не обращаясь, говорит Флинт. – Иначе я бы запомнил.

– У Грейс есть должок перед Каргой? – В голосе дяди Финна звучит ужас.

– Давайте не будем беспокоиться об этом сейчас, – отвечаю я, потому что мой мозг и так уже вконец обалдел, и у меня вот-вот может начаться полноценная паническая атака. Я почти дошла до ручки. – А чего именно Карга хотела от тети Ровены? Если мы сделаем то, чего она хочет, то сможем освободить ее из этой темницы?

– Вообще-то следует откровенно признать, – вворачивает Иден, – что сейчас мы не в том положении, чтобы кого-то освобождать из темницы или откуда-то еще.

Дядя Финн предпочитает ответить не ей, а мне.

– Сайрус держит ее в этой темнице не потому, что она не смогла оказать ответную услугу Карге. Он держит ее здесь, потому что она была признана виновной в шпионаже против Двора вампиров. Обычно за это казнят, но Ровена приходится кузиной королеве ведьм и ведьмаков, так что ее казнь могла бы вызвать политические проблемы.

– Тогда почему королева ничего не сделала для нее? – спрашивает Мэйси. – Если Сайрус не убил маму из страха возмездия со стороны Двора ведьм и ведьмаков, то почему Имоджен не добилась, чтобы он помиловал ее?

– Кое-что Имоджен все-таки сделала, – объясняет дядя Финн. – Она заставила Сайруса заменить казнь на пожизненное заключение.

Смех Мэйси резок, и слышать его больно.

– И она считает, что это справедливо?

Дядя Финн переводит взгляд с Мэйси на меня и обратно.

– Вообще-то дело обстоит сложнее, моя дорогая.

Я сглатываю и смотрю на спящую на полу тетю Ровену. Не похожая на себя, она сжалась в комок и так слаба, что не просыпается даже тогда, когда рядом с ней кричат, а ее выпирающие кости видны даже под одеждой. Она выглядит как привидение, которое забыло умереть.

У меня едва не подгибаются колени, когда мою грудь словно сдавливают тиски и мне становится трудно дышать. Хадсон обвивает рукой мою талию, поддерживая меня, но я этого почти не замечаю. К моему горлу подступает едкая желчь, а голос в голове все повторяет и повторяет, что у меня перед Каргой есть должок.

Но Мэйси этого не замечает, потому что занята другим – она орет на дядю Финна.

– Ты должен был мне сказать. Ведь я не ребенок. – Она смотрит ему в глаза и отчеканивает: – У тебя было восемь лет, чтобы освободить мою мать. Теперь настал мой черед, и я не подкачаю.

Видно, что дядя Финн раздавлен, но он не пытается оправдаться. Собственно, он вообще ничего не говорит. Никто ничего не говорит, пока темницу не оглашает насмешливое рукоплескание и знакомый голос произносит:

– А я уже думала, что мне понадобится инъекция инсулина, чтобы справиться с приторностью воссоединения этой семьи. Но в этом случае лучше бы подошел кляп.

Глава 65. Убийца и вор

Толпа вокруг нас нервно хихикает, и я поворачиваюсь, ожидая худшего. И действительно, прямо за нами стоит давешняя девица с рыжими волосами. Она стоит, прислонясь к толстой каменной колонне по ту сторону решетки, и чистит ногти острием черного ножа с выкидным лезвием. Видимо, потому что пилка для ногтей – это недостаточно круто.

– Кто она такая, мать ее? – хмуро спрашивает Флинт.

– Серьезная проблема, вот кто, – отвечает Иден, и она права, однозначно права. Это видно уже по агрессивному выражению на лице этой рыжеволосой девицы.

Я готова ее обозвать, если этого не сделает кто-то другой. Может, назвать ее Вельзевулом? Или лучше Люцифером? Да, она здорово смахивает на Люцифера.

– Ее зовут Изадора Вега, – говорит дядя Финн.

– О, нет, – бормочет Мекай. – Только не говорите мне, что она тоже отродье Вега.

Хадсон спокойно смотрит на него.

– Я бы оскорбился, если бы не был целиком и полностью согласен с тобой.

– Погоди, значит ли это, что она тоже наделена некой особой дополнительной силой? – спрашивает Иден, и должна признаться, что я гадаю о том же с тех самых пор, как она небрежно дала понять, что приходится сестрой моей паре.

– Ну, не знаю, – отвечает Изадора со злорадной усмешкой на темно-красных губах. – Может, подойдешь поближе, чтобы мы смогли прояснить этот вопрос?

– Лучше уж прыгнуть в бассейн с пираньями, – вполголоса бормочет Флинт.

Она смеется, затем цокает языком.

– Как будто я согласилась бы разделить тебя с пираньями. Драконы – это мой любимый снек. Особенно их крылья.

– Чего ты хочешь, Изадора? – Голос моего дяди звучит тверже – и более устало, чем когда-либо прежде за все то время, что я его знаю.

– Того же, что и всегда, Финн. Но раз уж господство над миром откладывается на несколько месяцев, думаю, мне придется довольствоваться тобой. – Она манит его пальцем.

– Она же не твоя сестра, да? – шепчу я Хадсону. – Ведь ты бы знал, если бы у Сайруса был еще один ребенок, не так ли?

– Думаю, да, – отвечает он, но, судя по его глазам, это все-таки возможно.

И я понимаю. Не знаю, видит ли он это, но в ее язвительности есть что-то очень, очень знакомое, особенно в сочетании с этой ее позой – с тем, как она стоит, небрежно прислонясь к колонне плечом. Не говоря уже о властности, так напоминающей властность Джексона.

– Я с тобой никуда не пойду, – холодно говорит ей дядя Финн.

– Значит ли это, что ты собираешься сопротивляться? – Она широко раскрывает глаза и хлопает в ладоши. – Ну пожалуйста?

– Не играй со своей едой, дочка, – звучит голос Сайруса. – Это неприятная привычка.

Изадора не отвечает ему. Вместо этого она высоко подбрасывает нож, он, переворачиваясь в воздухе, летит вниз, кажется, целую вечность, но на самом деле, скорее всего, лишь несколько секунд, затем она ловит его и в мгновение ока вкладывает клинок в ножны.

Теперь Сайрус стоит за ее спиной и с неприязнью смотрит на моих друзей и меня. Впрочем, это взаимно.

Он одет в стильный костюм марки «Том Форд», серый, в клетку, отлично сочетающийся с сиреневым галстуком. Зубы сияют белизной, волосы уложены в безупречную прическу, но, как по мне, он все равно выглядит как чудовище, коим и является. Это видно и по его кобальтово-синим глазам, и по его манере держаться, и по презрительной усмешке, которая кривит его губы, когда он думает, что ему все сойдет с рук.

Он делает стражнику знак открыть дверь камеры, находящуюся слева от нас футах в десяти, и другие ученики отодвигаются в сторону.

– Следуйте за мной, – приказывает он нашей группе, затем поворачивает и идет прочь, будто ожидая, что мы подчинимся, не задавая вопросов. Чему не бывать.

– А что, если мы не пойдем? – спрашивает Джексон, прищурив глаза и опустив руки, как будто готовится к драке.

Сайрус останавливается, пройдя несколько футов, и испускает страдальческий вздох. Оглянувшись через плечо, он смотрит на нас, словно спрашивая: «Вы действительно хотите бросить мне вызов?»

Поскольку ответ на этот вопрос ясен: «Да, черт возьми, мы всегда готовы бросить тебе вызов», – мы все продолжаем стоять, не шевелясь.

Сайрус вздыхает опять – еще более страдальчески, – затем быстро, как змея, хватает ближайшую к нему узницу, ведьму-девятиклассницу с очень короткими волосами, ярко-розовыми, как прежде у Мэйси.

Прежде чем до меня доходит, что он собирается делать, он рывком подтягивает девушку к себе и вонзает клыки в ее сонную артерию.

– Перестань! – кричит Хадсон, бросившись к своему отцу, но между ними встают два гвардейца.

Впрочем, уже поздно, и мы все это знаем. Она умирает еще до того, как Хадсон успевает добежать до нее, умирает даже до того, как падает на пол. Это одна из самых ужасающих сцен, которые мне когда-либо доводилось видеть, и она потрясает меня до глубины души.

– Приберитесь здесь, – говорит Сайрус стражникам, небрежно показав на тело девушки, затем достает из кармана красный шелковый платок и вытирает кровь с уголков рта.

Я отвожу глаза, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, и встречаюсь взглядом с Изадорой. Не знаю, что я ожидаю в них увидеть – жадность, злорадство, может быть, даже голод, – но вместо этого нахожу там безразличие, как у человека, который наблюдал это тысячу раз и который знает, что ему придется наблюдать это еще тысячу раз. Но я не могу сказать, составляет это для нее проблему или нет.

Сайрус брезгливо огибает лужу крови, и два стражника подходят, чтобы убрать труп.

– Я по-прежнему голоден и с радостью сделаю это еще несколько раз, – говорит он Хадсону, который смотрит на него, сузив глаза. – Или же ты и твои друзья пойдете со мной.

– Мы что, должны стать для вас закуской? – язвит Флинт.

Но Сайрус только поднимает бровь.

– А ты предпочел бы быть основным блюдом?

Похоже, Флинт хочет сказать что-то еще, но в конце концов, видимо, передумывает и просто пожимает плечами. Мы по одному выходим из темницы и следуем за Сайрусом по лестнице туда, где, как я боюсь, происходят настоящие пытки.

Глава 66. Вот что значит вернуться в Средневековье

У меня не получается додумать эту мысль до конца, пока гвардейцы ведут нас наверх, но, войдя в башню, решаю, что была права. Потому что здесь все выглядит, как в тех камерах пыток, которые я видела в кино и сериалах.

Особенно красноречиво об этом свидетельствуют ручные и ножные кандалы, вмонтированные в круглые стены через каждые пять футов. Или полки, полные всяких штук, которые можно описать только как орудия пыток. Особенное отвращение у меня вызывает приспособление, похожее на гигантский медвежий капкан с громадными треугольными зубцами, которые наверняка смогут ампутировать руку, или ногу, или какую-то другую часть человеческого тела, которую впихнут в него.

Все это не удивляет меня, ведь Сайрус – это классический психопат. Судя по лицам остальных, они тоже не удивлены. Встревожены, да, а Мэйси охвачена настоящим ужасом – но никто из нас не удивлен.

Я пытаюсь этого не показать, но у меня тоже сносит крышу. Не только из-за этого громадного капкана и других орудий пыток, но и из-за сосущего ощущения в животе, говорящего мне, что нам всем крышка. Сайрус ни за что нас не отпустит, не позволит нам уйти, не выкачав из нас всю магическую силу. Только не теперь, когда мы наконец оказались в его власти.

Он будет наслаждаться каждой секундой наших мучений – чем нам будет хуже, тем ему будет лучше. И не впервые с тех пор, как мы оказались при этом чертовом Дворе, я начинаю гадать, что лучше – умереть или очутиться в этом проклятом колодце?

И от того, что я уверена: лучше умереть, – мне становится еще страшнее.

Я подумываю о том, чтобы оказать сопротивление, и, судя по выражению лиц моих друзей, они тоже. Но будучи лишены своей магической силы, они мало что могут сделать, тем более что Сайрус считает нас такой угрозой, что приставил к каждому из нас по четыре гвардейца.

Джексон все равно наносит удар ногой и валит на пол гвардейца, который пытается надеть на него ручные кандалы. В ответ он получает удар дубинкой по лицу. Я вскрикиваю, услышав, как дерево дубинки ломает ему нос.

Стоящий рядом со мной Хадсон напрягается, но, посмотрев на него, я вижу, что у него скучающий вид, как будто оказаться в камере пыток – для него в порядке вещей, обычная рутина. Но его глаза пристально и настороженно шарят вокруг, осматривая каждый дюйм. Может, он высматривает путь для побега? Или пытается придумать, как завладеть оружием?

Но полки с оружием тоже охраняют гвардейцы, они выстроились плечо к плечу, так что последнее кажется мне невозможным. Правда мы уже не раз бывали в ситуациях, когда победа казалась нам невозможной, однако мы все еще живы.

Я держусь за эту мысль, пока двое гвардейцев хватают меня и прижимают к стене, а третий закрывает свисающие с нее кандалы сначала на моих запястьях, потом на лодыжках.

Когда металлические обручи смыкаются на моих руках и ногах, я смотрю на Хадсона и думаю о том времени, которое мы потеряли, и о будущем, которое должно у нас быть, чтобы мы могли наверстать это упущенное время. И черт возьми, пусть я в цепях, я не сдамся без боя. Это мой долг перед Хадсоном – и перед остальными, – и я должна сражаться до конца. Не знаю, как именно, но надо придумать и притом быстро. Иначе…

– Знаешь, Грейс, – говорит Сайрус, входя в комнату в своем безукоризненном костюме. Даже в этом ужасном месте он выглядит так, будто собрался на званый ужин, а не планирует мучить одиннадцать подростков. Впрочем, очень может быть, что для него это одно и то же. – Не могу не отдать тебе должное, – продолжает он, придвинувшись к моему лицу. – Ты прямо-таки лезешь из кожи вон, чтобы облегчить мне задачу. Право же, если бы время не поджимало, я бы немного огорчился, что ты оставляешь мне так мало возможностей использовать мои таланты.

Он говорит это вкрадчиво и весело, будто это его забавляет. А еще в его голосе звучит снисходительность, от которой я начинаю злиться. Потому что я терпеть не могу, когда кто-то указывает мне на мои ошибки, особенно если при этом он демонстрирует самовлюбленность и злорадство. А от того, что он, возможно, прав, и от того, что по моей вине друзья оказались втянуты в этот кошмар, мне становится еще хуже.

Но он продолжает, нанося очередной удар:

– Я был готов потерять в битве легионы, чтобы захватить тебя после Лударес, когда укусил тебя и обнаружил, что ты потомок Кассии. – Он качает головой. – Но ты сама вызвалась отправиться в тюрьму вместе с моим никчемным сыном и так облегчила мне жизнь.

От его слов мои злость и тревога превращаются в ярость, но я не отвечаю. Он нарочно дразнит меня, пытается вывести из себя, но я не доставлю ему такого удовольствия.

Когда я не отвечаю, он разыгрывает целое действо – неторопливо снимает пиджак, вешает его на спинку одного из немногочисленных стульев, вынимает из манжет запонки из серебра с аметистами и кладет их в карман брюк, после чего начинает закатывать рукава.

– Должен признаться, я не ожидал, что ты сможешь выжить в Этериуме – и выбраться из него после того, как Адрия всучила тебе цветок. Это было настоящим прорывом, и я полагал, что ты воспользуешься этим шансом и забьешься в какую-нибудь нору, но вместо этого ты опять явилась прямиком ко мне, не так ли? И предоставила мне возможность уничтожить не только тебя, но и всех твоих друзей.

Он качает головой, будто недоумевая, но я не так наивна, чтобы поверить, что это и впрямь озадачивает его. Это тщательно подготовленная речь, предназначенная специально для того, чтобы подорвать мою уверенность в себе. Хотя, разумеется, то, что я это понимаю, не означает, что он не достигает цели. Тем более что с его словами не поспоришь.

Я действительно несколько раз невольно подыграла ему, я раз за разом игнорировала все предупреждающие знаки и ставила друзей под удар, даже когда не желала того или просто пыталась их спасти. В который раз я думаю о том, что у меня должок перед Каргой – трудно об этом не думать, когда Сайрус называет ее Адрией, как будто они закадычные друзья и он знает все о нашем визите к ней.

Значит ли это, что все это время он был с ней заодно? От этой мысли мне хочется кричать – особенно когда я думаю о том, что Карга может потребовать от меня ответной услуги, когда захочет. Или когда захочет Сайрус? Меня захлестывает ужас – неужели я, сама того не желая, привязала себя к королю вампиров, когда пыталась сделать прямо противоположное?

Сайрус делает паузу для драматического эффекта – а вернее, для того, чтобы я взорвалась и вышла из себя. Но я ни за что не поддамся и не доставлю ему такого удовольствия. Только не теперь, когда он отнял у меня так много.

Вместо этого я продолжаю смотреть в пол, стиснув зубы. «Не поднимай взгляд, – повторяю я себе снова и снова. – Не смотри на него. Не смотри. Не смотри».

Спустя несколько бесконечно долгих секунд Сайрус испускает тяжелый вздох.

– А теперь еще и это – ты опять втянула всех в передрягу. Я был уверен, что мне придется высылать поисковые отряды, чтобы силой доставить тебя к моему двору. Однако ты уже здесь. И ты даже не потрудилась договориться со мной об условиях, когда прибыла сюда. Нет, Грейс, только не ты. Ты просто взяла и явилась прямиком в мою темницу, как будто тут медом намазано. – Он качает головой. – Тысячу лет я планировал, что сделаю, когда наконец доберусь до кого-то из потомков Кассии. Я собирал легионы воинов, чтобы захватить тебя и обрести то, чего был лишен все эти годы. – Он снисходительно усмехается и опять качает головой. – Но я никогда не думал, что та, в ком течет кровь Кассии, окажется так глупа, что принесет мне все, чего я хотел, сама, можно сказать, на блюдечке. Так что большое тебе спасибо. Ты дала мне куда больше, чем я когда-либо смел надеяться.

Даже понимая, что делает Сайрус, даже осознавая, что он пытается разрушить остатки моей уверенности в себе, я все равно чувствую себя конченой неудачницей. Потому что он прав. Все, что он говорит, правда. Все произошло именно так, как он сказал.

С самого первого дня в этом мире я чувствовала себя так, будто кто-то играет со мной в шахматы. Однако я так и не разработала стратегию, не попыталась изменить ход игры, повернуть ее в свою пользу. Вместо этого я все время думала только на один ход вперед – и вот очутилась здесь, в этой камере пыток. Как и мои друзья.

Из-за своих ошибок, из-за своей недальновидности я погубила не только себя, но и всех, кого люблю. Удастся ли мне когда-нибудь загладить свою вину перед ними? Удастся ли кому-то из нас спастись?

Сайрус подходит к полкам, на которых лежат жуткие орудия, на секунду останавливается перед ними, будто раздумывая, какое из них хочет испробовать на нас. И наконец берет два длинных металлических штыря с острыми концами, при виде которых у меня падает сердце.

Я не знаю, для чего предназначены эти штуки, но вряд ли для чего-то хорошего. Это конец. Я запорола все, что могла, и теперь из-за меня все будут страдать.

Вот бы узнать, как можно это остановить.

Глава 67. Лжец и грудь в огне

Сайрус опять поворачивается к нам, держа металлические штыри. При этом он встречается взглядом с Хадсоном, и на секунду я вижу в его глазах нескрываемую радость от того, что теперь он наконец может отплатить своему сыну за то, что тот сделал с ним на том поле для турнира Лударес.

Он подходит к моей паре, явно желая, чтобы он молил его о пощаде. Хадсон никогда этого не сделает, но это готова сделать я. Не будь я прикована к стене, я бы заслонила его, чтобы Сайрус убил меня и чтобы за это время Хадсон смог придумать, как остановить его.

Но я прикована к стене и могу только бессильно наблюдать.

Пожалуйста, молю я вселенную, пожалуйста, не дай ему причинить вред Хадсону. Не дай ему причинить вред никому из них. Они не заслуживают, чтобы он лишил их магической силы – они не заслуживают смерти, – и все из-за ошибок, которые совершила я. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

– С кого мне начать? – спрашивает Сайрус, по-прежнему глядя Хадсону в глаза.

– С меня, – отвечаю я, стараясь говорить спокойно, несмотря на обуявший меня страх. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть он оставит их в покое. – Вы только что разразились речью о том, какие усилия были готовы предпринять, чтобы поймать меня. Если я действительно такая особенная, то почему бы вам не начать с меня?

– Как там выражаются эти обыкновенные люди? Возможно, я «оставлю самое вкусное напоследок».

– Мы оба знаем, что это не так, – говорю я. – Просто вы решили, что я вам наиболее полезна.

– Надо же, какая ты умная. – Он скалится, показывая клыки.

– Стараюсь, – отвечаю я, полная решимости заставить его говорить так долго, как только могу. Мои друзья – и моя пара – умны и изобретательны, а значит, чем дольше внимание Сайруса будет отвлечено на меня, тем больше времени у них будет для того, чтобы придумать, как выбраться из этой передряги.

– Кстати, почему? Что во мне такого?

Он склоняет голову набок, словно обдумывая мой вопрос – а вернее, думая о том, хочет он ответить на него или нет. И поскольку я не могу допустить, чтобы он утратил интерес к разговору, я говорю первое, что приходит мне в голову:

– Если вам нужна Корона, то сейчас от нее вам не будет никакого толку. Чтобы привести ее в действие, нужна Армия горгулий, а вам известно, что она исчезла.

– Да ну? – Он крутит в руках металлические штыри, как будто и впрямь обдумывает мои слова. Но расчетливый блеск в его глазах говорит об обратном, когда он продолжает: – Но то, что она «исчезла», еще не означает, что она мертва, не так ли, Грейс?

У меня холодеет кровь. Откуда он может это знать? Выходит, кто-то передал ему то, что нам рассказала Кровопускательница?

Но кто?

Пожалуйста, нет. Не может быть. Этого просто не может быть.

Но, взглянув на Хадсона, я вижу, что он думает о том же, о чем и я. От этого мне становится еще хуже, хотя казалось, что хуже уже некуда. Я составляю мысленный список тех, кто был в пещере, когда Кровопускательница говорила об Армии горгулий.

Хадсон, Джексон, Иден, Мэйси, Флинт, Мекай и я сама. Я не могу поверить, что это был кто-то из них – я доверяла им как себе и буду доверять впредь, – и они ни разу не подвели меня. Даже теперь, хотя мы разделились, я не верю, что кто-то из них мог выдать меня. Ни моя пара, ни моя бывшая пара, ни моя кузина, ни трое моих лучших друзей. Никто из них этого бы не сделал.

Тогда кто? Мы рассказали о нашем разговоре с Кровопускательницей только Дауду, Лайаму, Рафаэлю и Байрону. Но это тоже немыслимо. Дауд отчаянно хочет спасти своего брата. Лайам, Рафаэль и Байрон преданы Джексону и были преданы ему всегда. Никто из них не мог предать меня.

Или все-таки мог?

От этой мысли мне хочется блевать. Мы столько всего пережили вместе – и хорошего, и плохого, – так как же кто-то из них мог сделать такое?

Нет, они не могли, говорю я себе. Это Сайрус пытается забраться нам в головы, пытается растащить нас по углам, потому что мы слишком сильны, когда мы вместе. Нет, на этот раз я не попадусь на его удочку.

Но даже теперь, когда я сверлю его взглядом, в глубине моего сознания шевелится червячок сомнения, которого не было там прежде. Мысль о предательстве, которого я не могла даже вообразить.

Я пытаюсь скрыть это, пытаюсь изобразить каменную невозмутимость, как в таких случаях делает Хадсон. Но, видимо, я все-таки выдаю себя, потому что на лице Сайруса снова отражается злорадство. Как будто он знает, что я начала сомневаться и это очень радует его.

– Я почти вижу, как в твоей голове крутятся колесики, Грейс. – Он самодовольно ухмыляется. – До тебя все-таки дошло. Я рад – это значит, что ты наконец усвоила урок.

Он отворачивается от Хадсона – и от меня – и идет вдоль круглой стены, пока не останавливается перед Лайамом. У меня по коже пробегает мороз, к горлу подступает тошнота.

– Черт побери, нет, – бормочет Джексон. – Это брехня.

– Я еще ничего не сказал, – говорит его отец. – Но мне и не нужно, не так ли? Ведь вы и сами поняли, что Лайам с большим удовольствием уведомлял меня обо всех ваших передвижениях.

– Это неправда! – вопит Лайам. – Я никогда…

Сайрус обрывает его речь на полуслове, глубоко вонзив металлические штыри ему в грудь.

Мэйси истошно кричит.

Джексон лязгает своими цепями, пытаясь вырвать их из стены.

А мы, остальные, смотрим, лишившись дара речи.

Поначалу мне кажется, что Лайам мертв, но тут я вижу слезы в его глазах. А затем слышу предсмертный хрип в его груди, когда он пытается набрать воздуха в свои проколотые легкие. Штыри парализовали его.

– Что происходит? – шепчу я Хадсону, но он не отвечает, просто с каменным лицом смотрит на эту сцену, прищурив глаза.

На меня обрушивается паника, она сжимает мою грудь, грозит поглотить меня.

Полная решимости не поддаваться ей – только не здесь, только не сейчас, – я отвожу взгляд от посеревшего лица Лайама, от его дрожащего тела. Я по-прежнему отказываюсь верить, что все это время он был предателем, однако тихий голос в глубине моего сознания шепчет, что это бы объяснило, каким образом Сайрус узнал, когда именно мы отправимся на остров, чтобы освободить Неубиваемого Зверя. И, о боже, если этот мерзавец в самом деле действует заодно с Каргой, как он говорит… то ему было заранее известно, что мы отправимся к ней.

Вместе с этой мыслью мне приходит на ум еще одна, более пугающая, и меня охватывает страх. Если Лайам сообщил Сайрусу, что мы собираемся попросить Каргу дать нам средство для побега из Этериума, то не он ли подстроил все так, чтобы у меня появился перед ней должок? А что, если он хочет, чтобы я добыла для него Божественный камень? Неужели я рисковала всем лишь затем, чтобы подарить ему победу?

Перед моим мысленным взором предстает ужасная картина – моя тетя, изможденная и измученная магическими пытками, но я отгоняю от себя это видение. Как отгоняю и страх, и сомнения, и сокрушительную боль от предательства Лайама. Потому что этого и хочет Сайрус. Чтобы мы боялись и действовали под влиянием страха и таким образом помогли ему осуществить его гнусный план, каким бы он ни был.

Я оглядываю комнату, ища что-нибудь такое, на чем можно было бы остановить взгляд помимо моих друзей, прикованных к стене, и тела несчастного Лайама. Помимо орудий пыток на полках и мерзкого ублюдка, важно распустившего хвост.

Я обращаю внимание на Изадору. Она стоит, прислонившись к стене, и чистит ногти ножом с таким видом, будто то, что происходит, совершенно нормально.

Она не поднимает глаз даже тогда, когда Джексон рычит:

– Я убью тебя голыми руками, подлый ублюдок.

Сайрус шокирован – впервые с того момента, как мы вошли сюда.

– Почему?

– Как это почему? – рычит Байрон. – Ты только что убил нашего друга.

– Он был трусом, – отвечает Сайрус, по-прежнему недоумевая. – И даже хуже – предателем. Он продал своих друзей ради места за моим столом. Он не из тех, о ком вам стоило бы горевать. И я все равно не пустил бы его за свой стол после того, как он перестал быть мне полезен. Ему была неведома верность, а верность – это все. – Он хитро смотрит на Хадсона. – Тебе так не кажется, сын?

Хадсон не отвечает. Как и Изадора, легко водящая пальцами по лезвию своего ножа, она даже не смотрит на своего отца.

Во всяком случае до тех пор, пока Сайрус не поворачивается к своей дочери и не спрашивает:

– Изадора, ты мне поможешь?

Кажется, на мгновение ее плечи напрягаются, но, по правде сказать, это происходит так быстро, что, возможно, это просто игра моего воображения. У нее уходит всего лишь пара секунд на то, чтобы вытереть нож о штанину, вложить его в ножны и подойти к своему отцу.

– Конечно, папа. – Она произносит это как маленькая девочка, ласково и умильно, и это вызывает у меня отвращение.

Впрочем, почти все в этих двоих вызывает у меня отвращение. И это еще до того, как Изадора берется за металлические штыри, торчащие из груди Лайама, словно камертон. Ее руки сжимают их, она делает глубокий вдох и сводит их вместе.

Лайам испускает безмолвный крик, штыри раскаляются докрасна. Голова Изадоры запрокидывается, тело напрягается, а руки тоже начинают светиться красным светом, особенно вены. Они светятся все ярче, пока мне не начинает казаться, что она вот-вот вспыхнет, словно феникс.

Но затем она хватается за сведенные вместе штыри одной рукой. А другую руку светящейся ладонью вверх протягивает Сайрусу.

Он хватает ее, и я сразу же понимаю, что она делает. И знаю, что сейчас произойдет.

Все внутри меня требует, чтобы я отвела взгляд. Я не могу на это смотреть. Это слишком ужасно.

Потому что Изадора и есть секретное оружие Сайруса для кражи магической силы, и теперь она забирает у Лайама эту силу до последней капли.

Глава 68. Есть такие вещи, которые нельзя найти онлайн

Лайам понимает, что происходит – я вижу это по его глазам, по его лицу, по его безмолвному крику.

Он не издает ни звука, но в этом нет нужды. По его щекам текут слезы, в глазах такой страх, что это парализует меня. Парализует всех нас – об этом говорят неподвижность и безмолвие моих друзей.

Я вижу, как магическая сила покидает его тело – нет, она не выливается из него капля за каплей, но я могу видеть, что ее отсутствие делает с ним.

Впечатление такое, будто вместе с магической силой Изадора забирает у него и душу, и я никогда в жизни не видела ничего более ужасающего.

– Она выкачивает души, – потрясенно шепчет Мекай, и я вижу сразу – он прав. Лайам усыхает у нас на глазах, его мышцы, его плоть тают с каждой секундой. И он теряет не только массу – он словно исчезает. Его кожа принимает болезненно-желтый оттенок, глаза западают – от него остаются только кожа и кости.

Он оседает, валясь вперед, такой слабый, что даже штыри не могут его удержать. Изадора начинает отходить назад, но Сайрус останавливает ее.

– Прикончи его, – рявкает он.

– С удовольствием, – отвечает она, но теперь в ее голосе нет ни прежней умильности, ни прежнего энтузиазма.

Несколько секунд – и Лайам перестает плакать и испускает судорожный вздох, от которого у меня стынет кровь. Он мертв. О боже, он мертв, и Изадора убила его не раздумывая.

Я молюсь о том, чтобы ошибиться, надеюсь, что он просто потерял сознание от боли. Но тут Изадора отпускает руку своего отца, выдергивает штыри из груди Лайама, и я понимаю, что не ошиблась. Орден только что потерял еще одного члена.

Мэйси плачет, тихо и скорбно, как будто наступает конец света. И я ее понимаю, правда понимаю, ведь кто знает, кем из нас Сайрус и его убийственно холодная дочь займутся теперь.

Я в ужасе смотрю, как усохшие запястья Лайама выскальзывают из кандалов, и его безжизненное тело с жутким глухим стуком валится на пол к ногам Изадоры. Но она, похоже, даже не замечает его, а просто подходит к полке и кладет штыри в большую стеклянную банку с прозрачной жидкостью. Мгновение – и жидкость приобретает красноватый оттенок, это кровь Лайама смывается и словно вихрится.

Часть меня до сих пор не может поверить, что это происходит на самом деле, что Лайам в самом деле мертв. Шестьдесят секунд назад он был жив и протестовал против обвинений Сайруса. А теперь бездыханный лежит на полу, превратившись всего лишь в оболочку себя прежнего.

То, что произошло, проигрывается в моем мозгу снова и снова. У Изадоры ушло не больше минуты на то, чтобы выкачать из Лайама его магическую силу и убить его, но я не сомневаюсь, что эта сцена останется в моей памяти навсегда.

Я ожидаю, что сейчас Джексон окончательно слетит с катушек, и удивляюсь, когда он не произносит ни слова. Впрочем, как и все остальные. После гибели Лайама в комнате повисло гробовое молчание, и я знаю: это от того, что все мои друзья охвачены таким же ужасом и так же ошеломлены, как и я сама.

А вот Сайрус, похоже, очень доволен собой. Он потягивается, вращает плечами и машет руками, как будто у него только что была интенсивная тренировка.

– Да, Изадора, на сегодня хватит, – говорит он, продолжая махать руками, и я понимаю, что происходит. Он поглощает магическую силу, которую украл у Лайама. Ублюдок.

Закончив разминаться после совершенного убийства, он снова подходит ко мне и вопросительно смотрит на меня, словно интересуясь, сумел ли завладеть моим вниманием.

Да, он завладел им, завладел целиком. Я видела, как умирал Лайам, и теперь убеждена, что сделаю все, абсолютно все, лишь бы не допустить, чтобы то же самое произошло еще с кем-то из тех, кого я люблю.

– Чего вы хотите? – хрипло спрашиваю я.

– Божественный камень, – отвечает он. – И только ты можешь добыть его для меня.

– Это почему? – спрашиваю я, полная решимости не уступать несмотря на то, что меня так тошнит, что, кажется, вот-вот вырвет.

– Потому что Божественный камень находится внутри замороженного Двора горгулий, и ты, разумеется, единственная, кто может добраться до него. Лайам рассказал мне это с таким восторгом, так что не трудись это отрицать.

– Даже если он действительно находится там, почему вы думаете, что я добуду его для вас? – спрашиваю я.

Он только улыбается, как будто я сказала что-то смешное. Однако в его словах нет ни капли веселья.

– Потому что, если ты его не добудешь, то тебе придется наблюдать, как все, кого ты любишь, умирают так же, как умер Лайам. И в следующий раз я не проявлю снисхождения.

Глава 69. Эпизод, в котором все могут умереть

Слова Сайруса взрываются во мне, как бомба.

Я все еще сама не своя после гибели Лайама, и теперь он говорит мне, что таким же образом убьет всех моих друзей? Даже собственных сыновей?

Я даже не могу себе вообразить, сколько зла нужно иметь в себе для чего-то подобного. Хотя мне нет нужды это воображать – ведь король вампиров стоит передо мной собственной персоной. Не говоря уже о его гнусной злобной дочери.

– Зачем угрожать? – спрашивает Хадсон, заговорив впервые с тех пор, как он прошептал мое имя. – Почему бы не начать нас убивать сразу? Я готов быть первым.

– Он вовсе не имеет это в виду! – кричу я, возмущенно глядя на мою пару. – Что ты творишь? – шиплю я.

Было ужасно наблюдать, как умирал Лайам – быть может, он был предателем, быть может, не был, но он же был человеком. Он вообще не заслуживал смерти, но, даже если ему было суждено умереть, он по крайней мере имел право сделать это с достоинством.

И что же, теперь я должна наблюдать, как моя пара – парень, которого я люблю больше жизни – умрет так же, как Лайам? Ну, нет, ни за что. При одной мысли об этом к моему горлу подступает желчь.

Я не могу этого допустить, как не могу допустить, чтобы так погиб Джексон. Или Мэйси, или Флинт, или Иден, или кто-то еще из моих друзей.

Но очевидно, что Хадсон думает иначе – он пожимает плечами и говорит:

– Я лучше умру так, как хочет этот ублюдок, чем позволю тебе сделать что-то, что навредит твоему народу, Грейс.

– Надо же, как мило, – язвит Сайрус. – Молодая любовь так трогательна. Жаль, что у Грейс другие планы. Не так ли, Грейс?

Он прав. У меня действительно другие планы, как бы противно мне ни было от того, что эти планы совпадают с планами Сайруса. Но он поставил меня в невыносимое положение, в котором я должна сделать ужасный, жуткий выбор.

Но я все равно делаю этот выбор – чтобы спасти Хадсона. Мой выбор всегда будет таким, какой бы ужасной ни была ситуация, каким бы чудовищем ни показал себя Сайрус. Возможно, для королевы горгулий это неправильное решение, но это правильное решение для пары Хадсона. Сейчас, когда в моих ушах еще звучат предсмертные хрипы Лайама, это единственное решение, которое я могу принять.

И если это значит, что меня нельзя назвать хорошей королевой – или что я не достойна быть королевой, – то так тому и быть. Эти мысли и так уже приходили мне в голову тысячу раз.

Но меня все равно охватывает мука, и мои плечи опускаются. Мне страшно быть королевой, но еще страшнее осознавать, что я провалилась в этом качестве прежде, чем смогла по-настоящему попробовать.

– Нет, Грейс. – Голос Хадсона звучит хрипло, и по его лицу видно, что он понял, что я приняла решение. – Ты не можешь этого сделать. Мы не стоим того, не стоим того, чтобы ради нас было уничтожено то, что осталось от твоего народа. Ничто этого не стоит.

– Говори за себя, вампир, – вдруг говорит Флинт, но в его словах нет ни капли злости. – То есть вообще-то я согласен с тобой, но говори за себя.

– С этим не поспоришь, – отвечает Хадсон с усмешкой, от которой мне хочется кричать. Они болтают так, будто речь идет о том, когда пить чай, а не о том, когда они умрут, притом мучительной смертью, одной из самых мучительных, которые только можно себе представить.

– Как трогательно, – замечает Сайрус и медленно и противно хлопает в ладоши. – Но думаю, нам нет нужды разыгрывать здесь древнегреческую трагедию, не так ли, Грейс?

Я могу сказать Сайрусу только одно – что он конченый ублюдок – и потому решаю не отвечать. Впрочем, это не останавливает его – я уже начинаю думать, что ничто не может его остановить.

– Найди Божественный камень и принеси его мне, – продолжает он. – И я даю тебе слово, что выпущу и тебя, и твоих друзей, и всех учеников и учителей Кэтмира на свободу.

– Откуда мне знать, что вы говорите правду? – возражаю я. – В прошлом ваше слово мало чего стоило.

Он согласно кивает, затем отвечает:

– Дело в том, что, когда я получу этот Камень, мне будут уже не нужны ни ученики Кэтмира, ни твои друзья.

– Все это ради какого-то маленького камешка? Вы вообще уверены, что он того стоит? – спрашивает Мэйси, но очевидно, что она не ожидает ответа. Сайрус кичливый козел, но он не из тех глупых хвастунов, которые готовы выболтать все свои гнусные планы, едва лишь кто-то задаст вопрос.

Он разражается хохотом и изрекает:

– Твое невежество так впечатляет.

Это звучит чертовски грубо – что для него закономерно, – но это не ответ. Правда, мы и не ожидали ответа.

Но Изадоре это, похоже, невдомек, потому что она закатывает глаза и отвечает:

– Он же недаром называется Божественным камнем.

Когда до меня доходит смысл ее слов, у меня обрывается сердце. Я пытаюсь вспомнить наш последний разговор с Кровопускательницей. Она упомянула, что существует способ стать богом. Мне просто никогда не приходило в голову, что этот способ связан с тем самым Камнем, который не дает яду распространиться по телам горгулий, пока они заморожены во времени.

– Вы думаете, что вы можете стать богом, – шепчу я, чувствуя, как меня захлестывает ужас.

– Браво, моя дорогая. – Сайрус опять хлопает в ладоши и на сей раз делает это одновременно и более искренне, и более театрально. – Но сегодня мы и так уже потеряли достаточно времени. Ты должна проникнуть внутрь Двора горгулий и добыть этот Камень. А чтобы, попав туда, ты не вздумала тянуть резину, я добавлю небольшой стимул. Я буду убивать по одному ученику за каждый день твоего отсутствия, пока ты не принесешь Камень. И, возможно, начну с остальных членов этого драгоценного Ордена моего сына…

Он смотрит в глаза Мэйси.

– А может быть, я начну с твоего дорогого дяди Финна.

Мэйси не просит его пощадить ее отца, не доставляет ему такого удовольствия, но она не может скрыть слез, все ее тело дрожит.

Как же я ненавижу этого самодовольного ублюдка, как же мне тошно от того, что он загнал меня в угол. Я лихорадочно пытаюсь придумать какой-то выход из этого тупика. Не может быть, чтобы его не было.

– Но я даже не знаю, как попасть ко Двору горгулий. Я была там только один раз, но и тогда это вышло случайно. Что, если я не смогу его найти?

– Я не стану давать тебе советы, но скажу, что стимулы у тебя есть – они прикованы вот к этой стене. – Сайрус пожимает плечами и взмахом руки обводит всех моих друзей. – Ты же изобретательная девушка, Грейс. Я предлагаю тебе прибегнуть к твоей всегдашней уверенности в том, что для тебя нет ничего невозможного, которая обычно так меня раздражает.

Ну, нет. Он что, думает, что я отправлюсь ко Двору горгулий и оставлю моих друзей – и мою пару – прикованными к стене и в полной его власти? Ну нет, ни за что.

– Я не могу этого сделать, – говорю я, и в моей голове начинает зарождаться план. – Хранителем Божественного камня является генерал Честейн. Я знакома с ним и знаю точно – мне не под силу справиться с ним в одиночку. Мне будет необходима помощь моих друзей, иначе у меня не будет ни единого шанса добыть Божественный камень и доставить его вам.

Я задерживаю дыхание, видя, что Сайрус оценивающе смотрит на меня, прищурив глаза. Мой план обретает очертания, и если я правильно разыграю мои карты, то, возможно, смогу спасти всех – и моих друзей, и учеников Кэтмира, и Армию горгулий. Но все зависит от того, заглотит ли Сайрус наживку.

– Всего несколько минут назад вы сами сказали, что я глупая девчонка, – продолжаю я. – Не можете же вы ожидать, что я в одиночку одолею самого могучего военачальника горгулий? А значит, либо со мной отправятся мои друзья, либо вы можете начать убивать нас прямо сейчас, потому что я не могу сделать это одна. Просто не могу.

Между нами повисает напряженное молчание, и я уже начинаю думать, что зашла слишком далеко. Но у Сайруса есть одна большая слабость – его уверенность в том, что он сильнее и умнее всех, и, когда он медленно кивает, я понимаю, что эта его слабость снова дала мне небольшое преимущество.

Что вполне устраивает меня. Сайрус всю свою жизнь недооценивал женщин моей семьи. И теперь наконец настало время показать ему, на что мы способны. Ведь я как-никак богиня хаоса. И у меня есть план.

Глава 70. Бежать что есть мочи

От этой мысли я расправляю плечи и пытаюсь заставить Сайруса опустить взгляд несмотря на то, что я по-прежнему прикована к стене. Ему придется согласиться, если он надеется когда-нибудь стать божеством. А я уже божество… или, во всяком случае, полубожество. А он вампир, страдающий манией величия.

Мне не терпится показать ему, какое он на самом деле ничтожество, и начну я после того, как он согласится, чтобы со мной отправились мои друзья.

Он должен согласиться. Должен. Ведь только так я смогу осуществить свой план.

Наша игра в гляделки продолжается, Сайрус вскидывает бровь, и мне становится почти смешно. Если он воображает, будто его угрожающая ухмылка заставит меня сдать назад, то он совсем не знает своих сыновей. Я сталкивалась с такими взглядами сначала в отношениях с Джексоном, а потом с Хадсоном с самого первого дня в Кэтмире и чаще выигрывала, чем проигрывала в этих дуэлях.

Что ж, действительно, практика – это путь к совершенству, поскольку Сайрус ждет еще несколько секунд, затем со скучающим видом машет рукой и говорит:

– Хорошо. Ты можешь взять с собой моих никчемных сыновей и пару остальных. Но то, что остается от Ордена, останется здесь. И если ты заставишь меня ждать, то каждый день такого ожидания я буду скармливать одного из них волкам. – Он самодовольно ухмыляется. – Они с удовольствием обглодают их кости, тебе так не кажется?

Какое же он все-таки чудовище – и не потому, что у него вампирские клыки и он не любит солнечный свет. Он чудовище потому, что думает только о себе и старается только для себя. Ему плевать, кому он причиняет зло, кого он использует, кого он уничтожает, если при этом он получает то, чего хочет. Он готов творить зло направо и налево, чтобы что-то там доказать. Это отвратительно, и я полна решимости его остановить. Может быть, не сегодня, но скоро. Очень, очень скоро.

– А также, – с ухмылкой добавляет он, – ты возьмешь с собой Изадору.

Он что, шутит? Это жуткое демонское отродье?

Я ухитряюсь не показать свои ужас и отвращение, но кое-кому из остальных это не удается. Джексон рычит, Мэйси стонет, а Флинт бормочет:

– Вот черт.

Только Хадсон и Иден умудряются не показать своих эмоций. Это не значит, что я не чувствую их неприятия, но они хотя бы не выбрасывают белый флаг.

А Сайрус в восторге. Он усмехается. Вот гнусный ублюдок.

Однако Изадора, похоже, совсем не рада. Она так же хорошо умеет делать невозмутимое лицо, как и Хадсон, и последние несколько минут она провела, вырезая что-то на столе в углу – наверняка какую-нибудь адскую демоническую хрень. Но при последних словах Сайруса царапанье ее ножа на мгновение прекратилось.

Ее замешательство длится недолго, но достаточно, чтобы показать мне, что она не ожидала, что Сайрус отправит ее вместе с нами. Возможно, мне следует начать беспокоиться. Ведь эта девица как-никак сила, с которой нельзя не считаться. Взять хотя бы эту ее жуткую любовь к ножам.

Но, если честно, это ободряет меня. Если Изадора понятия не имела, что произойдет, значит, Сайрус отступил от своего плана. Значит, он действует спонтанно. А если он в кои-то веки не опережает нас на пять ходов, то у меня есть шанс немного укрепить свои позиции – особенно сейчас, когда я ясно вижу всю шахматную доску, вижу впервые.

Правда, это не значит, что мне хочется, чтобы Изадора оказалась вместе со мной при Дворе горгулий. Эта девица вселяет страх, и у меня такое ощущение, будто каждая минута, проведенная в ее обществе, сокращает наши шансы сохранить пальцы на руках и ногах… и другие части наших тел.

Но Сайрусу я ничего не говорю о своих опасениях. Я сохраню свое преимущество, каким бы небольшим оно ни было. И поэтому пожимаю плечами – как нельзя более небрежно.

– Я не против. Чем больше, тем веселее – я всегда так говорю.

– Ты никогда этого не говоришь, – шипит Мэйси.

– Может, и нет, но я часто так думаю. – Я опять поворачиваюсь к Сайрусу. – Однако мне понадобится еще кое-что.

Он поднимает брови.

– У тебя определенно немало требований для человека, прикованного к стене.

– Что тут сказать? У меня вообще высокие запросы. – Я встряхиваю волосами, как какая-нибудь чемпионка с колоссальным эго, которого у меня нет. – Но это хороший переход к тому, о чем я хотела с вами поговорить.

Я машу рукой, лязгая цепью моих кандалов.

– Вам придется снять с меня эти браслеты. Я не могу пользоваться своей магической силой, когда на мне надеты эти блокирующие ее кандалы, а в противном случае я никак не смогу перенести нас внутрь замороженного Двора горгулий. К тому же быть прикованной к этой стене невыносимо.

Я хватаю через край, но Сайрус проглатывает то, что я говорю. И неудивительно. Он так хочет верить, что я просто глупая слабая девчонка, что воспользуется любым способом доказать себе, что он прав.

В обычных обстоятельствах его мужской шовинизм оскорбил бы меня, но теперь? Надо пользоваться любым преимуществом, которое я могу получить. Некоторые из самых влиятельных женщин в мире заняли свое положение, потому что какой-то мужчина – или несколько мужчин – недооценил их. И я готова позволить Сайрусу совершить ту же ошибку, что и они.

Видимо, это срабатывает, потому что он кивает одному из гвардейцев, и тот поспешно отмыкает мои кандалы. Слава богу, снова ощутив в себе свою горгулью, я чувствую себя как птица, которая наконец может расправить крылья.

Но, разумеется, взглянув на Хадсона и Джексона, которые чуть заметно качают головами, я понимаю, что мне нельзя расправлять свои крылья слишком уж резко. Хотя я и не планировала использовать свою магическую силу сейчас. Ведь весь мой план основан на допущении, что Сайрус недооценивает меня.

К тому же, чтобы мой план осуществился, мне нужно принести этому ублюдку этот чертов Божественный камень и молиться о том, чтобы я не переоценила собственные силы и силы моих друзей. Потому что, пока Сайрус будет играть со своим Камнем и планировать обращение в бога, я буду точно знать, какой ход нам надо будет сделать на шахматной доске. Пора ферзю – то есть королеве – установить над ней контроль, и у меня есть план, о котором Сайрус ничего не знает.

Мы дадим ему этот его чертов Камень, но затем постараемся добыть Слезы Элеоса. Мы выйдем победителями из этих чертовых Испытаний. После этого мы освободим мою армию и с помощью Короны сделаем так, чтобы Сайрус никогда и никому больше не мог причинить зла.

Проще простого.

Я протягиваю Сайрусу руку, чтобы скрепить нашу сделку рукопожатием. Несколько долгих секунд он смотрит на мою ладонь так, будто это гремучая змея, но в конце концов все-таки пожимает ее.

Когда он берет мою руку, я повторяю условия нашей сделки прежде, чем это успевает сделать он сам.

– Итак, я приношу вам Божественный камень, а вы отпускаете всех учеников и учителей Кэтмира, включая дядю Финна. Вы не причините никому из них вреда – и никому вообще – и, когда мы покинем ваш Двор, то заберем с собой всех, включая мою тетю Ровену. Ну так как, по рукам?

Сайрус отвечает:

– Я уверяю тебя, что не оставлю в темнице никого, если ты принесешь мне этот Камень в течение двадцати четырех часов. Но если ты заставишь меня ждать, то каждый день я буду убивать одного узника, начав с членов драгоценного Ордена Джексона. Идет?

Я с усилием сглатываю, пытаясь подавить страх. Я должна верить, что смогу это сделать – это единственный способ выбраться из этой каши. Более того, это единственный способ победить Сайруса раз и навсегда, чего я хочу больше всего.

– Идет, – говорю я, гордясь тем, что мой голос совсем не дрожит.

Как только я соглашаюсь, между нами вспыхивает электрический разряд, мою руку бьет током, у меня пресекается дыхание, и на моем предплечье появляется маленькое тату в виде окровавленного кинжала.

Это одна из самых прекрасных – и самых мерзких – вещей, которые я когда-либо видела.

– Что ты наделала? – шепчет Джексон.

– То, что должна была сделать, – отвечаю я, избегая смотреть на Хадсона.

Но он сжимает нить уз нашего сопряжения, и, когда я встречаюсь с ним взглядом, по нашим узам в меня вливается тепло. Разумеется, он поддерживает меня – мне никогда не следовало в этом сомневаться. Я обвожу взглядом Мэйси, Мекая, Джексона, Дауда, Иден и Флинта и понимаю: что бы ни случилось, они тоже всегда поддержат меня. А я поддержу их, что бы ни произошло.

Но, когда жжение в моей новой татуировке наконец стихает, я невольно начинаю гадать, не был ли Сартр все-таки прав. Если ты вынужден заключить сделку с дьяволом, не значит ли это, что ты уже проиграл?

Глава 71. Замороженный двор меня никогда особо и не беспокоил

Я смотрю на моих друзей, все еще прикованных к стене вокруг меня, затем поворачиваюсь к Сайрусу.

– Вряд ли я смогу взять их с собой, если они останутся в кандалах. Вы не могли бы отпереть и их цепи?

– Нет, – отвечает Сайрус, и видно, что, по его мнению, это не обсуждается.

Я все же пытаюсь.

– Но…

– Это не мне, а тебе надо, чтобы они отправились с тобой, – напоминает он мне. – Вот и придумай что-нибудь. Лично мне все равно, возьмешь ты их с собой или нет.

Я прикусываю губу, пытаясь вспомнить, что я сделала, когда случайно перенесла Алистера и себя ко Двору горгулий. Я тогда не думала об этом Дворе, более того, в то время я вообще не знала, что он существует. Может, о нем думал Алистер? Может, все дело в этом?

Я не знаю, где еще были Хадсон и я, оказавшись взаперти, но мне известно, что какое-то время мы тогда провели в его берлоге. Может, мы очутились там потому, что он думал о ней, когда мы случайно коснулись друг друга?

– Тик-так, Грейс, – изрекает Сайрус, глядя на свои часы. – У бедного Рафаэля остается всего двадцать три часа сорок пять минут, и время уходит.

– Думаю, я знаю, что делать, – говорю я, всеми силами стараясь не обращать внимания на его издевки. Я поворачиваюсь к Изадоре и жестом показываю ей на место перед прикованными к стене Мэйси, Флинтом и Даудом. – Мне надо, чтобы ты встала вот здесь. – Я надеваю на спину свой рюкзак – мои припасы точно отправятся со мной.

Изадора смотрит сначала туда, куда я показываю, затем на Флинта, явно прикидывая, нет ли тут подвоха.

Я громко вздыхаю.

– Послушай, чтобы взять их с собой, мне надо касаться их всех. Поскольку Сайрус отказывается их расковать, мне необходимо, чтобы ты встала перед Мэйси, Флинтом и Даудом, чтобы они могли коснуться тебя. А я встану перед Хадсоном, Джексоном и Иден. Затем ты и я возьмемся за руки, и, думаю, тогда мы все сможем перенестись туда, куда нам надо.

– Сделай это, – говорит Сайрус, и Изадора вкладывает нож, которым она ковыряла столешницу, обратно в ножны и неторопливо, с беспечным видом проходит вперед.

Она останавливается точно там, куда я показала, и, оглянувшись через плечо на Мэйси, Флинта и Дауда, ворчит:

– Если вы дотронетесь до меня больше, чем одним пальцем, то я вам их отрежу.

Это реальная угроза, так что я не удивляюсь, когда мои друзья опасливо кладут по одному пальцу на плечи Изадоры.

Я встаю рядом с ней и, оглянувшись, говорю остальным:

– Давайте все, хватайтесь за меня.

Я сразу же узнаю теплую ладонь Хадсона, скользнувшую по моему локтю, более тяжелая рука Джексона ложится на мое плечо и сжимает его. Иден кладет руку на другое мое плечо.

Повернувшись к Изадоре, я поднимаю одну бровь.

– Я могу взять тебя за руку без этих твоих угроз насчет отрезания пальцев? Или тебе хочется выяснить, кто победит в схватке вампира и горгульи? – Это не вопрос. Это вызов, и, когда она в ответ тоже поднимает бровь, мне становится ясно, что она понимает. Я не стану терпеть ее угроз и, если нужно, отвечу ей тем же. Поскольку на мне сейчас нет наручников, блокирующих мою магическую силу, я готова в случае необходимости выполнить свои угрозы.

– Дорогуша, я совершенно не похожа на тех, кого ты встречала прежде, так что советую тебе быть поосторожнее, – предупреждает она.

– То же самое можно сказать и обо мне, – отвечаю я и беру ее за руку. – Итак, – объясняю я, – мне надо, чтобы вы все представили себе Двор горгулий, потому что мы должны отправиться туда. Я говорю не о разрушенном Дворе, а о том, каким он был в пору своего расцвета. Закройте глаза и представьте себе, как он выглядел тысячу лет назад. Представьте себе, что сейчас вы находитесь там.

Я делаю паузу, закрываю глаза и вспоминаю красоту той части Двора горгулий, которую я видела с Алистером, вспоминаю, как мне хотелось изобразить его на холсте. И стараюсь описать эти картины моим друзьям.

– Слышно, как волны Кельтского моря ударяются о скалы сразу за затейливыми коваными воротами, – говорю я. – А по другую их сторону возвышаются стены высотой семьдесят пять футов, стены замка более грандиозного, чем все замки, которые вы видели прежде, с четырьмя башнями, стоящими на фоне ярко-голубого неба, подобно часовым. Вы стоите сейчас в холле этого замка в окружении белоснежных мраморных полов и алебастровых скульптур. Вы видите перед собой огромные открытые двери, ведущие на учебный плац, где находятся сотни горгулий. Они занимаются боевой подготовкой, их мечи со звоном ударяются о металлические щиты, слышится хлопанье крыльев, потому что несколько горгулий поднялись в небо, чтобы попрактиковаться в воздушном бою. Представьте себе эту картину.

Я делаю глубокий вдох и тянусь к зеленой нити. Медленно, медленно я провожу пальцами по моей нити полубожества и одновременно берусь за платиновую нить. И обращаюсь в камень.

Когда я открываю глаза, мы стоим посреди Двора горгулий. Но это не те развалины, которые мои друзья и я видели в начале сегодняшнего – и очень долгого – дня. Нет, это Двор горгулий, замороженный в пору его расцвета. Мраморные полы, затейливые гобелены на стенах, толстые белые свечи в золотых канделябрах и люстрах Большого зала, где мы стоим сейчас.

У нас получилось!

Но между тем временем, когда я была здесь в прошлый раз, и нынешним есть немалая разница. Кроме нас в зале никого нет. Впрочем, сейчас ночь, так что, возможно, все здешние обитатели спят.

– Значит, это и есть Двор горгулий? – восхищенно восклицает Мэйси, оглядываясь по сторонам. – Он совсем не такой, как я ожидала.

– А чего ты ожидала? – спрашиваю я. Мы идем дальше, и мои друзья расходятся, осматривая статуи и гобелены.

– Не знаю, – отвечает она, и видно, что она действительно обдумывает ответ на мой вопрос. – Думаю, я ожидала, что здешняя архитектура окажется более мрачной. И что везде будут стоять статуи горгулий.

– Ты же понимаешь, что статуи горгулий – это, скорее всего, реальные люди? – спрашиваю я.

– Да, знаю, знаю. Я просто… – Она замолкает с чуть заметной улыбкой – вероятно, это максимум, на который мы способны после того, что произошло с Лайамом. – Просто здесь офигительно, вот и все.

– Так в чем же состоит план, который измыслил твой гениальный мозг, Грейс? – спрашивает Хадсон, и все тут же перестают разглядывать убранство зала и как один поворачиваются, чтобы услышать мой ответ – в том числе Изадора.

– Ну, – начинаю я, прикусив губу, – мы добудем Божественный камень, отдадим его Сайрусу, и все будут свободны. – Я смотрю на Изадору, и остальные понимают намек.

– А, ну да, само собой. Ясен пень, – говорит Иден. – Классный план.

– Я тоже так считаю. – Я подмигиваю ей.

– Он имеет в виду другое. Он спрашивает о том, как ты планируешь добыть этот Камень, Грейс. – Изадора говорит это, растягивая каждое слово.

Я решаю не объяснять ей, что это однозначно не то, что он имеет в виду. И вместо этого говорю:

– Когда я перенеслась сюда в прошлый раз, то пробыла здесь по меньшей мере полчаса, но, когда я вернулась в Кэтмир, оказалось, что прошло только пять минут. Так что, думаю, на каждый день, проходящий в нашем времени, здесь приходится шесть дней. То есть у нас есть чуть меньше шести дней, чтобы отыскать Божественный камень и придумать, как выкрасть его – будем надеяться, что при этом мы останемся незамеченными. Я не хочу вырываться отсюда с боем и уж тем более не хочу сражаться с собственным народом.

– Погоди… – Иден считает на пальцах. – Значит ли это, что все здешние обитатели были заперты здесь шесть тысяч лет?

От этой мысли я ахаю, но тут в разговор включается Дауд.

– Нет, думаю, это работает не так. Это как в едущей машине – то, что снаружи, проносится мимо, но в самой машине, где ты сидишь, ничего не движется. Однако, когда машина останавливается и ты выходишь из нее, то оказываешься уже в другом месте.

– И что это значит? – спрашивает Флинт.

– Мы находимся во временном пузыре. – Дауд переминается с ноги на ногу, подбирая слова, чтобы объяснить, что к чему, тем, кто в отличие от него плохо учил физику. – Но не в том пузыре, в котором находятся замороженные горгульи. Это пузырь внутри пузыря. Для горгулий время внутри их пузыря не движется совсем. Как я понял из рассказа Мекая о том, что произошло в пещере Кровопускательницы…

И тут все разом замолкают. Все смотрят куда угодно, только не друг на друга. На той встрече присутствовал и Лайам. Если верить тому, что сказал Сайрус, он жадно слушал то, что рассказывал Мекай, а потом передал все это Сайрусу.

– Я отказываюсь верить, что Лайам был предателем, – тихо говорит Джексон и заглядывает каждому из нас в глаза. – Но даже если и так, он все равно был моим другом.

И этим все сказано, не так ли?

– Человек – это куда больше, чем его плохие поступки, – убежденно говорю я, глядя на моих друзей, погрузившихся в воспоминания о Лайаме.

– О, я вас умоляю. – Изадора широко раскидывает руки. – Люди делают всякие паскудные вещи, и иногда паскудные вещи случаются с ними. Смиритесь с этим.

Плечи Джексона напрягаются, но Хадсон кашляет и меняет тему, будто он стоит за штурвалом «Титаника».

– Что ж, независимо от того, как время идет для горгулий, давайте исходить из того, что расчеты Грейс верны. А это значит, что на поиск Божественного камня у нас есть шесть дней. – Он прислоняется к стене и складывает руки на груди. – Возможно, нам все-таки придется вырываться отсюда с боем, Грейс, но я согласен с тобой. Давайте сначала попытаемся выкрасть этот Камень. Нам нужно придумать повод для нашего появления здесь, чтобы они утратили бдительность, расслабились и мы смогли отыскать его.

Я улыбаюсь ему, понимая, куда он клонит.

– Алистер уже представил меня как их королеву. Ясное дело, я просто хочу нанести моим подданным визит и посмотреть, как они поживают при своем замороженном Дворе.

– Это объясняет твое присутствие здесь, но думаю, твоя свита, состоящая из вампиров, драконов, ведьмы и человековолка, может вызвать у твоих подданных некоторое недоумение, – замечает Джексон.

Мы все предлагаем идеи, чтобы объяснить присутствие моих друзей – и отвергаем их одну за другой. Кто-то предлагает им притвориться послами своих видов, есть и предложение выступить в роли бродячей цирковой труппы – оно принадлежит Флинту, но никто, разумеется, не воспринял его всерьез.

– А ты можешь сказать, какие у них интересы, Грейс? Когда ты была здесь прежде, ты что-то такое заметила? Что-то привлекло твое внимание? Они говорили, что им в чем-то нужна помощь? – спрашивает Хадсон.

Я качаю головой.

– Вообще-то я была здесь недолго. К сожалению. – Я подхожу к большому, богато украшенному креслу и плюхаюсь на него. – Я знаю только одно – Армия горгулий относится к своей боевой подготовке очень и очень серьезно.

– А, ну тогда так тому и быть, верно? – говорит Хадсон. Когда никто не понимает, о чем он, он поясняет: – Ты привела нас сюда, чтобы помочь им в боевой подготовке.

– Их Армия и без того тренируется все время, Хадсон, – пытаюсь объяснить я, но он качает головой.

– А во время этих тренировок их учат, как можно победить вампира с участием настоящего вампира?

– Это блестящая мыс… – начинаю я, но Джексон делает мне знак замолчать.

– Сюда кто-то идет, – говорит он, склонив голову набок и прислушиваясь.

Вскоре я тоже слышу приближающийся топот тяжелых сапог. Двери зала распахиваются, и в него входит Честейн в сопровождении стражников, имеющих очень устрашающий вид и вооруженных грозными мечами.

Глава 72. Здоровый скептицизм

– Какого черта? – рычит Флинт и выпрямляется во весь свой немалый рост. При этом он слегка спотыкается из-за протеза, но восстанавливает равновесие так быстро, что вряд ли это замечает кто-то кроме меня.

В обычных обстоятельствах это мог бы заметить Джексон, но сейчас он поглощен другим – тем, чтобы встать между нами и здешними стражниками – и потому не обращает внимания на то, что Флинт оступился.

Однако Хадсон останавливает своего брата.

– Это Двор Грейс, так что решение за ней, – тихо говорит он, и я бы погрешила против истины, если бы сказала, что эти его слова не греют мне душу – особенно когда Джексон замирает.

Когда речь заходит о чем-то, что связано с моим статусом королевы горгулий, я по большей части чувствую себя самозванкой, так что то, что моя пара помнит об этом – и признает это, – очень ободряет меня. Более того, это помогает мне чувствовать себя настоящей королевой. Как и то, что он продолжает стоять рядом со мной, перенеся вес на переднюю часть стоп и опустив руки, чтобы реагировать быстрее.

Сделав глубокий вдох, я выхожу вперед, чтобы заслонить всех своим телом, и приказываю:

– Остановитесь! – приказываю так повелительно, как только могу.

Должно быть, это получается у меня неплохо, потому что горгульи подчиняются. Даже Честейн.

– Что вы тут делаете? – спрашивает он тоном, ясно говорящим, что мне здесь не рады. К тому же он не называет меня ни Грейс, ни королевой, ни вашим величеством.

Это определенно не тот тон и не то отношение, которые пристали подданному в разговоре с его королевой, но у нас же не диктатура. Видит бог, я никогда не буду строить свое правление на страхе, как Сайрус, или разводить церемонии и настаивать на соблюдении этикета, как это делают при Дворе ведьм и ведьмаков.

К тому же я вообще-то не вполне его королева, во всяком случае не в одиннадцатом веке, в который мы перенеслись, и в котором он сам живет вот уже тысячу лет. Возможно, его отношение связано с тем, что он считает меня самозванкой, или узурпаторшей, или кем-то еще в этом духе.

К тому же мы явились сюда поздно ночью, никого не предупредив, что не очень-то похоже на дружеский визит. Особенно в одиннадцатом веке.

– Извини, что мы явились вот так, посреди ночи, – говорю я тоном, призванным успокоить и задобрить, но ни в коем случае не заискивающим. – Алистер сказал мне, что нам понадобится Армия горгулий, чтобы победить короля вампиров.

Я чувствую, как друзья у меня за спиной неловко переминаются с ноги на ногу, услышав эту ложь, и молюсь о том, чтобы они не сказали ничего такого, что разоблачило бы ее. Я терпеть не могу лгать и совсем не умею это делать, так что я была бы им очень благодарна за любую поддержку, за любое подтверждение моих слов.

– И вы считаете, что это время пришло? – спрашивает Честейн. Судя по его тону, он настроен скептически, хотя хочет мне верить, и я замечаю, что сейчас он выглядит более усталым, чем когда я видела его в первый раз. Должно быть, вечером они занимались боевой подготовкой допоздна.

– Да, я так считаю, – отвечаю я. – И знаю, что ты готовил наших воинов как раз для такого времени. Ваши тренировки так впечатлили меня, что я подумала, что вы, возможно, захотите потренироваться с кем-то еще.

Брови Честейна взлетают вверх, он всматривается в каждого из моих друзей, прикидывает, чего они стоят, и, видимо, решает, что немного.

– Вряд ли нас может чему-то научить какой-то там вампир.

– Начнем с того, что я мог бы поучить тебя хорошим манерам, – говорит Хадсон. – И почтению к твоей королеве. По-моему, тебе сильно недостает и того, и другого.

Честейн сжимает зубы, но прежде, чем он успевает ответить, я поспешно говорю:

– Честейн, скоро начнется война. Вы ждали тысячу лет, и теперь я могу с уверенностью сказать, что до того, как Сайрус сделает свой заключительный ход, осталось всего несколько дней. – В моем голосе звучит искренность. – Если точнее, у нас есть только пять дней для того, чтобы научить вас тем навыкам, которые мы можем вам передать. Хороший военачальник не упустит возможности испытать каждый вид оружия, имеющийся в его арсенале, изучить своего врага вблизи прежде, чем повести войска в бой?

– Это невозможно, – говорит Честейн. – У Сайруса нет того, что ему необходимо.

Стало быть, Честейн знает, что именно нужно Сайрусу для победы и где это находится. Это Божественный камень.

Видимо, Изадора чует, как близко мы подошли к тому, чтобы выяснить местонахождение Камня, потому что она перестает подбрасывать в воздух один из своих ножей, смотрит Честейну прямо в глаза и говорит:

– Пока вы были заперты во времени, как в тюрьме, Сайрус отыскал способ получить все, чего он когда-либо желал. Вы уже проиграли; просто вы еще этого не поняли.

– Как ты смеешь… – начинает Честейн, но я вдруг чувствую, что с меня хватит.

Да, мы обманываем его, и мы прибыли сюда, чтобы выкрасть Божественный камень, но у меня есть план. На этот раз я думаю на два хода вперед, и я освобожу свою армию, непременно освобожу. И тогда им понадобятся все преимущества, которые они могут получить, потому что только в этом случае мы можем надеяться победить Сайруса.

– Хватит! – решительно говорю я. – Я королева горгулий, и я настаиваю на том, чтобы ты, Честейн, обучил мою армию и подготовил ее к войне. И лучший способ это сделать – на практике показать им, как можно победить представителей каждого из четырех видов сверхъестественных существ: ведьм и ведьмаков, человековолков, драконов и вампиров. Мои друзья готовы научить вас тому, что они знают и умеют сами, и вы должны воспользоваться знаниями, которые они могут вам передать. Даже час боя с любым из моих друзей может спасти ваши жизни.

Мои руки так дрожат, что я сжимаю их за спиной и расставляю ноги, приняв, как я надеюсь, военную позу – хотя, если честно, я видела, как военные стоят в этой позе, только по телевизору. Я понятия не имею, станет ли он вообще слушать меня. Черт побери, если бы я думала, что он действительно станет выполнять мои приказы, то просто приказала бы ему отдать мне Божественный камень. Ясен пень. Но я все равно продолжаю смотреть ему в глаза и надеюсь, что он поймет, что мое требование разумно.

В конце концов Честейн кивает.

– Как пожелаете, ваше величество. – Но прежде, чем я начинаю радоваться своей победе, он хитро щурится и спрашивает: – А вы тоже будете тренироваться?

Черт. Я и так уже знаю, что, по его мнению, я слаба и не подхожу на роль правительницы, но если я соглашусь тренироваться, то он увидит, насколько я слаба на самом деле. Я перевожу взгляд на Хадсона, но он улыбается, как будто считает, что на поле я задам им жару. Я картинно закатываю глаза. Моя бедная пара явно спятила от любви.

Однако я понимаю, что выбора у меня нет, ведь я хочу, чтобы Честейн ослабил бдительность и, доверившись мне, сказал, где спрятан Божественный камень. Я сглатываю ком в горле и вздергиваю подбородок.

– Да, и мне не терпится начать.

Глава 73. Смерть от тафты

Честейн отвешивает низкий поклон, но ухмылка на его лице полностью противоречит этому почтительному жесту.

– Моя королева, я смиренно принимаю ваше требование начать заниматься боевой подготовкой вместе с нашими солдатами. Нам не терпится поучиться у вас, – он делает широкий взмах рукой, – и у ваших друзей.

Затем, выпрямившись, объявляет:

– Тренировки начинаются ровно в пять часов утра. И сейчас вам лучше отдохнуть. Вам понадобится отдых. – Он жестом показывает нам следовать за ним, видимо, в коридор, чтобы отвести нас в пустующие спальни.

Однако вместо коридора мы входим приемную, полную прекрасных скульптур. Я останавливаюсь перед одной из них – статуей дамы в струящемся платье, положившей голову на плечо высокому стройному мужчине в парадном наряде. Это смотрится так чудесно, что я тыкаю Хадсона локтем, чтобы привлечь его внимание к этой изумительной скульптурной группе, и его губы трогает нежная улыбка.

Но тут я вижу, что камень двигается – глаза дамы и ее кавалера открываются, плечи расправляются, и они оба превращаются в людей.

– Я выгляжу так же, когда меняю обличье и превращаюсь в горгулью? – спрашиваю я Хадсона, когда рожки дамы медленно втягиваются в голову, после чего на ее длинных темно-русых волосах остаются две выпуклости.

Я тайком провожу рукой по собственным волосам, чтобы удостовериться, что они не топорщатся – насколько это возможно, когда у тебя тысяча кудряшек и ты провела день в сырой темнице, не имея средств ухода за волосами.

Хадсон смеется и, взяв меня за руку, сплетает свои пальцы с моими.

– Меняя обличье, ты остаешься прекрасной, – говорит он с лукавой усмешкой, которую я так люблю. – А твои рожки – это почти что моя самая любимая часть тебя.

Решив, что с вопросом о том, какая часть меня у него самая любимая, лучше подождать, пока мы не останемся наедине, я опять поворачиваюсь к Честейну, когда тот говорит:

– Ваше величество, я имею честь представить вам тех, кто будет прислуживать вам.

Я слушаю внимательно и потому улавливаю в его тоне насмешливые нотки, однако решаю не заострять на этом внимания, потому что знакомство с теми, кто будет прислуживать мне, важнее, чем пенять ему на его грубость. Мужчина кланяется, женщина приседает в реверансе.

– Я Грейс, – говорю я им и, сделав шаг вперед, протягиваю руку женщине в простом льняном платье белого цвета. – А это Хадсон, моя пара.

На миг на лице Хадсона отражается удивление – как будто он не ожидал, что я представлю его как свою пару, и я бросаю на него взгляд, ясно говорящий: в этом деле мы вместе. Ведь это он втянул меня в эту историю, настояв на том, чтобы я была королевой горгулий со своим местом в Круге. Так что теперь ему не отвертеться.

– Я рада с вами познакомиться, – говорит женщина с сильным ирландским акцентом. – Я Шивон.

– А я Колин, ее пара, – добавляет темноволосый мужчина, стоящий рядом с ней – также с ирландским акцентом.

Я улыбаюсь и представляю им всех моих друзей.

– Шивон и Колин проводят вас в гостевые покои, – небрежно говорит Чейстейн, когда представления подходят к концу. Он явно раздражен тем, что они заняли так много времени, но мне все равно. Раз это мои подданные, я хочу узнать о них побольше. Это мой долг перед ними – и перед самой собой.

– До завтра, – бросает он и, безразлично кивнув, уходит.

– Я могла бы принести вам еды до того, как вы отойдете ко сну, – предлагает Шивон. – Вам надо поесть, если завтра вы будете заниматься боевой подготовкой.

Она переводит взгляд с Хадсона на Джексона, потом на Изадору, которая после своего выпада в разговоре с Честейном продолжает молчать.

– Простите, но к-крови у нас нет…

– Да у тебя ее полно, – говорит Изадора. – Первая положительная, если я не ошибаюсь.

– Извините, что? – чуть слышно спрашивает Шивон.

– Нет, я тебя не извиню, – отрезает Изадора, и ее клыки удлиняются, а в глазах вспыхивает огонь. – Это моя самая любимая…

– Прекрати! – твердо говорю я, встав между ней и Шивон. – Пожалуйста, прости мою лучшую подругу. – Вампирша издает рык, но я не обращаю на нее внимания. – Она у нас самая прикольная. Только и делает, что шутит.

Изадора закашливается, явно возмущенная этим оскорблением, но – надо отдать ей должное – не поправляет меня.

Шивон улыбается.

– О, да, я люблю шутки, но время для них наступит завтра. А сейчас вам нужно отдохнуть. Наш командир очень серьезно относится к боевой подготовке. – Она делает паузу и добавляет: – Разумеется, без него мы бы все пропали. – Затем, не произнося больше ни слова, она ведет нас по узкому коридору, потом вверх по лестнице и по еще одному, более широкому коридору. Наконец она останавливается перед двустворчатыми дверями.

– Эта комната выдержана в красивейших оттенках синего и лилового. Это моя любимая комната в замке, достойная королевы, миледи.

Она явно обращается ко мне, но Изадора становится между ней и мной.

– Отлично, я беру ее, – говорит она и картинно распахивает створки – надо думать, для того, чтобы я увидела, чего лишаюсь, – но тут же останавливается как вкопанная. Комната действительно выдержана в красивых оттенках синего и лилового, но здесь слишком много тафты.

В интерьере доминирует грандиозная кровать с балдахином, обрамленная пологом из нескольких слоев тафты, что делает ее похожей на матерчатый кокон. Окна также завешены множеством слоев тафты, образующей изящные складки. То же самое можно сказать о туалетном столике и богато украшенном кресле. Куда ни глянь, везде одна сплошная тафта.

– Привет тебе из восьмидесятых с их дурацкой модой, Изадора, – шутит Иден, и все смеются. – По-моему, самое оно для вампирской принцессы.

Флинт хихикает, окидывает комнату взглядом и заключает:

– Да уж, это просто супер.

– По-вашему, эта комната выглядит как-то не так? – моргая, спрашивает Шивон.

– Нет, Шивон, она замечательная. – Я сжимаю ее руку, не желая, чтобы она подумала, что мы насмехаемся над ее вкусом. – Изадора в восторге. Не так ли?

К ее чести, Изадора поворачивается к нам и говорит:

– Да, тут классно. Столько мест, в которых можно спрятать труп. – С этими словами, она захлопывает двери. Это вызывает у нас новый приступ хохота.

Шивон подводит нас к следующим дверям, я смотрю на свой телефон и показываю его остальным, чтобы все могли видеть время.

– Сейчас почти одиннадцать часов. Значит, у нас есть шесть часов до завтрашней тренировки. – И до других вещей, – глазами добавляю я, не желая говорить этого вслух в присутствии Шивон.

Остальные недовольно ворчат – похоже, никому из них не улыбается принять участие в боевой подготовке горгулий, но я не могу придумать никакую другую отмазку, которая бы объяснила наше пребывание здесь. К тому же, пусть Честейн и козел, но Алистер уверял, что он отличный военачальник. И я знаю, что он отличный боец – я видела это собственными глазами. Так что небольшой курс повышения квалификации, чтобы отбиться от каверз Сайруса, от такого знатока – это совсем неплохо, если учесть, что нам предстоит.

Шивон подводит Хадсона и меня к последним дверям, и, когда мы входим, я чувствую, как на меня наваливается усталость. Последнее, что я вижу, когда Шивон затворяет двери и заверяет нас, что сей же час пришлет нам еду, это Дауд, который вышел в коридор и тайком кладет в карман камень, выпавший из стены.

Глава 74. Только не ночные горшки

– Итак, вопрос, – говорю я, когда мы с Хадсоном плюхаемся на кровать, даже не потрудившись окинуть комнату взглядом. Я так устала, что с меня довольно и того, что здесь есть кровать. – Как ты считаешь, Дауд клептоман, или он собирается построить космическую ракету?

Хадсон смеется, но не открывает глаз.

– Полагаю, правда лежит где-то посередине.

– Ну, не знаю. Он сообразительный малый. Я вполне могу представить себе, как он строит ракету.

– Из камней? – Хадсон скептически вскидывает бровь.

– В рюкзаке у него есть и кое-что другое, и я уверена, что ты это знаешь. Наверняка ты тоже заметил эту его привычку.

Хадсон не отвечает – может, он уже заснул? Присмотревшись, я вижу, что нет, но он очень, очень близок к тому, чтобы провалиться в сон. Бедняга.

Я встаю, чтобы взять со стула одеяло. Хотя на дворе весна, здесь прохладно, и поскольку я не хочу его беспокоить, разбирая постель, это, пожалуй, наилучший выход.

Но не успеваю я сделать и шага, как Хадсон протягивает руку и притягивает меня к себе.

– Останься, – бормочет он, обхватив руками мою талию и уткнувшись лицом в мою шею.

Это так приятно, что я подчиняюсь, позволив себе расслабиться. Я чувствую, как бьется его сердце, как вздымается и опадает его грудь.

Часть меня опасается, что это происходит только потому, что он почти что спит и потому слишком расслабился, и это пугает меня, заставляет вцепиться в него еще крепче. Он моя пара, и я знаю, что ничто во вселенной не может этого изменить. Это не так, как с Джексоном, когда достаточно было какого-то несчастного заклинания, чтобы разорвать узы нашего сопряжения. Хадсон мой, он принадлежит мне. Он был рожден, чтобы принадлежать мне, а я была рождена, чтобы принадлежать ему.

И все же иногда это кажется мне таким зыбким, таким непрочным, словно все, что у нас есть, сейчас выскользнет из моих пальцев, если я не буду держать это достаточно крепко. И то, что случилось с Лайамом меньше часа назад, только подтверждает мои опасения.

Меня охватывает ужас. Мы уже потеряли так много, что я ожидаю еще одного подвоха, ожидаю, что произойдет нечто такое, что раздавит Хадсона, или меня, или нас обоих. Но я этого не допущу. Только не на этот раз. Я и так уже потеряла слишком много. Я не потеряю и его.

– Полно, – шепчет он, повернувшись так, что я оказываюсь под ним и впервые понимаю, что плачу. – Ты в порядке?

Я не знаю, что ответить, не знаю, как сказать, что мне страшно. Что я так люблю его, что боюсь, как бы этот мир – этот суровый, опасный и прекрасный мир – не забрал его у меня.

Поэтому я ничего не говорю, а вместо этого просто качаю головой. И на сей раз сама утыкаюсь в него лицом и обнимаю его за талию. И прижимаюсь к нему так крепко, как только могу. Делая это, клянусь себе, что не отпущу его. Никогда.

Но Хадсон не покупается на это, а отстраняется, чтобы лучше видеть меня.

– Грейс? – шепчет он, накрыв ладонями мое лицо и проведя большими пальцами по моим мокрым щекам. – Что я могу сделать?

Я снова качаю головой и стараюсь подавить рвущийся наружу всхлип. И тут, когда мне уже начинает казаться, что у меня ничего не выйдет, двери в нашу комнату распахиваются и в нее врывается Мэйси.

– Тебе повезло, что я тебя люблю, – заявляет она, нисколько не смутившись от того, что Хадсон лежит на мне. Да, мы с ним полностью одеты, но все же.

Хадсон явно недоволен.

– Что тебе надо? – ворчит он.

– Спасти ваши задницы. – Она хихикает. – В прямом смысле этого слова.

– Я не понимаю, о чем ты, – озадаченно говорю я, глядя, как она идет к закрытой двери, надо думать, ведущей в нашу ванную.

Она хмыкает в ответ.

– Ты что, чего-то накурилась? – спрашивает Хадсон, скатываясь с меня.

– Нет, – отвечает она, закатив глаза. – И через пять секунд вы будете очень этому рады.

– Это почему? – спрашиваю я, когда мы с Хадсоном встаем и идем к ванной.

Мэйси смеется, хотя на этот раз не так весело, и, открыв дверь, машет рукой.

– Что? – спрашиваю я, заходя вслед за ней, чтобы посмотреть, в чем дело. – О, не может быть… Это что….

– Ночной горшок? – выпевает она. – Да, Грейс, это он.

– Не может быть. Я не…

– Да, – говорит моя кузина и удовлетворенно кивает. – Именно так.

Даже на лице Хадсона написан ужас, а ведь он живет уже двести лет. Правда большую часть этого времени он провел в чем-то вроде вампирской комы, но так или иначе он жил. И раз это ужаснуло даже его, то дело в самом деле плохо. И, возможно, даже хуже – хотя, если честно, по-моему, хуже быть не может.

– Скажи мне, что ты явилась сюда, чтобы это исправить, скажи, что именно поэтому нам и повезло, что ты нас любишь, – говорю я с мольбой в голосе, которую даже не пытаюсь скрыть.

– О, да, так оно и есть, – соглашается она. – И поскольку ты моя двоюродная сестра и лучшая подруга, то вы получите мою магию вторыми.

– Вторыми? – спрашиваю я.

Она устремляет на меня многозначительный взгляд.

– Если вы думаете, что я еще не привела в порядок собственную комнату, то вы преувеличиваете свою значимость для меня.

– Само собой. – Я смеюсь. – Давай, приведи ее в порядок.

– Непременно. Я приведу в божеский вид и вашу комнату, и комнаты остальных – за исключением комнаты Изадоры, – говорит она с лукавой улыбкой.

– По-моему, это будет справедливо, – отзывается Хадсон, заглянув в ванную комнату с видом малыша, потерявшего любимую игрушку. – Надеюсь, я могу попросить тебя сотворить еще душ? Это не слишком много?

– Если окажется, что это слишком много, то следующие пять дней тебе придется довольствоваться ванной, – говорю я ему. – Потому что самое главное здесь – это функционирующий унитаз.

– Знаю, детка, знаю. И определенно не стану этому мешать.

– Думаю, я могу сотворить и душ, – смеется Мэйси. – Только не ожидайте от него особых наворотов и тропического дождя, лады?

– Думаю, в данном случае мне будет достаточно простой душевой насадки и сливного отверстия, – сухо отвечает Хадсон.

– Точно, – соглашаюсь я. Как же мне не пришло в голову, что, когда Двор горгулий был заморожен во времени тысячу лет назад, все в нем осталось замороженным во времени, включая канализацию – или лучше сказать, отсутствие таковой?

Я знаю, у нас не было выбора: мы должны были отправиться сюда – хотя бы ради того, чтобы выбраться из той чертовой темницы, – но клянусь, знай я, что здесь нет канализации, я бы призадумалась. Правда, в темнице Сайруса тоже не было душа… но там хотя бы были унитазы, а по сравнению с ночными горшками это огромный шаг вперед.

Мэйси машет рукой, и ночной горшок исчезает – его место занимает унитаз. Самый обыкновенный, из белого фаянса, но я готова поклясться, что никогда еще так не радовалась виду этой штуки.

Мэйси опять машет рукой, и в углу комнаты появляется маленькая душевая кабинка. Она примитивна, но в этом я согласна с Хадсоном – хватит обыкновенной душевой насадки и слива.

– Они работают? – спрашиваю я и включаю душ просто затем, чтобы убедиться, что из него льется вода.

– Работают, – подтверждает Мэйси.

– А к чему они присоединены? – спрашивает Хадсон. – Я имею в виду, что здесь же нет канализации, так что…

– Вообще-то, я тут с помощью магии разведала, что к чему, и кое-какая канализация тут есть, – поправляет его Мэйси. – Она намного более примитивна, чем то, к чему мы привыкли, но горгульи – смекалистые ребята. Они сконструировали свою систему канализации по древнеегипетскому образцу и вывели ее в одну из здешних рек – только я не знаю, в какую, – а оттуда все по кирпичным трубам стекает в море. Я просто использовала магию, чтобы немного подправить то, что у них уже было – и вуаля.

– Я люблю тебя больше всех на свете, – говорю я ей.

Она ухмыляется.

– И правильно.

И подмигивает Хадсону, который говорит:

– В настоящий момент я совсем не против того, чтобы больше всех на свете она любила тебя.

– Это потому, что сам ты больше всего на свете любишь душ, – смеюсь я.

Он пожимает плечами, но по его лицу понятно, что я права.

– Давай, насладись душем. – Мэйси подталкивает его. – А я пойду выручу Иден прежде, чем начну помогать остальным.

– Ты просто богиня, – заверяю я ее и иду к двери.

Она смеется.

– Думаю, ты перепутала меня с собой, но на этот раз я приму твой комплимент. А теперь иди прими душ, пока Хадсон не занял его.

Но прежде, чем она успевает это сказать, слышится скрип включаемого душа и шум льющейся воды.

– Слишком поздно, – говорю я.

– Что ж, по крайней мере тебе не придется беспокоиться о том, что у вас закончилась горячая вода.

– Это благодаря магии? – с надеждой спрашиваю я.

– Нет, благодаря тому, что горячей воды тут вообще нет, – отвечает она. – Тут бессильна даже магия.

– Это не очень-то… – начинаю я и тут же замолкаю, поскольку до нас доносится вскрик Хадсона.

Я смеюсь.

– Пожалуй, отсутствие горячей воды стоит того. Почти.

– Я делаю, что могу, – отвечает Мэйси и, подмигнув, исчезает за дверьми.

Две минуты спустя я уже облачена в халат, который для меня оставила Шивон, и, устроившись под одеялом, засыпаю прежде, чем Хадсон успевает лечь в кровать.

Все во мне требует, чтобы я проспала как можно дольше – до того, как завтра утром Честейн во время боевой подготовки на моем примере будет объяснять, чего не надо делать в бою.

Глава 75. Ешь, пей и берегись

Шивон стучит в нашу дверь в четыре часа утра, неся поднос, полный еды. Я пытаюсь объяснить ей, что еда нужна только мне, поскольку Хадсон вампир и не ест обычную пищу, но она только качает головой и говорит, чтобы я хорошенько подкрепилась.

Если учесть, что на подносе столько еды, что хватило бы олимпийскому чемпиону по плаванию перед самой интенсивной тренировкой, то, естественно, я немного беспокоюсь по поводу того, что меня ждет. Что ждет нас всех.

Поставив поднос на стол перед окном, я опять ложусь рядом с Хадсоном. Я знаю, что мне надо встать, но в том, как его руки обнимают меня, в том, как бьется его сердце, есть что-то такое, что позволит мне справиться с предстоящим испытанием.

Я прижимаюсь к нему, и он обнимает меня за талию, утыкается лицом в мои волосы, вдыхает мой запах, и минуту мне кажется, что все будет хорошо. На минуту остаемся только мы двое и наше будущее.

На мои глаза наворачиваются слезы, но я смаргиваю их прежде, чем они покатятся по моим щекам и вызовут у Хадсона вопросы, отвечать на которые я не хочу. Но сейчас, в его объятиях, перед тем, как небо озарит рассвет, мне трудно не вспоминать. Трудно не думать о тех четырех месяцах, которые я забыла так надолго. О тех четырех месяцах, которые изменили… все.

Остается надеяться, что то, что происходит теперь – между нами и вокруг нас – ничего не изменит. Особенно к худшему.

Эта мысль вызывает у меня тревогу, и мне становится тяжело продолжать лежать рядом с Хадсоном и грезить о том, что когда-нибудь все будет хорошо. Ведь сейчас все так неопределенно, так зыбко.

И я делаю то единственное, что могу – поворачиваюсь, целую Хадсона и начинаю вставать с кровати. Он хватает меня за руку.

– У нас есть еще около пятидесяти минут до того, как нам придется спуститься.

– Знаю. Но мне хочется встать пораньше. – Я ерошу его и без того растрепанные волосы.

– Я встану вместе с тобой.

– Не надо. Лежи. Мне надо немного подумать.

– С тобой все в порядке? – Его сонные глаза проясняются, и в них вспыхивает настороженность.

– Да, в порядке, – отвечаю я, хотя это неправда, ведь меня обуревают чувства. Но что же мне делать? Захныкать от того, что, когда на наших плечах лежит такое бремя, он становится как будто дальше от меня? Сказать, как я боюсь, что мы все погибнем?

Он знает, что я чувствую, потому что сам чувствует себя так же. Изолированным. Раздраженным из-за своего бессилия. Доведенным до отчаяния. И полным решимости положить конец террору Сайруса.

Нам нет нужды обо всем этом говорить. Нам нужно только одно – стараться изо всех сил, чтобы пережить этот кошмар.

– Я пойду прогуляюсь, чтобы привести мысли в порядок, – говорю я, снова поцеловав его в губы. – А ты поспи. Тебе нет смысла отказываться от сна.

Секунду мне кажется, что сейчас он начнет возражать, но, видимо, все то, что я чувствую, написано у меня на лице, потому что он просто говорит:

– Ладно. – И, сев, притягивает меня к себе и целует в губы, что напоминает мне обо всем том, что у нас есть, и о том, почему мы должны сражаться.

Пару минут я чищу зубы и стягиваю волосы в максимально тугой узел – получается не очень туго, но тут уж ничего не поделаешь, нужно довольствоваться тем, что есть. Вместе с завтраком Шивон принесла нам одежду, и я надеваю ее. Серые рейтузы, серая рубашка, серая туника. Нельзя сказать, что получается стильно, но форма есть форма, даже если ей тысяча лет.

Одевшись и обувшись в кеды «Чакс» вместо изготовленных вручную кожаных башмаков, которые принесла Шивон, я беру поднос с едой и выхожу в коридор. До начала тренировки у меня еще есть примерно сорок минут, и я планирую найти на стене какое-нибудь приятное местечко и позавтракать там.

Но не успев пройти и пары шагов, я вижу в коридоре Флинта. Он одет так же, как и я – в такую же форму – и идет в нескольких шагах передо мной, так что он меня еще не увидел. Я хочу позвать его, но в последний момент решаю этого не делать. Потому что по его походке понимаю, что ему тяжело.

Тяжело ходить.

Тяжело дышать.

Тяжело жить.

И мне хочется взять назад все раздражение и упреки, которые приходили мне в голову последние несколько дней. Потому что, конечно же, он зол. Конечно же, ему плохо. Конечно же, ему больно.

Раны у драконов заживают невероятно быстро, но с тех пор, как он потерял ногу, прошло всего несколько дней. Прошла всего пара дней с того момента, как он научился ходить с протезом. В нашем присутствии он делает вид, будто это дается ему без труда. Но сейчас, глядя, как он потирает ногу там, где к ней крепится протез, я понимаю – это не так. Далеко не так.

К тому же он потерял Луку. У меня самой так сносит крышу от страха, что что-то случится с Хадсоном – или с нашими отношениями, – что я не смогла остаться в кровати, поскольку эта мысль вертелась в моей голове. А с Флинтом худшее уже случилось, однако вместо нескольких дней, недель, месяцев, необходимых для того, чтобы пережить утрату, он получил около четырех часов, после чего ему пришлось опять броситься в пролом в стене.

Да, он ведет себя как козел, но ему необходимо время. Я просто дрянь – и плохой друг, – раз думала, что он не имел права злиться и вести себя как придурок столько, сколько ему угодно.

Поэтому я иду за ним, ступая так бесшумно, как только могу, и выжидая, когда можно будет дать ему знать о моем присутствии таким образом, чтобы не смутить его и не заставить почувствовать себя слабым. Такая возможность представляется мне, когда он доходит до конца коридора и прислоняется к стене, чтобы отдохнуть.

Я тоже останавливаюсь, давая ему пару минут, чтобы он смог отдышаться. А затем иду к нему, ступая так громко и быстро, как я только могу.

Он поворачивается и смотрит, как я торопливо шагаю по коридору, делая вид, будто только что вышла из своей комнаты. Я надеюсь, что он поговорит со мной, но если нет, то я готова просто улыбнуться ему и поспешить дальше.

Но под всей своей злостью он остается тем же парнем, который в мой первый день в Кэтмире предложил мне пронести меня вверх по лестнице на закорках из-за моей боязни высоты. И теперь, увидев, что я спешу с тяжелым подносом в руках, говорит:

– Привет, Грейс. Тебе помочь?

Он отталкивается от стены, сделав это немного скованно, но, когда он направляется ко мне, от его хромоты не остается и следа – и куда только деваются его понурый вид, опущенный взгляд. И мне тошно от этого, тошно от того, что он считает нужным прятаться от меня – притворяться передо мной, – хотя я хочу одного: быть ему другом и помогать ему всем, чем он позволит. Мне тошно от существования этого барьера, разделяющего нас.

И именно поэтому я делаю то, чего не хочу делать – не хочу просить его ни о чем, поскольку знаю, что ему больно – и говорю:

– Вообще-то да. Этот поднос намного тяжелее, чем я думала. Ты не мог бы помочь мне?

– Само собой. – Он берет его у меня из рук с таким видом, будто это пустяк, но его глаза округляются, когда он видит, сколько на нем еды. – Ты что, намерена съесть продовольственный запас небольшой страны?

– Похоже, Шивон считает, что именно это мне и нужно, – со смехом отвечаю я. – Но я хотела бы разделить эту еду с тобой, если ты не против.

Он секунду думает, и его янтарные глаза затуманиваются. Но в конце концов он дарит мне свою улыбку на миллион долларов, которой я не видела так долго, и говорит:

– Да, конечно. Куда ты идешь?

Я тут же меняю план – ведь ему с его больной ногой совсем ни к чему подниматься на стену.

– Во дворе есть пара скамеек, и я подумала, что спущусь туда и за завтраком, полюбуюсь на восход.

– Хорошая мысль, – говорит он мне. – Тогда ты явишься на боевую подготовку заранее, и этот придурок Честейн не сможет ничего тебе сказать.

– Да, так что в моем безумии, возможно, есть последовательность[8], – отвечаю я, когда мы выходим из Большого зала и направляемся к парадной двери. – Было бы приятно, если бы Честейн в кои-то веки посмотрел на меня не как на полное ничтожество.

– Я думал, что именно так на тебя и должен смотреть наставник, который тебя тренирует. Разве, когда ты была маленькой, твои учителя вели себя не так? Разве они не разрушали тебя до основания, не заставляли чувствовать себя дерьмом, а затем не строили тебя заново?

– Мои учителя? Э-э, нет.

Когда я в ужасе смотрю на него, он пожимает плечами.

– Возможно, так бывает только у нас, драконов.

– Возможно, – соглашаюсь я, слегка ужасаясь его словам.

Теперь мы находимся во дворе, и я направляюсь к скамейкам, которые помню по моему первому визиту сюда вместе с Алистером. Мы садимся, глядя на море и поставив между нами поднос с едой.

И нам становится неловко… когда мы оба пытаемся говорить одновременно, тянем руки к одному и тому же яблоку, а затем одновременно замолкаем и смотрим куда угодно, только не друг на друга.

О господи. Это еще хуже, чем мое первое свидание. Намного хуже, ведь напряжение между нами – это реальное напряжение между двумя людьми, стоящими по разные стороны непреодолимого барьера, а не просто нервы и боязнь попасть впросак.

В итоге мы просто молча сидим рядом, и единственный звук, который нарушает тишину, это рев океана, ударяющего о скалы. Я беру толстый ломоть хлеба и съедаю его с маслом и парой тонких кусочков мяса, напоминающего бекон. От этого молчания мне так тревожно, что становится трудно глотать, но я насильно проталкиваю в себя еду. Что-то подсказывает мне, что, потренировавшись час, я буду умирать от голода.

Когда напряжение становится таким густым, что его можно черпать ложкой, я делаю глубокий вдох и говорю:

– Флинт…

– Не надо, – отвечает он прежде, чем я успеваю сказать что-то еще.

Я не ожидала, что он это скажет, тем более, что я сама не знаю, что хочу сказать, так как это может знать он?

– Но я…

– Не надо, – опять перебивает меня он. – Пожалуйста. Я не могу говорить об этом сейчас – во всяком случае, если ты хочешь, чтобы во время тренировки от меня был толк.

Это не то, что я хочу услышать от него – не этого я хотела, когда залучила его на этот странный пикник, – но я не могу спорить с ним, когда он формулирует это так. И вместо того, чтобы спорить, я беру поднос, стоящий между нами, и ставлю его на землю. А затем придвигаюсь к Флинту и крепко-крепко обнимаю его.

Поначалу я ожидаю, что он сейчас отстранится, и напрягаюсь, готовясь к этому.

Но он не отстраняется.

Правда, сам он не обнимает меня и даже не расслабляется в моих объятиях. Долгое время он просто сидит, подняв голову, расправив спину и уставившись в далекий горизонт.

Голос в глубине моего сознания говорит мне, чтобы я отпустила его, кричит, что это огромная ошибка. Но я взяла себе за правило никогда не разжимать объятия первой – ведь ты никогда не знаешь, когда другому человеку действительно нужно утешение, – и потому я не разжимаю их и на этот раз. Я просто продолжаю обнимать Флинта и говорю себе, что он бы отстранился сам, если бы не хотел, чтобы я его обнимала.

Течет время, секунды складываются в минуты, но Флинт по-прежнему остается неподвижен. И, когда я уже собираюсь сдаться, когда мне начинает казаться, что моя философия меня подвела, он вдруг поворачивается и обнимает меня в ответ. Он прижимает меня к себе так крепко, что мгновение мне кажется, что он может сломать мои ребра.

Но я все равно не отстраняюсь от него, ведь пара сломанных ребер – это небольшая цена за этот момент, пусть даже он такой странный. Потому что он настоящий, и он важен – мы важны.

И это дает мне то, чего у меня не было все последние дни.

Надежду.

Надежду на то, что еще можем отыскать путь друг к другу, не только Флинт и я, но и все мы.

Надежду на то, что, так или иначе, все образуется.

И более всего надежду на то, что, когда мы наконец выберемся из этого извращенного жуткого кошмара, словно не имеющего конца, мы все по-прежнему будем стоять плечом к плечу на другой стороне.

Это смелая надежда, ведь сейчас мы с Флинтом не можем сказать друг другу даже двух связных предложений. Но здесь и сейчас – когда над Кельтским морем восходит солнце и мои ребра болят от силы любви и утраты Флинта, его ярости и отчаяния – это кажется мне чем-то большим, чем надежда.

Это кажется мне обещанием.

Глава 76. Почему ты заговариваешь мне зубы?

Полтора часа спустя все светлые чувства улетучиваются, и на их месте остается одна только боль.

Нет, серьезно, сколько кругов вокруг замка должен быть способен пробежать человек?

– Быстрее, Грейс, – самодовольно кричит Честейн, и мне хочется что-нибудь бросить в него – например, один из больших блестящих ножей Изадоры.

В настоящий момент он возвышается надо мной на несколько футов в своем обличье горгульи. Чтобы лучше критиковать тебя, моя дорогая, напоминаю я себе, как бы говоря, что этот большой злой волк съел не только бабушку Красной Шапочки, но и всю ее родню.

– Если ты будешь бежать в таком темпе, тебе придется бегать еще час после того, как все остальные закончат, – кричит он мне. – Но ты, наверное, считаешь, что это нормально?

Если учесть, что эти самые остальные – это драконы, вампиры, человековолк, ведьма и куча горгулий, которые только и делали, что тренировались последнюю тысячу лет, то да, я считаю, что это нормально.

Я хочу сказать это Честейну, но прежде, чем я успеваю произнести эти слова, он неодобрительно хмыкает и улетает – вероятно, для того, чтобы придумать какой-то новый способ мучить меня, поскольку это, похоже, всерьез его воодушевляет.

Я готова поклясться, что сейчас он выглядит на десять лет моложе, чем когда я вместе с Алистером явилась сюда в первый раз. Впечатление такое, что, всякий раз крича на меня, он молодеет на месяц. А значит, через шесть дней, которые я планирую пробыть здесь, он превратится в младенца, сосущего соску.

– У тебя все получится, Грейс! – говорит Мэйси, поравнявшись со мной – иными словами, обойдя меня на круг. – Ты уже почти добежала.

Я состраиваю ей рожу, когда она пробегает мимо, но она только смеется… и прибавляет скорости.

Секунд через тридцать меня обходит Джексон, по-моему, уже в восьмой раз, но думаю, это не считается, ведь он столько же переносился, сколько бежал нормально. Так что тягаться с ним может только другой вампир или самолет-истребитель. Изадора, разумеется, переносилась всю дорогу и сейчас находится в холле замка вместе с Хадсоном, которому было позволено не бегать, поскольку он не может выходить на солнечный свет.

Дауд превратился в волка и, вероятно, установил новый мировой рекорд. Счастливчик. Я попыталась превратиться в горгулью и пролететь всю дистанцию, но Честейн с превеликим наслаждением указал мне, что это беговая тренировка. При желании я могла бы сменить обличье, но тогда мне пришлось бы бежать, будучи камнем, и думаю, мы все можем согласиться, что это не самый оптимальный вариант.

Может быть, дело в моем боевом настрое, а может быть, в том, что Честейн возвращается, и мне не хочется, чтобы он снова орал на меня – как бы то ни было, я каким-то образом развиваю скорость и догоняю Джексона, который улыбается мне и бежит рядом.

Он мог бы в любое время перенестись и оставить меня позади, но он этого не делает. Вместо этого он остается рядом со мной, и мы оба бежим все быстрее, быстрее, пока не догоняем Мэйси и не обходим ее. Мои легкие и ноги горят, но я пробегаю последние три круга – и Джексон тоже, и это несмотря на то, что какое-то время назад он уже преодолел всю дистанцию. Он остается рядом всю дорогу, и, когда я наконец финиширую, валится на землю вместе со мной.

Сейчас прохладно – всего лишь шестьдесят градусов[9] или около того, – но я все равно покрыта потом. Пожалуй, я никогда еще не бегала так быстро. Или так далеко.

Дома я бы сейчас пошла в свою комнату, чтобы принять душ и переодеться, но мы тренируемся всего лишь час. К тому же, посмотрев на открытые двери замка, я вижу Хадсона, стоящего рядом с впечатляющим собранием средневекового оружия, которым мне – я в этом уверена – придется научиться владеть.

– Ты готова идти обратно? – спрашивает Джексон.

Я смотрю на Хадсона, который разглядывает длинный шест с прикрепленным к одному концу незамкнутым кольцом, как будто это самая занимательная штука, которую он когда-либо видел. Мне она не кажется интересной, пока он не берет ее в руки и не поворачивает – тут я вижу, что внутри кольца есть восемь больших шипов, направленных остриями к центру, как будто они только и ждут, чтобы впиться в какого-то беднягу и содрать мясо с его костей.

Но, по-моему, это все равно не особенно интересно. Ужасно, да. Чудовищно, безусловно. Интересно? Не очень.

И зачем только создатели оружия с начала времен стремились измыслить нечто такое, что причинит человеку максимальную боль и максимальный ущерб? Одно дело – иметь возможность защититься, и совсем другое – вонзить трехдюймовые шипы по периметру чьей-то талии.

– Совсем не готова, – наконец отвечаю я Джексону, оторвав глаза от этого жуткого орудия смерти. – Спасибо, – благодарю я его, отряхивая с зада пыль. – Я совсем не уверена, что смогла бы преодолеть эти последние пару кругов, не будь рядом тебя.

– Ты бы их преодолела. – Джексон широко улыбается мне. – Возможно, тебе пришлось бы сделать это ползком, но ты бы пришла к финишу.

Я смеюсь, потому что он прав. Бег без цели – это не мое, но капитуляция – это вообще не про меня, тем более на глазах у множества горгулий, которых я должна вести за собой.

– Ты в порядке? – спрашивает Джексон, оглядывая меня, будто в поисках каких-то скрытых травм.

Я приклеиваю к лицу улыбку.

– Да, все отлично.

– Да ну? – Он смотрит на меня с сомнением, но я только закатываю глаза и делаю вид, будто вся эта ситуация не пугает меня. Он глядит на Изадору, которая показывает Хадсону какое-то особенно жуткое оружие, снабженное длинными шипами, затем снова переводит взгляд на меня. – Она слишком далеко и не услышит. Так каков твой настоящий план, Грейс?

Я моргаю, боясь, что, рассказанный вслух, он покажется мне еще более абсурдным, чем сейчас, когда он существует только в моей голове. К нам подбегает Мэйси и плюхается рядом.

– Что, Грейс рассказывает тебе свой грандиозный план? – спрашивает она.

– Она собирается, – многозначительно отвечает Джексон, и я понимаю, что дальше откладывать нельзя.

Я открываю рот, чтобы начать, но тут на меня падают гигантские тени двух драконов. Несколько секунд – и к нам подходят Флинт и Иден и тоже садятся рядом.

– Что, настало время для изложения плана? – спрашивает Иден, и я усмехаюсь тому, что мы так хорошо знаем друг друга. Собственно говоря, в эту минуту все становится почти таким же, как было прежде. И я вдруг понимаю, что больше не боюсь рассказывать им мой план. Они поддержат меня.

Я бросаю взгляд на Хадсона, и он быстро улыбается мне, после чего, взяв Изадору за плечо, заводит ее еще дальше в арсенал, чтобы посмотреть на еще более жуткие орудия убийства. Он отвлекает ее внимание от нас, и я говорю себе, что сегодня он заслужил пинту крови. Особенно, когда он машет Дауду, воспользовавшись тем, что Изадора отвернулась, и человековолк тоже направляется к нам.

Когда он подходит, я делаю глубокий вдох и начинаю говорить.

– Если мы не принесем Сайрусу Божественный камень, он убьет всех. Медленно и мучительно. Мы все согласны с этим, да? – спрашиваю я, и все кивают. – Тут нет никакой лазейки. Предложенное нам уравнение просто: отдать ему этот Камень или умереть, поскольку темница блокирует нашу магическую силу. – Я делаю еще один глубокий вдох и быстро говорю: – Так что мы отдадим ему Камень, но пока он будет занят приготовлениями к тому, чтобы стать всемогущим, мы примем участие в Испытаниях и одержим в них победу. Мы возьмем Слезы Элеоса и исцелим Армию горгулий, что вновь сделает Сайруса уязвимым. Затем я возьму Корону… – Я поднимаю руку с татуировкой, чтобы все ее увидели, – я возьму Корону, ради получения которой погибло столько наших друзей, и сделаю так, чтобы их гибель оказалась не напрасной. Я возьму свою армию, и мы вместе припрем Сайруса к стенке и используем Корону, чтобы забрать у него все то, что даст ему Божественный камень. А затем заставим его заплатить за страдания всех, кому он причинил зло.

Мое дыхание стало частым, сердце бешено колотится – мне страшно, что кто-то прервет меня и скажет, что из этого ничего не выйдет. Но все сидят молча, обдумывая мои слова и, скорее всего, прикидывая наши шансы.

Флинт кашляет.

– Э-э, а почему ты вдруг решила, что мы можем выдержать Испытания и победить? Эта дамочка Тэсс была твердо убеждена, что мы проиграем и проиграем по-крупному.

Он говорит это без гнева, без страсти, и я чувствую стеснение в груди, когда понимаю, что он опять поддерживает меня, даже если это означает верную смерть. Именно поэтому я и уверена, что мы победим.

– То-то и оно, Флинт. Мы уже знаем, каково это – проиграть и притом по-крупному. И, по мнению Сайруса, это значит, что мы слабы. – Я качаю головой. – Но проигрыши не делают тебя слабым. Всякий раз, когда тебе приходится подниматься после падения, ты становишься сильнее. Всякий раз, когда тебе надо найти в себе мужество, чтобы попытаться снова, чтобы снова научиться надеяться и верить… – Я смотрю на каждого из наших, зная, что все думают о Лайаме, затем продолжаю: – Всякий раз, вставая, мы становимся сильнее. И мы стали сильнее. Мы можем это сделать. Вместе. Я знаю это, просто знаю и все.

– Ита-а-а-ак. – Иден растягивает это слово. – Ты говоришь, что раз прежде мы проигрывали по-крупному, то теперь мы победим, да?

– Ну, по-моему, я выразилась красноречивее, – шучу я. – Но по сути да.

– Клево, – говорит Иден.

– К тому же, – добавляю я, – понятно, что, если мы этого не сделаем, Сайрус превратит себя в бога, чтобы начать – и закончить – самую кровавую из всех войн, которые видел мир. И начнет он с истребления всех тех, кто выступал против него.

– Ита-а-а-ак. – Иден опять растягивает это слово. – Твоя агитационная речь сводится к тому, что раз уж мы все в любом случае умрем кровавой смертью, то можно взять серию наших проигрышей и использовать ее для блица, чтобы получить доступ к Источнику молодости, да?

На сей раз это однозначно прозвучало хуже, чем когда об этом говорила я.

– Я в деле, – говорит Джексон. Больше он не говорит ничего, но смотрит Флинту в глаза. Тот кивает.

– Я тоже.

– О, я определенно буду участвовать, если вы собираетесь задать этому мерзкому хвастуну трепку, которой он заслуживает, – добавляет Иден.

– Я тоже, – говорит Мэйси с лукавой улыбкой.

Мы все поворачиваемся к Дауду.

Он вскидывает руки.

– Я не участвовал в этой серии проигрышей, которая вроде бы делает вас всех сильнее, так что для меня это просто слова, – начинает он. – Но я ненавижу угнетателей, а Сайрус как раз из таких. Так что я с вами.

Все хлопают в ладоши и ерошат волосы Дауда.

– На секунду ты заставил меня поволноваться, парень, – подкалывает его Флинт.

– Поволноваться о чем? – спрашивает Изадора, и мы все дергаемся, словно от прикосновения к оголенному проводу.

– Дауд только что говорил, что ему кажется, будто он неровно дышит к тебе, Изадора, – прикалывается Флинт, и у Дауда и Изадоры краснеют уши. – Но я уверил его, что это просто несварение.

Изадора закатывает глаза.

– Вы все как дети, – бормочет она и идет прочь.

Дауд поворачивается к Флинту и шепчет:

– Зря ты это. Она же могла прикончить меня и зажарить мою ногу на открытом огне.

Мы все покатываемся со смеху.

Отсмеявшись, мы встаем и возвращаемся в замок, где к нам присоединяется Хадсон и говорит:

– Итак, мы отдадим Сайрусу Божественный камень, одержим победу в Испытаниях и затем засунем Корону прямо в глотку этому напыщенному ослу, верно?

Мои брови взлетают вверх.

– Как ты узнал, что таков мой план?

– Это единственный разумный вариант. – Он обнимает меня. – А моя пара очень умна.

Флинт делает вид, будто ему хочется блевать, но Хадсон не обращает на него внимания и быстро целует меня в губы, а я, разумеется, отвечаю.

– Время отдыха закончилось, ребятки! – рявкает Честейн, и мы все тяжело вздыхаем. – Все, кроме Хадсона, берите оружие и идите на поле. – Он кивком показывает на мою пару и, оглянувшись через плечо, бросает своим воинам-горгульям: – Похоже, этот малый любовник, а не боец.

Все хихикают, а я уставляюсь на Честейна и говорю:

– Лучше надейся, что тебе никогда не придется сойтись с моей парой в поединке, Честейн. Ты бы не продержался и пяти минут.

Потому что эти его подколки должны прекратиться. Я сыта ими по горло. Именно поэтому я поворачиваюсь к Хадсону, вцепляюсь в его тунику и на глазах у всех страстно целую его. Несколько горгулий свистят или подбадривают нас одобрительными возгласами и аплодисментами, и даже Мэйси кричит:

– Давай, подруга!

Но я почти ничего не слышу, потому что для меня все, кроме Хадсона, уходит на второй план.

Этот парень мое все, и он заслуживает, чтобы мир видел, что я чертовски горжусь тем, что я его пара, и считаю, что мне повезло. Наконец я отстраняюсь, разглаживаю несуществующие складки на моей тунике и, повернувшись, иду в сторону учебного плаца. Но я успеваю увидеть, что на лице Хадсона играет ослепительная улыбка, а Честейна мой выговор заставил сжать зубы.

Я знаю, что мне придется за это заплатить, но дело того стоило.

Глава 77. Обоюдоострый широколезвый меч

Честейн стоит и смотрит на меня. Ну, конечно. Не желая злить его еще больше, я спешу к нему. И останавливаюсь как вкопанная, когда он впечатывает в мою ладонь рукоять широколезвого меча.

То есть я думаю, что это широколезвый меч. Я не очень-то разбираюсь в средневековом оружии, но, думаю, эту штуку надо называть именно так. Его рукоять инкрустирована красивыми полудрагоценными камнями, а широкий обоюдоострый клинок имеет почти три фута в длину и выглядит чертовски опасным.

И весит он миллион фунтов. Ну, хорошо, скорее пять или шесть, но мысль о том, что мне придется махать им – не говоря уже о том, чтобы поднять его над головой, – вселяет в меня тревогу.

Но я все равно не стану просить Честейна рассказать мне больше об этом оружии или высказывать сомнения в том, что я смогу сражаться им. Я заявила ему, что мы прибыли сюда, дабы помочь Армии горгулий в боевой подготовке, и мне надо вести себя так, будто я именно этим и занята.

Наверняка когда-нибудь я окажусь в такой ситуации, когда мне не надо будет играть роль, но сегодня однозначно не тот случай.

Я кладу тяжелое лезвие на плечо и иду в тень, где, вытянув ноги, сидит Хадсон, держа в руках томик «Медеи». Мне следовало догадаться, что он сразу же найдет здесь библиотеку и возьмет там книгу – и не какую-нибудь, а древнегреческую трагедию.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит он, и в его глазах все еще горит страсть от нашего поцелуя. – Очень сексуально.

Я закатываю глаза.

– Что есть такого в женщинах с оружием, что заводит мужиков?

– О, много чего, – отвечает он, и в глазах его вспыхивает озорной блеск. – И кое-что из этого я с удовольствием продемонстрирую тебе, когда мы закончим тренировку.

– Я буду иметь это в виду. – Я качаю головой, делаю шаг назад, чтобы направиться туда, где идет тренировка, и пытаюсь разобраться, что же мне делать с этой штукой, когда Хадсон берет меня за локоть.

Смешинки исчезают из его глаз, и он подается ко мне, чтобы я могла услышать его, когда он, понизив голос почти до шепота, говорит:

– Ты здесь на своем месте, Грейс.

Эти слова поражают меня больше, чем я ожидала – вероятно, потому, что они созвучны с теми чувствами, которые обуревали меня весь день, – и я отшатываюсь.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я, высвободив локоть из его хватки.

– Я просто подумал, что тебе необходимо это услышать. – Он наклоняется к моему уху. – Я знаю, сейчас тебе так не кажется, но тебе не надо быть самой сильной, или самой проворной, или самой крутой, чтобы стать великой правительницей, Грейс. Просто для тебя счастье твоих подданных должно быть важнее, чем твое собственное.

Я опускаю глаза в землю и переминаюсь с ноги на ногу, сгорая от стыда.

– В том смысле, что сейчас я готова принести их всех в жертву, лишь бы спасти тебя?

– Ты бы этого не сделала, – говорит он, и в его тоне звучит уверенность. Я смотрю ему в глаза.

– Откуда ты это знаешь? – шепчу я.

Он пожимает плечами, откидывается назад, опять открывает свою книгу и отвечает:

– Оттуда, что ты не так эгоистична, как я.

Я знаю, он не хотел, чтобы его слова будто ножом пронзили мою грудь, но у меня все равно сжимается сердце. Неужели он действительно считает, что я не принесу в жертву весь мир, чтобы спасти его?

– Я бы это сделала, – шепчу я, и он опять смотрит на меня, и в его глазах отражаются только любовь и нежность.

– Нет, ты бы этого не сделала, Грейс. И в том числе поэтому я так тебя люблю. – Он улыбается. – Ты так сильна. Ты всегда будешь жертвовать собой ради других, и именно это сделает тебя прекрасной правительницей. – Он машет рукой в сторону учебного плаца. – А теперь иди и покажи им, на что ты способна.

Я следую его указаниям и иду в сторону учебного плаца, потому что мне нельзя опаздывать, ведь Честейн гоняет меня в хвост и в гриву. Но это не значит, что разговор закончен.

Как он мог хотя бы на одну секунду подумать, что я не пожертвую всем, чтобы спасти его? Он одновременно и моя пара, и мой лучший друг, и я не могу представить себе даже дня без него, не говоря уже обо всей жизни. Чтобы спасти его, я бы не задумываясь отказалась от статуса королевы, я бы отдала за него свою жизнь, а он думает, что я позволила бы ему умереть?

Нет, наш разговор не окончен. Мне необходимо понять, что же я сделала, что он поверил в такое. И что мне надо сделать, чтобы он понял, как я люблю его, как он нужен мне.

Когда я добираюсь до учебного плаца, Честейн приказывает молодому парню-горгулье тренироваться со мной в паре и издевательски бросает, чтобы тот не слишком наседал на королеву. Эта насмешка вызывает у всех горгулий, собравшихся, чтобы посмотреть на меня, смех, и я понимаю, что мне должно быть не все равно. Не все равно, что он не выказывает мне ни капли уважения. Не все равно, что он относится ко мне с таким же пренебрежением – как к Сайрусу.

Но все это нисколько меня не заботит. Потому что сейчас я могу думать только об одном – о том, что Хадсон был прав.

Чтобы править, необязательно быть самой сильной или самой проворной. Дело тут не в этом, а в том, что кому-то всегда приходится проигрывать и терять.

Что бы ни происходило, какие бы решения я ни принимала, в конечном итоге кто-то непременно потеряет, кто-то непременно проиграет. И хуже того, решать, кто проиграет и потеряет больше всех, должна буду именно я.

Глава 78. Подиум вон там

– Еще раз! – велит мне Честейн, и хотя тон у него ровный, я чувствую его раздражение. – Подними меч обеими руками и руби.

Мои плечи болят от веса широколезвого меча, который мне приходится поднимать над головой снова и снова. Мы тренируемся уже больше двух часов, и, по-моему, я наконец начала осваивать эти движения – поднятие, замах, финт, отбив. И при этом надо стараться, чтобы тебя не сбили с ног. А затем надо повторить все сначала.

По моей спине течет пот, но я поднимаю широколезвый меч снова, когда еще одна горгулья – высокая красивая женщина по имени Мойра со смуглой кожей и кучей сережек в ушах – бьет своим клинком по моему. Я заставляю себя не морщиться, когда наши клинки ударяются друг о друга, и держу меч, стараясь, чтобы мои руки не дрожали.

Она разворачивается, на этот раз ее клинок скользит низко, и я, взмахнув крыльями, подскакиваю, чтобы он прошел подо мной. А когда опускаюсь, мой клинок оказывается у ее затылка.

– У-ух! – кричит Мэйси, сделавшая перерыв, чтобы понаблюдать за нашей схваткой. – Покажи им, Грейс!

Я качаю головой, немного смущенная ее энтузиазмом, но также довольная тем, что кто-то заметил мои успехи, тем более что Чейстейн имеет сейчас весьма кислый вид. Впрочем, он выглядит так все утро – во всяком случае, когда смотрит на меня или на кого-то из моих друзей… за одним исключением.

Он явно в восторге от Изадоры.

Он не смеется и не шутит с ней, как делает с воинами Армии горгулий, но это наверняка потому, что Изадора не умеет шутить. Он все время хвалит ее физическую форму, ее мастерство в метании ножей (это действительно впечатляет), ее ловкость.

И я понимаю почему. Она в самом деле очень круто метает эти свои ножи, но значит ли это, что надо так осыпать ее комплиментами? Тем более, что она заодно с Сайрусом. Да, я знаю, что врагов надо держать близко, но чтобы так петь им хвалу? Честейн не знает, что она работает на Сайруса, шепчет тихий голос в моей голове, но я заставляю его замолчать. К черту честную игру, ведь у меня слишком болят плечи.

– Фостер, иди сюда, – кричит мне Честейн, и я удивляюсь. Настолько, что едва не роняю широколезвый меч. Но поскольку тогда он опять начнет орать на меня, я удерживаю рукоять и иду к нему.

– Что тебе надо? – спрашиваю я, приблизившись к нему. Нужно признать, что воины Армии горгулий говорят с ним с куда большим почтением, но я все время думаю о Нури и о том, как она держит себя со своими подданными. Я знаю, что я далеко не так крута, как королева драконов, но все равно стараюсь держаться как королева, а не как обыкновенная восемнадцатилетняя девчонка, которую видит во мне Честейн.

Поначалу он не отвечает, глядя на меня так, будто он никак не может поверить, что я не пресмыкаюсь перед ним. Часть меня тоже этому удивлена. Но мы с моими друзьями должны натаскивать Армию горгулий, и мы стараемся изо всех сил. Да, первоначально это была только уловка, чтобы объяснить наше присутствие здесь, но теперь, когда мы тренируемся с воинами этой армии и узнаем о них все больше, это мало-помалу становится чем-то большим.

Разрабатывая свой план разгрома Сайруса, я кое-что выпустила из виду. Все это время я думала о том, как использую Армию горгулий, чтобы активировать Корону и разбить его, и рассматривала ее как некое единое войско, забыв, что она состоит из отдельных людей.

Тогда я не знала их, потому что еще не сражалась вместе с ними, не обедала в их компании и не болтала о всякой ерунде. Они были для меня всего лишь безымянными, безликими пешками в шахматной игре – и мне было все равно, что мы потеряем какие-то из этих пешек, если в конце остановим Сайруса.

Но теперь, когда я постепенно знакомлюсь с теми, кого собираюсь возглавить, меня начинает снедать тревога. Уцелеет ли в предстоящей войне Трент? А Мойра? Уцелеют ли другие?

Я смотрю на сотни воинов, бьющихся на мечах, разговаривающих или пьющих воду, и в моих ушах звучат слова Хадсона.

– Я хочу, чтобы ты двинула воздух. – Слова Честейна прерывают мои размышления.

Я моргаю.

– Двинула воздух? – в недоумении спрашиваю я. – С помощью чего?

– С помощью твоей магической силы, – отвечает он, явно изумленный тем, что я задала ему этот вопрос.

– Как это? – говорю я после того, как мы несколько секунд недоуменно смотрим друг на друга. – Я не понимаю.

Он глядит на меня так, будто думает, что я шучу, затем поднимает руку и двигает этот чертов воздух. Это как удар кулаком в грудь, вышибающий из нее весь воздух и едва не сбивающий меня с ног. Но я собираю все силы и продолжаю стоять. Я не свалюсь на землю, не доставлю ему такого удовольствия, не дам ему повергнуть меня. И не скажу ему, как клево у него получилось и какой он молодец. Только не после его подчеркнутой пренебрежительности в общении со мной.

Он устремляет на меня насмешливый взгляд, когда я ухитряюсь устоять на ногах. Но говорит только одно:

– Двинь воздух.

Как будто это так просто.

Впрочем, возможно, это и впрямь нетрудно. Я думаю о той воде, которую я собрала воедино и использовала во время турнира Лударес, и о тех камнях, то есть земле, которой я воспользовалась, чтобы излечиться, когда Сайрус укусил меня. Тому, как зажечь свечу, меня научил Хадсон, и многие помогали мне научиться летать. Но управлять водой или землей меня никто не учил. Я научилась этому сама, когда поняла, что это возможно. И теперь, когда я узнала, что можно двигать воздух, я тоже смогу разобраться что к чему.

Во всяком случае я на это надеюсь.

Мне хочется попросить Честейна показать мне то, что он сейчас сделал, в замедленном темпе, но, по правде сказать, он ничего такого не делал. Он просто легко выбросил руку вперед, и я почувствовала, как воздух ударил меня. Думая об этом, я делаю глубокий вдох, пытаюсь сфокусировать свои разум и силу. И бью рукой, сильно и быстро.

Ничего не происходит, только у Честейна опять делается самодовольный вид, что бесит меня, ведь я пытаюсь сделать то, о чем еще две минуты назад ничего не знала. В конце концов я стараюсь не обращать внимания на него и на это мерзкое выражение на его лице, хотя это нелегко.

Я делаю еще пару глубоких вдохов и пытаюсь почувствовать энергию этой стихии. Управлять воздухом труднее, чем водой, но я чувствую его, он здесь, рядом.

На этот раз я закрываю глаза и представляю, как воздух касается моей кожи. Движется сквозь мои раздвинутые пальцы. Собирается в моей ладони, и я смыкаю пальцы вокруг него. И, ударив на сей раз, я чувствую, как он движется, как его молекулы взрываются вокруг моего кулака. И вижу, как созданный мною ветерок шевелит волосы Честейна и его воротник.

Я сделала это. У меня получилось. Пусть мой удар вышел совсем не таким сильным, как у Честейна, но это уже кое-что. А если учесть, что это была лишь вторая попытка, это точно очень неплохо.

– Сделай это еще раз, – говорит Честейн.

И я делаю – делаю трижды, притом с каждым разом воздушный удар получается у меня все сильнее. Ни один из них не подходит и близко к тому удару в грудь, который чуть не сбил меня с ног, но, когда воздух раздувает волосы Честейна так, что они встают дыбом, я начинаю думать, что, возможно, я смогу этого добиться.

Я жду, чтобы он опять сказал «еще раз», но он ничего не говорит. Вместо этого он поворачивается к Изадоре, которая в настоящий момент бросает ножи в движущуюся мишень, и делает ей знак идти к нам. Надо думать, он хочет, чтобы место этой ее движущейся мишени заняла я.

И, словно в подтверждение моей догадки, Честейн отходит в сторону, и мы оба смотрим, как Изадора походкой модели идет ко мне, как будто Двор горгулий – это один грандиозный подиум, а она главная звезда модного показа.

– Кого мне надо убить? – спрашивает она, остановившись перед ним.

– Пока никого, – отвечает он, как будто ее вопрос – самая нормальная вещь на свете. – Но это может в любой момент измениться.

– Дай мне знать, когда это произойдет. – Она поворачивается, чтобы вернуться туда, откуда пришла, но Честейн преграждает ей путь.

Она устремляет на него взгляд, ясно говорящий, что она не прочь сделать его своей следующей мишенью, если он не отойдет, но он и ухом не ведет, а только делает ей знак повернуться и изрекает:

– Думаю, пора поднять ставки для наших гостей.

Мои ноющие мышцы с этим не согласны, но, похоже, выбора у меня нет.

Он ведет нас обеих к зоне на учебном поле, которую я уже приметила прежде и которая имеет форму большого круга. Когда мы заходим в нее, до меня доходит, что это что-то вроде ринга, и я начинаю гадать, заметил ли кто-то из моих друзей, что меня, возможно, ведут на казнь.

Они, конечно же, заметили грозящую мне опасность – я вижу, как Джексон и остальные собираются справа, а Хадсон переносится к ближайшему дереву и прислоняется к нему, напустив на себя самый беззаботный вид. Но я точно знаю, что он слышал все, что происходило на поле, и понимает, что меня только что поставили против этой дьяволицы, и именно поэтому он и рискнул перенестись по солнцепеку, чтобы оказаться ближе. Я бросаю на него взгляд, говорящий: «Ну, спасибо, что ты так веришь в меня», – и смеюсь, когда он пожимает плечами и улыбается, что я толкую как: «Да ладно, я здесь только за тем, чтобы помочь унести тело». Надо думать, мое тело, но не будем спорить о мелочах.

– Bailigh![10] – рявкает Честейн, зайдя в центр круга, и все горгульи на поле немедля бросают свои занятия и обступают ринг.

– Пора выбрать Дозорного, – объявляет он, и все отвечают одобрительными возгласами и аплодисментами. Что ж, похоже, это не так уж и ужасно, ведь я отлично умею наблюдать. Я не знаю, что именно мне нужно высматривать, но так тому и быть, я могу это сделать. Я начинаю чувствовать себя более уверенно, но тут Честейн смотрит мне прямо в глаза, ухмыляясь, как будто знает что-то такое, чего не знаю я, и ему не терпится увидеть мою реакцию на свои слова.

– Правила просты, Грейс. Я назначаю Дозорного каждый день, и он выходит на этот ринг. – Он обводит рукой круг диаметром около тридцати футов, в котором мы стоим. – Любой может зайти на ринг и сразиться с тобой. У него есть четыре минуты, чтобы одержать верх над Дозорным. Тот, кто по истечении четырех минут будет побеждать, объявляется новым Дозорным.

– А что происходит потом? – спрашивает Мэйси.

– На ринг может выйти другой претендент.

– Нет, я о другом – что происходит, если никто не желает бросить вызов последнему Дозорному?

– Великая честь, – отвечает Честейн, как будто этим все сказано.

Вперед выходит женщина, которую я встретила, когда была здесь в первый раз, и, тряхнув косичками, поворачивается к Мэйси.

– Быть Дозорным – это самая большая честь для воинов нашей армии. Все мы полагаемся на него каждую ночь, зная, что благодаря его жертве мы можем спать спокойно, восстанавливая силы, чтобы выйти на бой на следующий день. Преподнести этот дар своим собратьям – бесценно.

Не знаю почему, но у меня такое чувство, будто быть Дозорным – это примерно то же самое, что быть лучшим работником месяца, только намного гламурнее. Возможно, именно так Честейну удавалось заставлять стольких людей тренироваться день за днем целую тысячу лет, не ведая, когда закончится их пребывание в чистилище и они смогут вступить в настоящий бой. Да, это отличная мысль, но мне совсем не хочется, чтобы сегодня в комнате отдыха повесили мое фото.

– Стать Дозорным – это значит быть достойным править нашим народом и возглавить нашу армию. – Сказав это, Честейн смотрит мне в глаза. Затем поворачивается к своей армии и с нарочитой почтительностью объявляет: – Поэтому я и назначаю Дозорным нашу королеву.

Толпа разражается одобрительными возгласами и аплодисментами, и я понимаю, что, по их мнению, он оказал мне величайшую честь. Но он хочет отнюдь не этого, он желает показать всем, что я не достойна быть их королевой. И, как будто этого еще недостаточно, поворачивается к Изадоре и говорит:

– Иззи, я надеюсь, что ты окажешь мне честь и первой бросишь вызов нашей королеве.

– Иззи? – одними губами произношу я, глядя на Мэйси, но она только пожимает плечами. Я устремляю взгляд на Изадору, ожидая, что она выберет нож, чтобы отрезать Честейну язык за сокращение ее имени, но она ведет себя так, будто даже не услышала его. И мне становится ясно – она в восторге от этого имечка. И почему только Вега воображают, будто лучший способ скрыть свои чувства – это напустить на себя скучающий вид?

И тут меня осеняет. Должно быть, Изадора точно так же, как Хадсон и Джексон, имеет психологические проблемы из-за того, что в детстве была лишена отцовской любви и одобрения – колоссальные проблемы, – и потому одобрение Честейна имеет для нее огромное значение, хотя она и не подает виду. Я вздыхаю. Это значит, что она будет особенно стараться надрать мне задницу.

– С удовольствием, – говорит она и немедля переносит свой вес на переднюю часть стоп.

Я не успеваю даже подумать, как мне защищаться, когда Честейн кричит:

– Начали!

Я не успеваю даже взяться за мою платиновую нить, как Иззи атакует.

Глава 79. Что упало, то пропало

– Какое унижение, – говорю я, ни к кому не обращаясь, и поправляю пузырь со льдом, чтобы он полностью прикрыл шишку в середине моего лба, похожую на растущий на нем третий рог.

Рядом со мной прогибается матрас, и Флинт говорит:

– Послушай, это был предательский, подлый удар, нанесенный исподтишка. Не бери в голову.

– Но как он был точен – ведь она сумела бросить нож так, что в лоб Грейс угодила его рукоятка, а не острие, – замечает Дауд, и в его голосе звучит явное восхищение.

– Верно, – с воодушевлением соглашается Иден. – Это было впечатляюще.

Я стону.

– И стыдно. Не забывайте об этом. – Я открываю один глаз, чтобы взглянуть Флинту в лицо. – Должно быть, это рекорд – наверняка так быстро прежде не был побежден ни один Дозорный. Не удивлюсь, если где-то здесь имеется турнирная таблица – или таблица проигравших, – и в нее уже вписали мое имя.

– Да ладно, все было не так плохо. – Джексон садится с другой стороны от меня и ласково улыбается мне.

– Он прав, – с ухмылкой соглашается Мэйси. – Сегодня вечером все тут будут говорить только о том, как твой бойфренд задымился, когда бросился к тебе. Солнце поджарило бы его до хрустящей корочки, если бы Джексон и Флинт не оттащили его в тень после того, как он убедился, что ты не умрешь.

Я стону еще громче. Только этого мне не хватало. Я не просто не смогла продержаться на ринге и пяти минут, но меня к тому же вырубили так капитально, что моему бойфренду пришлось кинуться ко мне, чтобы удостовериться, что я не умираю. Я искренне надеюсь, что моя кровать сейчас превратится в огромную дыру, которая поглотит меня.

– Пожалуйста, скажите мне, что кто-то победил ее и отобрал у нее звание Дозорного, – прошу я, молясь о том, чтобы мне не пришлось на протяжении всего ужина слушать, как она будет болтать и болтать о выпавшей ей великой чести – и да, я действительно слышу в своей голове голос Локи.

– О, Артелия ее хорошенько потрепала. – Мэйси улыбается мне и объясняет, что так зовут женщину-воина, которая рассказала нам, что собой представляет Дозорный. – Я сняла их схватку на телефон на тот случай, если ты захочешь посмотреть это видео.

Именно поэтому я и люблю мою кузину.

– Дай его мне, дай, дай, – прошу я, и Флинт отодвигается, чтобы Мэйси смогла сесть рядом со мной. Я медленно сажусь, опираясь на подушки и продолжая держать на лбу пузырь со льдом, и смотрю, пожалуй, лучшее четырехминутное видео, которое я видела за всю свою жизнь. Артелия не отправила Иззи в нокаут, но одержала над ней однозначную победу – она схватила вампиршу, когда та попыталась перенестись, подняла ее в воздух с помощью своих крыльев и впечатала в землю с глухим стуком.

– Это войдет в анналы, – говорю я, и мы с Мэйси смеемся. – Давай посмотрим его еще раз.

– Нам надо обсудить эту историю с выставлением Дозорных, – замечает Джексон. – Мы планировали вечерами по очереди вести поиски Божественного камня, но, если здесь каждый вечер выставляют Дозорного, нам придется придумать, как не вызвать у него подозрений.

В конце концов мы говорим Шивон, что у нас все болит и мы не пойдем на ужин, и вместо этого вырабатываем стратегию поисков Божественного камня. Мы решаем разделить Двор на квадраты и каждый вечер группами по двое обыскивать очередной квадрат, говоря всем, кто будет задавать вопросы, что группа исследует замок по заданию королевы, которая хочет восстановить его, поскольку в ее время он лежит в руинах. Все соглашаются, что это самый простой способ оправдать наше шныряние по всем углам замка и окружающей территории. Дауд и Флинт вызываются начать поиски первыми.

Мы точно не знаем, что именно ищем, но Хадсон уверен, что этот Камень должен излучать изрядную магическую силу, так что мы наверняка сможем почувствовать ее, если окажемся достаточно близко. Джексон соглашается. Мэйси предлагает каждому из нас пари на пять долларов, что Камень будет спрятан в глазу скульптурного или живописного изображения какого-то животного. Похоже, она смотрела слишком много фильмов о поисках сокровищ. Мы все принимаем предложенное пари.

Иззи не беспокоит нас, пока мы обсуждаем наши планы, скорее всего она вместе с горгульями злорадствует по поводу того, как ловко победила их королеву, и наслаждается похвалами Честейна. Я понимаю, что, возможно, все дело в том, что я обозлена и завидую, но ведь вся эта ответственность и так дается мне нелегко, и мне совершенно ни к чему, чтобы какая-то злобная вампирша щеголяла своей победой надо мной и демонстрировала всем свое превосходство.

Я не заработала свое звание королевы, я сама дала его себе, когда считала, что я последняя горгулья на земле – когда это было не так важно. Я рассеянно кручу кольцо на своем пальце. Его я тоже не заработала – Алистер отдал его мне из-за родственных связей.

Но это не значит, что мне хочется, чтобы она тыкала меня носом в мою несостоятельность. И это не значит, что я сдамся.

Я их королева, пусть только и по праву рождения, и я их не подведу. И мы не можем позволить себе утратить контроль над их армией. Они нужны нам для осуществления моего плана, иначе мы не сможем пойти на риск отдать Сайрусу Божественный камень, сколько бы дорогих мне людей он ни угрожал убить.

Так что я буду тренироваться и учиться и сумею убедить их, что я достойна этой чести. То есть я сделаю это, когда у меня перестанет раскалываться голова.

В конце концов все выходят из нашей комнаты, и я первой иду в душ. Если бы он был менее тесным или если бы у меня немного меньше болело все тело, я бы пригласила Хадсона присоединиться ко мне. Быть может, тогда он бы слегка оттаял. От меня не укрылось, что во время обсуждения стратегии он по большей части сидел на другом конце комнаты, играя в судоку. Он чем-то расстроен, и думаю, на этой неделе я во второй раз отняла у него десять лет жизни, когда повалилась на ринг, как мешок картошки.

Я стараюсь принять душ как можно быстрее, не желая, чтобы он погружался в мрачные мысли. И радуюсь тому, что сунула в свой рюкзак кое-какие туалетные принадлежности перед тем, как мы покинули Кэтмир – теперь у меня такое чувство, будто это было давным-давно. Я пытаюсь растянуть маленькие бутылочки шампуня и кондиционера. Двор горгулий предоставил нам разное душистое мыло – и я знаю, что Хадсон и остальные пользуются им для мытья головы, – но у них нет моих ужасных непокорных кудряшек. Если я не хочу выглядеть как пудель, побывавший в мощной сушке на автомойке, то мне надо пользоваться шампунем и кондиционером так долго, как только возможно.

Когда я выхожу из ванной, Хадсон уже спит. С закрытыми глазами и упавшей на лоб прядью, выбившейся из его помпадура, он выглядит намного моложе – и намного беззащитнее, – чем днем.

У меня щемит сердце, когда я вижу его таким – растянувшимся на нашей кровати, как будто это самая естественная вещь на свете, – и я не могу противиться соблазну. Я ложусь под одеяло и прижимаюсь к нему.

И даже во сне он обнимает меня и притягивает к себе.

Лежать в его объятиях приятно – невероятно приятно, – и я так устала, что почти сразу же погружаюсь в сон.

Я не знаю, как долго мы спим, но просыпаемся мы внезапно. Меня будит громкий звук, похожий на стон, доносящийся из все еще темных окон.

– Ты это слышишь? – спрашиваю я, расталкивая Хадсона.

– Слышу что? – ворчит он, но я знаю, что он прислушивается, потому что через секунду после моего вопроса он склоняет голову набок и замирает, будто пытаясь понять, в чем дело.

Но прежде чем кто-то из нас успевает понять, кто или что издает этот звук, раздается громкий стук в дверь, и Дауд кричит, чтобы мы открывали.

Глава 80. Шепчи милые непустячки

– Что случилось? – вскрикиваю я, открыв дверь.

– Подойдите к окну. – Голос Дауда звучит взволнованно, лицо напряжено, и вслед за ним в комнату врываются Мэйси и Флинт. В коридоре Иден молотит по дверям, крича Джексону, чтобы он выходил быстрей.

– Что происходит? – Я смотрю на Хадсона, который уже раздвинул шторы.

– Похоже, на нас напали, – отвечает он, и по его голосу понятно, что он слегка озадачен и что ему холодно. Звучит звон колокола. Это сигнал тревоги.

– Мы же заморожены во времени, – говорю я, тоже подойдя к окну. – Мы находимся внутри движущейся машины, вы не забыли? Как кто-то может нас атаковать, если мы внутри? – Мне приходится повысить голос, чтобы они могли меня услышать, несмотря на крики, доносящиеся снизу, звон колокола и наполняющий воздух странный щелкающий звук.

– Понятия не имею, – отвечает Мэйси. – Разве что какие-то враги горгулий были заморожены во времени вместе с их Двором тысячу лет назад.

– Но разве к этому времени Армия горгулий не должна была всех их убить?

Тысяча лет – слишком долгий срок, чтобы нападать и не потерпеть поражение.

Продолжает звонить колокол, и между его ударами слышно, как кто-то кричит:

– Северная стена! Северная стена!

Мы все быстро переглядываемся, затем остальные выбегают из нашей комнаты, спеша одеться. Хадсон уже облачился в свою тренировочную форму и надевает ботинки, а я беру свою толстовку. Он терпеливо ждет, пока я одеваюсь и стягиваю волосы резинкой.

– Как ты думаешь, что это? – спрашиваю я, чувствуя, как неистово колотится мое сердце.

Хадсон смотрит мне в глаза.

– Не знаю, но начинаю подозревать, что это как-то связано с этим их легендарным Дозорным.

И тут мою грудь словно сжимают тиски и выдавливают из легких весь воздух. Нет, нет, нет, сейчас я не могу позволить себе паническую атаку. Только не сейчас, когда я нужна моему народу.

Я с трудом, по чуть-чуть, втягиваю в легкие воздух, молясь всем богам, чтобы это прекратилось, но атака становится только хуже. Мне страшно не только потому, что кто-то хочет нас убить, я боюсь также, что окажусь недостаточно сильна, чтобы сражаться плечом к плечу с моими сородичами, как они того ожидают.

– Полно. – Хадсон переносится ко мне, встает на колени и нежно обхватывает ладонями мое лицо. – Что, плохо, да?

В его голосе нет осуждения, нет досады от того, что я мешаю нам выйти и помочь отразить нападение врагов. Его бездонные синие глаза полны любви.

– Ты можешь сказать мне, сколько будет два плюс два? – спрашивает он, и я моргаю.

Он что, думает, что я ударилась головой, как тогда, на маяке?

– Эт-то не с-сотрясение м-мозга, – заикаясь, произношу я. Мои жилы словно наполнены льдом, зубы начинают стучать, тело дрожит. Чем больше я сопротивляюсь панической атаке, тем сильнее трясусь.

Хадсон убирает с моего лба кудряшку и заправляет ее за ухо.

– Я знаю, детка. Но все равно скажи мне, хорошо? Сколько будет два плюс два?

У меня нет сил спорить, а он, похоже, не собирается сдавать назад, так что я выдавливаю из себя:

– Че-четыре.

Он улыбается.

– Хорошо. А четыре плюс четыре?

– В-восемь.

– А восемь плюс восемь?

При чем тут простое сложение, когда моя армия вот-вот вступит в бой с врагом, таким ужасным, что они придумали институт Дозорных, чтобы те были начеку на случай нападения? Но я не могу этого сказать, поскольку у меня стучат зубы, так что вместо этого я сжимаю челюсти и говорю:

– Ш-шестнадцать.

– Ты молодец, Грейс. А ты можешь сказать мне, сколько будет шестнадцать плюс шестнадцать?

Я моргаю и отвечаю:

– Т-тридцать д-два.

– А тридцать два плюс тридцать два?

К тому времени, когда мы доходим до двухсот пятидесяти шести, я перестаю дрожать и могу наконец сделать глубокий вдох, чтобы снабдить легкие кислородом. Почувствовав, что паническая атака отступает, я вздыхаю и кладу голову на плечо Хадсону. Он притягивает меня к себе и целует в шею.

– Вот и все, Грейс, – успокаивает меня он. – Теперь тебе лучше.

Он прав. Это была одна из самых тяжелых панических атак за последние месяцы, однако она прошла всего за пару секунд. И сейчас я даже дрожу не так сильно, как обычно.

Я откидываюсь назад и смотрю ему в глаза:

– А зачем ты решил проверить мой устный счет?

Его щеки немного розовеют, и он пожимает плечами.

– Ты моя пара, и я хочу всегда служить тебе опорой, вот я и стал изучать способы облегчения панических атак. Оказалось, что, согласно некоторым исследованиям, при устном счете задействуется участок мозга, совершенно отличный от того, который отвечает за панические атаки. Так что простые математические расчеты могут заставить человека отвлечься от панической атаки и помогают облегчить ее.

Я сглатываю ком в горле.

– Ты искал информацию о том, как помочь мне с моими паническими атаками?

– Да. – Он пожимает плечами, как будто это пустяки, но для меня это очень важно.

– Я люблю тебя, – говорю я как нельзя более серьезно.

– Знаю, – отвечает он с чуть заметной улыбкой. – А теперь пойдем посмотрим, не нужна ли твоей армии наша помощь. Может быть, мы сможем просто натравить Иззи на тех, кто атакует замок. Это в теории может подарить тебе еще одно занимательное видео, которое ты сможешь крутить на повторе.

Он подмигивает мне, и я смеюсь, как он и хотел. Дрожь окончательно отпускает меня, и я целую его, быстро, но крепко – так я обещаю показать ему мою любовь позднее. А когда отстраняюсь, в его глазах горит желание.

– Ну все, ладно, – говорит он с особенно сильным британским акцентом. – Давай пойдем зададим врагам трепку, чтобы потом можно было закончить этот поцелуй.

Он так очарователен и настолько заведен, что я наклоняюсь и опять быстро целую его.

– Ну сколько можно? – кричит Джексон из дверей, и я виновато отшатываюсь. – Вы что, никак не можете перестать? Если вы не слышите этот сумасшедший колокольный звон, то имейте в виду – замок атакуют!

Хадсон закатывает глаза, помогает мне встать и бросает Джексону:

– Перестань, брат, не наезжай на меня просто потому, что сегодня ты можешь выходить на солнечный свет.

Чтобы подавить смех, я прикрываю рот рукой, глядя, как лицо Джексона заливается краской.

– Козел, – бормочет он и переносится прочь, а мой смех вырывается наружу.

– Это было некрасиво, – корю я Хадсона.

Он начинает отвечать, но осекается, когда со стены за нашим окном доносится истошный крик. И тут все происходит разом.

Хадсон сгребает меня в охапку и переносит нас обоих к остальным, стоящим на стене.

Над нами летают горгульи, пуская горящие стрелы в нападающих, которые карабкаются на этот участок стены. И я впервые вижу этих тварей.

И истошно кричу.

Глава 81. Костяные твари

– Это что, скелеты? – в ужасе шепчет Мэйси.

Я не знаю, как назвать этих тварей, но, кажется, определение «скелеты» тут если и подходит, то не совсем. Во-первых, их кости деформированы. У некоторых из них ноги изогнуты под невероятными углами, ступни повернуты назад, черепа странно искривлены, не хватает ребер. Не говоря уже о том, что некоторые кости расщеплены так, что выглядят почти как мех.

В общем, они чем-то напоминают человеческие скелеты, если не обращать внимания на странные искривления и изгибы, и они явно пытаются ходить прямо, но это единственная человеческая черта, которую я вижу в этой чудовищной армии, пытающейся попасть в замок.

Их кости стучат друг о друга, поскольку верхние скелеты используют нижние как ступеньки – чтобы карабкаться выше. Их когти щелкают по стенам – пожалуй, этот звук еще долго будет сниться мне в кошмарах. Но тут одна из пылающих стрел попадает в цель, и скелет, в который она вонзилась, издает жуткий пронзительный вопль. В конце концов он затихает, затем другой скелет испускает душераздирающий визг, от которого у меня по спине бегут мурашки.

Внезапно слышится мерзкий хруст – это кости тех, кто находится внизу, трескаются и дробятся под тяжестью тех, кто сверху, и я с усилием сглатываю. Теперь мне понятно, почему у этих скелетов столько чудовищных увечий, и к моему горлу подступает тошнота.

Мне даже не надо спрашивать, сколько раз эти существа уже пытались взобраться на стены замка, раз почти каждый скелет здесь так изломан, что лишь отдаленно напоминает человеческий. Как говорил Честейн, горгульи выбирают Дозорного каждый день.

Стук костей звучит ближе, и в воздух поднимаются все новые горгульи, стреляющие горящими стрелами. Я хочу присоединиться к ним, но они движутся так упорядоченно, что ясно – они тренировались летать в тесном строю, но так, чтобы их громадные каменные крылья не задевали друг друга. А я буду им только мешать, и, возможно, из-за меня они не смогут отразить эту атаку, и скелеты проникнут в замок.

Едва мне в голову приходит эта мысль, футах в тридцати от меня в верх стены вцепляется костяная рука. Из горгулий ближе всего к этому существу находится Мойра, она поднимает меч и отрубает его руку. Отсеченные пальцы скелета, словно галька, сыплются на камень стены.

Мойра бьет рукояткой своего меча по его черепу, но костяное существо молниеносно поворачивается и вонзает зубы в ее запястье. Она вскрикивает, роняет меч и начинает лихорадочно колотить череп скелета о камни стены, истошно крича:

– Пусти! Пусти! Пусти!

Но никто не спешит к ней на помощь. Более того, остальные горгульи отодвигаются от нее и омерзительного скелета. Я оглядываюсь по сторонам, ища глазами Честейна, но он стоит на другом конце этого участка стены, приказывая своим летунам пускать горящие стрелы в скелетов, которые находятся у подножия стены. Он не видит, что на Мойру напала эта тварь.

– Мы должны ей помочь! – кричу я и бросаюсь к ней, но Хадсон рывком тащит меня назад.

– Нельзя! – рявкает он.

– Мы должны ей помочь! – снова кричу я, вырываясь и царапая его руки, но он не ослабляет хватку.

– Мы не можем ей помочь, – шепчет он, и это приводит меня в замешательство. Хадсон же никогда не бежал, когда надо было драться.

– Еще не поздно! – умоляю я его. – Мы можем ее спасти!

– Нет, не можем. – Больше он ничего не говорит, и мои глаза округляются, когда я наконец вижу то, что уже увидел он, благодаря своему более острому ночному зрению.

Плоть на ее запястье разлагается, распадается на глазах, превращаясь в хлопья, которые ветер тут же поднимает и уносит, словно пыль.

И не только на запястье, которое так и не отпустил этот скелет. Зараза быстро распространяется по руке вверх, и по ее обезумевшему взгляду видно, что она это знает, знает, что умирает и никто не может ее спасти.

Я поворачиваюсь к Хадсону, по щекам моим текут слезы, и мне даже не надо просить. Его плечи опускаются, и я понимаю – он уже догадался, о чем я хочу его попросить. Нет, не попросить, а умолять.

Это не люди – это просто скелеты. Они и так уже мертвы. Ему не придется убивать живых людей, он просто положит конец страданиям этих бессмысленных существ. Я стараюсь найти новые аргументы, но когда крики Мойры становятся еще истошнее, понимаю, что выбора у меня нет.

– Прости, – шепчу я, чувствуя на губах и языке соленые слезы.

– Я ведь уже говорил тебе, Грейс, – говорит он, большими пальцами вытирая мои слезы. – Никогда не извиняйся передо мной за то, что ты хочешь спасти свой народ.

Я мотаю головой, отчаянно желая объяснить, что это не то же самое. Я не отдаю предпочтение моему народу перед моей парой – я бы никогда этого не сделала. Но эти скелеты и так уже мертвы, так что это ничем не отличается от уничтожения стадиона.

Но я так и не говорю этого, потому что Хадсон вытягивает руку, закрывает глаза, и я понимаю, что он сосредотачивается на том, чтобы отделить костяных тварей от всего остального, и я не хочу его отвлекать.

Его рука начинает дрожать, но он не опускает ее, мысленно находя каждый скелет. А затем, когда кто-то кричит, что до верха стены добралась еще одна из этих тварей, Хадсон сжимает кулак.

И все скелеты тут же рассыпаются в пыль.

Армия горгулий перестает кричать и пускать стрелы, стук костей и щелканье тоже стихают. Слышится только дыхание ветра, уносящего прах армии скелетов в море.

Я бросаюсь к Мойре – скелет больше не кусает ее запястье, и я надеюсь, что раз мы убили эту тварь, то сможем ее спасти. Но две другие горгульи добегают до нее первыми и сразу же начинают направлять на ее руку магию земли, чтобы остановить распространение заразы.

– Она поправится? – спрашиваю я, и мой голос дрожит.

– Думаю, да, – отвечает одна из горгулий. – Хотя я не представляю как.

Рядом со мной приземляется Честейн, тут же складывает крылья и превращается из горгульи в человека.

– Что вы сделали? – спрашивает он.

Я поворачиваюсь к Хадсону, хочу жестом подозвать его, чтобы Честейн мог как следует его отблагодарить, но от того, что я вижу, у меня замирает сердце.

Моя пара, моя гордая, сильная пара лежит на камнях крепостной стены, обхватив колени руками, по его лицу ручьями текут слезы, и он повторяет:

– Это были горгульи. Это были горгульи. Это были горгульи.

Глава 82. Не твой мальчик на побегушках

Хадсон сейчас наверху, он спит.

А я хочу получить ответы.

У меня ушло более часа на то, чтобы успокоить его настолько, чтобы он заснул. Он продолжал твердить, что эти скелеты были горгульями, что явно не имеет смысла. Последнее, что он мне сказал до того, как наконец смежить веки, было, что они вернутся.

Как это может быть? В этом еще меньше смысла, ведь он сокрушил их в пыль – я видела это собственными глазами. Но если Хадсон так сказал, это, скорее всего, правда.

Поэтому я попросила Мэйси и Иден остаться с ним, пока я буду искать Честейна. Через десять минут поисков я нахожу его в библиотеке, где он стоит, глядя в примитивные витражные окна.

– Мне нужны ответы, – резко бросаю я, уперев руки в бока.

Честейн медленно поворачивается ко мне, и вид у него такой, что я невольно отступаю назад.

Он в бешенстве.

– Это вам нужны ответы? – презрительно цедит он. – Сегодня я потерял двоих из моих лучших воинов, а оказывается, твоя пара могла сразу все это прекратить.

У меня сжимается сердце. Двоих? Должно быть, они находились на другой стороне того участка стены, где шел бой.

Но это не извиняет его.

– Не смей винить Хадсона за то, что он понятия не имел, что сегодня на замок нападет эта армия скелетов! Что это были за твари? – спрашиваю я. Честейн не имеет права изображать из себя оскорбленную добродетель, ведь он вообще не потрудился подготовить нас к тому, что может произойти.

– Наш двор заморожен во времени, Грейс. – Он машет рукой. – Для нас времени не существует. Мы не стареем… и не умираем.

Его слова звучат как выстрел.

– Значит, это и правда были горгульи, как и сказал Хадсон, – шепчу я. О боже. Что я попросила его сделать?

– Да, – говорит он, и его плечи опускаются. – Первый человек, который умер при нашем дворе, погиб в результате несчастного случая во время тренировки. Мы похоронили его, попрощались с ним и подумали, что на этом все закончится. Но несколько дней спустя нас атаковал первый скелет.

Его взгляд становится затравленным.

– Мы не знали тогда, что это за существо, но, чтобы победить его, нам понадобился целый батальон. В ту ночь мы потеряли троих хороших воинов. – Он вздыхает. – А на следующую ночь тот первый скелет вернулся – и с ним еще три.

Он трет рукой глаза.

– И с тех пор они возвращаются. Каждую ночь. И каждую ночь их численность увеличивается за счет наших братьев и сестер, павших в предыдущем бою.

Я всхлипываю и шепчу:

– Но почему? Почему они продолжают возвращаться?

Честейн поворачивается, встречается со мной взглядом, и в его глазах отражается отчаяние.

– Потому что это их дом, Грейс. Они пытаются вернуться домой.

Вспомнив, сколько скелетов громоздилось друг на друга, чтобы взобраться на семидесятипятифутовую стену, я ахаю.

– И сколько всего воинов вы потеряли?

– Более трех тысяч, – отвечает он, судорожно вздохнув. – И поскольку они не могут умереть, скольких бы мы ни уничтожили за ночь, они возрождаются и следующей ночью атакуют опять. Последние несколько лет мы теряем все больше и больше воинов, теперь численность армии скелетов намного превышает нашу, и я уже начал думать, что все мы обречены на такую судьбу.

– О боже, такое я даже представить себе не могу, – говорю я, вытирая слезы, наполнившие мои глаза.

– Все будет хорошо, Грейс, – говорит он, и уголки его губ приподнимаются в улыбке. – Теперь, когда вы здесь, все будет хорошо.

Мне ужасно хочется поверить, что он действительно говорит обо мне и, возможно, даже принимает меня в качестве своей королевы. Но это не так. Я знаю, о ком он думает, кто, по его мнению, может их спасти.

– Он не может. – Я качаю головой. – Он не сможет снова это сделать.

– О чем ты? Ему нужно больше времени, чтобы восстановить силы? Если мы будем избавлены от необходимости сражаться хотя бы несколько ночей в неделю, это даст нам хоть какую-то надежду, хоть какой-то шанс на выживание.

Я хочу дать это Честейну, хочу так, как никогда ничего не хотела. Но я не могу этого сделать. Я точно не знаю, почему Хадсон никогда не объяснял мне, как работает его дар, но теперь я понимаю, что суть этого дара намного сложнее, чем мы думали. И расплата за этот дар куда выше, чем следует платить человеку.

Потому что, если бы он просто измельчил их кости, он не смог бы узнать, что на самом деле это были горгульи.

– Он не может, – повторяю я. – Нам придется найти другой способ.

– Грейс, другого способа нет. Нас осталось всего четыре тысячи. Три тысячи здесь, при замороженном дворе, и еще тысяча разбросана по свету в ожидании сигнала, что настало время вступить в бой.

– Но я думала, что вы были заморожены во времени, чтобы не дать яду распространиться. Как же живые горгульи могут существовать за пределами этого двора? – спрашиваю я.

– Ты вообще знаешь, что ты собой представляешь? – Он произносит этот вопрос таким тоном, словно это обвинение. – Когда мы, горгульи, становимся камнем, то мы находимся в стазисе, кровь в нас не течет, и яд не может причинить нам вреда, пока мы не поменяем обличье. Горгульи рассеяны по всему миру, это каменные часовые, которые терпеливо ждут, когда их призовут на службу и когда они получат противоядие, чтобы привлечь Сайруса к ответу за его злодеяния.

Я думаю о тех горгульях на крышах зданий, которых я видела на картинках, и гадаю, не мои ли это сородичи, находящиеся в стазисе.

– Именно поэтому Хадсон и должен помочь нам выжить в противостоянии с армией скелетов, – говорит Честейн. – Это наш долг перед всеми этими горгульями, которые рассеяны по миру и не оставили надежду на то, что наша Армия когда-нибудь придет за ними.

Я качаю головой.

– Это не его война. Это обходится ему слишком дорого, и я не стану просить его сделать это снова. – Сказав это, я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Но до меня доносится голос Честейна.

– Ты готова отдать предпочтение твоей паре перед твоим народом?

Я, не колеблясь, поворачиваюсь и говорю:

– Да, и я буду делать это всякий раз.

Глава 83. Сопряженный с судьбой

Хадсон даже не шевелится, когда я ложусь рядом с ним и притягиваю к себе его дрожащее тело. А когда я просыпаюсь, его уже нет.

Но я не удивляюсь, когда вижу, что он сидит в том же затененном месте, что и вчера, держа на коленях открытый томик «Медеи».

За завтраком Флинт и Дауд сообщают, что в своем квадрате они не нашли Божественного камня. А это значит, что нам предстоит еще один день тренировки – еще одна ночь схватки со скелетами, – пока мы не сможем снова приступить к поискам Божественного камня.

Я подхожу к Хадсону и усаживаюсь рядом с ним.

– Доброе утро, – бормочу я.

Он поднимает взгляд от страницы, которую читал.

– Доброе утро, Грейс. – Он улыбается, но эта улыбка не доходит до глаз.

– Как ты узнал, что эти скелеты были горгульями? – вырывается у меня вопрос, который мучил меня все утро.

Я собиралась дождаться момента, когда мы будем одни, но теперь я понимаю, что должна узнать, насколько тяжек мой грех. Я не смогу ни на чем сосредоточиться, пока точно не узнаю, какой урон нанесла своей паре и как я могу все исправить.

Он пожимает плечами и говорит:

– Это была просто догадка. – Но он избегает смотреть мне в глаза.

– Хадсон. – Я подаюсь к нему и накрываю его руку своей. – Прежде ты никогда мне не лгал. Пожалуйста, не начинай сейчас.

Он дергается, и я понимаю, что попала в точку. И жду.

В конце концов его плечи опускаются, и он вздыхает.

– Чтобы уничтожить стадион, я просто нахожу края, где воздух встречается с деревом и бетоном, и разделяю их молекулы. Но человек или другое существо состоит из множества движущихся частей. И трудно отыскать все края – если только я не проникаю в их сознание и не чувствую то же, что чувствуют они. – Он запускает руку в волосы и издает невеселый смешок. – Прежде я никогда не пытался это объяснить. Но человек всегда знает, где находится его рука, даже если он ее не видит, не так ли? Вот и я делаю то же самое. Я проникаю в их сознание и нахожу чувство собственного «я», их центр гравитации… и сокрушаю их в пыль.

Я ахаю. О боже, выходит, это намного хуже, чем я могла себе представить.

– Значит, ты находишься с ними, когда они умирают, да? – Я с замиранием сердца жду, чтобы парень, которого я люблю, подтвердил, что минувшей ночью я попросила его умереть тремя тысячами смертей.

Он шепчет:

– Да.

И я не могу сдержать слез.

– Черт, – говорит Флинт, и, подняв глаза, я вижу наших друзей, стоящих футах в десяти позади Хадсона. И, судя по их потрясенным лицам, они слышали все, что он сказал.

И тут же лицо Хадсона расплывается в широкой улыбке.

– Да ладно, это было не так уж страшно. Ведь эти твари почти не думали. – Когда все молчат и никто ничего не добавляет, Хадсон шепчет: – Я оказал им услугу.

– Честейн сказал мне, что здесь никто не может умереть. Двор горгулий заморожен во времени, оно остановлено, а для того, чтобы кто-то умер, нужно, чтобы оно текло, – объясняю я. – Эти существа были горгульями, которые не могут умереть, так что я думаю, что ты прав и ты подарил им покой, пусть и ненадолго.

Я сжимаю его руку, но он отстраняется и закрывает свою книгу.

– Я вижу, Честейн готов к еще одному дню тренировок, – говорит Хадсон, тем самым закрывая тему. Пока. Я полна решимости поговорить с ним об этом потом, извиниться и сказать, что я никогда больше не попрошу его об этом. Мы все должны делать выбор, и у каждого из нас своя судьба. И Хадсон вовсе не обязан исправлять все эти несправедливости, тем более, что не он их причина.

И сегодня за ужином я скажу это всем – после того, как мне опять зададут жару на тренировке.

Идя прочь, я оглядываюсь и улыбаюсь Хадсону, но он не смотрит на меня. Он не сводит глаз с того участка стены, где стояла Мойра, и на лице его написана такая невыносимая мука, что я спотыкаюсь. Но затем он моргает – и ее как не бывало, вместо нее появляется выражение холодного безразличия, от которого у меня стынет кровь.

Хадсон всегда надевал маску безразличия, чтобы скрыть свои чувства, но сейчас все иначе. Даже когда он стоит, прислонясь к стене и играя в судоку, я вижу его настоящего – в том, как лениво бегают по экрану телефона его пальцы, в чуть заметных смешинках, таящихся в его глазах. Но это – это не Хадсон. Это человек, испытывающий такую душевную муку, что справиться с ней он может, только убедив себя в том, что он не ведает вообще никаких чувств.

И я понимаю его, правда понимаю. Когда погибли мои родители, я была готова на все, лишь бы перестать чувствовать душевную боль. Однако суть в том, что без боли невозможно исцелить рану. Ее надо пережить.

Но как добиться исцеления, когда рана нанесена не тебе, а тому, с кем ты сопряжена?

Глава 84. Давид и Голиаф

Мы разминаемся уже два часа, и во время этой «разминки» Честейн заставил нас бегать, пока мои легкие не начали гореть, а ноги не стали ватными. А теперь он поворачивается к своей Армии и кричит:

– Bailigh!

Все немедля перестают делать то, что они делали, и собираются по краям того самого круга, где вчера проходили схватки за звание Дозорного.

– Не слишком ли рано для борьбы за место Дозорного? – шепчу я Мэйси, но она только пожимает плечами.

– После того, как я увидела этих тварей, я совершенно уверена, что рано не бывает, – также шепотом отвечает она.

Когда Честейн заходит в круг, я почти надеюсь, что первым Дозорным он назначит меня. По крайней мере в этом случае, после того, как Иззи опять отправит меня в нокаут, я смогу провести остаток дня в кровати с Хадсоном, обнимая его и помогая ему оправиться после вчерашней ночи.

– Братья и сестры, в сегодняшнем ночном бою мы потеряли двоих наших храбрейших воинов. – Все воины одновременно ударяют мечами о щиты в знак согласия, и Честейн продолжает: – Наши потери были бы больше, если бы не наша королева и ее гости. – Мечи опять со звоном ударяют о щиты. – И поэтому я рассмотрел их предложение тренироваться вместе с нами, дабы проверить, готовы ли мы встретиться с врагами на поле боя, и принял его. (Бах!) Сегодня мы покажем, что горгульи сделаны не только из камня. (Бах!) Мы праведные защитники слабых. (Бах!) Когда другие бегут, мы продолжаем стоять и сражаться. (Бах!) И мы не остановимся, пока не покажем врагам нашу храбрость. (Бах!) Мы покажем им ее на остриях наших мечей.

Все воины ударяют своими мечами о щиты снова и снова, производя оглушительный шум, пока Честейн не вскидывает руки и они не замолкают, чтобы услышать его следующие слова.

– Братья и сестры. – Он поворачивается, по-прежнему подняв руки и стараясь заглянуть в глаза всем горгульям. – Пора показать нашей королеве, на что горгулья действительно способна в бою!

Толпа опять принимается оглушительно бить мечами о щиты, и надо отдать Честейну должное – он смог одновременно поднять боевой дух своих войск и бросить камешек в мой огород, поставив под сомнение мое право вести Армию горгулий в бой. Просто чудесно.

Он поворачивается к моим друзьям и говорит:

– Кому первому мы зададим жару? Может, мы покажем драконам, кто действительно господствует в воздухе? (Бах!) Или продемонстрируем вампирам, что такое настоящая сила? (Бах! Бах!) Или докажем ведьмам, как они слабы без своего волшебства? (Бах! Бах! Бах!) Но нет, я знаю, что мы сделаем – думаю, нам надо показать, что волчьи зубы – ничто по сравнению с нашим могучим камнем!

Когда толпа снова начинает стучать мечами о щиты, я придвигаюсь к Мэйси и шепчу:

– По сравнению с тем, как эффектно играет на публику этот малый, Сайрус просто сосунок.

Боже, храни нас от выпендрежников.

Похоже, не я одна сыта по горло этим позерством, поскольку в круг выходит Дауд. Юный, долговязый, он кажется еще меньше рядом с Честейном, массивным и закованным в доспехи. Я невольно ахаю, но Дауд смотрит на меня с широкой улыбкой и говорит:

– Я справлюсь, Грейс.

Это так напоминает мне Хадсона, что я не могу удержаться от улыбки. Должно быть, этот юный человековолк – фанат моей пары, думаю я и перевожу взгляд на тень, где только что сидел Хадсон, чтобы посмотреть, оценил ли он это. Но Хадсона там нет. Я обвожу взглядом другие затененные места, разбросанные по учебному плацу, но не нахожу его.

– Что, Хадсон ушел? – спрашиваю я Джексона.

Он наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Он пошел искать Божественный камень.

Я киваю, и стеснение в моей груди проходит.

Если он занимается поисками Камня, то мы на один шаг приблизились к выходу из этого замороженного кошмара. Мы на один шаг ближе к тому, чтобы одержать победу в Испытаниях и положить конец страданиям горгулий.

– Возможно, у нас не так много секретов, как у драконов, но кое-что у нас все-таки есть, – говорит Дауд.

– Какие секреты могут быть у волков? – Один из воинов-горгулий, с которым я еще не знакома, фыркает. – Надо просто уворачиваться от их зубов и когтей и иметь при себе серебро. И скоро они пустятся наутек, поджав хвост. Они всего-навсего свора глупых псов.

Я прихожу в такой ужас от нескрываемого презрения и надменности, звучащих в его словах, что хочу сделать ему замечание. Да, большинство моих знакомых человековолков ужасные типы, но Зевьер был одним из лучших людей, которых я когда-либо знала.

Но прежде, чем я успеваю что-то сказать, Дауд пару раз прочищает горло и отвечает:

– Вообще-то дело обстоит немного сложнее.

– Да ну? – спрашивает горгулья по имени Родриго. Во всяком случае, мне кажется, что это его имя – нас представили друг другу в первый день, но тогда я под конец так устала, что не могу быть уверена, что мне не изменяет память. – Ты что, хочешь нам что-то продемонстрировать?

– Скорее, я имел в виду интеллектуальную дискуссию, – с усталым вздохом отвечает Дауд, – но почему бы и нет. Мы можем устроить и демонстрацию, если ты этого хочешь.

– О, да, хочу. – Родриго презрительно фыркает. – Но дай мне минутку.

Мы все смотрим, как он подходит к женщине-горгулье – кажется, ее зовут Бриджет, – которая дает ему серебряное кольцо. Он со смехом берет его и надевает на палец, а я смотрю на это и не верю своим глазам.

– Погоди. – Я выхожу в центр ринга. – Ты не можешь использовать такое оружие против Дауда…

– Все в порядке, Грейс, – перебивает меня Дауд.

– Нет, не в порядке. – Джексон выходит вперед. – Одно дело, когда мы рассказываем вам, какие преимущества вы можете получить в бою с другими видами, или участие в тренировочных боях – здесь все путем. Но намеренно использовать в боях такие предметы, которые могут серьезно ранить или даже убить… Так не пойдет.

– Все в порядке, – повторяет Дауд, на сей раз более твердо. – Если это то, чего он хочет, то так тому и быть.

Я взбешена. Я понимаю, что Родриго решил прицепиться к Дауду, потому что считает, что он в нашей группе слабое звено. Юный человековолк кажется легкой мишенью из-за того, что он худой и немного смахивает на ботаника. И, возможно, так и есть – ведь, насколько я могу судить, он не очень-то умеет драться, – но это не значит, что кто-то может в порядке вещей причинять ему вред.

Только не при моем дворе. Я не отдам им на растерзание человека, который просто пытается помочь.

– Дауд, нет… – начинаю я, но он прерывает меня.

– Да, Грейс. – Взгляд, который он устремляет на меня на сей раз, ясно говорит, что он не хочет моей помощи и что мне не стоит лезть не в свое дело.

Это идет вразрез со всеми моими представлениями о том, что правильно и справедливо, но Дауд не оставил мне выбора. Поэтому я тяжело вздыхаю, но больше не возражаю, даже когда Родриго – с серебряным кольцом на пальце – начинает кружить вокруг Дауда, который спокойно стоит, опустив руки. Дауд поворачивается, не давая Родриго оказаться у него за спиной, но после минуты или двух кружения горгулья бросается к нему и пытается схватить. Дауд отскакивает в сторону, частично превратившись в волка, выбрасывает руку вперед и острыми когтями разрывает одежду на плече Родриго.

– Какого чер… – рычит горгулья, быстро развернувшись.

Но Дауд просто смотрит на него со своим обычным выражением спокойствия и любопытства.

– Наводка номер один. Человековолки умеют превращаться в волков частично.

– Да ну? – язвит Родриго. – Посмотрим, насколько хорошо твои когти могут справиться с камнем. – Он превращается в камень.

– Не так уж хорошо, – отвечает Дауд и уворачивается от огромного каменного кулака, нацеленного прямо в его голову.

Родриго, свирепо взревев, стремительно разворачивается и бросается на Дауда снова. На этот раз, когда он размахивается, Дауд падает и молниеносным ударом по лодыжкам сбивает его с ног.

Я смотрю, как Родриго падает ничком, и не могу поверить своим глазам. Я могла бы сказать, что перед нами Дауд, которого никто из нас еще не видел, но это не совсем так. Он не то чтобы дерется с Родриго всерьез – он работает головой, выстраивает стратегию и использует силу Родриго против него самого.

Родриго, рыча, переворачивается и вскакивает на ноги. Теперь на его лице читается жажда крови, и я начинаю нервничать. Нервничать по-настоящему. Дауд хорошо, похоже, даже не хорошо, а великолепно, умеет играть в интеллектуальные игры, но куда ему до взбешенного Родриго, когда тот доберется до него.

– Наводка номер два, – поясняет Дауд, говоря лишь немного громче, чем кряхтит Родриго. – Если это возможно, человековолк всегда целится в ноги. Всегда.

– Это почему? – спрашивает Артелия из толпы. За последние две минуты она и остальные горгульи стали проявлять куда больший интерес к тому, что говорит Дауд.

Он пожимает плечами.

– Намного легче добраться до яремной вены, если твой противник лежит на земле.

Он говорит это так буднично, что я невольно поднимаю руку к собственному горлу. Неудивительно, что вампиры и человековолки действуют заодно. У них больше общего, чем я думала.

Взглянув на остальных, я обнаруживаю, что Мэйси, Флинт и Иден реагируют на происходящее так же, как и я – они впечатлены и немного нервничают, наконец увидев, что скрывается под внешними спокойствием и скромностью Дауда. Однако Джексон и Иззи, похоже, только впечатлены, но совсем не удивлены. Может, это потому, что они знают человековолков лучше, чем мы? Или потому, что они в отличие от нас раньше поняли, что собой представляет Дауд?

Я отмечаю про себя, что надо будет спросить об этом у Джексона, но тут Родриго бросается на Дауда, готовый разорвать его. Дауд пригибается и ставит ему подножку. Но на сей раз Родриго, похоже, был к этому готов и, падая, разворачивается и наносит удар своим массивным кулаком с серебряным кольцом.

Удар приходится Дауду в челюсть, и у него запрокидывается голова. Мы все ахаем – не из-за удара, хотя он был сильным, – а из-за кольца.

– Какого черта? – резко спрашивает Джексон у Честейна, а Мэйси и Мекай кидаются вперед, чтобы посмотреть, в порядке ли Дауд. – Мне казалось, что мы занимаемся боевой подготовкой, а не пытаемся кого-то убить. Или это не так?

Честейн не отвечает, но даже он смотрит на Дауда с беспокойством. Сейчас тот стоит, опустив голову и накрыв ладонью место, куда пришелся удар, но я уже вижу, что с его губ на землю капает кровь.

Я собираюсь сказать «хватит» и подойти к Дауду, но тут он поднимает голову. Его челюсть почернела и немного опухла там, где в нее впечатался кулак, из уголка рта сочится кровь, но, если не считать этого, с ним все в порядке.

– Наводка номер три, – говорит он тем же спокойным ровным голосом, что и всегда. – Человековолкам серебро нипочем.

И тут до меня доходит, что он нарочно позволил Родриго ударить себя – просто затем, чтобы преподать урок.

Видимо, это понимает и Родриго, потому что он кипит от злобы. Это заставляет меня нервничать еще больше – ведь при такой враждебности кто-то наверняка пострадает. И хотя у Дауда, вероятно, еще есть козыри в рукаве, я уверена, что Родриго может раздавить его, если этой горгулье удастся обхватить его своими массивными каменными ручищами.

К счастью, Честейн вмешивается прежде, чем Родриго успевает завязать четвертый раунд. Родриго недовольно рычит, но его начальник поднимает руку и вмиг утихомиривает его.

– Ты дал нам три наводки, которые были полезны тебе для обороны и за которые мы очень благодарны. – Его губы слегка кривятся, когда он смотрит на Родриго. – Само собой, кто-то больше, кто-то меньше. Но как насчет таких наводок, которые могли бы быть полезны тебе при нападении? Что бы ты сделал, если бы тебе нужно было отбиться от горгульи?

– Что бы я сделал? – переспрашивает Дауд, вытирая кровь с уголка губ полотняной тряпицей, которую ему кто-то дал.

Он секунду думает, затем опускает руку в карман и достает оттуда камень, который подобрал в коридоре в наш первый вечер здесь. Затем оглядывает учебный плац, словно ища что-то или кого-то. И, должно быть, находит, поскольку он опять опускает руку в карман и говорит:

– Я бы сделал вот что.

Глава 85. Кому нужна химия, когда есть физика?

Я быстро обвожу взглядом своих друзей и вижу, что они чувствуют то же, что и я – злость на Честейна, страх за Дауда, неуверенность относительно того, войти ли в круг или позволить событиям развиваться дальше.

Собственно, единственный, кто не психует, это Дауд. Спокойно и хладнокровно, как и всегда, он достает из кармана рогатку.

Она маленькая, карманного размера, и при виде нее Честейн раздраженно качает головой. Родриго ведет себя не так сдержанно – огромная горгулья хохочет. И даже наклоняется и хлопает себя по колену, как будто рогатка Дауда – это самая смешная штука, которую он когда-либо видел.

– Я что, должен бояться какой-то ветки? – презрительно спрашивает он, подходит к Честейну, стоящему на краю круга, и они переглядываются, будто спрашивая друг друга: «Что делает этот юнец?»

Меня охватывает раздражение, и мне еще больше хочется ворваться в круг и дать этому здоровенному придурку в его здоровенный нос. Но Дауд, нисколько не смутившись, медленно и аккуратно закладывает камень в рогатку, и я впервые думаю, что, возможно, его привычка подбирать случайные предметы все же имеет смысл.

– И это все? – спрашивает Родриго, глядя на камень. – Это все, что у тебя есть?

– Этого хватит, – уклончиво отвечает Дауд.

Он прикидывает расстояние между собой и Родриго и отходит, чтобы между ним и громадной горгульей оказалось примерно тридцать футов.

Толпа зрителей подается вперед, чтобы лучше видеть то, что произойдет. Логика подсказывает мне, что Дауду не светит ничего хорошего, но его невозмутимый вид вселяет в меня надежду.

Он нацеливает рогатку в точку, находящуюся дюймах в восемнадцати справа от Родриго. Горгульи вокруг меня начинают смеяться и сыпать издевками, затем принимаются шикать и выкрикивать оскорбления, и на месте Дауда я бы наверняка сбежала с этого поля. Но он не спеша поворачивается немного левее и нацеливает рогатку куда-то еще.

– Ты собираешься что-то делать? – спрашивает Родриго. – Или мне просто взять и втоптать тебя в землю?

Во мне шевелится страх, когда я смотрю на худенькую фигурку Дауда и на здоровенного Родриго, на груди и руках которого бугрятся мощные мышцы – результат нескончаемых тренировок. Что же Дауд планирует делать со своей маленькой рогаткой, как собирается победить этого огромного каменного воина? Тем более, что он целится в точку, расположенную справа от своей мишени?

Но гадать мне приходится недолго, потому что Дауд стремительно подпрыгивает по меньшей мере на шесть футов от земли, поворачивается вокруг своей оси вместе с рогаткой, молниеносно нацеливает ее, оттягивает резинку и пускает снаряд – прямиком в коленную чашечку Родриго.

Раздается хруст – такой громкий и зловещий, что я слышу его, хотя стою далеко от Родриго. Это не предвещает ничего хорошего, и я еще больше подаюсь вперед, чтобы разглядеть…

Нога Родриго тут же подгибается, и он с криком падает, в последний момент выставив вперед руки, чтобы его колено не врезалось в каменистый грунт. Он застывает в неудобной позе, опираясь на руки и одно неповрежденное колено, а разбитое остается в дюйме от земли.

– Я убью тебя, мать твою! – рычит он на Дауда, но тот остается невозмутимым. Это поражает меня, ведь он только что вывел из строя колено человека, притом во время тренировки. Да, конечно, раненые горгульи поправляются быстро, но все же. Он повредил колено Родриго.

Я жду, чтобы теперь, когда он показал, на что способен, Дауд отвесил Честейну поклон, но вместо этого он опять подпрыгивает в воздух и роняет рогатку на землю. В прыжке он превращается в волка и приземляется в нескольких футах от Родриго. И не успеваю я даже моргнуть, как он пускается бежать с такой скоростью, какой я никогда не видела у живых существ. Мне становится страшно, что сейчас он начисто забудет про правила и вцепится в яремную вену Родриго.

Я ломаю руки, к моему горлу подступает крик, и я быстро бормочу молитву о том, чтобы Дауд не убил эту горгулью прямо здесь, на ринге. Но, не добежав до Родриго четырех футов, волк взвивается в воздух, превращается в человека, поворачивается вокруг своей оси и впечатывает кулак в челюсть Родриго – впечатывает с максимальной силой.

Мгновение ничего не происходит, но затем горгулья оседает и ничком падает на землю. Он в нокауте, и я нисколько об этом не жалею.

Честейн бежит к Дауду, и на его лице читается шок от того, что он победил.

– Как ты это сделал? – спрашивает он.

– Наводка номер четыре, – пожав плечами, отвечает Дауд. – Масса, помноженная на ускорение, равна силе – а значит, даже самое маленькое существо может нанести очень сильный удар, если движется достаточно быстро. Физика – это вещь.

– Но почему ты поворачивался в воздухе перед каждой из своих атак? – спрашивает Артелия, явно восхищенная этим уроком, и Дауд расцветает от ее внимания.

– Изгибаясь в воздухе, ты создаешь крутящий момент… а крутящий момент увеличивает ускорение. – Он произносит это так, будто это самая очевидная вещь на свете, и, возможно, так и есть, поскольку Артелия кивает.

– О, да. Я замечала, что, если я бью мечом во время крученого прыжка, я отбрасываю противника дальше. Но я никогда не слышала, чтобы кто-то объяснял это вот так.

Не обращая внимания на то, что Честейн сжал зубы, Дауд улыбается Артелии.

– Я был самым маленьким в моем помете, но я никогда и ни в чем не был последним.

– Я с удовольствием послушаю тебя еще, – говорит она, и они вместе уходят.

Я слышу, как Дауд говорит Артелии, что он мечтает когда-нибудь стать вожаком своей стаи, стаи, которая больше ценит не силу, а ум. Затем он останавливается и бросает через плечо свой последний совет, адресованный Честейну и остальным горгульям, которые все еще стоят вокруг ринга:

– И наводка номер пять: в человеческом обличье человековолки могут прыгать весьма и весьма высоко.

Он поворачивается и идет прочь, но прежде встречается со мной взглядом и подмигивает.

Я не могу сдержать улыбку. Потому что только Дауд может использовать физику, чтобы победить в драке.

Глава 86. Камень, ножницы, клык

К Родриго кидается несколько горгулий и, положив одну ладонь на землю, а другую на его спину, направляют в него исцеляющую магию земли. Я, как любая другая горгулья, знаю, что это медленный процесс, и мы все терпеливо ждем, пока они врачуют своего поверженного собрата.

Небо затягивают темные грозовые тучи, они закрывают солнце, и воздух окрашивается в зловещий темно-серый цвет. Надеюсь, это не предвестие чего-то дурного.

Родриго начинает шевелиться, и Честейн, подойдя к нему, командует:

– Не вылечивайте его до конца. Пусть сегодня у него еще поболит колено, чтобы он запомнил, что недооценивать противника нельзя.

Это сурово, но должна признаться, мне это по душе. Я терпеть не могу хвастунов и задир.

Честейн поворачивается к Флинту и Иден.

– А драконы не хотят попытаться одержать верх над моими воинами?

– Думаю, мы пас, – отвечает Флинт.

Честейн явно не в восторге, но больше он ничего не говорит.

Я придвигаюсь к Флинту и шепчу:

– Знаешь, я бы не позволила им причинить вред драконам.

– Я не хочу тебя обидеть, Грейс, но думаю, ты не смогла бы их остановить.

Этот ответ немного раздражает меня – возможно, потому, что в глубине души я понимаю, что он прав. Но я все равно говорю:

– У меня же есть Корона. И контроль над Армией горгулий принадлежит мне.

На лице Флинта написано сомнение.

– Может, и так, но я не стал бы доверять этому Честейну ни на грош. Я совсем не уверен, что стоит показывать ему, как можно нас победить. По-моему, ему только и нужно, чтобы выяснить наши слабые места.

Приятно осознавать, что я не единственная, у кого Честейн вызывает неприязнь, но я не думаю, что он мог бы нас предать. Ведь, выведя из игры Сайруса, он выиграет не меньше, чем мы. Но я не хочу спорить с Флинтом.

– Думаю, ты вполне мог бы задать ему перцу, ведь ты такой крутой дракон.

– Дело говоришь. – Он широко улыбается и слегка поигрывает мускулами. – Вообще-то… – Он замолкает, и улыбка вмиг сползает с его лица, а выражение становится сердитым.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что так разозлило его, но вижу только Джексона, быстро идущего в центр ринга с таким видом, будто он здесь законный хозяин.

Я опять поворачиваюсь к Флинту, чтобы спросить, что не так, но он уже шагает прочь, притом руки его сжаты в кулаки. Я смотрю ему вслед с тяжелым сердцем. Все так запуталось, и я не могу придумать, как это исправить, как бы ни старалась. Я понимаю, что дело дрянь и что я ничего не могу сделать, чтобы возместить Флинту его потери, но сейчас угроза велика как никогда, и нам надо держаться вместе, а не расходиться по углам.

– Привет. – На мое плечо ложится рука Хадсона, и, повернувшись, чтобы поглядеть на него, я вижу в его глазах тепло, которого там не было, когда я смотрела в них в прошлый раз. Это не исцеляет боль, таящуюся в глубине моей души, но немного смягчает ее, а это уже больше, чем я ожидала.

– Я подумал, что воспользуюсь отсутствием солнца и посмотрю, как у вас дела.

– Ты только что пропустил потрясающее зрелище – Дауд наголову разбил горгулью, которая была в два раза крупнее него, – весело говорит Мэйси. – Это было великолепно.

Я со вздохом прислоняюсь к нему и наслаждаюсь его несокрушимой силой, пока Мэйси пересказывает ход эпической битвы, которую вел Дауд. Я вбираю в себя его тепло и позволяю ему немного притупить тот страх, который разрастается во мне с тех самых пор, как мы наблюдали за разрушением Кэтмира.

С тех самых пор, как я поняла, что нет ничего нерушимого, ничего безопасного в этом новом мире зыбких союзов и несдержанных обещаний. Я не знаю, как с этим бороться, и уж точно не представляю, как тут можно победить.

В тренировочном кругу Джексон отлетает в сторону, падает лицом вниз и проезжается по каменистой земле.

Хадсон морщится.

– Это больно.

– Может, нам стоит это остановить? – спрашиваю я, но тут Джексон вскакивает, взлетает и бросается на одну из пяти горгулий, противостоящих ему.

Горгулья пытается выхватить его из воздуха, но Джексон уже оказался на земле и бьет своего противника по ногам, так что тот падает, а сам он приземляется сверху. Он зажимает голову воина-горгульи в замок, и, хотя не ломает его шею, намек вполне ясен.

Один противник побежден, осталось четыре. Джексон поворачивается, чтобы сразиться с еще двумя, но горгулья, которую он только что свалил наземь, хватает Джексона, который не ожидает этой атаки. Пара секунд – и Джексон опять отлетает в сторону и с размаху ударяется о камни.

– Я больше не могу на это смотреть, – говорит Хадсон, и поначалу мне кажется, что он уйдет вслед за Флинтом.

Но вместо этого он переносится туда, где сидит Джексон, мотая головой, чтобы прийти в себя, и, протянув ему руку, говорит что-то такое, на что Джексон закатывает глаза и смеется.

Джексон машет рукой, как бы говоря «флаг тебе в руки».

– Ну давай, большой брат, – язвит он. – Покажи мне, как это делается.

– Не волнуйся, – парирует Хадсон. – Вряд ли у тебя что-то получится, даже если я покажу тебе, как это надо делать.

Джексон щурит глаза.

– Не искушай судьбу, иначе тебе изменит удача.

– Вот в чем разница между нами. – Хадсон улыбается. – Для тебя это удача, а для меня навык.

Секунду мне кажется, что сейчас Джексон пошлет горгулий к черту и вместо них набросится на Хадсона. Но он только смеется и раздвигает пальцы в виде буквы «V», выставляя вперед тыльную сторону ладони, что, я уверена, можно считать британским аналогом среднего пальца, после чего направляется к краю учебного плаца.

Я гляжу на Изадору, которая сидит в сторонке на одной из каменных скамей. С самого начала тренировки у нее скучающий вид, и сначала я думала, что это потому, что ей не хочется помогать Армии горгулий учиться тому, как одержать верх над ее отцом. Но она немного оживляется, когда Хадсон занимает позицию напротив теперь уже семи довольно мощных горгулий.

– Первое, что вам надо знать о том, как сражаться с вампирами, – говорит он, отскочив назад, чтобы избежать удара мечом в живот, – это то, что мы проворнее, чем вы, и у нас более быстрые рефлексы.

Чтобы доказать это, он выбрасывает вперед кулак, и один из воинов-горгулий отлетает в сторону, даже не успев понять, что Хадсон собрался его атаковать.

– Вам не под силу противостоять нам в схватке один на один. – Он поворачивается и бьет другого воина-горгулью ногой в живот с такой силой, что тот отлетает на несколько футов и приземляется на задницу. – И даже в схватке, где на одного вампира приходится две горгульи. – Хадсон самодовольно ухмыляется. – А значит, не стоит атаковать нас с ходу. Вам надо стараться измотать противника, утомить его.

Он наклоняется, перебрасывает атакующего воина-горгулью через спину, затем хватает его за руку и за ногу, раскручивает и, словно метая диск, бросает его в горгулью, которого несколько секунд назад саданул ногой в живот. Бедняга только что встал на ноги, но теперь падает снова, поскольку на него налетает самая крупная из тех горгулий, которые находятся на поле.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Честейн, кружа вокруг схватки. Он с интересом следит за каждым движением Хадсона, и мне становится не по себе, когда я вспоминаю слова Флинта. Действительно ли Честейн пытается узнать, как можно разбить армию Сайруса, или же он выискивает слабые места моей пары?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Весь смысл победы в Испытаниях заключается в избавлении Армии горгулий от яда – чтобы они могли помочь нам одержать верх над Сайрусом и использовать Корону. Я всегда полагала, что Армия захочет покарать вампира, который отравил их и запер здесь на целую тысячу лет. Но что, если я ошибаюсь? Что, если они хотят только одного – освободиться и наконец начать жить снова, жить по-настоящему?

Быть может, Честейн мечтает найти свою пару и поселиться в какой-нибудь маленькой ирландской деревушке. Я пытаюсь представить себе этого грозного военачальника в заботах о собственном огороде и о том, чтобы в доме не протекала крыша.

– Перестань опускать плечо, Томас! – рявкает Честейн, когда Хадсон отшвыривает еще одну горгулью, и воин отлетает на другой конец ринга, приземлившись с глухим стуком.

Я качаю головой. Честейн был рожден, чтобы вести за собой людей. И, судя по тому, как он стискивает зубы всякий раз, когда Хадсон отражает очередную атаку, ему невыносимо наблюдать, как кто-то из его армии страдает. Так что он, разумеется, захочет лишить Сайруса возможности снова навредить им.

– Вы не сможете ни догнать вампиров, ни превзойти нас в атаке. Наши рефлексы слишком быстры. Так что для вас наилучший вариант – это измотать армию Сайруса. – Словно затем, чтобы подтвердить свои слова, он уворачивается от атаки сзади, затем стремительно разворачивается и один за другим наносит три удара воину-горгулье, который только-только начал занимать позицию.

– И как мы, по-твоему, сможем это сделать? – спрашивает Честейн.

– Вам надо заставить нас постоянно переноситься. Наша способность к переносам небезгранична – они съедают массу энергии и утомляют нас. У вас есть крылья, вот и используйте их. Заставьте вампиров Сайруса переноситься вслед за вами, заставьте их прыгать в попытках вас поймать. В конце концов вы истощите их силы, и тогда вам надо будет нанести удар.

Он разворачивается со сверхъестественной быстротой и одним могучим ударом впечатывает троих горгулий в землю.

Теперь схватка идет всерьез, восемь горгулий нападают на Хадсона, и это скоординированная атака. Он ухитряется выбраться из-под них и мчится прочь. Они гонятся за ним – как по земле, так и по воздуху, – но, когда кажется, что они загнали его в угол, в гущу схватки бросается Джексон.

Он пользуется своим телекинезом, паря в нескольких футах над землей и одного за другим бросая летящих воинов-горгулий в сторону Хадсона, который хватает их и швыряет на землю.

Я знаю, что это моя армия, и мне следовало бы возмутиться, но, по правде сказать, моя пара и его брат устроили слишком хорошее шоу. Для двух парней, которые раньше большую часть времени грызлись между собой, они отлично работают в команде.

Я смотрю на Изадору, которая сидит, подавшись вперед и уперев локти в колени, и наблюдает за схваткой с таким интересом, какого я прежде у нее не видела. Она даже морщится, когда одному из воинов-горгулий удается нанести Джексону удачный удар.

– Знаешь, тебе вовсе не обязательно оставаться на другой стороне. – Произнося эти слова, я гадаю, не совершаю ли ошибку. Но подо льдом и насмешкой в ее глазах таится нечто такое, что заставляет меня думать, что на самом деле она, возможно, здорово похожа на Хадсона.

– Я не понимаю, о чем ты. – Лед вернулся в двойном объеме.

– Я просто говорю, что можно жить иначе, не находясь под властью Сайруса, что есть и другой путь. Хадсон нашел его, и ты тоже можешь найти.

– Ты такая ушлая, да? – язвительно отвечает она.

– Я просто говорю…

– Я знаю, о чем ты говоришь, – огрызается она. – Да кто ты такая, чтобы думать, что знаешь, чего я хочу?

– Этого я не знаю, – отвечаю я. – Но я знаю, что лучше, когда у тебя есть кто-то, кто поддерживает тебя, чем когда ты одна.

Изадора не отвечает, но на секунду – всего на секунду – у нее делается уязвимый вид.

И я решаю воспользоваться своим преимуществом, несмотря на то, что это может кончиться провалом.

– У тебя есть два замечательных брата. Характер у них тот еще, это я первая тебе подтвержу, но они оба по-настоящему хорошие ребята, готовые на все ради тех, кого любят.

– Ты хочешь сказать – ради тебя? – рычит она, и всякий намек на уязвимость исчезает, уступив место высокомерию.

– Да, ради меня. Само собой. Но также ради Мэйси, Мекая, Флинта, Иден и других. Если они приняли тебя в свой круг, то это навсегда. – Я замолкаю и гляжу на темные тучи, все еще плывущие по небу и застилающие солнце. Интересно, думаю я, это предвестие того, что случится что-то дурное, или же, наоборот, можно надеяться на то, что всю боль смоет дождь? В любом случае, что-то должно измениться. Я опять поворачиваюсь к Изадоре. – Ты их родня, их сестра. Если ты захочешь, они будут любить тебя и защищать.

Изадора прикусывает нижнюю губу и переводит взгляд на ринг, где Джексон и Хадсон только что полностью сломили сопротивление горгулий. Они стоят в центре круга, подбоченившись и улыбаясь друг другу, а восемь горгулий, стоная, лежат на земле.

От этого зрелища мое сердце немного тает, но на Изадору оно, похоже, действует противоположным образом, поскольку она отворачивается и картинно закатывает глаза.

– Может, для тебя это прекраснодушие и неплохо, но, если я чему-то научилась у Сайруса, так это тому, что ничего бесплатного не бывает. И скажем прямо, я предпочитаю придерживаться собственного графика платежей.

Глава 87. Сначала метай нож, а потом думай

Я ожидаю, что сейчас она уйдет, но вместо этого она останавливается на другой стороне круга и смотрит, как Хадсону и Джексону бросают вызов другие воины Армии горгулий. На сей раз их десять, и судя по знакам отличия на туниках, это члены какой-то элитной гвардии. И, похоже, они хотят порвать своих противников на части.

У меня обрывается сердце, и я немного пугаюсь. Не потому, что не верю в Хадсона и Джексона, а потому, что против них выходят десять лучших бойцов Армии горгулий. Не говоря уже о том, что братья Вега используют только свои вампирские навыки и умения и не пускают в ход особые таланты.

Но оказывается, что я зря беспокоилась, потому что они в два счета расправляются и с этим десятком гвардейцев. Высокая женщина с тугим пучком светлых волос доставляет Джексону особенно много хлопот, но через минут десять даже она оказывается на пятой точке.

Хадсон протягивает руку, чтобы помочь ей встать, а Джексон подходит к одному из других гвардейцев и завязывает разговор.

Но, когда Хадсон поворачивается, чтобы вслед за ним выйти из тренировочного круга, Изадора говорит:

– На мой взгляд, тебе нужен противник, который бы бросил тебе настоящий вызов.

Она переводит взгляд на Честейна, который кричит:

– Иззи, покажи нам что-то такое, чего мы еще не видели.

– О, я тебя уверяю, что ничего подобного вы еще не видели, – отвечает она. – Разумеется, если Хадсон не слишком устал.

Хадсон вскидывает бровь и, повернувшись, смотрит на свою сестру, которая глядит на него, поставив ногу в ботинке на скамью и держа в руке нож.

– Само собой. Давай покажем им, что такое настоящий бой, хорошо?

– Само собой, – передразнивает она его и, выйдя из-за скамейки, шагает к нему. – Хотя, если честно, я не уверена, что это действительно будет бой.

Все разражаются радостными криками, но Хадсон щурит глаза, и я понимаю, что он испытывает противоречивые чувства. Он не хочет сражаться со своей сестрой, но ему также не хочется игнорировать ее впервые проявленный к нему интерес.

– Есть только один способ выяснить это, – наконец отвечает он. – Но чтобы это произошло, тебе придется перестать болтать.

Теперь щурится уже Изадора. Она хочет было ответить, но после его последнего замечания решает промолчать – и модельной походкой шествует к центру тренировочного круга.

Ну что тут сказать… Вампиры? Их нельзя не любить, но у них, определенно, необычный способ показывать ответную симпатию. В основном они проявляют ее, не убивая тебя, что, конечно, лучше, чем альтернатива. Но со стороны это однозначно выглядит странно.

– Дай мне знать, когда ты захочешь начать, сестренка, – говорит Хадсон, когда они принимают боевую стойку друг напротив друга.

– Я думала, что мы уже начали, – отвечает Изадора и метает нож.

Это шок – как для Хадсона, так и для зрителей, – и я ахаю, когда этот нож задевает внешнюю часть левого бицепса моей пары.

Но это, похоже, ничуть его и не смущает. Он только поднимает бровь и спрашивает:

– Значит, вот чего ты хочешь, да?

– Да, и так было всегда, – отвечает она и, перенесшись, выхватывает меч из рук одного из гвардейцев. Едва ее пальцы смыкаются вокруг рукоятки, она заносит его, целясь Хадсону в спину.

Выходит, отказ убивать – это, скорее, выбор, а не безусловное требование, что отнюдь не успокаивает.

– Хадсон! – истошно кричу я, и мое сердце уходит в пятки.

Но он уже двигается – падает на землю и так быстро ударяет ее по щиколоткам, что она, как подкошенная, валится наземь. Она с силой ударяется о землю, но тут же поднимается. Теперь она взбешена, что кажется мне довольно нелепым, если учесть, как она превратила этот спарринг в смертельный поединок.

На этот раз она пытается разрубить Хадсона пополам – и, если бы Хадсон отскочил хоть на миллисекунду позже, ее попытка увенчалась бы успехом. Теперь же она рассекает на нем одежду, и на его животе тонкой полоской выступает кровь.

– Хадсон, держи! – кричит Иден, и Хадсон, быстро повернувшись к ней, ловит меч, который она бросила ему.

Он взмахивает мечом, и сталь со звоном ударяется о сталь. На лице Изадоры отражается еще большая ярость – если это вообще возможно, – хотя мне непонятно, на кого она злится больше: на Хадсона за то, что он отбил этот удар, или на Иден за то, что она бросила ему меч.

Она дает ответ на этот вопрос, издав звериный вопль и попытавшись отрубить Хадсону голову. Хадсон отбивает ее удар с такой силой, что ее меч, крутясь, отлетает в сторону. Иден бросается вперед, ловит его, и секунду мне кажется, что сейчас она бросит его обратно Изадоре. Но лютая ненависть в глазах вампирши, видимо, заставляет Иден передумать, потому что она продолжает сжимать меч в руках.

Изадора поворачивается к Хадсону с презрительной усмешкой.

– Интересно, каково это – знать, что ты так жалок, что твоим друзьям приходится жульничать, чтобы помочь тебе победить?

– Вообще-то совсем неплохо, – отвечает он, – ведь это значит, что у меня есть друзья.

Она выхватывает из-за пояса нож и метает в него. Он переносится на несколько дюймов влево, и нож, просвистев мимо, едва не вонзается в зрителя-горгулью, который в последний момент обращается в камень. В результате нож отскакивает от его каменного тела и падает на землю.

Хадсон уже повернулся и смотрит, куда полетел нож – скорее всего, чтобы понять, не надо ли ему перенестись, заслонив кого-то из зрителей, – и Изадора тут же пользуется тем, что его внимание отвлечено. В мгновение ока она переносится к нему, на ходу вцепляется в его руку и использует этот импульс, чтобы швырнуть его на другой конец учебного плаца, так что он, словно тряпичная кукла, влетает в исполинские двери Большого зала.

К тому времени, когда она переносится в Большой зал, он уже успевает вскочить на ноги, а все мы бежим туда, чтобы увидеть, что произойдет дальше. Но прежде, чем добраться до Хадсона, она подпрыгивает, как в паркуре, пробегает по ближайшей стене и допрыгивает до гигантской железной люстры, висящей в пятидесяти футах от пола.

Она повисает, держась за ее нижний край, и только я успеваю задаться вопросом, что она будет делать дальше, как ее нога упирается в одну из боковых перекладин люстры и она отрывает от нее нижний брус. Толпа ахает, когда брус отламывается и Изадора начинает падать. Но она, ничего не замечая, переворачивается в воздухе и приземляется на ноги, занеся тяжелый брус над головой.

Я никогда не видела ничего подобного, и, похоже, Хадсон тоже, потому что его глаза немного округляются. Надо признать, что она чертовски сильна – и я могла бы этим восхититься, если бы сейчас она не пыталась убить мою пару. Но она пытается его убить, так что я всерьез нервничаю. Особенно, когда она рыча – да, рыча – пытается опустить железный брус на голову Хадсона.

Он отбивает его мечом, но она разворачивается, и на этот раз брус ударяет его по плечу, а она язвит:

– Возможно, ты бы меньше отвлекался, если бы позволил нашему отцу как следует обучить тебя.

Теперь уже она едва успевает отразить его атаку, не дав ему отрубить ей ногу.

– А если бы ты тратила меньше времени на то, чтобы целовать его в зад, то, возможно, научилась бы думать своей головой.

Она в ответ злобно шипит и снова машет железным брусом. На сей раз она целится в ноги, и он подпрыгивает, чтобы избежать удара.

– Ты думаешь, у меня был выбор? – спрашивает она. – После того, как ты смылся, у меня не было выбора.

Он делает рубящее движение, и она, сделав сальто, перепрыгивает через его меч.

– Выбор есть всегда, – парирует Хадсон. – Просто тебе не хватило смелости сделать его.

– Я сделала то, что должна была сделать, – огрызается Изадора, опять взбежав вверх по ближайшей стене. На сей раз она сразу сбегает вниз и бьет железным брусом по его мечу изо всех сил.

Он чуть заметно спотыкается и с силой отбивает мечом ее брус. Это происходит так быстро, что она едва успевает подставить свой брус и падает на колени.

– Ты делаешь то, что хочешь сделать, – рычит он. – И тебе плевать, кто может при этом пострадать.

Когда он наносит удар снова, она откатывается в сторону и вскакивает на ноги. И они начинают биться всерьез. Больше никаких разговоров, никакой рисовки, только удары.

Они оба тяжело дышат и уже начинают уставать – взмахи меча и железного бруса не так быстры, а отбивы не так энергичны. Ни один из них не готов сдаться, но в то же время никто из них не может победить. Я уже решаю вмешаться и прекратить бой, пока никто не погиб, но тут Хадсон кричит:

– Хватит! – И с силой бьет ее ногой в солнечное сплетение.

Иззи отлетает на пятнадцать футов, врезается в каменистую землю на краю ринга и выпускает из рук железный брус.

Глава 88. Не говорит о любви красноречивее, чем кинжал в сердце

Толпа ахает, и Хадсон опускает меч и бросается к ней.

Но не успевает он сделать и пары шагов, как Изадора опять вскакивает на ноги – и теперь она вне себя.

– Ты думаешь, что знаешь меня? – вопит она, глядя на него.

Пара секунд – и мимо щеки Хадсона пролетает нож, и все разбегаются в стороны, чтобы не стать случайной мишенью.

– Ты обо мне вообще ничего не знаешь! – В Хадсона летит еще один нож, и на сей раз ему приходится отклониться в сторону, чтобы острие не поразило его. – Ты думаешь, я сама выбрала эту жизнь? – кричит она.

Еще два ножа летят прямо в его сердце, и мое собственное сердце замирает, пока он не подпрыгивает на добрые шесть футов от земли чтобы увернуться от них.

– Думаешь, я хотела быть бастардом Сайруса?

Пролетает еще один нож – грозный, с длинным лезвием. Хадсон не успевает увернуться, так что острие задевает его плечо. На разорванном рукаве его туники проступает кровь.

В следующий раз она нацеливает кинжал прямо ему в глаз. Толпа в ужасе охает, и у меня перехватывает дыхание, но Хадсон уворачивается, и клинок пролетает мимо.

Мои ладони становятся мокрыми, сердце неистово бьется. Меня захлестывает паника, я пытаюсь придумать, что делать, хочу вмешаться, но инстинкт подсказывает мне, что Хадсон не поблагодарит меня за это. Я не должна встревать между ним и его сестрой.

– Ты можешь сказать, что у меня был выбор, но это не так.

Она бросает кинжал прямо в его сердце, но он опять ухитряется увернуться.

– У меня был только один выбор. Только один, – произносит она сквозь стиснутые зубы.

На этот раз летящий в Хадсона кинжал короток, с большим рубином на рукояти. Он уворачивается в последний момент.

– Будь нужной.

Еще один кинжал – снова мимо цели.

– Или ты вообще не будешь нужна.

Еще кинжал.

– Будь послушной дочерью.

Еще два кинжала, быстро следующие один за другим.

Теперь Хадсон уже не уворачивается от них; они летят слишком быстро, а он устал, поэтому он просто обращает их в пыль прежде, чем они успевают коснуться его.

Но это только приводит Изадору в еще большую ярость, что казалось мне невозможным. Она выстреливает целый залп кинжалов с немыслимой скоростью. Они летят один за другим, все быстрее, быстрее и быстрее.

Хадсон обращает их все в пыль, но она только увеличивает напор.

– Или ты будешь заперта в гробнице.

Еще шесть кинжалов, по одному на каждое слово.

Он уничтожает их все, что должно заставить ее перестать. Но ярость заставляет ее метать ножи еще быстрее, по одному на слово.

– После…

Еще один.

– Тысячи…

Еще.

– Лет.

Еще.

– Я…

Еще.

– Сделаю что угодно.

Еще.

– Убью.

Еще.

– Любого.

Еще один.

– Лишь бы не возвращаться туда.

Еще один нож, нацеленный прямо в его горло.

Хадсон машет рукой и уничтожает его, но, судя по его лицу, ему неважно, попал клинок в цель или нет. Ее слова ранят его глубже, чем любой нож.

– Изадора, я…

– Не смей говорить со мной, – шипит она. А затем, как в каком-нибудь фильме ужасов, метает свой последний кинжал, целясь прямо ему в сердце, но, когда он машет рукой, чтобы уничтожить его, кинжал восстанавливается и оказывается в дюйме от его груди – слишком близко, чтобы он успел перенестись.

– Отойди! – истошно кричу я, но уже поздно. Кинжал вонзается ему в плечо.

Но, как и полагается вампиру, Хадсон почти не замечает, что из его тела торчит кинжал. Все его внимание сосредоточено на Изадоре – и на том, что она сказала.

– Как? – спрашивает он, глядя ей в глаза.

– Я уже говорила тебе, что я другая – не такая, как вы все, – отвечает она, с вызовом вскинув подбородок. – Не моя вина, что ты предпочел не поверить мне.

И, повернувшись к Хадсону спиной, идет прочь.

Толпа тотчас расступается перед ней.

Глава 89. Долой старое, да здравствует новое

Как только Изадора выходит из круга, я подбегаю к Хадсону.

– Как ты? – спрашиваю я, щупая его плечо вокруг торчащего из него кинжала. – Что я могу сделать?

– Со мной все в порядке, – отвечает он, глядя вслед своей сестре.

– Э-э, не обижайся, но у тебя из плеча торчит кинжал, – говорю я. – Ты не можешь быть в порядке ни в каком мире – даже в этом.

– Это была впечатляющая схватка, – замечает Честейн у меня за спиной. – Я говорю о вас обоих.

– У вас тут есть лазарет? – спрашиваю я.

– Лазарет? – На его лице отражается недоумение, и я в тысячный раз вспоминаю, что мы заморожены в этом чертовом одиннадцатом веке.

– Обычно горгульям не нужны лазареты. – Честейн высокомерно смотрит на меня. – Как и твоему вампиру из-за такого пустяка.

– Пустяка? – Я поворачиваюсь к Хадсону. Может быть, мне примерещилось, что Изадора воссоздала тот кинжал и вогнала его в тело моей пары? Но нет, кинжал на месте. И вокруг него расползается кровавое пятно. – У него идет кровь! И из него торчит кинжал!

– Это ненадолго, – говорит Хадсон и выдергивает кинжал из своего плеча, даже не поморщившись.

– Дай я посмотрю. – Я подхожу к нему и касаюсь его плеча, готовясь собрать энергию, чтобы залечить его рану, а затем в изумлении смотрю, как она начинает затягиваться прямо у меня на глазах.

– Значит, вот как? Раз – и все? – спрашиваю я, глядя, как срастается рассеченная кожа.

Хадсон улыбается мне.

– Да, раз – и все.

Я качаю головой и делаю долгий выдох. Потому что я, конечно же, знаю, что у вампиров все заживает быстро, особенно если при ранении не задета кость. Просто я еще не видела таких ран – особенно у моей пары. Все вампиры, которых ранили у меня на глазах, были ранены смертельно и не могли исцелить себя.

Значит, вот в чем суть: вампиры исцеляют себя сами и притом быстро – когда могут. А если не могут, значит, для них уже слишком поздно.

Несколько секунд – и плечо Хадсона уже полностью зажило, остался только синяк. То же самое происходит и с другими порезами от кинжалов, которые метала в него эта маленькая социопатка Сайруса.

– Какого черта? Что это было? – спрашивает Иден, подойдя к Хадсону. Судя по ее лицу, она в таком же недоумении, как и я.

К нам присоединяется Флинт.

– Эта девица не дружит с головой.

– Эта девушка – воин, – рявкает Честейн.

– Что-что? – спрашиваю я, и возмущение окончательно вытесняет во мне страх. – Ты считаешь, что, если она метала кинжалы в мою пару, то одно это делает ее воином?

– Я считаю, что воином ее делает ее сердце, – отвечает он, обводя взглядом кинжалы, валяющиеся на земле. – Посмотрите на все эти кинжалы, которые она метала в него. Это говорит о самоотдаче.

– Это говорит совсем о другом, – бормочет Флинт.

– Это была истерика, – говорю я, совершенно не понимая, что такого сделала Изадора, что так впечатлило его. – Она устроила истерику, опасную и безрассудную, и ты считаешь, что это делает ее воином?

– Я считаю, что она выбрала свой путь и готова умереть за него. Именно так поступают воины.

Это самое смехотворное и близорукое утверждение, которое я когда-либо слышала. А если учесть, что за последние месяцы я услышала немало высказываний Сайруса Веги, то это говорит о многом.

Нелепо ставить кого-то на пьедестал, потому что человек закатил эффектную сцену. Да, спору нет, никто из нас не мог отвести глаз от происходящего, но это потому, что происходящее походило на кошмарный сон, а не потому, что поведение Изадоры было достойно восхищения.

Да, я все понимаю. То, что сказала Изадора, было ужасно. То, что сотворил с ней Сайрус, было ужасно. Никто в этом не сомневается, никто этого не отрицает. Но это не дает ей права вымещать свои ярость и боль на Хадсоне, который никогда не причинял ей никакого вреда. Он узнал о ее существовании всего пару дней назад, и она все время твердо стояла на стороне его отца. Так чего же она хочет от него? И что такого Честейн увидел в ее срыве, что так впечатлило его?

Я говорю себе, что это неважно, говорю себе просто сосредоточиться на Хадсоне и держать рот на замке. Но на самом деле это важно. Я тут в лепешку разбиваюсь, стараясь произвести на него впечатление, и ни разу не попыталась кого-то убить. Видимо, именно этим я могла бы заработать себе несколько очков.

Как же мне заслужить хоть толику уважения?

Но, даже задавая себе этот вопрос, я осознаю, что мы с Честейном никогда не сойдемся во мнениях не только относительно того, является ли Изадора «воином», но и относительно того, как я должна править.

И, возможно, мне пора перестать пытаться задобрить его. Возможно, мне пора перестать пытаться втиснуться в шаблон, которого я даже не видела. Возможно, мне пора перестать пытаться быть такой королевой, какой хочет видеть меня он, и стать такой королевой, какой хочу быть я сама.

Видит бог, что бы я ни делала, его мнение обо мне не станет лучше.

А потому я перестаю пытаться завоевать его уважение и просто говорю, что думаю:

– На мой взгляд, великий воин – это тот, кто готов умереть за то, во что он верит, за тех, кого он любит и кого он поклялся защищать. А Изадора готова защищать только себя саму. – Я качаю головой. – Что ж, думаю, у нас просто разные представления о том, за что стоит сражаться.

Я ожидаю, что Честейн скажет что-то еще, но, похоже, он больше ничего не хочет говорить – во всяком случае мне. Вместо этого он смотрит на кинжалы Изадоры, валяющиеся на земле, затем подбирает один из них.

В этот момент я замечаю, как блестит на свету большой оранжевый камень в кольце на его руке. И все внутри меня замирает. Потому что после всех этих поисков я наконец нашла Божественный камень. Оказывается, он все это время был на виду.

Не знаю, как я поняла, что это Божественный камень, но это именно он. Он словно позвал меня домой. Мне кажется, что меня обнимает моя мать, и ощущаю слабость в коленях. Я шатаюсь и хватаюсь за ближайший ствол, чувствуя, как волны магической силы захлестывают меня одна за другой.

Я смотрю на Хадсона и вижу, что он тоже это понял. Возможно, он чувствует то же, что и я, а может быть, он просто достаточно проницателен, чтобы понимать, что, по мнению Честейна, конечно же, только он сам достаточно силен, чтобы охранять этот Камень.

Я выпаливаю:

– Какое у тебя красивое кольцо. Необычный янтарь – мне кажется, я еще никогда не видела камень такого цвета.

Хадсон бросает на меня взгляд, словно говорящий: «ты что, с ума сошла?» — но Честейн смотрит куда-то в сторону и потому – к счастью – ничего не замечает. Однако он все-таки бросает взгляд на свое кольцо, и, когда поворачивается ко мне опять, на лице его написано свирепое удовлетворение.

– Это кольцо носит тот, кто сумел доказать, что он самый сильный в Армии горгулий. В разное время почти каждый из наших воинов пытался оспорить мое право носить его. Но только одна из них смогла это сделать. – Он улыбается Артелии, которая прямо и горделиво стоит в нескольких футах от него.

– Только на один день, – говорит она, но в глазах ее по-прежнему светится гордость, плечи расправлены. – Я смогла поносить его только один день, пока ты не бросил мне вызов, и не вернул его себе.

Он наклоняет голову.

– Придет время, когда ученица превзойдет учителя. Но не сегодня, даже если учитель устал.

Он глядит на коридор, по которому так эффектно удалилась Изадора, и задумчиво говорит:

– Быть может, bean ghaiscíoch ceann dearg окажется той, кто покажет себя достойной.

Мне нет нужды знать гэльский, чтобы понять, что это снова что-то насчет того, что Изадора воин, и я бы соврала, если бы сказала, что это не злит меня.

– Но не королева горгулий? – Этот вопрос вырывается у меня сам собой.

Ответ Честейна прост:

– Нести эту ответственность может только храбрейшее из сердец.

Ничего себе. Это уязвляет меня, как бы усердно я себя ни ободряла.

– Откуда ты знаешь, что я никогда не смогу носить это кольцо? – спрашиваю я, когда в голову мне приходит новая мысль. – Что, если я захочу бросить тебе вызов?

Я понимаю, что это сомнительно – ведь раз он стал командиром Армии горгулий, то он определенно знает, что делает, – но все же это что-то. Теперь, когда он сообщил мне, как завладеть его кольцом законным путем, я не могу не попытаться это сделать.

– Ты никогда не сможешь бросить мне вызов, – отвечает он так, как будто это прописная истина.

Это выводит меня из себя, потому что за мной много чего водится, но я точно не трусиха. Поэтому я расправляю плечи, вздергиваю подбородок и говорю:

– Я бросаю тебе вызов.

– Нет, из этого ничего не выйдет, – отвечает он, наклонившись ко мне, чтобы я могла слышать все, что он скажет. – Потому что я принимаю только достойные вызовы.

Когда Честейн поворачивается и уходит, Хадсон берет меня за руку и тихо произносит:

– Он понятия не имеет, кто ты и на что способна. Это его проблема, а не твоя.

Он прав. Честейн этого не знает, потому что отказывается принять мой вызов. Но он примет его прежде, чем я покину это место. Так или иначе, но я сумею снять это кольцо с его пальца.

Глава 90. Неожиданный поворот сюжета

Два дня спустя мы все еще без кольца.

Мы все собрались на прибрежном утесе, чтобы обсудить, как нам заполучить его, но я почти не слушаю своих друзей. Я не могу отвести глаз от моей пары – он сидит немного поодаль, подтянув к груди одно колено и лениво чертя круги на траве. От его помпадура не осталось и следа, и его густые, волнистые темно-русые волосы в беспорядке падают ему на лоб. Его челюсть покрывает темная щетина, а одежда стала слишком просторной.

Он отказывается пить мою кровь, как бы я его ни просила. Мне бы хотелось думать, что он так поступает из желания дать мне возможность сохранить силы для тренировок. Но я знаю, что это не так.

Он отказывается потому, что мы провели в этом богом забытом месте уже двое суток, и каждую ночь, когда колокол начинал бить тревогу, Хадсон поднимался на стену замка так, будто его вели на виселицу. Не дожидаясь просьб, он поднимал руку, сосредотачивался на трех тысячах горгулий, застрявших между жизнью и смертью, и уничтожал их.

И с каждым разом последствия были все хуже, минувшей ночью Джексону и Флинту пришлось держать его, пока он больше часа метался и кричал перед тем, как наконец отключиться.

Мы все просили Хадсона не делать этого. Черт побери, мне показалось, что даже Честейн больше не может этого терпеть, когда Хадсон упал в слезах и испустил истошный крик, будто у него разрывалась душа. Так что я точно знаю, почему он не хочет пить мою кровь. Он не может позволить себе чувствовать хоть что-то – даже радость. Я боюсь, что пройдет еще одна ночь, будет принесена еще одна жертва, и он канет во мрак, так что я потеряю его навсегда.

Но я этого не допущу.

Поэтому я и созвала это чрезвычайное собрание на утесе, и я не уйду, пока мы не придумаем, как заполучить этот Камень. Прямо сегодня.

– Мы могли бы отрубить ему кисть, – предлагает Хадсон, и по лицам остальных видно, что они не могут понять, серьезно он сказал это или нет.

– Нет, – говорит Изадора, сидя по-турецки на большой скале спиной к океану. – Он никогда не утратит бдительность настолько, чтобы позволить нам это сделать.

– Сегодня за обедом я попытался как бы случайно поджечь его руку, полагая, что тогда ему придется снять кольцо, чтобы промыть свои раны, – со вздохом сообщает Флинт. – Но он просто обратился в камень и заставил меня пробежать десять дополнительных кругов за мою «неосторожность». – Произнося последнее слово, он пальцами изображает кавычки.

– Этот малый похож на дикого кабана, – бормочет Иден.

– Мой отец выпотрошит вас, как дикого кабана, если вы не добудете ему этот Камень, – как бы мимоходом замечает Изадора.

Кто же не отпускает таких замечаний мимоходом? Честное слово, эта девица представляет угрозу – и не только потому, что она продолжает пытаться убить мою пару. Хотя и это уже начинает действовать мне на нервы.

– Честейн не так уж плох, – защищает его Мэйси. – Просто он вынужден принимать решения в по-настоящему ужасной ситуации.

– Нам уже приходилось оказываться в по-настоящему ужасных ситуациях и принимать в них решения, – парирую я, потому что, как бы я ни обожала мою кузину, иногда ее розовые очки – это перебор. Правда, это не ее Честейн постоянно изводит. – Но мы почему-то не начали вести себя как придурки.

– Да, но наши ужасные ситуации начались всего несколько дней назад, – говорит она. – И мы придумываем, как с ними справляться. А его ужасная ситуация длится уже тысячу лет.

Она права. Если бы я оставалась замороженной во времени тысячу лет, то однозначно стала бы брюзгой. Мне нравится думать, что мне не пришло бы в голову отыгрываться на девушке, которая пытается мне помочь и которая к тому же является моей королевой, но каждому свое, как говаривал мой отец.

– Послушайте, – говорит Изадора – я не слышала в ее тоне такой заинтересованности с тех самых пор, как в крипте она приказала схватить нас. – Мне плевать, как мы заполучим это кольцо, но у нас кончается время, а я не собираюсь возвращаться с пустыми руками.

– Мне надо было забрать его, когда Честейн обратился в камень, – замечает Флинт. – Но огонь привлек много внимания, и на нас смотрели остальные, так что…

– Это бессмысленно, – вставляет Джексон. – Это кольцо должно обращаться в камень вместе с ним. Я постоянно вижу, как это происходит с Грейс.

– Что ж, может быть, Грейс какая-то особенная, а может, Честейн. Но я видел это собственными глазами – его кольцо не обратилось в камень. Поэтому-то и я подумал о том, что надо снять его – оно было очень заметно на его каменной руке.

– Наверняка это из-за того, что оно собой представляет, – говорю я. – Горгульи не восприимчивы ко всем видам магии, кроме самой древней. И, возможно, Божественный камень не восприимчив ко всей магии – даже к той, которая позволяет горгульям превращаться в камень.

– Что ж, тогда давайте сделаем это еще раз, – предлагает Джексон. – Флинт может изрыгнуть огонь, остальные отвлекут от него внимание, а Хадсон или я сможем перенестись к нему и забрать кольцо. Мы способны перенестись туда и обратно за секунду, а Честейн не может превращаться с такой скоростью.

– Хороший план, – невозмутимо роняет Флинт. – Вот только я уверен, что теперь Честейн не подпустит меня к себе ближе, чем на сотню ярдов. Он чует, что мы что-то задумали.

Они продолжают набрасывать все новые идеи, но в этот момент в моей голове возникает план. Такой плохой, что он может сработать.

– Обратить Честейна в камень может не только он сам, – говорю я, и все замолкают. Даже Изадора.

Хадсон поворачивается ко мне, и я нисколько не удивляюсь тому, что он уже догадался, что я планирую сделать.

– Ты думаешь, тебе это удастся?

Я прикусываю губу.

– Мне надо будет подобраться поближе, и я знаю только один способ это сделать…

Секунду он смотрит мне в глаза, затем его брови взлетают вверх, когда до него доходит, о чем я умалчиваю из-за присутствия Изадоры. Она настаивает на участии во всех наших обсуждениях, но это вовсе не значит, что я готова сообщить ей конечный план.

Вместо этого я смотрю, как Хадсон отворачивается и смотрит на море, быстро проигрывая в уме все варианты. Он обдумывает каждое преимущество и каждый недостаток моего плана, как я и хочу.

– А что, если ты разгневаешь Бога времени?

Я сглатываю.

– Мой народ уцелеет, что бы он ни сделал, – уклончиво отвечаю я, не желая вдаваться в детали при Изадоре. – По-моему, от питает слабость к Кровопускательнице, так что думаю, он будет снисходителен и ко мне. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Когда наши взгляды встречаются вновь, он просто говорит:

– Грейс Фостер, ты нереально крута.

Все наперебой начинают спрашивать меня, что именно я планирую сделать, но ни Хадсон, ни я не отвечаем. Хадсон молчит потому, что хочет, чтобы все лавры достались мне – я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать это, – а самой мне не нужны никакие лавры, ведь приведя этот план в действие, я подвергну опасности жизни всех горгулий, живущих на земле.

Остается надеяться, что их армия когда-нибудь простит мне это.

Глава 91. Возраст Сошествия

Мы с Хадсоном решаем вернуться в нашу комнату, чтобы собрать вещи, пока все остальные отдыхают. Я как бы невзначай упомянула, что, возможно, захочу немного поспать, а Хадсон, естественно, пожелал охранять мой сон. Но на самом деле у нас есть два часа до послеполуденной тренировки, и я хочу использовать это время, чтобы попытаться достучаться до моей пары, потому что чувствую – с ним что-то не так.

Пока я сижу, пытаясь придумать способ, как заставить его поговорить со мной, он ходит по комнате и в случайном порядке складывает вещи в рюкзак.

Я вижу по его резким движениям, а также по тому, как он сжимает зубы и избегает встречаться со мной взглядом, что ему одновременно и хочется, и не хочется находиться со мной рядом. В нем идет какая-то внутренняя борьба, и, боюсь, я знаю, что она собой представляет.

Хадсон – моя пара. Ему необходимо быть рядом со мной, он хочет быть рядом со мной, как я сама жажду, чтобы он был там же, где и я. Но в то же время он знает, что ему не спрятаться от меня, и сейчас боится, что я попытаюсь заставить его открыться. Он боится, что я проломлю построенные им стены прежде, чем схватится строительный раствор, и сделаю его уязвимым для армии скелетов.

Но я не стану этого делать. Ведь это не единственный способ преодолеть стену. Даже если она так высока и крепка, как та, которую строит он.

Нагнувшись, чтобы подобрать топик, я даже не гляжу на него, когда спрашиваю:

– Как ты думаешь, Иззи действительно тысяча лет?

Хадсон замирает, и, когда я украдкой бросаю на него взгляд, он стоит неподвижно, протянув руку к паре сушащихся носков.

Это хорошо. Значит, я удивила его.

Это длится всего лишь секунду, затем он хватает носки, но я уже успела понять, что нахожусь на верном пути.

– У нее нет причин лгать, – отвечает он, мгновение помолчав.

– Но разве вампиры стареют так медленно? – Я плюхаюсь на край кровати и делаю вид, будто все мое внимание сосредоточено на топике. – Значит ли это, что ты будешь выглядеть так же молодо и через тысячу лет? – Раньше я никогда об этом не думала, но ведь у меня не было такой нужды. Теперь же я могу думать только об одном – о том, что он всегда будет выглядеть на девятнадцать лет. – О боже, что, если через сто лет я вся покроюсь жуткими морщинами, а ты по-прежнему будешь выглядеть как модель? – стону я, и мне даже не надо изображать тревогу. Это ужасная, ужасная мысль.

Хадсон устремляет на меня взгляд, будто говорящий: «Ты это серьезно?»

– Во-первых, если у тебя когда-нибудь появятся морщины, они будут так же прекрасны, как твои кудряшки. – Он качает головой и садится рядом со мной на кровать. – А во-вторых, у вампиров проявляются внешние признаки старения – и не только внешние, – просто это происходит медленнее.

Это хороший ответ, и мне, возможно, надо бы начать слегка млеть, но меня слишком отвлекает жар, исходящий от его бедра. Он сидит очень близко от меня, и все же мы не соприкасаемся – это еще один признак того, что он опасается, как бы я не попыталась проломить его защиту. Мне ужасно хочется прикоснуться к нему, но сейчас я играю в долгую. Поэтому вместо того, чтобы поддаться желанию потянуться к нему, коснуться его, я отодвигаюсь назад и кладу голову на подушку.

– Тогда как же она могла прожить тысячу лет и сохранить внешность шестнадцатилетней девчонки? – удивляюсь я.

Хадсон трет щетину на своем подбородке прежде, чем ответить:

– Навскидку я предположил бы, что наш говнюк-отец держал ее в гробнице почти всю ее жизнь.

Я ахаю, охваченная ужасом при мысли о том, что несчастного ребенка продержали в каменной гробнице целую вечность – даже если этим ребенком была Изадора.

– Но… но ты же сказал, что со временем действие эликсира прекращается, да?

Он ложится рядом со мной. Я уже начинаю думать, что смогла добиться каких-то подвижек, но тут он складывает руки на груди, стараясь держаться на небольшом расстоянии от меня.

– Вообще-то ходят слухи, что некоторых вампиров держали в гробницах по несколько сотен лет. – Он произносит это задумчиво, его взгляд отрешен. – Действительно, эликсир перестает действовать тем быстрее, чем чаще его используют, но, если Сайрус не будил ее вообще, то в теории она могла оставаться в стазисе. А находясь в стазисе, мы не стареем.

Это по-прежнему звучит ужасно, но ведь в этом-то и суть, разве нет? Сайрус мучил Хадсона почти всю его жизнь.

– Как это называется? – спрашиваю я, чтобы заставить его продолжить разговор. – Нисхождением?

– Нет, Сошествием, – поправляет он. – Когда нам исполняется пять лет, устраивается пышное празднество. Тогда мы и достигаем возраста Сошествия. Я до сих пор помню торжество, которое по этому случаю закатил мой отец. В то время я не мог представить себе ничего более грандиозного.

Его дыхание стало спокойным, ровным. У меня есть тысяча вопросов, но я их не задаю. Я знаю, что ему есть что мне рассказать, и думаю, что он хочет это сделать. Мне просто нужно запастись терпением и дать ему найти собственный способ поведать мне, как это было.

– Отец приказал поварам заколоть пятьдесят свиней для этого пира и испечь около тысячи пирогов. Замок был полон гостей, и все они были облачены в свои лучшие платья. Помню, я забрался на самую высокую из башен, чтобы сосчитать кареты. – Он издает короткий смешок. – Но, разумеется, на самом деле я хотел сосчитать количество подарков, поскольку каждый гость приехал с подарком.

Я улыбаюсь, пытаясь представить себе Хадсона ребенком – невинным, и, быть может, даже счастливым.

– Ты и тогда укладывал свои волосы в помпадур? – прикалываюсь я.

Он фыркает.

– Нет. Я знаю, это повергнет тебя в шок, но в ранние годы я был трудным ребенком.

– Да уж, это такой шок, что дальше некуда.

Он поднимает руку и рассеянно дергает себя за волосы, упавшие на лоб. Вряд ли он сейчас отдает себе отчет в том, что делает.

– В то время волосы у меня всегда были длинноваты и немного непокорны.

– В самом деле? – Я поворачиваюсь на бок, кладу голову на руку и улыбаюсь ему. – Если ты где-то прячешь от меня портрет, на котором выглядишь как юный Джейсон Момоа, то я никогда тебя не прощу.

Он поворачивается ко мне, улыбаясь.

– Ты что, хочешь видеть меня в роли Аквамена? Должен предупредить тебя, что я не смог бы тягаться с этим супергероем.

Я представляю себе его стройное тело в костюме Аквамена, и мне хочется возразить.

– Это потом, однозначно потом, – дразню его я. – Итак, тебе тогда было пять лет? И это происходило в самом начале девятнадцатого века?

Да, я знаю, и он, и Джексон не раз упоминали, что им не одна сотня лет, но я никогда не могла себе представить, что им больше восемнадцати или девятнадцати лет. Во всяком случае пока сейчас не начинаю считать…

– О, боже, это что же, я твоя девушка за номером семь тысяч?

– Скорее уж за номером восемь тысяч, – с каменным лицом шутит он, затем закатывает глаза, когда я издаю протестующий вопль. – Полно, женщина, это означало бы, что я заводил новую подружку каждые десять дней. У кого может найтись на это время?

– О, я уверена, что ты смог бы найти на это время, – подкалываю его я.

Но в ответ он только качает головой и проводит пальцем по моей щеке. От его прикосновения по моему телу бегут сладкие мурашки отчасти потому, что я просто люблю, когда он касается меня, отчасти потому, что он наконец передумал держать со мной дистанцию.

– К тому же, – добавляет он, – ты забываешь, что большую часть жизни я провел в стазисе. Хотя должен признаться, что я все-таки чувствовал тогда, что время шло, а не стояло на месте.

– Каким образом? – спрашиваю я, потому что что-то подсказывает мне, что я должна это знать.

Но тут он опускает руку, поворачивается, уставляется в потолок, и я мысленно ругаю себя за попытку надавить на него.

Молчание успевает сделать воздух вокруг нас неподвижным и холодным прежде, чем он наконец отвечает:

– Каким образом человек ощущает ход времени? Ты запоминаешь выход на экраны какого-то фильма или что тогда-то и тогда-то люди одевались в таком-то стиле, ты согласна? – Я киваю. – Так происходило и со мной. Пусть я проживал те времена по одному дню в месяц, но я помню, как ездил в карете на рынок, как впервые увидел автомобиль, а потом компьютер. Я помню разного рода изобретения, громкие происшествия.

Он говорит это буднично, как будто все то, что ему пришлось пережить – это сущий пустяк. Или как будто ежемесячные пробуждения, когда он осознавал, что все остальные продолжают жить своей жизнью, пока его жизнь стоит на месте, это совершенно нормально. Как будто нормально, что он был заперт в темной гробнице, пока не приходило время показать ему нечто новое, чего потом ему в его гробнице будет не хватать.

У меня разрывается сердце, пресекается дыхание от мысли о том, что ему пришлось пережить. Мне хочется обнять его, прижать к себе и пообещать ему, что с ним больше никогда не случится ничего дурного.

Но я не могу этого пообещать, особенно теперь. Да он и не позволит мне это сделать, ведь сейчас я не могу даже коснуться его. Я знаю, что, если буду на него слишком давить, он вообще перестанет говорить.

И вместо этого я меняю тему.

– Я все еще пытаюсь понять, что собой представляет Изадора – или мне лучше называть ее Иззи? Похоже, ей очень нравится, когда Честейн называет ее так.

– Ты тоже заметила это, да? – спрашивает он.

– Трудно не заметить, как она буквально расцветает в лучах его внимания, – говорю я, но не мне ее судить. Если бы меня воспитывал Сайрус, то у меня тоже был бы комплекс безотцовщины. – Значит, ты думаешь, что все это время Сайрус держал ее в стазисе?

– Нет. – Он делает паузу. – Она сказала, что он будил ее, но…

– Что? – спрашиваю я и затаиваю дыхание. Есть что-то, о чем он не хочет говорить, но я готова терпеливо ждать, пока он скажет мне это – даже если это убьет меня. Проходит минута, и он испускает долгий вздох.

– У нее есть два дара, – говорит он, как будто это все объясняет. – Она может выкачать из человека душу и способна воссоздавать все, что я уничтожаю.

– А как эти два дара связаны с тем, что Сайрус будил ее? – спрашиваю я.

Тихо, так тихо, что я едва его слышу, он шепчет:

– Дело в том, что он делал это и со мной.

Глава 92. Tomb of Doom зловещая гробница

Я не могу пошевелиться, не могу думать, я даже не уверена, что смогу сделать вдох. Из нашего разговора в крипте я узнала, что Сайрус будил Хадсона чаще, чем Джексона, но я не знала, что это делалось для того, чтобы Хадсон приобрел дополнительные таланты. По-моему, жестоко так поступать с собственным ребенком, хотя Сайруса никак нельзя назвать любящим отцом. Но все равно что-то тут не сходится…

– Если через какое-то время эликсир перестает действовать, то каким же образом, будя ребенка чаще, можно дать ему дополнительные таланты? – спрашиваю я.

– Прекращается действие не всего эликсира, – отвечает он. – Перестает действовать только одна его часть – сонное зелье.

Ну да, точно. Я помню, он это уже говорил, но только сейчас это доходит до меня во всей своей жуткой сути.

– Значит, дополнительные таланты вам дает вторая часть этого эликсира?

– Да. – Он произносит это слово таким тоном, что я понимаю – каким бы ужасным ни было мое представление о его детстве, в действительности дело обстояло еще хуже, намного хуже.

Мне безумно хочется обнять его, но если я это сделаю, то никогда не докопаюсь до сути. Это было бы не настоящее лекарство, а плацебо, а мне это сейчас ни к чему. Поэтому я подавляю свои возмущение и боль и спрашиваю:

– Если у Иззи есть два таланта, значит, она получила больше эликсира, чем Джексон. Со временем сонное зелье перестало действовать на нее, но, если ей тысяча лет…

Я лихорадочно соображаю, пытаясь понять, что это значит.

– Если она смогла повзрослеть только до шестнадцати лет, стало быть, большую часть своей жизни она находилась в стазисе…

Я замолкаю, потому что меня охватывает ужас. Выходит, та жуткая, чудовищная жестокость, с которой он обошелся с Хадсоном, не миновала и Иззи – и ее Сайрус мучил еще дольше. Неудивительно, что она такая психованная.

Нет, это не значит, что я готова простить ей убийство Лайама или похищение магической силы у других учеников Кэтмира, но, кажется, теперь я начинаю испытывать некоторое сочувствие к дьяволу.

Какое-то время я молчу, и он тоже. Мы просто лежим, слушая дыхание друг друга и думая о том, что все это может значить.

– Как ты думаешь, Иззи может иметь больше двух особых талантов? – спрашиваю я наконец. – Я хочу сказать, что, если дополнительные порции эликсира дают дополнительные таланты, а ее продержали в гробнице тысячу лет…

– Это возможно. Это объясняет ее способность выкачивать из людей души, – отвечает он.

– Каким образом? – недоумеваю я, не понимая, как долгое пребывание в стазисе может быть связано со способностью красть души. Но тут Хадсон с усилием сглатывает, и я понимаю, что, какова бы ни была связь, которую он видит между тем и другим, объяснение мне не понравится.

– Я начал сходить там с ума. – Он шепчет эти слова так, будто они вызывают у него чувство стыда, и это опять надрывает мне сердце.

– Разве могло быть иначе? – шепчу я, боясь спугнуть момент. – Поражает не то, что ты едва не лишился рассудка, а то, что ты сумел сохранить себя и остаться таким сильным, добрым и умным.

Он качает головой, будто не верит – не может поверить мне.

– Все было не так.

– Нет, именно так, – возражаю я, пытаясь выкинуть из головы образ Хадсона, похороненного под грудой камня. Но из этого ничего не выходит.

Образ моей пары, страдающей в темноте, будет преследовать меня каждый день, каждую секунду до конца моих дней.

Он пожимает плечами.

– Как бы то ни было… я сделал это сам.

– Сделал что?

– Подарил себе свой второй талант. – Он прочищает горло, делает долгий выдох. – Я этого не хотел. Я не пытался получить дополнительную магическую силу. Я просто…

Его голос срывается, и он еще раз прочищает горло. Затем запускает руку в волосы и, не мигая, смотрит в потолок.

– Мне просто не хотелось больше быть там, хотелось оказаться где угодно, лишь бы не быть запертым в этой гробнице, где каждый час длится целую вечность. – Он издает вялый смешок. – И я сделал это. Однажды я просто обратил себя в пыль. Быть прахом, быть ничем – это было намного, намного лучше, чем продолжать быть животным, запертым в клетке моего отца.

О боже. К моим глазам подступают слезы, но я подавляю их. Сейчас не время расклеиваться, хотя в душе я все время плачу.

– И ты просто…

– Исчезал, – говорит он и щелкает пальцами. И сразу же книга, лежащая на прикроватной тумбе, обращается в прах. – Сначала на несколько минут, затем на несколько часов, а в конечном итоге на несколько дней. Я просто переставал существовать. Я никогда в жизни не знал такого покоя, как тогда. Однако каким-то образом я всякий раз восстанавливался. Когда я вернулся в первый раз, то плакал несколько часов.

Я стискиваю зубы и изо всех сжимаю губы и кулаки. Но у меня все равно вырывается всхлип. Как я могу не рыдать? Маленький Хадсон плакал потому, что он не мог остаться прахом.

Хадсон отстраняется, и на его лице отражается тревога.

– Грейс, это пустяки…

– Не смей говорить, что это пустяки, – шепчу я, и слезы текут и текут по моим щекам. – Мучить ребенка – это не пустяки. Оставлять тебя запертым в гробнице, чтобы ты сходил там с ума – это не пустяки. Заставить тебя желать смерти… – Мой голос срывается. – Это не пустяки. Это никогда не будет пустяком. Это никогда…

Я запинаюсь, когда в моей голове проносится тысяча разных мыслей, и все они направлены на одно – на то, чтобы уничтожить Сайруса, стереть его с лица земли. Но нет, смерть для него слишком хороша. Для него все слишком хорошо. Все слишком хорошо, кроме разве что оказаться запертым в темной гробнице на тысячу лет.

Он поступил так со своим сыном – своим сыном, – потому что хотел сделать из него оружие. И не только со своим сыном. Он сделал то же самое со своей дочерью и продержал ее в гробнице намного, намного дольше. И я впервые понимаю, почему Далила отправила Джексона к Кровопускательнице.

– Пожалуйста, не плачь. – В голосе Хадсона звучит паника, и он быстро поворачивается на бок, лицом ко мне. – Я рассказал это не затем, чтобы сделать тебе больно…

– Сделать мне больно? Ты не делаешь мне больно, Хадсон, – перебиваю его я. – Ты вселяешь в меня решимость, решимость сделать все, чтобы этот ублюдок получил по заслугам.

На секунду на его лице отражается недоумение, как будто он не может уложить в голове то, что я говорю. Как будто он настолько отделен от произошедшего, что ему не понятно, почему кто-то, любящий его, приходит из-за этого в такую ярость. Правда, возможно, дело в том, что прежде никто этого не делал.

– Я не хочу, чтобы ты плакала из-за того, что произошло давным-давно….

– Тринадцать лет, – говорю я, вытирая рукавом слезы.

– Что?

– Это прекратилось тринадцать лет назад, верно? Ты был погребен – хотя и с перерывами – с того времени, когда тебе исполнилось пять лет, и закончилось это тринадцать лет назад. Это практически вся моя чертова жизнь, так что не вешай мне лапшу на уши, говоря, что это произошло давным-давно.

На его лице отражается удивление, но затем он начинает смеяться – впервые с момента появления армии скелетов, – и груз, лежащий на моих плечах, становится немного легче. Мне даже удается взять под контроль мои слезы.

– Узнаю мою Грейс, устраивающую мне выволочку в то самое время, когда она плачет обо мне.

– Как это мило с твоей стороны. – Я закатываю глаза, затем фокусирую внимание на том, что он мне еще не рассказал. – Значит, потом ты перешел от уничтожения себя к уничтожению других вещей?

– Да. И обнаружил, что, когда я уничтожал другие вещи, все получалось не так, как когда я делал это с самим собой. Они исчезали навсегда.

– Как та гробница? Пожалуйста, скажи мне, что ты обратил в пыль эту чертову гробницу, чтобы больше не быть запертым в ней.

– Я пытался. – Он улыбается, и на сей раз эта улыбка доходит до его глаз. – Но эта гребаная штука не уничтожалась. Я мог уничтожить все остальное, но не ее. Я до сих пор не знаю почему.

– Потому что твой отец гребаное чудовище, которое, вероятно, наложило на нее заклятие, когда до него дошло, на что ты способен, – говорю я. – Подонок.

– Где ты была двести лет назад? – прикалывается он.

– Поверь мне, я задаю себе тот же самый вопрос, – отвечаю я ему в тон и при этом не шучу. Как Далила могла позволить мужу сделать такое со своим сыном? Как кто-то при Дворе вампиров мог позволить ему сделать такую ужасную вещь с маленьким ребенком? Это уму непостижимо.

Он смеется, но, когда я не смеюсь в ответ, его лицо становится серьезным.

– Ты же понимаешь, что со мной все в норме, не так ли?

– Э-э, во-первых, ты не просто в норме, ты намного, намного лучше, – говорю я. – Во-вторых, ты стал куда лучшим человеком, чем можно было ожидать. А в-третьих, ни то, ни другое нисколько не уменьшает мое желание уничтожить твоего отца.

Он поднимает бровь.

– Справедливости ради стоит заметить, что ты хочешь уничтожить его уже давно.

– Да, но это ничто по сравнению с тем, какие чувства этот урод внушает мне теперь. Одна мысль о том, что я увижу его снова, что я отдам ему Божественный камень, чтобы он мог продолжать осуществлять свой омерзительный аморальный план, приводит меня в бешенство.

– Ты когда-нибудь думаешь о том, какой бы была твоя жизнь, если бы ты не оказалась во всей этой каше? – вдруг спрашивает Хадсон.

– О чем ты?

– Если бы твои родители не погибли. Если бы ты смогла окончить старшую школу в Сан-Диего. Если бы ты готовилась поступить в августе в университет, а не пыталась придумать, как освободить твой народ, чтобы занять трон королевы горгулий. Я говорю о тех обычных, заурядных вещах, которые ты оставила, когда отправилась в Кэтмир.

– Нет, я об этом не думаю, – отвечаю я, встав, чтобы пойти в ванную и умыть свое заплаканное лицо.

– В самом деле? – спрашивает он, прислонясь к косяку. – Никогда?

– Я не позволяю себе об этом думать. – Я хватаю полоску льняной ткани, которая служит нам полотенцем, и вытираю лицо.

– Потому что это причиняет тебе боль? – спрашивает он, пристально глядя на меня.

Мне хочется сказать ему, чтобы он оставил эту тему, что я не хочу об этом говорить. Но, если учесть то, в какие воспоминания я только что заставила его погрузиться, будет лишь справедливо, если я тоже отвечу на некоторые из его вопросов.

– Потому что я злюсь, хотя изо всех сил стараюсь не злиться.

– На меня? – спрашивает он.

– С какой стати мне злиться на тебя? – недоумеваю я.

Он пожимает плечами.

– Потому что, если бы Лия не вернула меня в этот мир…

Что? Неужели он и в самом деле думает, что я считала бы этот мир лучше, если бы в нем не было Хадсона Веги? Это подводит меня к еще одной мысли.

– А ты тогда умер по правде?

Этот вопрос явно удивляет его, но я уже вижу ответ в его глазах.

– Ты тогда не умер, да? – спрашиваю я. – Ты просто обратил себя в прах.

– Иначе мне пришлось бы убить Джексона, а этого я бы не сделал ни за что. Ведь он мой младший брат. Мои самые счастливые детские воспоминания – это воспоминания о том, как он играл со мной раз в месяц, когда меня будили. Пока он сам не достиг возраста Сошествия.

Я представляю себе эту картину перед тем, как спросить:

– И куда же ты отправился тогда? Что ты делал?

– Если честно, это было как те моменты в гробнице. Мне было спокойно. Никаких волнений, никаких мук. Краткое время, когда я не ощущал ничего.

– Краткое? – удивляюсь я. – Ты же был мертвым целый год.

– Мне это время показалось недолгим. Но в разных измерениях время течет по-разному. – Когда на моем лице отражается недоумение, он отводит взгляд и смотрит в окно. – Как здесь. Когда ты побывала при замороженном Дворе в первый раз, тебе показалось, что это заняло полчаса, но когда ты вернулась в Кэтмир, оказалось, что там прошло всего несколько минут. Теперь мы находимся здесь три дня, но, скорее всего, при Дворе вампиров времени прошло куда меньше. Так что кто знает, сколько времени прошло тогда для меня? Сам я знаю только то, что мне этот срок показался недолгим.

Его голос спокоен, когда он говорит о разнице в течении времени, но в его глазах таится нечто такое, что мне кажется, что он чего-то недоговаривает.

И тут мне на ум приходит ошеломительная мысль, такая ошеломительная, что она не сразу укладывается в моей голове. Но теперь, когда она здесь, я не могу не спросить.

– Хадсон. – Он смотрит на меня, приподняв брови, и я пытаюсь сглотнуть, но во рту у меня вдруг стало сухо, как в Сахаре. – Те четыре месяца, когда мы были заморожены вместе… тогда действительно прошло четыре месяца? Или это длилось дольше?

Мне кажется, что он не отвечает целую вечность. Он просто пристально глядит мне в глаза, и в его взгляде я вижу тысячи дней – тысячи пережитых моментов. О боже.

– Хадсон…

– Это неважно, – отвечает он и идет прочь, забрав с собой огромный кусок моего сердца.

Глава 93. Попей мою кровь еще раз, детка

– Я в порядке, – говорит он мне, когда я иду за ним, хотя я отлично знаю, что это не так.

– Нет, не в порядке, – возражаю я, развернув его, чтобы видеть его лицо. – Тебе нужна кровь.

Он издает гортанный рык, и я готовлюсь к тому, что сейчас его клыки прокусят мою кожу. И жду, жду, но жду напрасно.

– Что не так? – спрашиваю я наконец. – Почему ты не хочешь пить мою кровь?

– Я не могу, – говорит он, и голос его тих и хрипл, как будто кто-то вырывает у него эти слова.

В мгновение ока он оказывается на другом конце комнаты – так далеко от меня, как только возможно, и засовывает руки в карманы.

– Ты не можешь чего? – спрашиваю я. – Подкрепиться кровью твоей пары?

Я понимаю, что он пытается отключить свои эмоции, что, по его мнению, это необходимо, чтобы пережить то, что ему придется совершить грядущей ночью, но я знаю также, что для предстоящей битвы ему понадобятся силы. Я не хочу, чтобы из-за своего упрямства он рисковал.

– Тебе нужна кровь, Хадсон, – повторяю я.

– Я знаю, что мне нужно, – огрызается он. – И это не кровь. И не ты.

Эти его слова срабатывают как спичка, брошенная в бензин, и я вспыхиваю. Меня охватывает гнев, и я бросаюсь к нему и встаю вплотную к его лицу.

– Как это понимать? – спрашиваю я. – Значит, я тебе не нужна?

– Ты понимаешь, что я имел в виду, Грейс. – Он устало ерошит волосы рукой, как будто мой приступ ярости отнимает у него слишком много сил. Что отчего-то злит меня еще больше. Отчасти потому, что это не мой Хадсон, не тот парень, который был моим спутником жизни, моей парой куда дольше, чем я была готова признать. А отчасти потому, что я вижу его насквозь.

Ему больно, и он хочет, чтобы я оставила его в покое. И поскольку я не желаю этого делать, он набрасывается на меня, чтобы защититься и – в каком-то извращенном смысле – чтобы защитить меня.

Но он не защищает никого из нас, отказываясь подкрепиться, отказываясь подпустить меня к себе. Этим он только отдаляет нас друг от друга, чего я не допущу. Я ни за что не позволю ему разрушить наши отношения просто потому, что в нем слишком много мужской гордости, чтобы открыть мне, что мучает его.

К черту его гордость.

– Значит, я тебе не нужна? – повторяю я. Только на сей раз я не подскакиваю к нему вплотную, а, наоборот, отступаю, чтобы он мог видеть меня – меня всю. А затем снимаю топик.

– Что ты делаешь? – хрипло спрашивает он.

– А что я, по-твоему, могу делать? – Я кладу ладонь на ключицу и начинаю медленно водить пальцем по вене, там, где бьется пульс. – Раздеваюсь, чтобы мне было удобнее.

– Удобнее… – Он запинается, и на его челюсти начинают ходить желваки. Но его глаза – его прекрасные бездонные глаза – смотрят на мое горло. Именно туда, куда я хочу.

– Перестань, Грейс.

– Перестать что? – спрашиваю я, вскинув брови. И да, я провоцирую его. Но он это заслужил. Я не стану сидеть и смотреть, как он мучает себя. Этому не бывать. И я, разумеется, не допущу, чтобы он при этом еще и огрызался на меня.

Чтобы доказать это и ему, и себе самой, я немного запрокидываю голову, подставляя ему мою яремную вену, не переставая при этом гладить пальцами мое горло.

– Черт возьми… – Он издает досадливый рык, но не сводит глаз с моего горла. – Ты не понимаешь, о чем просишь.

– Я отлично это понимаю, – рычу я в ответ и подхожу к нему. – Я отлично знаю, чего хочу.

Он пятится, округлив глаза, и я понимаю, что он никуда от меня не денется. Потому что грозный Хадсон Вега пытается спастись от меня бегством. Я бы погрешила против истины, если бы сказала, что мне это не нравится.

– Пожалуйста, Грейс, я не хочу причинять тебе вред.

Я поднимаю руку и распускаю волосы, так что мои кудри падают мне на плечи и спину. И воздух между нами наполняет их аромат – мой аромат.

Горло Хадсона ходит ходуном, его клыки удлиняются, и их соблазнительные кончики слегка впиваются в его нижнюю губу.

Мое сердце начинает биться чаще, и я знаю – он слышит его. Более того, я знаю, что он видит, как быстро пульсирует кровь под моим пальцем. Я чувствую, что он готов уступить, и потому подхожу все ближе, заставляя его отступать, пока он не упирается в стену.

Я убираю волосы в сторону, чтобы они не мешали, склоняю голову набок, и жду, чтобы он не выдержал и сдался. Проходит секунда, может быть, две, а затем он запускает руки в мои волосы и притягивает меня к себе.

Его рот овладевает моим, пожирает его, его клыки скользят по моей нижней губе, язык – по моему языку. Затем он запрокидывает мою голову назад и устремляет жадный взгляд на мое горло.

– Давай! – говорю я ему, охваченная неуемной жаждой, которая – я это знаю – не уйдет никогда. – Сделай это, сделай.

Он рычит так тихо и свирепо, что у меня должна была бы похолодеть кровь. Но вместо этого меня охватывает жар, и я запускаю руки в его волосы.

– Давай, сделай это, – шепчу я опять.

Секунду он смотрит на меня, и во взгляде его я вижу такой же пыл и такую же злость, какие испытываю сама. А затем он набрасывается на меня.

Я ахаю, когда его клыки вонзаются в мое горло и, прокусив кожу, впиваются в вену.

Мгновение я чувствую боль, острую, жгучую, но, когда Хадсон начинает пить мою кровь, она проходит, исчезает, как туман, и уступает место буре ощущений – таких мощных, что они разрывают меня.

Восторг, томление, ярость, жар, лед. И нужда в Хадсоне, в моей паре, такая сильная, такая сокрушительная, что я почти тону в ней, когда она обрушивается на меня, пронзает меня.

Нужда в любви, которая бушует между нами даже в тяжелые времена.

Хадсон стонет, затем вонзает клыки еще глубже, и на меня накатывает еще одна волна чувств. Эта волна не просто разбивается вокруг меня, она затягивает меня все глубже, глубже, глубже, пока все, что я собой представляю, все, чего я когда-либо могу захотеть, не оказывается слито с Хадсоном. С моим Хадсоном.

Я тянусь к нему, мои руки вцепляются в его рубашку, мое тело выгибается ему навстречу. Я по-прежнему чувствую исходящую от него злость, чувствую напряжение в его теле, которое так тесно прижато к моему.

И я не сопротивляюсь. Вместо этого я уступаю этому чувству – уступаю ему.

Я отдаюсь Хадсону, отдаюсь его свету и его тьме. Отдаюсь той боли, которая живет в нем, и тем чувствам, которые разрывают его изнутри. Я предаюсь всему этому и, когда начинаю тонуть, молюсь о том, чтобы этого оказалось достаточно для его возвращения ко мне. Для его возвращения к нам.

Глава 94. Поиски милосердия

Вокруг смыкается тьма, когда Хадсон наконец отстраняется от меня.

– Ты в порядке? – спрашивает он, и в его глазах я вижу злость и жажду крови, которая все никак не утихнет.

– Конечно, в порядке. – Я тянусь к нему, но он отшатывается от меня. Эта реакция ранит меня, словно нож, и одновременно разжигает во мне еще большую злость.

– Мне не следовало забирать у тебя столько крови. Прости. Я не хотел причинить тебе вред.

– Почему ты всегда так делаешь? – спрашиваю я. – Почему тебе всегда кажется, будто ты причиняешь мне вред? Ты что, думаешь, что я не скажу тебе, если это произойдет? И ты еще будешь утверждать, будто доверяешь мне?

– Если я кому-то и не доверяю, то не тебе, а самому себе, Грейс.

– А то я не знаю, – огрызаюсь я. – Но ты должен перестать бояться того, что ты причинишь мне вред.

Его взгляд становится холодным, и он ставит между нами мысленную стену – наверное, он и сам не знает, для того ли, чтобы не подпустить к себе меня, или для того, чтобы самому не выйти из рамок.

– Ты не знаешь, что мне нужно, Грейс.

Я раскидываю руки.

– Может, это потому, что ты не хочешь мне этого говорить! – Я подбочениваюсь, пристально гляжу на него и надеваю топик. – А ты никогда не думал, что, если ты перестанешь пытаться блокировать свою боль и разделишь ее со мной, мы сможем преодолеть ее? Вместе?

Он смеется, но в его смехе нет ни капли веселья.

– Мы не сможем преодолеть ее вместе. Я говорил тебе, что использование моего дара делает со мной. Я просил тебя забрать его у меня, но ты отказалась. Так что нет, мы не можем ее преодолеть и однозначно не можем ее обойти.

– Обойти что? – спрашиваю я, чувствуя, как меня охватывает еще больший гнев. – Ты мелешь всю эту чепуху, но никогда ничего не объясняешь. Скажи мне, о чем ты, или не говори, но перестань вести себя так, будто я идиотка, раз мне не понятно, чего именно ты не хочешь мне говорить.

– Я пытаюсь защитить тебя… – начинает он, но я устремляю на него сердитый взгляд.

– Разве я когда-нибудь просила тебя защищать меня? Я твоя пара, а значит, мы партнеры. А партнеры делятся всем, в том числе и плохим. Так что давай, выкладывай.

Но он не делает этого, во всяком случае, не делает сразу. Вместо этого он просто стоит, глядя мне в глаза, и дышит. Просто дышит. Это так не похоже на него, что приводит меня в замешательство, пока я не понимаю, что он близок к панической атаке.

Прежде, чем я прихожу в себя от изумления, он делает еще один глубокий вдох, затем буквально убивает меня своими следующими словами:

– Всякий раз, когда я обращаю кого-то в пыль, он забирает с собой частицу моей души.

Это не то, что я ожидала услышать, но это и не совсем неожиданно. Особенно когда его замечание о том, что Иззи способна выкачивать из людей души, сливается в моем сознании с тем, что он сказал сейчас о самом себе. О боже. Их самые главные таланты – те самые, которые порождены жестокими мучениями, – возникли из слома их собственных душ.

Хадсон знает, как проникать в души людей, чтобы обращать их в пыль, потому что для него привычное дело проникать в собственную душу и уничтожать ее. А как насчет Иззи? Потеряла ли и она свою душу, пробыв в гробнице тысячу лет? Может, похищение чужих душ – это инстинктивный навык, который она приобрела в попытках отыскать свою собственную душу? Это ужасная мысль, но и ситуация ужасная.

Как бы все это ни было трагично, наш разговор позволяет мне осознать, что с моей стороны было неправильно не давить на Хадсона. После того, что он пережил, он ни за что сам не разрушит эту стену. Чтобы сломать ее, понадобится кувалда, а значит, она не падет без борьбы. Мне не хочется причинить ему боль, но я не могу оставить все как есть. Ведь тогда он просто будет и дальше мучить себя.

– Никто не крадет твою душу, Хадсон. Ты сам позволяешь им забирать ее.

Он вскидывает брови, затем в ярости сводит их.

– Ты думаешь, я хочу испытывать эти чувства? Думаешь, я не готов отдать все, лишь бы не потерять тебя вновь?

– Почему ты решил, что потеряешь меня? – спрашиваю я, и все становится немного яснее.

– А разве может быть иначе? – кричит он. – Посмотри на меня, посмотри на то, чем я стал. Посмотри, что я наделал.

– Я смотрю на тебя. И понимаю, что ты чувствуешь… – начинаю говорить я, но он подходит ко мне вплотную и перебивает меня.

– Нет. Ты не имеешь права говорить мне, что я чувствую. – Его голос убийственно спокоен, но его дыхание стало частым. – Ты понятия не имеешь, какую я испытываю боль. Ты вспоминаешь гибель своих родителей и думаешь, что понимаешь, но это не так. Даже если ты помножишь тогдашнюю свою боль на пять тысяч, то и тогда не приблизишься к тому, что чувствую я.

– Даже если мои страдания и не были порождены худшим ужасом из всех возможных, это вовсе не значит, что они меньше твоих, – огрызаюсь я. – Страдания – это не состязание, не турнир.

– Ты знаешь, в чем твоя проблема, Грейс? – язвит он. – Ты думаешь, что я какая-то птичка-подранок, которую ты собираешься окружить заботой и исцелить, разве не так? Ты воображаешь, будто тебе достаточно просто обнимать меня, укачивать и любить, и однажды все мои раны затянутся. Но что, если я слишком травмирован, слишком изломан и опустошен? Тебе это приходило в голову? Потому что рано или поздно они заберут с собой такой большой кусок моей души, что оставшейся части будет недостаточно, чтобы ее исцелить.

Его слова бьют меня, словно кузнечный молот, но я не позволяю ему увидеть это. Вместо этого я выгибаю бровь и заставляю себя попытаться выбить кирпич из его стены.

– Это такая чушь.

Он отшатывается, как будто я ударила его.

– Что ты сказала?

Я придвигаю свое лицо к его лицу и тыкаю его пальцем в грудь, подчеркивая каждое слово:

– Я сказала. Что. Это. Такая. Чушь. – Я пристально смотрю ему в глаза. – Ты никогда не будешь так изломан, чтобы я не любила тебя.

– Откуда ты можешь это знать? – гаркает он.

– Потому что ты забываешь, что я могу видеть нить наших уз сопряжения. Мою душу… – я стучу пальцем сначала по своей, затем по его груди. – … соединенную с твоей душой. И Хадсон, эти узы крепки, как и прежде.

– Ты этого не знаешь. Ты не можешь этого знать. – Он качает головой, и в его глазах читается такое отчаяние, что это снова надрывает мне сердце. Он хочет верить, но это слишком больно. Я понимаю это лучше, чем многие другие. Но я верю в него и верю в нас. Пора уже и ему самому поверить в себя.

– Мне бы хотелось, чтобы ты тоже мог видеть эту нить, – шепчу я. – Она окрашена в самый красивый синий цвет, который я когда-либо видела, насыщенно-синий, как твои глаза. И она светится, Хадсон. Она светится здоровьем, силой и всем тем, что мы есть и чем можем быть. Ты просто должен верить ей. Ты просто должен верить мне.

И вот оно, из стены выпадает первый кирпич. Я вижу это по его глазам, чувствую это по тому, как его тело тянется к моему.

Я сжимаю нить уз нашего сопряжения, чтобы показать ему, что я права, что они не просто на месте, что они крепки как никогда.

– И да, я могу понять, что ты чувствуешь. И это не страх перед потерей твоей души.

На пол падает еще один кирпич.

– Это чувство вины. – Я накрываю ладонью его щеку. – Ты сам отдаешь им частицу своей души, чтобы тебя не мучило чувство вины из-за того, что ты убиваешь их.

Из стены вываливаются еще два кирпича.

– Ты хочешь быть уничтоженным, потому что тебе кажется, будто ты это заслужил.

Выпадает еще один кирпич.

– Потому что у тебя самая добрая и любящая душа, которую я когда-либо видела. – Я накрываю ладонью другую его щеку. – Если бы это было не так, ты бы не терзал себя из-за их смерти.

На пол с грохотом обрушивается целый кусок стены.

– Но ты должен быть милосерден к себе, Хадсон. Это война, а на войне неизбежны потери. – Мои глаза наполняются слезами, когда я смотрю в его смятенные синие глаза. – Не позволяй, чтобы мы с тобой стали одной из этих потерь.

Глава 95. Некоторые любят погорячее

Хадсон издает стон.

– Не делай этого со мной, – шепчет он.

– Я делаю только одно – люблю тебя, – шепчу я в ответ.

И на сей раз, когда я обнимаю его, он не отстраняется. Но и не обнимает меня сам. Он слишком измучен, слишком опустошен.

– Я люблю тебя, Хадсон, – шепчу я опять, нежно целуя его пальцы, тыльную сторону его ладони.

Он опять стонет, и это надламывает и меня саму. И, чтобы исцелить нас обоих, я становлюсь на цыпочки и приникаю губами к его губам. Ласково. Нежно. Как будто мы двое обыкновенных людей, у которых обыкновенная жизнь и куча времени впереди.

Это происходит не сразу, но в конце концов его губы начинают двигаться, не отрываясь от моих. Внутри меня зарождается жар, но не такой, как обычно. Он не испепеляет, не превращает мою кровь в огонь, а мое сознание в красную дымку. Нет, этот жар нежнее, добрее, мягче, и мне приятно его ощущать после всего того, что мы только что пережили. Он словно обволакивает то, что сломано внутри меня, сглаживает углы.

– Грейс. – Когда он произносит мое имя на сей раз, это немного похоже на молитву, и он наконец сдается, и его руки обвивают меня.

Я припадаю к нему, покрывая поцелуями его ключицу и упиваясь исходящим от него теплым ароматом амбры. И его дивным вкусом.

Он стонет и теперь уже целует меня сам.

Меня охватывает облегчение, когда его губы касаются моих губ – они такие теплые, такие нежные, такие знакомые. Это Хадсон, мой Хадсон, он со мной, по-настоящему со мной, впервые за слишком долгое время, и это действует на меня сильнее, чем я могла себе представить. А когда он начинает лизать мои губы и я приоткрываю их для него, это похоже на возвращение домой.

Я резко вбираю в себя воздух и прижимаюсь к нему всем телом, отчаянно желая почувствовать его целиком. Я задираю рубашку у него на спине, чтобы ощутить под ладонями его теплую кожу. Он слегка вздрагивает, когда я провожу пальцами вдоль его позвоночника, но это только делает момент еще слаще. Потому что он больше не прячется от меня. Он со мной, и это единственное, что имеет значение. А все остальное как-нибудь образуется.

– Я люблю тебя, – шепчу я, припав к его губам, и он вздыхает, трепеща.

Наши языки соприкасаются, кончик его клыка скользит по моей коже, и мое тело превращается в бушующее пламя.

Хадсон снимает с меня топик, быстро придвигает меня к кровати, затем стягивает с себя рубашку, опускает меня на матрас и ложится на меня.

– Я люблю тебя, – говорю я ему, и мои глаза снова встречаются с его глазами.

Он улыбается. Уголки его губ приподнимаются лишь слегка, но это настоящая, искренняя улыбка, и мне так отрадно видеть ее. Потому что, хотя я по-прежнему замечаю боль, таящуюся в глубине его глаз, я вижу в них также любовь. И радость.

Такая же радость охватывает и меня, когда я переворачиваю его и сажусь сверху.

Он поднимает бровь, и его улыбка, прежде чуть заметная, становится широкой, озорной, знакомой.

Значит, я не зря вступила с ним в спор – дело того стоило, – потому что теперь его стена рухнула, и кирпичи, из которых она состояла, лежат у наших ног.

Эта мысль заставляет меня провести рукой по его груди и осыпать поцелуями и ее, и его шею, и его плечи.

Благодаря этой мысли я впервые за целую вечность чувствую, что все будет хорошо. И это происходит даже до того, как Хадсон переворачивает меня и показывает мне, что он чувствует то же самое.

Глава 96. Смертельный поединок

Мы приходим на плац, опоздав на пару минут, и Хадсон садится в тени дерева, поскольку он пил мою кровь, а я останавливаюсь возле одной из скамеек, делая вид, будто не чувствую, что Честейн сверлит меня настороженным и презрительным взглядом. Я делаю глубокий вдох, стараясь сосредоточиться и собраться. Это непременно должно сработать, иными словами, нельзя запороть дело.

Поэтому я не даю себе времени на раздумья. Как только остальные горгульи приближаются к тренировочному кругу – и мои друзья тоже, – я подхожу к Честейну, который стоит в его середине.

– Я вызываю тебя на поединок за обладание кольцом, – говорю я ему тихо, но твердо.

Мой план не включает в себя победу над ним – я не питаю иллюзий, – но мне необходимо, чтобы он принял вызов.

Но он не дает себе труда даже взглянуть на меня, а просто кривит губы в ухмылке, благодаря которой начинает казаться еще большим козлом, чем бывает обычно. И отвечает:

– Я уже говорил тебе, что думаю о вызовах от таких, как ты.

Он говорит это с презрением, которое должно было бы уязвить меня, но я испытываю только злость.

– А я еще не имела возможности сказать тебе, что я думаю о наглости таких, как ты, – огрызаюсь я.

Честейн ничего не говорит, но на миг его глаза округляются, после чего превращаются в узкие щелки. Я смотрю только на него, но чувствую, как все вокруг нас напряженно подаются вперед, навострив уши.

– Пора тебе увидеть, на что способен тот, кто по-настоящему достоин. – Последнее слово, которое он так любит, я произношу с особым презрением.

Я ожидаю, что он откажется, готовлюсь, если понадобится, заставить его принять мой вызов, но прежде, чем он или я успеваем что-то сделать, Артелия хватает меч и щит и вступает в тренировочный круг.

– Я готова принять твой вызов.

Я не удостаиваю ее вниманием, потому что хочу сразиться не с ней. Чтобы наш план сработал, мне нужен именно Честейн.

– Спасибо, Артелия, – изрекает он, вложив в свои слова куда больше уважения, чем когда-либо выказывал по отношению ко мне. – Но, если наша королева готова доказать нам, что она достойна, то я не против. Пусть докажет это мне. – Он говорит это, пренебрежительно махнув рукой, что многократно усиливает мое раздражение.

Что возомнил о себе этот человек? Я никогда не делала ему ничего плохого. Я каждый день прихожу на тренировки и выкладываюсь по полной. Я никогда не уклонялась от задач, которые он ставил передо мной, так в чем же дело?.. Если он не знает, что я явилась сюда, чтобы забрать кольцо, то у него нет причин питать ко мне неприязнь.

Однако я ничего не говорю, потому что Честейн уже приготовил свой меч и в глазах его пылает ярость. Я понимаю, что мне придется туго, но мне все равно. Наконец-то мне представилась возможность сразиться с ним, и, что бы ни случилось, я смогу хоть немного с ним поквитаться.

Я начинаю поворачиваться, чтобы взять меч, но опыт, который я приобрела уже здесь, подсказывает, что не стоит поворачиваться к врагу спиной. Поэтому я оглядываюсь по сторонам, пытаясь что-нибудь придумать – ведь не могу же я пятиться всю дорогу до стены, на которой висит оружие.

Но в конце концов все решается просто – Хадсон хватает меч и, перенесшись, отдает его мне.

– Спасибо, – шепчу я, но он уже исчез, оставив после себя струйку дыма, и я усмехаюсь. Как же он любит покрасоваться. Затем я поворачиваюсь и поднимаю свой меч – как раз вовремя, чтобы отразить мощный удар сверху, который пытается нанести мне Честейн. Придурок.

Я отвожу меч назад, готовясь атаковать, и он нападает вновь. И на этот раз сила его удара едва не заставляет меня упасть на колени.

Глава 97. На волосок

Каким-то образом мне удается удержаться на ногах, что немало, если учесть, что меня только что попытались рубануть гребаным широколезвым мечом – вот уж не ожидала, что со мной произойдет такое. Клянусь, нам надо разморозить Двор горгулий и убраться из эпохи, где все вопросы решаются с помощью этих чертовых мечей прежде, чем у меня отвалятся руки.

Резко развернувшись, несмотря на то, что ноги у меня вдруг стали ватными, я ухитряюсь размахнуться и ударить его мечом плашмя под колени. Он спотыкается, но не падает и кидается на меня вновь, занеся меч для мощного удара.

Я уворачиваюсь, и удар, предназначенный отрубить мне голову, проходит мимо. В обычных обстоятельствах я бы отскочила назад и вынудила его преследовать меня. Но я не пытаюсь одержать над ним верх в бое на мечах – во-первых, потому что это невозможно, ведь он как-никак упражняется в этом уже тысячу лет, а я взяла меч в руки… всего пять дней назад. А во-вторых, мне не нужно биться с ним, я хочу всего-навсего подобраться к нему так близко, чтобы коснуться его.

Первоначально я думала, что разумнее просто подойти к нему сзади и дотронуться до него рукой, но, когда я рядом, он всегда настороже. К тому же мне необходимо заморозить его во времени в такой ситуации, когда остальные горгульи не бросятся ему на помощь до того, как я смогу снять с него кольцо. Никто из них не посмеет вмешаться в поединок за право обладания кольцом – во всяком случае я надеюсь, что они этого не сделают до того, как я заберу его.

Но Честейн – хитрый и осторожный противник, он машет своим мечом, и, когда я уклоняюсь, ухитряется срезать лезвием около двух дюймов моих волос, что отнюдь не входило в мои планы. Конечно, хорошо, что ему не удалось отсечь больше, но я слишком взбешена, чтобы думать об этом.

Он играет со мной. Мы оба понимаем это, как и наши зрители. Этот тип упражнялся в схватках с мечами всю свою жизнь, и не мне с ним тягаться. Если бы он захотел, то мог бы уже закончить этот поединок, но он предпочитает смаковать унижение.

Он замахивается опять, наверняка намереваясь отрезать еще часть моих волос, но этому не бывать. Я падаю на землю и откатываюсь в сторону, что вызывает у горгулий смех, поскольку им кажется, что я сдаюсь.

Но я и не думала сдаваться и, катясь мимо него, вытягиваю руку и касаюсь его ноги, одновременно притрагиваясь к спрятанной внутри меня зеленой нити.

Я знаю, что у меня не так уж много шансов на успех – ведь я пытаюсь заморозить того, кто и без того уже заморожен во времени, – и поэтому продолжаю катиться в сторону на тот случай, если это не сработает. Но, вскочив на ноги, я вижу, что мой план все-таки сработал. Он обратился в камень, его ноги расставлены, меч поднят, лицо напряжено. И кольцо на его руке не стало каменным, оно по-прежнему блестит.

Мое сердце неистово колотится в груди, когда я понимаю, что трюк сработал, что мы можем взять кольцо и убраться отсюда. Я бросаюсь к Честейну, но слева от меня раздается крик Иден, и мне приходится обернуться.

И у меня падает сердце – выходит, я недооценила остальных горгулий и то, что они могут сделать, если я заморожу их вожака. Они все мчатся ко мне – и должна сказать, что, когда на тебя несутся тысячи воинов, это чертовски пугает.

Стараясь действовать как можно быстрее, я касаюсь зеленой нити и одновременно дотрагиваюсь до Честейна.

Разморозившись, он завершает свой рубящий удар, но тут до него доходит, что меня там уже нет и что его меч рассек воздух. Он стремительно поворачивается, ошалело вытаращив глаза и пытаясь меня найти.

– Как ты это сделала? – спрашивает он.

Быстро посмотрев влево, я обнаруживаю, что остальные горгульи выходят из круга, и опять сосредотачиваюсь на Честейне.

– Я же тебе говорила, что у меня есть и другие таланты. Но ты никогда не спрашивал какие.

– Я спрашиваю теперь. Ты можешь замораживать людей?

– Я могу делать массу вещей, – уклончиво отвечаю я, оглядываясь по сторонам.

– Тогда давай биться, – рявкает он. – Посмотрим, кто сможет победить в этом поединке.

Я вижу, что он в ярости от того, что я взяла над ним верх, от того, что какая-то девчонка, которую он не уважает, смогла в мгновение ока остановить и его, и этот бой. Но, когда он заносит свой меч и атакует меня, я немного пугаюсь.

Потому что я полагала, что к этому моменту все уже будет кончено. Я была уверена, что, если я заморожу его, у меня будет масса времени, чтобы снять кольцо…

Честейн машет своим мечом, и я уворачиваюсь. Может, мне перебраться на другую сторону круга? Но, возможно, если я заморожу его снова, вся армия не помчится его спасать, потому что они уже поняли, что с ним все в порядке?

На этот раз, когда он начинает выполнять сложный маневр с разворотом, я даже не пытаюсь увернуться. Вместо этого я обращаюсь в камень, так что удар меча не наносит мне никакого вреда, а затем снова превращаюсь в человека и, сжав запястье Честейна, опять касаюсь нити полубожества.

Он застывает, я протягиваю руку к кольцу, и вся армия опять несется ко мне. Даже если я завладею кольцом, мне ни за что не выйти из этого круга живой, понимаю я, и быстро размораживаю его.

– Почему всякий раз, когда я замораживаю тебя, сюда несется вся армия? – с издевкой спрашиваю я. Быть может, если я уязвлю его гордость, он прикажет им не реагировать? – Они что, так боятся, что их военачальника победит какая-то девчонка?

– Армия горгулий поклялась защищать беззащитных, моя королева, – говорит он, кружа вокруг меня с поднятым мечом. – Когда ты выбираешь путь труса и замораживаешь меня, вся армия знает, что честь велит ей защитить меня. Приказать им не вмешиваться значило бы изменить саму суть нашего предназначения.

Его слова ранят меня глубже любого меча.

Я хочу наорать на него, крикнуть, что это война, что не все делится на черное и белое, что у меня тоже есть честь. Но я знаю, что это контрпродуктивно. Честейн уже все решил для себя, решил всего через пару минут после того, как нас представили друг другу – он тогда уже счел меня недостойной.

И, если честно, я сыта этим по горло.

Он не оставил мне выбора, кроме как надеяться, что я смогу провернуть последнюю отчаянную авантюру и при этом не разгневать Бога времени.

Я мысленно молюсь о том, чтобы Джикан не заметил то, что я собираюсь сделать. Похоже, он не имел ничего против, когда я заморозила нас при Дворе вампиров, чтобы попасть сюда. Надо думать, если я заморожу еще нескольких людей на одну минуту – а может, и на меньшее время, если у меня получится снять кольцо быстро – это не отразится на его радаре. К тому же он, наверное, все еще занимается сёрфингом, так что мне ничего не грозит, верно?

Поэтому я опять падаю на землю и откатываюсь – так далеко от Честейна, как только могу. И одновременно нахожу в глубинах своего сознания все светящиеся нити. Они тонкие и серебристые, я хватаю их согнутой рукой и крепко прижимаю к груди и в то же время касаюсь своей зеленой нити.

Мгновение – и все горгульи на плацу застывают, замороженные.

Теперь мне надо только снять кольцо с руки Честейна и разморозить их, когда мы покинем их Двор. Я бросаюсь к Честейну, крича моим друзьям:

– Приготовьтесь! Нам надо будет убраться отсюда, как только я получу кольцо!

Я моментально подбегаю к Честейну, и моя рука уже тянется к его пальцу, когда слышится оглушительный удар грома, и я оборачиваюсь.

Появляется Бог времени.

И у него крайне недовольный вид.

Глава 98. Время и прилив никого не ждут… или ждут?

Видимо, его отпуск на Гавайях уже закончился, поскольку теперь на нем нет ни пляжных шортов, ни ластов.

Вместо этого Джикан облачен в смокинг – и не абы какой, а такой, который мог раздобыть только Бог времени, хотя я понятия не имею, как он это делает.

Сшитый из плотного бордового бархата, расшитого золотой нитью, он должен был бы кричать «Лас-Вегас», но это не так. На Джикане он почему-то выглядит на миллион долларов. Возможно, дело в том, как хорошо этот смокинг скроен и сшит. А может быть, в безупречных аксессуарах в виде золотых запонок в форме глобусов, часов «Патек Филипп» и модных черных лоферов из крокодиловой кожи, отделанных золотом. А может быть, в том, что Джикан может позволить себе любую эксцентричность, потому что сам выглядит еще более броско. От кончиков его серебристых волос до носков его модных лоферов он излучает шик, могущество и – в данный момент – гнев. Такой неистовый гнев, что ему, похоже, трудно внятно разговаривать.

– Что ты натворила? – резко спрашивает он, окидывая плац – и тех, кто находится на нем – ледяным взглядом. – Что. Ты. Натворила?

Хотя я и знала, что это возможно – что Джикан будет очень зол, – мне становится не по себе.

– Я…

– Это не был вопрос, – рявкает он.

Я с усилием сглатываю и начинаю опять:

– Я просто хочу объяснить…

Он поднимает руку.

– Заткнись. И веди себя очень, очень тихо, иначе тебе не понравится то, что я с тобой сделаю.

Он отходит от меня и начинает медленно ходить по периметру тренировочного круга, оглядывая каждую из замороженных горгулий.

– Мне казалось, во время нашего последнего разговора я выразился очень ясно, – продолжает он, обходя вокруг Честейна, замороженного и застывшего с поднятым мечом.

– Да, вы выразились ясно, – соглашаюсь я, пытаясь соблюсти нужный баланс между раскаянием и досадой. И мне бы это, возможно, удалось, если бы меня не выбивали из колеи мои нервы. Одно дело общаться с ним после того, как я создала проблему случайно. Теперь же, когда я сделала это намеренно… ситуация сложнее, чем я ожидала.

– А мне кажется, что нет, – отвечает он, снова оглядев плац. – Ведь ты не смогла следовать даже самым простым указаниям. – Он произносит это так, что каждый слог звучит, словно выстрел, и продолжает осматривать горгулий.

На этот раз он останавливается возле Артелии. Он обходит вокруг, внимательно разглядывая ее, хотя я не понимаю, что он ищет. Внезапно он снова переводит на меня взгляд и смотрит мне в глаза.

– Я предупреждал тебя, чтобы ты этого не делала.

– Я знаю. – У меня пересохло в горле. – Но у меня не было выбора. Если вы позволите мне снять с Честейна его кольцо, я приведу все в прежний вид и немедля уберусь отсюда. Я обещаю.

– Ты пообещала, что больше не будешь трогать время, и вот что из этого вышло, – гневно рычит он. – Я тебя предупредил, но ты все равно сделала то, что хотела. Ты эгоистично возомнила, будто мое мнение ничего не значит. И теперь тебе придется расхлебывать последствия. Я больше не стану выполнять условия перемирия с твоей бабушкой. Двор горгулий будет разморожен. Его заморозка во времени будет прекращена.

– Нет, пожалуйста, нет! – вскрикиваю я, нисколько не стыдясь своего умоляющего тона. Я знала, что это возможно, что он может отреагировать так, но, когда я вдруг осознаю, что Армия горгулий – мои сородичи, из которых некоторые стали моими друзьями – может завтра вместо завтрака и дружеской болтовни оказаться в стазисе, притом навсегда, мои глаза наполняются слезами. – Это не их вина. Я пытаюсь спасти мой народ. Я клянусь, что пытаюсь спасти всех. Мне просто нужно это кольцо, – рыдаю я. – Мне просто нужно это кольцо.

Я лихорадочно пытаюсь придумать, что сказать ему, чтобы он отказался от своей угрозы разморозить Армию. Честейн сказал мне, что горгульи живут и за пределами их замороженного двора, они существуют в виде сплошного камня, неуязвимые для яда, попавшего в их организм. Но тогда они больше не будут живыми, не по-настоящему. И я сделала это с ними сама, сделала не задумываясь.

– Покарайте меня, пожалуйста. Но не их. Просто отдайте кольцо моим друзьям, оставьте Двор горгулий в замороженном виде и можете делать со мной все, что захотите, – умоляю его я.

Хадсон рычит, но у меня нет выбора. Джикан прав. Это сделала я, и я должна это исправить. Должна объяснить.

– Мне нужна была минутка, всего одна минутка. Не больше. Я собиралась разморозить их, Джикан, клянусь.

– Но это не твое дело, – рявкает он. – Не так ли?

– Я…

– Разве ты Бог времени? – спрашивает он. – Нет и нет. Бог времени – это я. И знаешь, откуда мне это известно? – Он достает карманные часы, те самые, которые использовал в пещере Кровопускательницы. – Потому что эти часы держу сейчас я. И они принадлежат Богу времени. Это универсальный хронометр, и, говоря «универсальный», я имею в виду именно это: хронометр, который официально ведет учет времени с самого начала. Я сделал так, чтобы время обтекало Двор, потому что Кассия попросила меня. А когда эта женщина о чем-то просит – это то еще шоу. Но это? – почти ревет он и взмахом руки обводит замороженных горгулий. – Заморозить во времени людей, которые и так уже были заморожены во времени? Ты знаешь, что происходит, когда ты творишь такое? У тебя есть какие-то догадки? – спрашивает он.

– Я…

– Ты разрываешь время.

– Простите меня, – говорю я. – Я не знала…

– Конечно, не знала. Ты вообще ничего не знаешь о таких вещах и все же продолжаешь резвиться с ними, как будто это твоя персональная площадка для игр. Но сейчас я положу этому конец.

Все мое тело напрягается, потому что сейчас он либо убьет меня – и, судя по тому, как он смотрит на меня, это вполне возможно, – либо он сделает то, ради чего я и привела его сюда. То, что мне так отчаянно необходимо.

– Тебе придется научиться знать свое место, маленькое полубожество. – Он произносит эти последние слова так, будто это худшее оскорбление, которое он может придумать. – И помни, что ты навлекла на себя это сама.

Он окидывает взглядом замороженный замок и замороженных горгулий, разбросанных по учебному плацу, затем снова смотрит на меня.

– Но я не бессердечен. Я перенесу ваше «где» в новое «когда», чтобы вы смогли попрощаться.

Я понятия не имею, о чем он говорит, но очень надеюсь, что раз мы сможем «попрощаться», значит, сегодня никто не умрет. От его руки или от яда.

Он поднимает свои карманные часы и проворачивает их заводное колесико три раза. Затем щелкает пальцами и исчезает.

Глава 99. Более мягкая сторона камня

Как только Джикан исчезает, я поворачиваюсь и вижу, что дело сделано. Теперь Двор горгулий выглядит точно так же, как тогда, когда мы с моими друзьями приземлились здесь после разрушения Кэтмира. Здесь не осталось ничего, кроме развалин, заросших сорняками. И сейчас, при лунном свете, они выглядят еще более уныло. Мои друзья здесь, целые и невредимые, и даже с нашими рюкзаками. Здесь же находятся и горгульи, и они больше не заморожены.

Честейн стоит в середине тренировочного круга, его меч все еще поднят. Но затем он обхватывает себя рукой, поворачивается и видит перед собой разрушенный замок, чувствует боль в животе – и вдруг в моей голове раздается его голос, кричащий:

– Укрепитесь!

Вокруг меня горгульи обращаются в камень, как я и надеялась, и тут до меня доходит, что команда, которую я услышала в моей голове, была обращена ко всем горгульям. Так же, как и тогда, когда со мной говорил Алистер – только на этот раз я не единственный адресат послания.

Я опять поворачиваюсь к Честейну, ожидая, что он тоже обратился в камень. Но он по-прежнему остается человеком и держится за свой живот, явно испытывая острую боль.

– Тебе надо превратиться в камень, – говорю я ему. – Только это может тебя спасти.

В его глазах начинает брезжить понимание.

– Это сделала ты? – шепчет он, упав на колени, потому что яд беспрепятственно распространяется по его телу. – Что ты сделала?

Я опускаюсь на землю рядом с ним.

– Берегись, Грейс! – кричит Хадсон, но я не обращаю на него внимания.

– Все отойдите, – прошу я, и мой голос дрожит. – Дайте мне это сделать.

Я гляжу в искаженное лицо Честейна.

– Тебе надо обратиться в камень. Только так ты можешь спастись. Только так можно спасти Армию горгулий.

Он оглядывается по сторонам и смотрит на всех горгулий, запертых в камне.

– На данный момент наша Армия находится в безопасности.

– Но ты не в безопасности! Если ты не превратишься в камень, то умрешь.

– А если я это сделаю, то умрет вся Армия, – отвечает он. – Если я обращусь в камень, то кольцо окажется без защиты. Любой сможет его взять. Поэтому я буду охранять его так долго, как только смогу.

– Тогда ты умрешь.

– Значит, так тому и быть. Мой долг состоит в том, чтобы охранять кольцо, и я буду делать это до самого последнего вздоха. Я лучше умру и потеряю кольцо, чем потеряю его потому, что я струсил и первым делом стал спасать себя.

Меня захлестывает паника, превращая мои легкие в железобетон, а живот в расплавленную лаву.

Честейн должен превратиться в камень. Он должен…

Я задыхаюсь, на глаза мои наворачиваются слезы, когда до меня доходит, что этот упрямец собирается вынудить меня снять кольцо с его мертвой руки. И это окончательно докажет мою трусость.

– Честейн, я знаю, что я никогда не нравилась тебе. Ты всегда считал меня недостойной, – говорю я. – Но ты должен мне поверить. Я сделала это потому, что у меня была на это веская причина, причина, которую сейчас я не могу тебе открыть. – Мой взгляд скользит по Иззи, и я поражаюсь, увидев в ее глазах что-то, похожее на слезы.

– Поверить тебе? – спрашивает он. – Той, которая готова истребить свой народ, чтобы забрать это могущественное кольцо себе?

Эти слова бьют меня наотмашь, как он и хотел, но я заставляю себя отвлечься от сказанного и сфокусироваться на том, что действительно важно.

– Я сделала это не для себя! – восклицаю я, и по щекам моим текут слезы. – И не для того, чтобы истребить твою армию. Ты должен мне поверить. Обратись в камень и отдай мне кольцо. Я обещаю тебе, что защищу мой народ.

– Защитишь их? – Он машет рукой, кашляя. – Посмотри на них. Они стали камнем… и останутся камнем навсегда. Единственным способом устоять перед ядом, если не считать стазиса, было пребывание внутри нашего замороженного Двора.

– Но тогда они тоже не жили по-настоящему. Не так, как они хотели жить. И в конце концов они все присоединились бы к армии скелетов, и мы оба это знаем. Теперь эти души наконец получили покой, и армия скелетов избавилась от вечных мучений. И в один прекрасный день уцелевшие горгульи смогут жить, не страдая от яда. Но мне нужно это кольцо. – Мое дыхание учащается.

– И ты думаешь, что я должен просто отдать его тебе? – с яростью говорит он. – Только трус может ожидать такого, но я всегда знал, что ты труслива. Ты не смогла показать свой боевой дух во время тренировок, не смогла получить кольцо, победив меня в поединке, а теперь ты готова убить тысячи людей – твоих сородичей – просто затем, чтобы заполучить кольцо, которое тебе не принадлежит. Ты можешь представить себе что-то более трусливое?

– Неужели ты так зашорен и упрям, что отказываешься видеть дальше собственного носа? Ради бога, послушай меня, пока не поздно…

– Ты не достойна того, чтобы я склонил к тебе свой слух, более того, ты не достойна быть горгульей. И уж точно не достойна быть королевой горгулий. Так что нет, я не стану слушать тебя. И я бы скорее отдал это кольцо вампирам, чем тебе.

Его слова ранят меня, но также и злят. Потому что он отказывается даже дать мне шанс. Как и все в этом чертовом мире.

С той самой минуты, когда я прибыла в Кэтмир, мне приходилось доказывать свою состоятельность. Доказывать ученикам Кэтмира, что я достойна жить, когда многие из них хотели, чтобы я умерла. Доказывать Сайрусу и предводителям остальных видов сверхъестественных существ, что я достаточно сильна, чтобы стать членом Круга – и заявить свою претензию на место, которое должно было быть моим по праву рождения. Доказывать Джексону, что у меня достаточно сил, чтобы он перестал нянчиться со мной. Доказывать Нури, что я достойна ее доверия и что она может рассчитывать на меня в деле спасения ее народа. Черт побери, мне даже пришлось доказывать самой себе, что я достаточно сильна и крута, чтобы быть достойной парой для самого могучего вампира на земле.

Но с меня хватит. Мне надоело доказывать что-то каждому встречному и поперечному. Да, я допускала ошибки. Но есть чертова уйма тех вещей, которые я сделала правильно. И мне осточертело извиняться за то, что я опоздала на вечеринку. Я королева горгулий, и я непременно спасу мой народ. Так или иначе, Честейн отдаст мне кольцо, даже если мне придется снять это кольцо с его мертвого тела.

Поэтому я подаюсь вперед и смотрю прямо ему в глаза, полные гордости и боли.

– Тогда твое желание исполнится, – говорю я. – Если я не отдам это кольцо Сайрусу, он убьет сотни подростков, не говоря уже обо всех учителях и персонале Кэтмира. Я не могу этого допустить – и не допущу. Я не смогла им помочь, когда их захватили в плен, но я, черт возьми, смогу сделать так, чтобы они оказались на свободе.

Он щурит глаза, будто пытаясь понять, лгу я или нет, но я игнорирую его.

– Нет, Честейн, Армия горгулий не погибнет без этого кольца. Я знаю, вы не будете жить, не по-настоящему. Но вы и не умрете, – пытаюсь объяснить я. – Но эти подростки… Если я не отдам это кольцо Сайрусу, он будет их мучить. И поэтому да, я выбрала меньшее из двух зол. Я могла либо позволить Армии горгулий продолжать жить не по-настоящему в пределах ее замороженного Двора, либо спасти этих ребят, и я выбрала ребят. Но это не значит, что я отреклась от моего народа. Я непременно найду способ исцелить нашу армию и освобожу тебя. И мне, в общем-то, все равно, веришь ты мне или нет. Ты хочешь знать, почему? Потому что я твоя чертова королева, и ты выполнишь мой приказ. А теперь укрепись!

Честейн кашляет, затем закрывает глаза, и я вижу, как его тело терзает боль. На это тяжело смотреть – ведь я знаю, что эту боль принесла ему я. Как знаю, что он может положить этому конец, но он слишком упрям, чтобы это сделать.

– Тебе достаточно было с самого начала сделать одно – сказать мне правду. Предназначение горгульи состоит в том, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя сам, и самые драгоценные из беззащитных – это дети. Я бы отдал тебе кольцо в самый первый день, даже если бы это означало гибель моей армии. Горгулья всегда пожертвует жизнью, чтобы защитить беззащитных, Грейс.

От этих слов меня захлестывает стыд, потому что я всегда смотрела на него как на препятствие, на нечто такое, что надо обойти. Мне никогда не приходило в голову, что он может быть нашим союзником, что он может помочь мне всех спасти. И из-за того, что я даже не подумала об этом, я начинаю чувствовать себя плохим человеком – и даже более того, плохой горгульей.

Я знала, что горгульи были созданы для того, чтобы защищать, но не понимала, насколько тесно их предназначение переплетено с той задачей, которая сейчас стоит передо мной.

Но в этом виновата не только я.

– Что ж, в следующий раз дай даме шанс, лады?

Он кивает, затем разгибает пальцы, чтобы кольцо было легче снять. И говорит:

– Для меня было честью вести за собой наш народ и защищать его в течение тысячи лет. А теперь оно твое.

Я делаю глубокий вдох и хочу сказать, что я его не подведу. Но уже поздно – он обратился в камень.

Глава 100. Другое где и другое когда

В моем горле образуется ком, к глазам подступают слезы. Это удивляет меня, ведь мы с Честейном всегда были на ножах. К тому же перед тем, как обратиться в камень, он сказал мне много обидного.

И все же, стоя рядом с ним на коленях и глядя на него, я чувствую только одно – печаль. Да, я собиралась забрать у него кольцо и знала, что тогда яд начнет действовать на воинов-горгулий даже внутри их замороженного двора, но время было бы на моей стороне. Прежде, чем отрава причинила бы им вред, прошли бы годы, а мне был нужен всего один день, чтобы одержать победу в Испытаниях и спасти их. А если я не смогу победить, то, став богом, Сайрус наверняка первым делом уничтожит Армию горгулий раз и навсегда. Так что им в любом случае была бы крышка, хотя они этого и не знали.

И все же, когда я вижу, что Честейн обратился в камень, что все они обратились в камень, у меня становится тяжело на сердце, чего я не ожидала.

Потому что теперь именно я должна сделать так, чтобы они не остались запертыми в камне. Чтобы они не лишились своего единственного шанса на жизнь. Та жизнь, которую я у них отняла, не была нормальной, но это было хоть что-то. И теперь, когда я гляжу на них, жизнь, замороженная во времени, уже не кажется такой уж плохой.

Для горгульи превращение в камень естественно, но оказаться запертой в камне навечно… нет, ничего естественного в этом нет. А если мы не сможем победить в Испытаниях, случится именно это. И даже хуже, это будет означать гибель всех моих друзей.

От этой мысли меня охватывает паника. Мое сердце начинает биться слишком быстро, руки дрожат, и я забываю, как надо дышать. Я заставляю свои легкие вспомнить, как это делается, и медленно, неуверенно втягиваю в себя воздух. Задерживаю его, затем медленно выдыхаю. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Вдох, выдох. А затем я начинаю складывать в уме цифры. Четыре плюс четыре равно восемь…

Когда я дохожу до двухсот пятидесяти шести, рев крови в моих ушах прекращается, сердце перестает неистово колотиться. Паника отступает, но не уходит полностью, и, как мне кажется, не уйдет, пока я не найду способ освободить Армию горгулий, однако теперь она хотя бы больше не мешает мне думать.

И, размышляя, я дрожащими руками снимаю кольцо с Божественным камнем с пальца Честейна.

Едва я касаюсь его, меня охватывает такое ощущение силы, какого я не испытывала никогда. Когда Алистер отдал мне Корону, я не почувствовала ничего – только небольшое жжение и зуд в ладони. Это не идет ни в какое сравнение с тем всепоглощающим жаром, с тем ошеломительным накалом, которые я ощущаю теперь. Мне кажется, что я держу в ладони солнце.

Я переворачиваю кольцо и вглядываюсь в ярко-оранжевую глубину Божественного камня. Как же я отдам его Сайрусу? Этот ублюдок одержим властью – одержим обладанием ею. Как же я могу отдать этому типу то, что подарит ему такую власть, о которой он мог только мечтать.

Я не могу этого сделать.

Но должна.

Можно ли вообще верить, что он исполнит наш уговор? Что будет, если я отдам ему этот Камень, а он не освободит тех, кого захватил в Кэтмире? Что, если в нашем магическом соглашении есть какая-то лазейка, которой я не заметила? Как же мы тогда остановим его?

Будет ли у нас вообще такой шанс?

Не знаю. У меня нет простого ответа… кроме одного.

Если мы не отдадим Сайрусу этот Камень, если мы кинем его, он убьет всех, кого захватил в Кэтмире. Или хуже того, замучает их, выкачает из них всю магическую силу и оставит умирать.

Когда я думаю о дяде Финне и тете Ровене, о Гвен и брате Дауда Амире и обо всех тех, с кем я вместе училась, то понимаю, что тут может быть только один ответ.

Породит ли это проблемы? Да. Опасно ли это? Опасно, и еще как. Есть ли гарантия, что это сработает? Никакой. Но это единственный возможный путь – иначе я просто не смогу жить в мире с самой собой, не смогу смотреть на себя в зеркало.

Нам придется отдать это кольцо Сайрусу. Что случится потом? Этого никто не знает, но я не могу допустить, чтобы мои друзья и моя семья умерли той смертью, которую он им уготовил. Не могу не воспользоваться шансом их спасти.

В том числе поэтому мы не можем потерпеть неудачу в Испытаниях. Мы должны победить, должны получить этот эликсир, освободить Армию горгулий и обезвредить Сайруса. Только так мы сможем остановить его и спасти всех.

Другого пути нет.

– Неужели мы так и оставим их здесь? – тихо спрашивает Мэйси. Она стоит рядом с Артелией, которая в камне выглядит так же царственно, как при жизни. Ее подбородок гордо вздернут, тело готово к бою.

– Думаю, нам придется это сделать, – отвечаю я. Рядом нет замка, в котором их можно бы было спрятать, только развалины и рассыпанные камни.

– По-моему, это неправильно, – говорит Флинт, и на сей раз в его голосе нет злости, а есть только печаль.

– Тут все неправильно, – отзывается Джексон. – И уже очень давно.

Флинт устремляет на него долгий взгляд, и впервые за последние дни я вижу в его глазах что-то помимо ярости.

Мы должны доверять друг другу, только так мы сможем выбраться из этой каши. Это то, чего нет у Сайруса. Он правит с помощью страха, с помощью грубой силы, и поэтому ему никогда не понять, каково это – чувствовать, что ты не один.

Мы едины. Пусть даже сейчас со стороны может показаться, что это не так, ведь мы разошлись по развалинам плаца, но больше мы не откажемся от нашего единства, всему есть предел.

Я встречаюсь взглядом с Хадсоном и вижу в его синих глазах что-то такое, чего в них не было уже несколько дней. Решимость. И надежду.

Надежду на то, что мы все преодолеем.

Надежду на то, что мы сумеем победить.

Надежду на то, что после нашей победы жизнь станет лучше. Как и мы сами.

Я улыбаюсь ему, чтобы увидеть его ответную улыбку. Нам нужно пройти долгий путь, чтобы расставить все по своим местам – и в том, что касается мира в целом, и в том, что касается нас самих, – и, возможно, мы сможем сделать это как единая команда и не разойтись по углам, пытаясь выжить поодиночке.

Возможно, мы все выйдем из этой передряги целыми и невредимыми.

– Итак. – Иден откашливается, и ее взгляд падает на Иззи. – Что теперь? Ты разморозишь нас и волшебным образом перенесешь нас обратно, ко Двору вампиров? Мы все еще остаемся замороженными статуями там?

Это хороший вопрос. Оглядевшись по сторонам и посмотрев на развалины Двора горгулий, находящиеся в наших временных рамках, я понимаю, что имел в виду Джикан, говоря о перенесения изменения нашего «где» внутри «когда».

– Не знаю, как он это сделал, но, должно быть, он перенес наши замороженные «я» из башни Сайруса сюда. Как сказал бы он сам, он как-никак Бог времени. Надо думать, на свете есть очень немного такого, чего он не может сделать.

– К сожалению, мы больше не находимся внутри Двора вампиров. Джикан перенес нас. – Я вздыхаю.

Иден кивает.

– Значит, мы полетим, да? – спрашивает она. – А раз так, то могу ли я попросить тебя на время полета заморозить Изадору? Думаю, из нее вышел бы неплохой шильдик.

– О, полагаю, мы могли бы найти более быстрый способ попасть ко Двору вампиров. – Этот голос, говорящий с новоорлеанским акцентом, раздается из ниоткуда. – Хотя должен сказать, что хороший шильдик мне очень даже по вкусу.

Я радостно взвизгиваю, когда воздух вокруг нас начинает переливаться и искрить. Потому что я узнала бы этот голос везде.

– Реми! – кричу я, когда ведьмак, к которому я привязалась в нашей тюремной камере, появляется в середине того, что осталось от тренировочного круга Двора горгулий, и на его красивом лице сияет широкая улыбка.

Несколько секунд – и рядом с ним в таком же переливчатом сиянии появляется Колдер.

– Хотя я не имею ничего против того, чтобы оседлать дракона, – говорит она, строя глазки Флинту, – я бы предпочла сделать это в более интимной обстановке. К тому же, – добавляет она, небрежно пожав плечами, отчего Иден настораживается, – я только что сделала укладку, и ветер бы ее растрепал.

Глава 101. Колдовство и расцвечивание

– Что вы тут делаете? – спрашиваю я и крепко обнимаю могучее тело Реми, глядя на его косматые темные волосы и вглядываясь в его зеленые глаза. У меня такое чувство, будто я не видела его год, хотя я знаю, что с нашей последней встречи прошло не больше недели.

Он обнимает меня так же крепко, затем отстраняется и подмигивает мне.

– Я же говорил тебе, что мы еще встретимся, ma chère[11].

Хадсон закатывает глаза и придвигается ко мне, что вызвало бы у меня смех, если бы мне только что не пришлось наблюдать, как вся моя армия обратилась в камень. Но он все-таки протягивает Реми руку.

– Рад видеть тебя, хотя я и не понимаю, почему ты здесь.

Я наступаю Хадсону на ногу и шиплю:

– Фу, как грубо.

Но Реми только смеется.

– Приятно видеть, что некоторые вещи не меняются.

– Но кое-что изменилось, да? – Он поворачивается к Флинту, и лицо его искажает гримаса. – Мне жаль, что ты потерял своего партнера. И свою ногу.

Флинт уставляется на него с таким видом, будто не знает, что на это сказать. И, возможно, он и впрямь не знает. Никто при Дворе горгулий не упоминал о его ноге, и наши друзья тоже избегают говорить о ней. В конечном итоге он просто бормочет:

– Спасибо, – и опускает голову.

– А мне нравится твоя новая нога, – говорит Колдер, заключив его в объятия, благоухающие жасмином и ванилью. – К тому же перед нашим свиданием мы можем ее расцветить.

– Свиданием? – спрашивает Флинт.

– Расцветить? – повторяет Иден, и видно, что она изо всех сил сдерживает смех.

– Как только Реми увидел, что произошло, я сразу купила клеевой пистолет и ведерко полудрагоценных камней, – поясняет Колдер, захлопав в ладоши, как маленькая девочка. – Мне не терпится увидеть твою ногу, когда мы ее расцветим.

– Тогда само собой, – насмешливо вворачивает Джексон. – Да начнется расцвечивание.

– Твоя нога будет такой красивой. Не такой красивой, как я, но… – Она пожимает плечами, как бы говоря: «Разве что-нибудь может быть таким же красивым, как я?» — В этом она права, ведь эта мантикора, пожалуй, самый красивый человек из всех, кого я когда-либо видела. А это немало, если учесть, с каким красавцем я сопряжена.

– Расскажи ему о свидании, которое ты запланировала, – говорит Реми своим самым невинным тоном, и я напрягаюсь, готовясь к тому, что Флинт сейчас взорвется.

– Я раздобыла нам билеты на места в переднем ряду на концерт группы BTS, когда они приедут в Нью-Йорк. Мы прекрасно проведем время. Я даже купила нам всем одинаковые футболки с надписью «Butter»[12].

– А они расцвечены? – чуть слышно, и ни к кому не обращаясь, бормочет Иден, и Мэйси смеется.

Однако Колдер слышит ее.

– Разумеется, нет. Это отвлекло бы внимание от ноги Флинта.

– Этого никак нельзя допустить, – без тени улыбки изрекает Джексон.

На сей раз его сарказм, видимо, все же доходит до Колдер, поскольку она поворачивается к Джексону, прищурив глаза, но тут же раскрывает их вновь, когда видит его.

– Привет, – говорит она, наматывая локон на палец. – Как у тебя дела?

Она явно включила свой сексапил на полную – и Джексон выглядит немного ошарашенным и, похоже, чувствует себя не в своей тарелке.

У Дауда такой вид, будто еще немного, и он завоет на луну, а Иден и Мэйси, кажется, пребывают в таком же восторге от Колдер, как и тогда, когда встретились с ней в первый раз. Что немудрено, ведь она представляет собой силу, с которой нельзя не считаться.

– Как у меня дела? Да вот, спешу, – отвечает Джексон, глядя на меня так, будто он хочет, чтобы я наконец сдвинула дело с мертвой точки.

– Не сомневаюсь, – тихо бормочет Флинт.

Загорелое лицо Джексона краснеет, и я уже начинаю думать, что подколки Флинта наконец вывели его из себя. Но в конце концов он только сжимает зубы и смотрит в пространство. Флинт, конечно же, делает то же самое, только смотрит в другую сторону, что просто смешно.

Я опять поворачиваюсь к Реми, который наблюдает за всем этим с ухмылкой человека, который смотрит кинодраму… и который может видеть будущее.

Я строю ему рожу, но он только подмигивает мне. Хадсон при виде этого так резко закатывает глаза, что я бы не удивилась, если бы это было больно.

– Ты так и не ответил на мой вопрос, – говорю я ему, пока Флинт и Джексон продолжают цапаться у нас за спиной. – Зачем вы явились сюда?

– Я понадоблюсь тебе для того, что вам предстоит. А Колдер настояла на том, чтобы присоединиться ко мне. – Он кивком показывает на Колдер.

– И вы вот так просто взяли и пришли? – спрашиваю я, и удивившись, и не удивившись. – Но ты же понимаешь, что это будет опасно, верно?

– Ну и что с того? Мне что, надо из-за этого предоставить вам разбираться одним? – Он быстро вскидывает брови. – Дружба работает не так – я уверен, что что-то в этом духе мне как-то сказала одна симпатичная девушка с каштановыми волосами.

– Да, а пара этой симпатичной девушки перестроит не только твой график, но и кое-что еще, если ты не уймешься, – спокойно роняет Хадсон.

Реми напускает на себя оскорбленный вид, но озорной блеск в его глазах говорит, что он получает удовольствие от этой перепалки. Разумеется, веселые искорки в глазах Хадсона свидетельствуют о том, что это взаимно. Я качаю головой – даже если я доживу до тысячи лет, то и тогда не пойму природы подобных пикировок, которые, похоже, нравятся стольким мужчинам.

Иззи гадливо хмыкает.

– Может, в придачу ко всей этой приторной сладости вам нужны еще и взбитые сливки с вишенкой наверху, или вы уже закончили?

Реми бросает на нее взгляд, затем присматривается повнимательнее и замирает.

Я недоуменно гляжу на Хадсона, но он только пожимает плечами, а Реми и Иззи продолжают смотреть друг на друга еще несколько секунд.

В конце концов Иззи ощеривается и отводит взгляд, а Реми продолжает наблюдать за ней, прищурив глаза. Это так злит ее, что она достает кинжал и начинает чистить им ногти с таким видом, будто делать это с помощью клинка, острого, как бритва, самая естественная вещь на свете.

– Как вы думаете, что произойдет, когда мы отдадим Сайрусу этот Камень? – спрашивает Флинт, обращаясь ко всем нам. – Должно быть, что-то очень плохое, раз Реми решил прийти нам на помощь.

– Я еще этого не видел, – отвечает Реми. – Просто у меня было чувство, что мне надо явиться сюда, вот я и явился.

Иззи фыркает, качает головой, затем начинает чистить ногти на другой руке.

– Полагаю, это значит, что Сайрус кинет нас, вам так не кажется? – говорю я, глядя то на Джексона, то на Хадсона. После Иззи, которая сейчас явно не испытывает энтузиазма, они знают своего отца лучше всего.

– Думаю, в этом можно не сомневаться, – замечает Джексон.

– И это еще слабо сказано. – Хадсон невесело смеется.

– Я так и думала с самого начала, – говорю я. – И потому у меня, кажется, есть примерный план.

– Расскажи, – просит Мэйси.

– Думаю, мне надо попытаться заморозить его, а затем… – начинаю я, начисто забыв, что Иззи заодно с дьяволом.

– Это что, твой ответ на все? – Голос Иззи сочится сарказмом. – Заморозка? А что будет, если кто-то не заморозится?

– Такого еще не бывало, – напоминает ей Мэйси.

– Вообще-то дерьмо случается, когда меньше всего этого ждешь.

– А иногда люди просто идут к цели и достигают ее. – Реми щурит глаза. – А как насчет тебя самой?

– Думаю, это зависит от того, будешь ли ты и дальше задавать глупые вопросы, – со злостью парирует она.

Он не отвечает, только пристально смотрит ей в глаза, пока она не отворачивается, недовольно хмыкнув.

– Что мы будем делать, если она начнет создавать проблемы? – тихо спрашивает Джексон. – Она будет слишком опасна на стороне Сайруса, если он решит нас поиметь.

– Не беспокойся об этом, – секунду помолчав, отвечает Реми. – Я сумею справиться с ней.

– Только попробуй, – рычит Иззи.

Реми лукаво улыбается.

– Почему бы тебе не подойти сюда, ma chère? И мы посмотрим, что можно с этим сделать.

В ответ она кидает кинжал, и он пролетает в нескольких миллиметрах от его щеки.

Глава 102. На честном слове и на одном кольце

Реми даже бровью не ведет, а просто машет рукой, закручивает кинжал в полете и направляет его к Колдер, которая ловит его.

– О-о, какая прелесть, – мурлычет она и кладет его в свою огромную дизайнерскую сумку. – Спасибо.

– Он мой, – говорит Иззи, перенесшись к ней и протянув руку к ее сумке.

Колдер моментально меняет обличье, из ее горла вырывается низкий рык, а на пальцах вырастают загнутые когти. Изадора удивленно отшатывается еще до того, как Колдер замахивается на нее.

Пара секунд, и когти исчезают, а Колдер снова становится улыбчивой, как всегда.

– В следующий раз не разбрасывай свои вещи, если ты хочешь их сохранить, – говорит она Иззи, которая смотрит то на Колдер, то на Реми, как будто не знает, кого ей изувечить первым.

Реми подмигивает ей. Затем поворачивается ко мне и показывает кивком на кольцо, которое я надела на палец.

– Это Божественный камень?

– Да. – Я поднимаю руку и показываю его ему.

– Я думал, он окажется больше.

– Ага, я понимаю, о чем ты, – замечает Иден.

Реми фыркает.

– Как мило.

Он берет мою руку, чтобы рассмотреть кольцо, но тут его взгляд перемещается на Иззи. Сначала мне кажется, что это потому, что он опасается – и не без оснований, – что ее следующий кинжал не пролетит мимо, а вонзится в него. Но нет, дело в чем-то другом, и, когда это происходит в четвертый раз, в моем мозгу что-то щелкает, и меня осеняет.

– Что ж, это интересно, – говорю я ему, оправившись от удивления.

– Не так интересно, как та каша, которую вы заварили, – отзывается он.

– А ты не мог поменять тему разговора более естественно? – спрашиваю я.

– Ух ты. Не слишком ли критично ты настроена?

– Да уж, ты совершенно прав, – роняет Джексон.

– Эй! – Я сердито смотрю на него. – Это еще о чем?

– Просто я что вижу, о том и пою, – прикалывается он.

– Ну, тогда, возможно, тебе нужны очки.

Хадсон фыркает, Мэйси и Иден тоже. Даже на лице Флинта появляется чуть заметная улыбка, и это так радует меня, что я ломаю голову, пытаясь придумать, как еще можно подколоть Джексона. Если для того, чтобы почувствовать себя самим собой хотя бы на несколько секунд, Флинту нужен шутливый стёб, то я обеими руками за то, чтобы дать ему этот стёб.

Но Иззи, похоже, нет до этого дела. Она прерывает наш обмен шутками, прорычав:

– Какой бы волнительной ни была эта встреча друзей, мой отец очень ждет это кольцо. Вы, конечно, можете помешкать и посмотреть, что произойдет. Но на вашем месте я бы не стала этого делать.

– Для этого и существуют порталы, – отзывается Реми. – Мы можем попасть ко Двору вампиров меньше, чем за минуту, ma chère.

– Нет, не можем, – почти одновременно с ним говорит она, и занятно слушать, как ее культурный британский выговор смешивается с его ленивым тягучим каджунским[13] говором. – Никаких порталов. Мы полетим.

Он поднимает бровь.

– Мне казалось, что ты опасалась, что мы станем мешкать, действовать недостаточно быстро.

– Мне нужно, чтобы все было не только быстро, но и правильно, – возражает она.

– В самом деле? – Его брови взлетают вверх, и на его лице снова появляется лукавая улыбка. – Я это запомню.

Она закатывает глаза и гадливо крякает.

– Я ни за что не позволю тебе открыть портал внутри Двора вампиров. Я не знаю тебя. Ты можешь сделать так, чтобы я очутилась в пустыне, а не в моей удобной кровати, а мне это ни к чему.

– Как бы меня ни привлекала картина твоей жизни среди бедуинов, – отвечает он, – я сделаю так, чтобы портал доставил нас именно туда, куда нам надо. Что же касается твоего неумения доверять людям… то тебе, вероятно, нужно поработать над этим. Знаешь, не все хотят убить или трахнуть тебя.

Он опять озорно улыбается, словно бросая ей вызов. Поначалу мне кажется, что голова Иззи может взорваться – в самом деле взорваться.

Обычно, злясь, она щурит глаза или плотно сжимает губы, но сейчас ее лицо покраснело, глаза сузились до щелочек, и я почти уверена, что из ее ушей идет дым. Она в ярости, и я опасаюсь за жизнь Реми.

Должно быть, Хадсон думает о том же, поскольку, когда я выхожу вперед, чтобы заслонить Реми, сам он заслоняет меня. Теперь ей придется пробиться сквозь нас обоих, чтобы добраться до него.

Нет, я не говорю, что она этого не сделает, но мы по крайней мере затормозим кровопролитие и убийство.

Но в конце концов она только складывает руки на груди и надменно смотрит на него.

– Никакого портала не будет.

– И ты думаешь, что можешь остановить меня, ma chère? – спрашивает он.

– Чувак, она способна выкачивать из людей души, – сообщает Флинт, затем вполголоса добавляет: – На твоем месте я бы не связывался с ней.

Реми смеется, искренне, громко, и говорит:

– Желаю удачи. Попробуй украсть мою магическую силу, если тебе неймется.

Он отворачивается от нее, быстро чертит в воздухе петлю, и на ее месте тут же начинает образовываться портал. Не успеваю я моргнуть, как Иззи переносится к нему, и я ахаю, когда она, подняв руку, сжимает ее в кулак, как делал Хадсон, уничтожая армию скелетов – надо полагать, для того, чтобы вынуть из Реми душу.

Но Реми только усмехается.

– Что ж, это будет занятно.

Иззи таращится на него – как и мы все, – но он просто бросает на нее взгляд, будто говорящий: «И это все, на что ты способна?» — и молчит.

– Это потрясающе! – восклицает Мэйси. – У меня обычно уходит несколько минут на то, чтобы создать портал. А ты просто рисуешь в воздухе круг – и все! Портал готов.

Она охвачена восторгом и потрясена, и я ее понимаю. Первые пару дней, которые я провела в одной тюремной камере с Реми, я чувствовала себя точно так же – мне не верилось, что он настоящий.

– Как ты?.. Как тебе удалось?.. – лепечет Иззи, и должна признать, что мне приятно, что она в кои-то веки не может подобрать слова.

– Я завтракал в трехстах ярдах от четырех тысяч заключенных, натренированных на то, чтобы убить меня, так что не надо думать, что ты можешь прийти, махнуть кулаком и чего-то от меня добиться. – Его тон сейчас куда серьезнее, чем когда-либо, взгляд стал отсутствующим, и я вдруг вспоминаю, какой беспомощной чувствовала себя в той тюрьме. Какими беспомощными чувствовали себя тогда мы оба. Неудивительно, что теперь он воспринимает угрозу Иззи всерьез.

– Погоди, – говорит Флинт. – Это же цитата из фильма «Несколько хороших парней», да?

Серьезность на лице Реми вмиг сменяется выражением чистой радости.

– Ты смотрел его? Правда классный фильм?

Колдер закатывает глаза.

– Ну вот, приплыли. Он обожает это кино.

– Да, это потрясный фильм! – Флинт широко улыбается. – Аарон Соркин[14]. Лучшие диалоги на свете.

– «Вы хотите, чтобы я охранял эту стену; вам нужно, чтобы я охранял эту стену», – добавляет Реми, очень похоже изображая Джека Николсона, и забивается с Флинтом. – Мы с тобой точно устроим киновечер, как только разберемся с проблемкой, которую создал Сайрус. Ты согласен?

– Однозначно, – отвечает Флинт, и нельзя не заметить, как пристально Джексон смотрит на широкую дурашливую улыбку на лице нашего друга, ту улыбку, которую мы не видели у него с тех самых пор, как погиб Лука.

– Кто такой Аарон Соркин? – спрашивает Иззи, и мы все поворачиваемся и в изумлении уставляемся на нее. – Впрочем, неважно. Я убью и его, если он станет мне мешать.

И мы все разражаемся смехом. Все кроме Реми, который задумчиво смотрит на нее, и Колдер, которая перестала картинно трясти своими волосами и глядит на Иззи так, будто та представляет собой часть какого-то научного эксперимента.

Однако, когда наш смех стихает, Колдер заявляет:

– Ты мне нравишься. Мы с тобой станем лучшими подругами.

Это опять вызывает у нас смех. На сей раз смеется даже Реми.

В конце концов смех затихает, и Реми поворачивается к Иззи.

– Не расстраивайся, ma chère. Ты сможешь поучаствовать в нашем киновечере.

– Эй, – начинает Флинт, – если ты приведешь на него ее, то я тоже приглашу еще одного участника.

Реми пожимает плечами.

– Как я всегда говорил, в тесноте да не в обиде.

– Надеюсь, что это не одна из твоих плоских тюремных шуток, – говорит Хадсон, и Флинт стонет.

– Чувак, нет. Просто нет и точка, – отзывается Флинт, но на его лице играет широкая улыбка. И опять Джексон не сводит с него глаз. Позднее мы однозначно поговорим об этом, но сначала…

– Позволь полюбопытствовать, почему на тебя не действует магия Иззи? – спрашиваю я Реми.

Реми смотрит Иззи в глаза, и я вижу, что она хочет отвести взгляд, хочет сделать вид, будто ей плевать, но на самом деле ей тоже не терпится узнать почему. Вероятно, для того, чтобы избавиться от того, что ей мешает, и все-таки выкачать из него душу, ведь она так чертовски кровожадна.

Наконец он подмигивает ей и говорит:

– Да, надо отдать ей должное, у нее есть немалый талант. Но у меня один раз уже крали мою магическую силу. Так что теперь нужно нечто большее, чем какое-то полубожество, чтобы забрать ее у меня вновь.

– Полубожество? – повторяет Джексон, и мы все отшатываемся в изумлении. Он переводит взгляд на свою сестру, как будто ожидает, что у нее на лбу появится светящаяся стрелка, указывающая вниз. – Как это возможно?

Иззи только пожимает плечами, затем выхватывает из-за пояса еще один нож и снова начинает чистить ногти.

Это явно оборонительный жест, и, пока я пытаюсь уложить в голове то, что сказал Реми, в разговор вступает Дауд.

– Погодите. Изадора что, полубожество?

– А вы не знали? – На лице Реми на миг отражается чувство вины, и он поворачивается к ней. – Прости. Я больше ничего не скажу. Это твой секрет, и только тебе решать, объяснять им что-то или нет.

– Что все это значит? – спрашивает Джексон, глядя то на Иззи, то на Реми. – Кто твоя…

– Не твое собачье дело! – вскипает Иззи. – Отвали, пока я не отрезала тебе язык.

У него делается такой вид, что я с трудом удерживаюсь от смеха. Иззи ужасна, но какая-та часть меня восхищается ею. Мне самой бывает трудно определить, где заканчивается моя ответственность и где начинается ответственность других, а она вообще не заморачивается насчет границ, просто огораживает себя колючей проволокой и минными полями.

– Есть еще что-нибудь, что нам надо сделать до того, как мы начнем выдвигаться? – спрашивает меня Реми. Он пристально смотрит на меня, как будто уже знает ответ, и должна сказать, что есть что-то успокаивающее и одновременно досадное в том, чтобы иметь друга, который знает, что ты сделаешь, еще до того, как ты это делаешь.

– Да, – тихо говорю я.

Я снимаю с пальца кольцо с Божественным камнем, затем подхожу к Иззи и – под потрясенными взглядами моих друзей – протягиваю его ей.

Но потрясены не только они.

– Что ты делаешь? – спрашивает она, отшатнувшись от Божественного камня. – Зачем ты отдаешь мне его?

На ее лице написан такой ужас, что я едва не разражаюсь смехом, но в конце концов все же удерживаюсь.

– Ты же понимаешь, что это кольцо обладает достаточной силой, чтобы освободить тебя от Сайруса, не так ли?

– Перестань, – резко бросает она.

– Зачем ты сказала ей это? – спрашивает Флинт, и в его голосе звучит ярость. Правда, в последние дни он почти всегда охвачен яростью – если, разумеется, речь не идет о киновечере с участием Реми.

– Потому что она достойна знать, что я не стану ее осуждать, если она отдаст кольцо Сайрусу, – говорю я, пристально глядя в темно-синие глаза Иззи.

– Почему ты решила, что мне не все равно, что ты думаешь? – рычит она, надев кольцо на палец, и по ее телу пробегает дрожь. – Ты совсем меня не знаешь.

– Потому что ты отдашь это кольцо своему отцу, чтобы освободить ребят из Кэтмира – и потом пожалеешь об этом, будешь задаваться вопросом о том, что было бы, если бы ты этого не сделала, и станешь винить себя.

Ее смех холоден, как лед.

– У тебя бред, если ты воображаешь, будто мне есть дело до освобождения этих учеников.

– О, я знаю, что тебе на них плевать. Но ты не используешь это кольцо, чтобы освободиться самой, – говорю я. И да, я знаю, что мне, наверное, следовало бы остановиться, знаю, что еще немного, и я врежусь в одно из этих ее заграждений из колючей проволоки, но мне все равно. Думаю, ей надо это услышать. Как и всем остальным.

Особенно это надо услышать Реми, если то, о чем я думаю, правда. Но он, похоже, почти не слушает нас.

Но надо попытаться, и я продолжаю:

– Ты отдашь это кольцо своему отцу, потому что, думаю, он манипулирует тобой и наказывает тебя за неспособность доказать ему твою ценность всю твою жизнь. Ты еще не готова к надежде.

В глазах Иззи мелькает страх, но это длится всего лишь секунду, после чего он исчезает, и его место занимает ярость.

– Ты ничего не знаешь обо мне.

– Может, и так, – соглашаюсь я. – Но дело вот в чем – если его отдам ему я, то он сочтет, что ему удалось заставить меня подчиниться его капризам. Это лишено смысла. Но, если его доставишь ему ты, то завоюешь его уважение и, возможно, поймешь, что оно тебе не нужно и никогда не было нужно. Ты сила, Иззи, и, если Реми прав, намного более могучая, чем Сайрус, пока у него нет этого кольца. Так что если ты захочешь, то сможешь сделать иной выбор.

Ее руки дрожат, и я почти уверена, что сейчас она схватится за нож, чтобы заставить меня замолчать навсегда, но я должна закончить. Если то, что мне сказал о ней Хадсон, правда, то она достойна узнать, что кто-то ее понимает.

– Но я хочу, чтобы ты знала – я понимаю, почему ты не уйдешь от него, почему ты отдашь кольцо этому монстру и останешься с ним. Это не твоя вина. На твоем месте любой поступил бы так же. – Я вздыхаю, смотрю на Хадсона и Джексона и опять поворачиваюсь к ней. – Но думаю, когда-нибудь ты захочешь уйти. И я просто хочу, чтобы ты знала – я тебе помогу. Как и твои братья.

Джексон издает какой-то звук, но Колдер и Мэйси цыкают на него.

– Зачем ты так со мной? – спрашивает Иззи, и ее голос дрожит, чего с ней еще не бывало.

– Затем, что кто-то должен признать, что Сайрус держит тебя в своей паутине, как он держит в ней и нас, и ты не можешь вырваться из нее, – отвечаю я. Затем, понимая, что дальше давить нельзя, делаю шаг назад и беру Реми под руку. – Ну как, ты готов познакомиться с самым самовлюбленным существом на земле?

Он смеется.

– Кто бы мог подумать, что на свете есть кто-то, способный составить Колдер конкуренцию?

Но Колдер только закатывает глаза и распушает свои волосы.

– Зависть так некрасива.

– Как и тщеславие, – огрызается Иззи.

– Да, кстати, – мурлычет Колдер, – мне нужен новый туалетный столик. С зеркалом с подсветкой. Реми?

– Я куплю тебе такой столик, как только мы разберемся с этим делом, лады? – со смехом обещает он.

– Отлично! – Она хрустит костяшками пальцев. – Ну и где этот вампир, которому надо оторвать яйца? Дома у меня есть большая жаровня, которую я как раз хотела опробовать.

Все хохочут, потому что как можно не смеяться, когда Колдер предстает во всей своей красе?

Когда мы подходим к порталу, который Реми все это время держал открытым, притом без малейших усилий, я вижу, что Дауд наконец вышел из транса, в котором он пребывал с момента появления Колдер.

Теперь в глазах этого тихого, серьезного человековолка сияет мечтательный, восторженный свет, и на это точно стоит посмотреть.

– Ты готова? – спрашивает Хадсон, подойдя ко мне.

– Вполне, – отвечаю я, взяв его за руку.

– Хорошо. – Реми, стоящий с другой стороны от меня, широко улыбается. – Тогда поехали.

И мы трое первыми входим в портал.

Глава 103. Невкусная заморозка

А я-то считала, что классные порталы получаются у Мэйси.

Но если ее порталы – это «БМВ», то порталы Реми – это «Мазератти». Быстрый, элегантный, с ярким калейдоскопом огней, кружащихся вокруг, его портал переносит нас прямиком ко Двору вампиров. Нет ни ощущения падения, ни ощущения вытяжения или давления, нет боли. Просто пара быстрых шагов, и мы оказываемся там, где нам и надо было очутиться, хотя я предпочла бы перенестись куда-то еще, а не в эту темницу.

Насколько я могу судить, все ученики по-прежнему находятся здесь, и я вздыхаю с облегчением – значит, Сайрус выполнил свою часть сделки и не причинил им вреда. Мекай, Рафаэль и Байрон сразу же бросаются к Джексону и одновременно обнимают его.

– Как же здорово увидеть тебя вновь, – восклицает Мекай, хлопнув Джексона по спине.

– Дайте мне секунду, и я создам портал, который мигом перенесет нас отсюда, – говорит Реми.

– Как это у тебя получается использовать магию в этой темнице? – спрашивает Иззи, и в ее тоне я впервые слышу нечто похожее на восхищение.

Он поворачивается к ней и подмигивает.

– Думаю, у меня тоже могут быть секреты, ma chère.

С лестницы, ведущей в темницу, доносятся тяжелые шаги, и я не успеваю услышать ее ответ, поскольку перед дверью камеры появляется Сайрус.

– Вы добыли его? – спрашивает он, и в его голосе нет ни следа сдержанности или холода, а только чистая, ничем не замутненная алчность.

– Разве я была бы здесь, если бы мы его не добыли? – спрашивает Иззи.

– Покажи мне его! – требует он с бешеным пылом, звучащим в каждом слоге, жестом приказав стражнику открыть дверь камеры, чтобы она могла выйти.

Иззи неторопливо выходит, поднимает кольцо с оранжевым камнем, и Сайрус кудахчет – да-да, кудахчет, – затем выхватывает кольцо из ее руки и уставляется на него, как Смеагол во «Властелине колец». Честное слово, я бы не удивилась, если бы он, как Смеагол, назвал его своей прелестью и принялся гладить. Мое сердце сжимается, когда я вижу в его руке этот магический предмет, способный сделать его еще более могущественным врагом, но я стискиваю зубы и опять говорю себя, что у меня не было другого выбора.

– Когда ваши статуи исчезли из башни, это нисколько не обеспокоило меня, – говорит он нам, не отрывая глаз от кольца. – Я знал, что ты вернешься с тем, что я хотел получить, Изадора. – Он продолжает смотреть на кольцо с таким сладострастием, что не видит, как от его похвалы чуть заметно расправляются ее плечи, как она вздергивает подбородок. Но когда он добавляет: – Ну, еще бы ты не принесла мне его. Тебе же известно, что произошло бы, если бы ты этого не сделала, – то все понимают, что это был отнюдь не комплимент и это никого не удивляет.

Никого, кроме Иззи, у которой опускаются плечи, но она маскирует это, прислоняясь спиной к стене и выхватив из-за пояса кинжал, которым она принимается чистить ногти.

– Я стараюсь, отец.

Когда дверь открывается, мы быстро выходим из камеры: Джексон, Хадсон, Мэйси, Иден и Дауд, а также Реми и Колдер. Но когда за ними пытаются последовать члены Ордена, Сайрус машет рукой, и стражники захлопывают дверь.

– А ты ничего не забыл? – спрашивает Хадсон, подняв брови.

Сайрус не отвечает, и это жутко. За последние месяцы я видела его в разных настроениях – гневном, ехидном, решительном, хвастливом, раздраженном, – но таким я еще не видела его никогда.

Я никогда не видела на его лице такой одержимости кем-то или чем-то – даже когда речь шла обо мне самой, а ведь он по-настоящему ненавидит меня.

Когда проходит полминуты, а он так и не отвечает, я влезаю в разговор.

– Вы забыли учеников и учителей. Вы пообещали освободить их, и мы не уйдем без них.

Он отрывает взгляд от кольца и уставляется на меня.

– Это мой Двор, – изрекает он тоном, не терпящим возражений. – Это мой дом. Вы уйдете отсюда, когда я вам скажу, и забудете то, что я прикажу вам забыть. И теперь я приказываю вам забыть об этих учениках и убраться отсюда вон. Пока я не передумал вас выпускать.

– Но у нас же уговор, – говорю я и показываю на тату на моем предплечье.

– Да, и ты не выполнила свою часть уговора. Кольцо мне принесла Иззи, а не ты.

У меня обрывается сердце, я скольжу взглядом по лицам моих друзей и отмечаю про себя, что потом надо будет попросить Хадсона объяснить мне все возможные уровни магического договора. А сейчас мне хочется сделать одно – хлопнуть себя по голове. Как же я могла не заметить эту лазейку?

– Что ж, тогда у нас есть проблема, папа. – Хадсон выходит вперед. – Потому что без них мы не уйдем.

На лице Сайруса мелькает раздражение.

– Ну, тогда вы можете вернуться к ним в камеру. Это был ваш выбор.

Он поднимает руку, и стражники-вампиры, стоящие у задней стены, сдвигаются с места и идут к нам.

Он не дал Хадсону взять себя на слабо, а раз так, то у нас больше нет ни времени, ни вариантов. Мне надо подойти к нему достаточно близко, чтобы коснуться его и надеяться, что остальные смогут понять, как использовать то, что я сделаю, себе на пользу. По моей коже бегут мурашки, но Сайрус не оставил мне выбора.

Я смотрю на Хадсона и Реми, и очевидно, что они оба знают, о чем я думаю. Хадсон кивает, а Реми, подняв брови, показывает, чтобы я действовала.

– А вы ничего не забыли? – спрашиваю я, с каждым словом придвигаясь к нему все ближе.

– Моя дорогая Грейс, – хотя по его тону очевидно, что я ему отнюдь не дорога. – Ты уже дала мне все, что мне нужно. – Он надевает кольцо на палец, и я сразу же вижу, что он чувствует силу Божественного камня. Все его тело трепещет, его лицо освещает дьявольский восторг. Но сейчас его внимание полностью отвлечено.

Именно этого я ждала – возможности коснуться его. Я бросаю взгляд на Хадсона, убеждаюсь, что он готов разобраться со стражниками, и кладу ладонь на Сайруса в тот самый момент, когда Хадсон хватает ближайшего стражника. И одновременно касаюсь своей зеленой нити.

И Сайрус застывает. Но тут я с ужасом осознаю, что я, должно быть, коснулась еще и моей платиновой нити – они находятся слишком близко друг от друга – и заморозила во времени нас обоих, заморозила вместе.

Глава 104. О войне и обормотах

Право же, к этой зеленой нити должна прилагаться инструкция по применению, ведь мне совсем не хочется быть замороженной во времени вместе с этим уродом, Кто вообще может хотеть очутиться с ним рядом, не говоря уже о том, чтобы оказаться запертой в его сознании? Когда я выберусь отсюда, мне придется тысячу раз побрызгаться антисептиком, чтобы избавиться от этого мерзкого чувства.

Честно говоря, я удивлена тем, что он не орет на меня, не требует, чтобы я убралась из его головы. Он идет по просторной прихожей, отделанной черным мрамором в стиле, который, я думаю, был в моде где-то тысячу двести лет назад. На нем черные рейтузы, серые гетры, длинная черная туника с серебряной вышивкой на рукавах и подоле, черный кожаный пояс и такие же башмаки и серебристый плащ, застегнутый на левом плече.

Все его платье – и башмаки на ногах – выглядит безупречно, но от Сайруса я ничего иного и не ожидала. Даже в гуще боя он всегда выглядел безукоризненно.

Я понятия не имею, куда он идет – ясно, что мы внутри Двора вампиров, но он явно спешит куда-то, потому что шагает очень быстро. И мне приходится едва ли не бежать, чтобы не отставать от него. Когда мы наконец доходим до массивной деревянной двери, Сайрус распахивает ее и входит.

Это просторное помещение, похожее то ли на кабинет, то ли на зал заседаний, но, когда Сайрус подходит к огромному круглому столу, стоящему в центре, я понимаю, что это штаб. Столешница этого стола представляет собой инкрустированную карту, по которой разбросаны разноцветные фигурки. За столом сидит старик, вглядываясь в эту карту, а за его спиной, вытянувшись в струнку, стоят слуги.

Подойдя ближе, я обнаруживаю, что перед ним разложены списки сверхъестественных существ каждого вида по регионам с перечислением их слабостей и наилучших способов либо склонить их на свою сторону, либо устранить. Похоже, для Сайруса стремление к мировому господству не в новинку.

Когда дверь штаба закрывается за ним, он снимает свой плащ и роняет его на пол рядом с ближайшим диваном. Затем, засучив рукава, он подходит к столу.

С того места, где я стою, почти скрытая большим гобеленом и скульптурой, это похоже на очень детализированную настольную игру «Риск»… что чертовски беспокоит меня. Ведь за тысячу лет можно было устранить из планов по завоеванию мирового господства абсолютно все изъяны.

– Ну как, есть успехи? – спрашивает Сайрус, сев за стол напротив старика.

– Думаю, да. Если вы посмотрите вот сюда… – Взглянув на Сайруса, он запинается на полуслове. – Вы все еще встречаетесь с этой ведьмой, да? – Судя по тону, он имеет в виду секс.

– Откуда ты знаешь? – резко спрашивает Сайрус.

– У вас тут маленькое… – Я вижу, на что он показывает – на пятнышко красной краски для губ на краю воротника Сайруса.

– Да, но это последний раз, когда мне пришлось тратить на нее время. Я получил то, что хотел. И она начинает доставлять мне неудобства.

– Разве не все женщины таковы, ваше величество? – Улыбка старого вампира так же холодна и ехидна, как и улыбочки Сайруса.

– И не говори, – отвечает Сайрус, затем поворачивается к одному из слуг и рычит: – Передай моему камердинеру, чтобы он приготовил мою синюю тунику. И новый колет. Сегодня мы с королевой будем ужинать в торжественной обстановке.

Затем он снова поворачивается к карте и говорит:

– Я тут размышлял, Майлс. Если мы сосредоточим наши силы вот здесь, то сможем уничтожить этот оплот сопротивления раз и навсегда.

Я едва удерживаюсь от того, чтобы подойти к столу, чтобы разглядеть, куда он показывает, но мне начинает казаться, что он, возможно, вообще не может меня видеть. Возможно, дело в том, что я перенесла нас обоих в одно из его воспоминаний, и он не видит меня, потому что я не часть этого воспоминания?

На лице Майлса отражается удивление.

– Разве это не та деревня, которая принадлежит вашей жене? Как она к этому отнесется?

– Я могу справиться с королевой, – огрызается Сайрус.

– В самом деле? – спрашивает Майлс, и тут до меня доходит, насколько важен этот старик. Я не могу себе представить, чтобы Сайрус был готов терпеть такие сомнения и вопросы от тех, кто находится у него на службе. – Ведь вы знаете, какой она бывает, если вы расстраиваете ее.

Сайрус встает и наливает в кубок крови из графина, который берет с отделанного кожей комода, стоящего у стены.

– С Далилой будет все в порядке.

– Да ведь это не женщина, а бешеная собака, которая не была в порядке ни единого дня в своей жизни. – Майлс фыркает. – Я никогда не мог понять, почему вы женились на ней и смешали свою чистую кровь с ее кровью.

– Польза бывает даже от бешеных собак, – отвечает Сайрус и делает большой глоток крови.

– Вы же знаете, что она выпила всю кровь из целой группы жителей своей деревни. Это произошло незадолго до того, как ее отец продал ее вам. Она впала в буйство и за один вечер убила целую компанию местных мужиков. – Он качает головой. – Вот вам наглядный пример женщины, которая не знает, что такое контроль и где ее место.

– Знаешь что? – Сейчас улыбка Сайруса еще холоднее, чем все то, что я наблюдала у него прежде – а это немало. – Как раз это и привлекло меня в ней.

Майлс тоже наливает себе кубок крови, и на его лице отображается недоумение.

– Но разве вас не беспокоит, что она может точно так же наброситься и на вас? Ее же невозможно контролировать.

– Разумеется, ее можно контролировать. И неужели ты в самом деле думаешь, что я испугаюсь женщины? Или кого-то другого? – Он наклоняется и передвигает по карте пару фигурок, затем опять поворачивается к Майлсу. – Друг мой, тебе же известно, что собак разводят для разных целей?

– Конечно. Есть охотничьи собаки, есть собаки-компаньоны…

– А некоторые собаки просто злы, – подхватывает Сайрус. – Никто не захочет держать такую собаку в доме – такие псы создают слишком много проблем со слугами и с детьми. Но, если ты опасаешься, что на тебя нападут – если тебе надо защищаться, – то нет ничего лучше злобной собаки в твоем саду. Разве я не прав?

Меня поражает жестокость его слов. Как он может уподоблять свою жену бешеной собаке? Я не фанатка Далилы – ведь я знаю, что она сделала с Джексоном, что она позволила Сайрусу сделать с Хадсоном и Иззи, так что, на мой взгляд, она не что иное, как моральная уродка, настоящая дрянь.

Но чтобы Сайрус так говорил о ней? Ни одна женщина не заслуживает, чтобы ее муж говорил о ней подобные вещи, даже тысячу лет назад, когда к женщинам относились иначе. Это унижает человеческое достоинство. Это оскорбительно. Выходит, для него она злая собака, которую он держит в своем саду?

Секунду мне кажется, что меня сейчас вырвет.

Но если я начну блевать, то могу пропустить что-то важное. Что-то такое, что мне нужно узнать о Сайрусе и Далиле или о том, как исправить все это и освободить всех, кто был захвачен в Кэтмире, раз и навсегда.

Я сглатываю желчь, подступившую к горлу, и изо всех сил стараюсь запомнить весь этот разговор. Ведь раз перед своей заморозкой Сайрус неотрывно смотрел на Божественный камень, то он, должно быть, думал именно об этом моменте – не зря ведь он перенес нас в него, когда я дотронулась до своей нити полубожества. Этот момент важен для него, он играет какую-то роль в использовании Божественного камня, а значит, я должна все знать.

– Конечно, вы правы, – кивнув, соглашается Майлс.

– Спасибо. – Сайрус подносит кубок ко рту и на сей раз не опускает его, пока не выпивает все содержимое. Когда он наконец отрывает кубок от губ, кровь окрашивает их в неподобающий ярко-красный цвет, так что теперь он выглядит почти таким же съехавшим с катушек, какой, по его мнению, является Далила.

Он берет с буфета тряпицу и вытирает рот. При этом он не торопится, будто приводя мысли в порядок. Или готовясь к предстоящей битве.

В конце концов он опять поворачивается и устремляет на Майлса нарочито невинный взгляд, явно фальшивый.

– Ты же согласен, что я не смогу править моим народом, если подданные будут считать меня злобным, необузданным или… бешеным? Им уже выпадало жить под властью именно такой правительницы, и они так боялись ее, что предпочли объединиться с обыкновенными людьми. Я не могу надеяться вывести моих подданных на свет, если они будут бояться меня. Я должен во что бы то ни стало предстать перед ними спокойным, умеренным, сильным. Я их достойный и почитаемый вождь, а Далила – моя безжалостная бешеная королева – это собака, которая делает то, что должно быть сделано, пока я держу веревку.

Глава 105. Немного туда и сразу (с криками)

О, боже. Есть зло, а есть просто мерзость. Это так мерзко, что я чувствую себя грязной, просто слушая его. И это еще до того, как Майлс спрашивает:

– Мой старый друг, а что, если в один прекрасный день она сорвется с веревки?

Сайрус смеется, но в его смехе нет ни капли веселья.

– Неужели ты считаешь меня таким слабым? Настолько, что я не могу контролировать свое собственное чудовище?

– Речь идет не о вашем контроле над ней. – Майлс наклоняется над столом и передвигает несколько синих деревянных фигурок на совершенно другой участок карты. – Но любой мужчина, даже самый сильный, может иногда отвлекаться.

– Я не любой, не абы кто и не отвлекусь, – отвечает Сайрус, всматриваясь в карту. Проходит минута или две, затем он берется за синие фигурки и двигает их обратно. Потом берет несколько лиловых фигурок и ставит их туда, откуда убрал синие. – Думаю, мы сможем лучше контролировать север, если используем на северном кряже не ведьм и ведьмаков, а человековолков. К тому же скоро это будет неважно. Теперь у меня наконец есть то, что мне необходимо для того, чтобы поставить обыкновенных людей на место и вывести наш народ на свет раз и навсегда. Эта ведьма влюблена в меня и носит моего ребенка.

– Значит, для любви нет преград? – На лице Майлса написан скептицизм.

– Любовь – это фарс. Главное – это магическая сила, а она обладает большой силой, хотя по глупости хочет отказаться от своего волшебства, чтобы быть со мной.

– Понятно. – На лице Майлса возникает злобная радость. – А вы, разумеется, будете рядом, чтобы подхватить его?

– Что-то вроде того. – Сайрус барабанит пальцами по столу, продолжая вглядываться в карту. – Она полубожество, и у нее на руках выигрышная комбинация карт, дающая человеку возможность стать богом. И она намерена отдать все это мне.

– Ну и как это может вам помочь? – Майлс качает головой. – Разве было бы не лучше иметь на своей стороне богиню?

– Вот поэтому-то, мой старый друг, ты остаешься моим доверенным советником, а я являюсь королем. Ты всегда мыслишь слишком мелко. – Он берет фигурку, похожую на корону, и передвигает ее по карте то ли в Ирландию, то ли в Шотландию – должна признаться, география не мой конек, к тому же я стою недостаточно близко, чтобы можно было сказать точнее. – Потому что, если есть способ, с помощью которого она может стать богиней…

– Тогда и вы можете стать богом.

– Вот именно. – Сайрус тычет в Майлса наманикюренным пальцем. – И для достижения моих целей мне теперь нужна только одна вещь, которую я получу в мае, всего через восемь месяцев.

С минуту Майлс размышляет над словами Сайруса, затем кивает.

– Это хороший план, вот только в Риме обыкновенные люди неспокойны, среди них началось брожение. Каким образом вы намерены держать их отряды охотников под контролем на протяжении стольких месяцев?

Сайрус передвигает несколько лиловых фигурок в Италию.

– Пусть ведьмы и ведьмаки собьют с толку и запутают тех, кто беспокоится из-за недавних смертей. Не зря же мы держим их наготове.

– Это верно. – Майлс отходит от стола и берет свой плащ, висящий на спинке одного из кроваво-красных стульев, которые стоят перед книжными шкафами. – Однако у меня, ваше величество, есть еще один вопрос, если вы простите мне мою дерзость.

– Мне по душе твоя дерзость, – отвечает Сайрус. – Поэтому я и сделал тебя моим советником.

– Это честь для меня, и я счастлив, что вы оказали мне ее, – говорит Майлс. – Но что вы планируете сделать, если Далила прознает о ваших планах или пронюхает о вашей связи с этой ведьмой? Ей это не понравится.

– Ты прав, это придется ей не по вкусу. Но знаешь, иногда нет иного выхода кроме как прикончить бешеную собаку.

– И вы сможете это сделать, если возникнет такая необходимость?

– Сделать это? – Сайрус вскидывает бровь. – Да я проделаю это с удовольствием. Собственно говоря…

Он продолжает говорить, но я этого уже не слышу, потому что внезапно из тени звучит голос:

– Посмотрим, посмотрим, что у нас тут. Тебе нравится шпионить за мной, Грейс?

У меня холодеют руки, а сердце начинает колотиться с бешеной скоростью. Потому что мне знаком этот голос, он приходит ко мне в кошмарах.

Это значит, что Сайрус – настоящий Сайрус, а не воспоминание – обнаружил меня.

Черт, черт, черт.

Вряд ли прошло достаточно времени. Достаточно ли его прошло?

Сколько времени Сайрус разговаривал с Майлсом? Двадцать минут? Тридцать? Больше? И это в замороженном мире. А как насчет реального мира?

Какой там коэффициент? В замороженном мире проходит в шесть раз больше времени, чем в реальном? Или в три раза? Теперь я уже не могу вспомнить.

Почему я не помню?

– Ты собираешься ответить мне, Грейс? – Голос Сайруса звучит тихо, с присвистом, в каждом слоге таится предостережение, угроза, и в ушах моих пульсирует паника, кровь наполняет страх.

Что же мне делать? Что делать?

– Я не собиралась за вами шпионить, – говорю я. – Я просто видела вас. Вот и все.

Думай, Грейс. Думай. Сколько времени прошло?

По меньшей мере тридцать минут, решаю я. Это был долгий разговор, к тому же они ходили, думали, глядя на карту, и пили из кубков кровь… Да, похоже, это заняло именно тридцать минут. Сколько же минут прошло за это время в реальном мире?

– Я очень осторожен, Грейс, – шипит Сайрус. – Люди не видят меня, если только не смотрят очень, очень внимательно. Тебе известно, что мы при Дворе вампиров делаем со шпионами?

Перед моим внутренним взором возникает образ матери Мэйси, бедной тети Ровены, скорчившейся на полу темницы. Исхудавшей, изможденной физически и душевно после долгих лет мучений. От одной этой мысли меня охватывает еще больший страх, и одновременно во мне закипает гнев.

И эта угроза, а также ощущение чего-то острого, как нож, тычущего меня в живот, говорят мне, что время у меня вышло. Я касаюсь своей зеленой нити и возвращаю нас в реальный мир.

Единственная проблема заключается в том, что, пока меня здесь не было, реальный мир перевернулся вверх дном.

Глава 106. Из огня да в тюремную камеру

Кругом слышатся крики, когда Сайрус и я размораживаемся в темнице. Мы по-прежнему находимся за пределами камеры перед железной дверью, но все остальное изменилось – и не в лучшую сторону.

Иззи стоит в нескольких футах от меня, склонившись над Джексоном и Хадсоном, которые с посеревшими лицами, в полубессознательном состоянии лежат у ее ног. Она положила на них руки, и я в ужасе смотрю, как она выкачивает из них магическую силу.

Я бросаюсь к ним, но хаос царит везде, во всей темнице, и, куда бы я ни взглянула, всюду одному из моих друзей нужна помощь. Реми и Колдер отбиваются от целого эскадрона Вампирской гвардии, а Мэйси и Дауд – в человеческом обличье – борются с группой тюремных стражей.

Королева вампиров тоже здесь – а я-то думала, что сейчас ее нет при Дворе. Она находится в самой гуще схватки и расшвыривает членов Ордена и Флинта, как тряпичных кукол, а Иден сражается не на жизнь, а на смерть с каким-то незнакомым вампиром. Я решаю, что ей приходится тяжелее, чем остальным, и поворачиваюсь к ней, но не успеваю я сделать и шагу, как Далила с силой швыряет Мекая на металлическую решетку, отделяющую камеру от остальной темницы.

Он врезается в металл с тошнотворным стуком и ничком валится наземь. Я истошно кричу, когда его голова ударяется о каменный пол, но тут рядом со мной оказывается Сайрус – он хватает меня и поднимает на три фута над полом.

И, схватив меня за волосы, склоняет мою голову набок, полностью открыв шею, после чего кричит таким громким и зычным голосом, какого я еще не слышала ни у него, ни у кого-то другого.

– Прекратите сейчас же!

Его оглушительный крик отдается от каменных стен, пола и потолка, так что звук его ярости наполняет собой всю темницу. Все смотрят на нас, и мои друзья застывают, когда до них доходит то, что начинаю понимать и я. Моя шея совершенно беззащитна перед его клыками.

Меня захлестывает ужас, когда я вспоминаю, что произошло, когда он укусил меня в прошлый раз. И не меня одну – я вижу, что на лицах Хадсона и Джексона также написан страх.

Это не может случиться опять, просто не может, и все. Я хочу обратиться в камень – тогда он не сможет меня укусить, – но я забыла, что нахожусь в тюрьме, построенной Кузнецом Вендером Бракой. Так что, как и в Этериуме, моя горгулья отсутствует. Все мы утратили нашу магическую силу – правда, это не относится к моей нити полубожества, на которую, судя по всему, не действует то, что нейтрализует все остальное волшебство. У меня даже нет времени подумать о том, не из-за этого ли в Этериуме я не была подвержена кошмарам, потому что клыки короля вампиров однозначно подействуют на меня и могут вонзиться в мое горло в любой момент.

Все наши перестают отбиваться, осознав, что они побеждены – снова.

– Бросьте их в камеру к остальным, – ощерившись, рычит Сайрус, разжав руку и уронив меня, как будто я для него всего лишь пылинка. Впрочем, так оно и есть.

Я приземляюсь на пол и едва не падаю на колени.

– Загоните их в камеру, – опять рычит Сайрус. – Не понимаю, как они вообще могли оказать вам сопротивление. Но больше такого не произойдет.

Мы больше не сопротивляемся, но тюремщики все равно грубо хватают нас и вталкивают в камеру. Я ломаю голову, пытаясь придумать, как нам выбраться из этой передряги. За нами с лязгом захлопывается дверь.

– Что, Грейс, это мы уже проходили, да? – спрашивает Реми и, прислонясь к стене, сползает по ней вниз, пока не садится на пол. Очевидно, что камера не дает ему создать портал.

– Это точно, – отвечаю я, думая о том времени, которое мы вместе провели в камере Этериума. – Если я никогда… – Я запинаюсь, потому что Сайрус резко приказывает Далиле: – Не спускай с них глаз, пока я буду совещаться с моими гвардейцами. И ради бога не завали и это дело. – Затем поворачивается к Изадоре и говорит: – Поднимись в мой кабинет. До того, как я поговорю с ними, тебе придется мне кое-что объяснить.

Я отворачиваюсь, но успеваю заметить, как напрягается красивое лицо Далилы. Не знаю, потому ли, что Сайрус продемонстрировал, что он помыкает ею, или потому, что он оставил ее здесь, внизу, в темнице, позвав к себе в кабинет только своих гвардейцев и Изадору – свою незаконную дочь от любовницы, с которой он сошелся, состоя в браке с Далилой.

Готова поспорить, что дело тут как в том, так и в другом, потому что и то, другое нелегко было бы проглотить любому и уж тем более королеве вампиров. И поэтому, как только Сайрус уходит, я решаю рискнуть. И спрашиваю Далилу:

– Неужели тебе нравится, когда твой муж вот так вытирает о тебя ноги на глазах у других? Я спрашиваю только потому, что твой муж выглядит как последний мудак, а ты сама как конченая размазня.

После чего начинаю ждать взрыва.

Ждать мне приходится недолго.

Глава 107. Отчаянная попытка

– Ты с ума сошла? – кричит Джексон, когда Далила поворачивается ко мне, ощерив клыки. – Она же выпотрошит тебя.

– Это резонный вопрос, – роняет Колдер, разглядывая свои ногти, покрытые лаком с глиттером, в поисках сколов, полученных в драке. – У размазней паскудная жизнь, ведь все норовят вытереть о них ноги. Кто хочет, чтобы об него вытирали ноги?

Хадсон пытается заслонить меня собой, что показывает мне, насколько, по его мнению, взбешена Далила, ведь обычно прежде, чем вмешаться, он ждет, проверяя, нужна ли мне его подмога, но я этого не допущу. Это отчаянный план, но другого у меня сейчас нет, и я сделаю все, чтобы его осуществить. Я рискнула всем, отдав Сайрусу Божественный камень, чтобы мы смогли сделать наш следующий ход. Я сделала это не затем, чтобы проиграть из-за какой-то лазейки в магическом уговоре.

– Ты ничего не знаешь о моих отношениях с моей парой, – огрызается она, сделав несколько шагов к решетке. – К тому же не тебе, так изгадившей свои сопряжения, бросать тень на нас.

Она права, но все же. Сейчас не время копаться в прошлом – ведь в эту минуту будущее стольких людей зависит от того, сумеем ли мы убраться отсюда.

– Ты так думаешь? – спрашиваю я. – Но ведь бешеная собака почти не думает, не так ли?

– Что ты ей сказала? – в ужасе вскрикивает Джексон.

– Что ты сказала? – вторит она, прищурив глаза и оскалив зубы. Но в выражении ее лица есть нечто такое, что говорит мне, что ее называют так не впервые. Именно на это я и надеялась, потому что ее реакция делает мою последующую тираду логичной.

Если мне повезет, я смогу вбить клин между ней и Сайрусом достаточно глубоко, чтобы она решила помешать тому, что он замыслил в отношении нас.

– Во время заморозки я была заперта в его воспоминании. Это было более тысячи лет назад, он тогда только сделал какой-то ведьме ребенка – думаю, Изадору, – и он сказал старику по имени Майлс, что ты злая сторожевая собака. И что он держит в руках твою веревку, но вполне может прикончить тебя, если сочтет нужным.

В том разговоре он сказал куда больше – он говорил о ней много чего оскорбительного, – но думаю, этого хватит, чтобы вывести ее из себя.

И действительно, Далила вмиг бросается к решетке, в ней кипит ярость, кипит жажда разрушения – а значит, я была права. Я задела ее за живое, как и хотела.

Но, поскольку сейчас она хочет прикончить меня – собственно говоря, если бы нас не разделяла эта решетка, я наверняка была бы уже мертва, – мне надо насесть на нее еще сильнее. Надо, чтобы она убила не гонца, а сукина сына, который заварил всю эту кашу… или хотя бы вонзила нож ему в спину.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – пронзительно вопит она.

– О, я уверена, что мы с тобой обе знаем, что это не так, – отвечаю я.

А затем, не обращая внимания на то, как напряглись Хадсон и Джексон, я делаю глубокий вдох и, как я надеюсь, загоняю в гроб Сайруса последний гвоздь.

– Незадолго до твоего знакомства с Сайрусом ты впала в буйство и убила группу мужчин, высосав из них всю кровь. Твоему отцу пришлось замять эту историю, чтобы обыкновенных людей в соседних деревнях не охватила массовая истерия, но молва разошлась и достигла ушей вампиров.

Теперь она пристально смотрит на меня, ее глаза следят за каждым моим движением. Я не знаю, потому ли это, что она подумывает сделать со мной то же самое, что и с теми жителями деревни, или потому, что она начинает верить мне. В любом случае теперь мне остается только одно – договорить то, что я хочу ей сказать. И я продолжаю, молясь о том, чтобы мое решение оказалось верным и Хадсону не пришлось вмешиваться, чтобы помешать своей матери убить его пару.

– Значит, ты не знала, что Сайрус именно поэтому захотел жениться на тебе? Он ведь связался с твоим отцом сразу после этого случая, не так ли? – Далила ничего не говорит и не отходит от решетки, но ее плечи чуть заметно опускаются, и я понимаю, что она поверила мне.

И я продолжаю гнуть свою линию, испытывая чувство вины из-за того, что намеренно заставляю ее страдать, но напоминая себе, что от этого разговора зависит слишком много жизней.

– Неужели тебе не надоело быть у него на поводке, на побегушках, не надоело, что он пользуется тобой, когда надо кого-то убить? Он считает, что ты его собственность и он может использовать тебя как хочет. Неужели ты не хочешь положить этому конец? Неужели ты не хочешь освободиться?

Глава 108. В самом аду нет фурии страшнее, чем вампирша, которую отвергли

– Ты понятия не имеешь, чего я хочу, – говорит она, но ее лицо покрылось смертельной бледностью, и только на скулах горят красные пятна. – Ты думаешь, легко было быть женщиной тысячу лет назад? Думаешь, мне легко было прогибаться перед мужчиной? Тогда у женщины не было выбора – даже среди вампиров. Надо было просто найти самого сильного мужчину, чтобы он защищал тебя и твоих детей.

Она гордо вскидывает голову.

– Да, я сделала это. Я смогла пережить то, что они сотворили со мной в той деревне, и найти выход – рука об руку с мужчиной, который бы меня защищал. Может быть, он и не любит меня, может быть, я просто принадлежу ему, а никто не смеет посягнуть на то, что принадлежит Сайрусу Веге, но итог один – я выжила.

Мне становится тошно от того, что в моей душе начинает брезжить сочувствие к Далиле. Это та женщина, которая разодрала Джексону лицо, оставив на нем шрам – притом после того, как отдала его на воспитание Кровопускательнице.

Это та женщина, которая позволила мучить Хадсона на протяжении двух веков, чтобы ее муж мог получить еще одно могучее оружие.

Это та женщина, которая не помешала своему мужу превратить его незаконнорожденную дочь в прислужницу, которая разгребает за ним дерьмо.

И все это только для того, чтобы Далила могла выжить. Чтобы она могла вести жизнь королевы.

Я напоминаю себе об этом – и о том, как выглядел Джексон, когда я только прибыла в Кэтмир, как он все время опускал голову и зачесывал волосы вперед, чтобы скрыть шрам от раны, которую нанесла ему она – и подавляю это сочувствие. И гну свое, полная решимости побудить ее к действию.

– Но разве ты живешь по-настоящему? – спрашиваю я. – Что ты получила за все эти годы, когда ты только и делала, что выполняла любой каприз Сайруса? Корону, которую ты носишь только потому, что он позволяет тебе ее носить? Детей, которых он едва не уничтожил – которых едва не уничтожила ты сама?

– Я никогда не причиняла им зла…

– О, позволь мне с этим не согласиться. – Я знаю, что должна держать себя в руках, знаю, что мне необходимо привести ее в нужную точку, но чертовски нелегко это сделать, когда она начинает утверждать, будто никогда не причиняла зла ни Хадсону, ни Джексону.

Какая ложь.

– Ты сделала так, чтобы на лице твоего сына появился незаживающий шрам – что весьма трудно, если речь идет о вампире. Ты отослала его из дома, когда он был малым ребенком, отдав на воспитание чужой женщине. Другого своего сына ты позволила Сайрусу мучить до тех пор, пока у него не осталось иного выбора, кроме как построить вокруг себя и своих чувств такую толстую стену, что он едва не потерял за ней самого себя.

Далила моргает – просто моргает, но этого достаточно для того, чтобы мне начало казаться, что я наконец достучалась до нее. Или по крайней мере ударила ее по больному месту, что уже кое-что. Хадсон как-то сказал мне, что у нее все-таки есть сердце, и, возможно, он прав. Возможно, она все же не такая бесчувственная, как Сайрус.

И если это так, то у меня теперь есть преимущество, и мне надо воспользоваться им. Ведь кто знает, сколько времени Сайрус и Изадора будут отсутствовать? Стоит одному из них спуститься сюда опять, как мой замысел полетит в тартарары, развеется, как дым.

И вместе с ним – я в этом уверена – сгорим мы все.

Но я этого не допущу.

– Но Хадсон все равно продолжает оправдывать тебя, – продолжаю я. – Он уверяет, что ты пыталась его защитить, хотя Джексон уверен в обратном. И если Хадсон прав, если в глубине твоей души живет настоящая мать – женщина, которой надоело смотреть, как ее пара приносит ее детей в жертву своим амбициям, – то сделай что-нибудь, чтобы помочь нам.

Она моргает опять, глядя то на Хадсона, то на Джексона, которые теперь стоят по бокам от меня.

– Дай нам уйти, – говорю я, глядя в ее безжалостные черные глаза. – Дай нам уйти, и я обещаю тебе, что смогу дать тебе то, чего ты желаешь больше всего на свете.

– Откуда тебе знать, чего я хочу, глупая девчонка? Думаешь, это любовь? Думаешь, я хочу просто сидеть с моими мальчиками, смотреть кино и вышивать? Или печь печенье с кровью?

Она отступает от решетки и выпрямляется, одетая в кроваво-красный костюм от «Прада» и обутая в туфли на пятидюймовых каблуках, как и подобает истинной королеве.

– Я королева вампиров, и я не желаю оказаться привязанной к ним двоим лишь затем, чтобы избавиться от их отца…

Джексон напрягается, а Хадсон не выказывает вообще никаких чувств – и я понимаю, что последнее ее замечание больно задело их обоих. Части меня хочется сейчас одного – дать ей пощечину за то, что она сделала с ними. Она едва не уничтожила и мою пару, и моего лучшего друга, и пора бы ей получить по заслугам.

Но это произойдет позже. Теперь же надо быть осторожной, и, возможно, расплата придет.

– Нет, я не думаю, что тебе хочется оказаться привязанной к твоим сыновьям. Но сдается мне, что будь я замужем за человеком, который заставил меня отказаться от моих детей и вынуждал выполнять его капризы на протяжении тысячи лет, я бы знала, чего хочу – и я уверена, что того же хочешь и ты. Я говорю о мести.

Глаза Далилы становятся шире, и я понимаю, что дожала ее. Она хочет отомстить – и я ее не осуждаю.

– Я могу дать тебе это – и это будет не какой-то мелкий реванш. Это будет настоящая месть тому мужчине, который изменял тебе, издевался над тобой, использовал тебя и держал тебя – и твоих детей – на веревке.

Джексон издает чуть слышный звук, будто он чем-то поперхнулся, а Хадсон бросает на меня взгляд, будто призывающий меня сдать назад, но они не женщины, и им этого не понять. Я поймала крупную рыбу, и мне надо суметь вытащить ее из воды.

– Я дам тебе возможность по-настоящему отомстить твоей паре, мужчине, который сделал все, чтобы уничтожить тебя и все то, что когда-либо было тебе дорого. Ты получишь свое отмщение, я тебе обещаю. Для этого тебе нужно сделать только одно – помочь нам сейчас.

Это моя последняя карта, последний ход, который я могу сделать, чтобы заставить ее выпустить нас, и я затаиваю дыхание, ожидая исхода. Сработало или нет?

Я чувствую, что мои друзья тоже ждут. Джексон и Хадсон стоят по бокам от меня, а остальные делают вид, будто заняты посторонними делами. Но они тоже находятся рядом, всего в нескольких футах от меня, и я чувствую, что они напряжены и с нетерпением ожидают того, что произойдет.

Она хочет заключить со мной сделку – я чувствую это по той ярости, по той ненависти, которые исходят от нее. Но Далила не дура – именно поэтому ей и удавалось выживать всю эту тысячу лет. Она хорошо знает, какой может быть цена, если она решит пойти против Сайруса… и сколько его гвардейцев сейчас прислушиваются к нашему разговору, готовые чуть что побежать к хозяину, чтобы получить повышение.

И поэтому ее речь буквально сочится сарказмом, когда она говорит:

– Неужели ты ожидаешь, что я поверю, будто какая-то девчонка может победить Сайруса и подарить мне отмщение? Да, ты права, я хочу, чтобы он получил по заслугам – и не только за то, что он отнял у меня моих детей. Но посмотри на себя – ведь ты сейчас заперта в темнице вместе с кучей беспомощных юнцов.

Она переводит взгляд с меня на своих сыновей, а затем на всех остальных.

– Ты не в том положении, чтобы делать мне такое предложение, и я не стану рисковать, идя против моей пары по капризу девчонки, вообразившей, будто у нее есть сила, которой на деле у нее нет.

Теперь уже я выпрямляюсь, как и подобает королеве, которой я твердо намерена стать. А затем смотрю ей в глаза и отвечаю:

– Думаю, нам обеим надоело, что нас недооценивают, ты со мной согласна?

Должно быть, мои слова попадают не в бровь, а в глаз, потому что Далила вздрагивает. По-настоящему вздрагивает, и это говорит мне все, что мне нужно знать.

– Я настолько уверена, что могу помочь тебе осуществить месть, что готова заключить с тобой уговор.

Хадсон ахает, а Джексон рявкает:

– Нет!

И я их понимаю, правда, понимаю. Но вариантов у нас немного. Либо мы останемся в этой темнице навечно, либо Иззи выкачает из нас наши души, и мы умрем – остается надеяться, что быстро. Или же мы выйдем отсюда и примем участие в Испытаниях и опять-таки либо погибнем – будем надеяться, что быстро, – либо обретем то, что позволит мне выполнить данное ей обещание. Так что да, либо меня ждет смерть, и в этом случае наш магический уговор утратит силу, либо я добьюсь успеха и смогу выполнить его.

На миг на лице Далилы отражается потрясение, затем в ее глазах вспыхивает злобный восторг, словно она наконец начинает верить, что мне под силу осуществить обещанное.

Джексон бормочет:

– Ты что, шутишь? Ты не можешь вот так просто привязать себя к ней. Она же бессердечное чудовище. Вспомни, что произошло, когда ты заключила сделку с Сайрусом…

– Грейс справится, Джексон, – перебивает его Хадсон, глядя мне прямо в глаза. – Я не знаю, что именно ты собираешься сделать, чтобы выполнить этот уговор, но если ты считаешь, что это тебе по плечу, то так тому и быть.

Джексон всплескивает руками и качает головой.

– Честное слово, ты такой же дурак, как и она.

Но я почти не слышу его, потому что все мои мысли заняты одним – тем, как я люблю Хадсона, и тем, что ничто этого не изменит. Да, в последнее время у нас с ним были кое-какие разногласия, но это не значит, что он не верит в меня. Он никогда, ни единого раза не усомнился во мне, и я ни за что его не подведу.

И я, вскинув бровь, опять поворачиваюсь к Далиле.

– Итак, ты готова к тому, чтобы получить возможность отомстить?

Несколько долгих секунд она не отвечает, а просто смотрит на меня, будто пытаясь прочесть мои мысли. Однако в конце концов испускает театральный вздох и говорит:

– Я наконец начинаю понимать, что мои сыновья нашли в тебе, маленькая горгулья. – Затем быстро, как кобра, просовывает руку через решетку и сжимает мое предплечье. – Я выпущу вас отсюда и позволю вам покинуть Двор вампиров, – говорит она. – А взамен ты подаришь мне возможность отомстить моему мужу, как я того хочу.

– Если ты выпустишь нас отсюда – выпустишь всех обитателей Кэтмира, учеников и персонал, а также Ровену, – и позволишь целыми и невредимыми отправиться ко Двору ведьм и ведьмаков… – Спасибо тебе, Сайрус, за то, что научил меня избегать лазеек в уговорах, – то я обещаю, что вернусь и подарю тебе возможность отомстить твоему мужу, как ты того хочешь.

Я хочу ограничиться этим, но ведь я понятия не имею, как она представляет отмщение – мне известно только, что это будет нечто скверное и темное, и, наверное, нечто худшее, чем то, на что готова я сама. Поэтому я присовокупляю:

– Но это не должно закончиться смертью Сайруса.

Смех Далилы тих и полон искреннего веселья.

– О, мое милое дитя, об этом можешь не беспокоиться. Мне совсем не хочется, чтобы этот мужчина избежал моего гнева с помощью такой легкой и безболезненной вещи, как смерть.

Я пытаюсь сглотнуть, но у меня во рту сухо, как в пустыне. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – мысленно молю я вселенную. – Не дай мне оказаться в таком положении, чтобы пришлось противостоять этой женщине… в чем бы то ни было. Она не из тех, кто готов сдаться без боя».

– Мы пришли к соглашению? – помолчав секунду, спрашиваю я.

– Да, – отвечает она, и моей руке там, где она сжимает ее, делается горячо. Видно, что Далила тоже чувствует этот жар – она ахает, когда он становится по-настоящему сильным.

Однако несмотря на это, она не отпускает мою руку – это слишком важно, чтобы нас отпугнули какие-то там мелкие ожоги. Несколько секунд – и моя кожа начинает остывать, после чего она отпускает меня. Я гляжу на новую татуировку на внутренней стороне моего запястья. Она совсем крошечная, и мне приходится приглядеться, чтобы понять, что на ней изображено – это затейливый замок, а тату на руке Далилы представляет собой замысловатый ключ.

Похоже, теперь мы действительно связаны друг с другом, нравится мне это или нет.

– И что теперь? – спрашиваю я.

– Теперь? – Она движется так быстро, что клянусь, она исчезает и появляется вновь прямо-таки в мгновение ока. Пять секунд – и она снова стоит перед нашей камерой, слизывая с пальцев кровь, и это еще до того, как тела пятерых гвардейцев падают на пол рядом с их вырванными сердцами. Затем машет рукой, и дверь камеры распахивается настежь. – Теперь идите.

Глава 109. ДНК полубожества

– Как ты это сделала? – подозрительно спрашивает Джексон.

Далила вздыхает, закатив глаза.

– А как ты думаешь, от кого ты получил всю твою силу, Джексон? От твоего отца? – Она невесело смеется. – Не понимаю и никогда не пойму, почему все верят этой лжи, которую он нагородил, рекламируя себя. Ведь он всего-навсего обыкновенный вампир.

Это справедливое замечание, и оно невольно наводит меня на мысли обо всем том, о чем у меня сейчас нет времени подумать. Особенно когда королева вампиров всплескивает руками и говорит:

– Ну? Мы идем или нет?

– Что, просто так? – с сомнением спрашиваю я. Это слишком уж просто, так, может быть, она выпускает нас только для того, чтобы нас опять сцапали Сайрус и его гвардейцы?

– Таков наш уговор, – раздраженно отвечает она. – Хотя, если ты хочешь сдать назад…

– Нет, мы не сдадим назад, – быстро говорит Мэйси. – Давайте поскорее выберемся отсюда, пока не вернулись Сайрус и Изадора.

Далила снова поворачивается ко мне.

– Сайрусу нужно использовать Божественный камень в Кэтмире в полночь – во время затмения кровавой суперлуны, единственного в этом году.

– В Кэтмире? – спрашиваю я, и у меня щемит сердце при мысли о его руинах. – Кэтмира больше нет.

Далила смотрит на меня, выгнув бровь.

– Там есть алтарь, он находится в конце дорожки к западу от Кэтмира, за огромным деревом. Больше я ничего не знаю, но я бы посоветовала вам сделать то, что вы планируете сделать, до того, как он доберется туда.

Я мысленно прикидываю разницу во времени между Англией, Флоридой и Аляской и то время, которое может уйти у нас на прохождение Испытаний, и врать не буду – времени у нас в обрез. Но затем я пытаюсь напомнить себе о том, что будет неважно, стал он богом или нет, если я освобожу Армию горгулий и задействую Корону.

Я смотрю королеве вампиров в глаза.

– Спасибо, Далила.

Я вижу, что ей некомфортно принимать мою благодарность, это становится особенно заметно, когда она язвительно бросает в ответ:

– Я жду, когда ты подаришь мне мое отмщение – и не более того.

Я качаю головой, затем опять поворачиваюсь к моим друзьям и призываю их поспешить.

Джексон и члены Ордена выходят первыми и вместе с вампирами следуют за Далилой, которая шагает по длинному темному коридору, идущему вдоль камер. Следом за ними Иден и Флинт выводят драконов – она идет впереди, он замыкает группу, собирая отставших вместе с учителями, желающими помочь, – а Дауд и Колдер делают то же самое с человековолками.

– Ведьм и ведьмаков поведут Хадсон и Реми, – говорю я Мэйси, когда мы проходим в глубину камеры. – А мы с тобой поможем твоим родителям.

– Спасибо. – Она благодарно улыбается мне, и я наклоняюсь, чтобы помочь дяде Финну встать на ноги.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Теперь уже да, – отвечает он, хотя голос его звучит сдавленно, и он немного задыхается.

Хотя видно, что ему больно, он поворачивается к моей тете и протягивает ей руку.

– Пойдем, Ровена. Благодаря нашей дочери и нашей племяннице наконец пришла пора вызволить тебя отсюда.

Ровена изумленно вскрикивает и позволяет Мэйси и дяде Финну поднять себя на ноги и повести к двери. Но идет она медленно и морщится при каждом шаге.

– Давайте, я вас понесу, – предлагает Хадсон, замыкающий группу ведьм и ведьмаков. – Я не хочу, чтобы вы больше страдали.

Сначала мне кажется, что дядя Финн станет возражать – видно, что он хочет сам вынести свою жену из этой тюрьмы, – но он сам слишком измучен.

Видимо, мой дядя понимает это, поскольку он кивает и говорит:

– Спасибо, Хадсон, – затем опять поворачивается к тете Ровене. – Это пара Грейс, Ровена. Его зовут Хадсон. Он не сделает тебе больно и поможет вывести тебя отсюда, если ты позволишь ему.

Секунду мне кажется, что она скажет «нет» – и, если честно, я ее не виню. Она была заперта в этой тюрьме много лет, и наверняка и Сайрус, и многие его гвардейцы использовали ее в качестве боксерской груши. Так что если она не захочет, чтобы ее нес незнакомый вампир, я ее пойму. И понесу ее сама.

Но тетя Ровена достаточно вменяема, чтобы понимать, что поставлено на кон, поэтому она нервно смотрит на Хадсона, кивает и только чуть заметно вздрагивает, когда он берет ее на руки.

– Я постараюсь нести вас аккуратно, – говорит он ей, и мы спешим к двери. – Но прошу вас, скажите мне, если я причиню вам боль.

Она снова кивает, но все так же ничего не говорит. И вообще не издает ни звука, пока мы не подходим к железной двери. Но, как только Хадсон пытается выйти из камеры, она вопит так истошно, будто ее режут.

Он тотчас застывает и смотрит на меня, словно прося о помощи.

– Мама, что не так? – спрашивает Мэйси, подбежав к ней. – Где у тебя болит?

Мэйси переводит взгляд на Хадсона, но он только качает головой.

– Я не менял положения рук. И не понимаю, что случилось.

– Вряд ли я могу выйти отсюда, – говорит она, и ее голос дрожит – и немудрено, если учесть, сколько ей пришлось страдать.

– Почему? – спрашивает Мэйси, и в ее прекрасных голубых глазах видны слезы. – Мама, тебе больше ничего не грозит. Сайрус ничего тебе не сделает, но нам нужно идти.

– Дело не в этом. Да, это Сайрус держит меня в темнице, но… – Она запинается и приваливается к груди Хадсона, как будто ей трудно даже говорить. И неудивительно, ведь она столько пережила – но почему она закричала, как будто ее жгли огнем?

– Мама, что? – спрашивает Мэйси. – Скажи нам, что тебе нужно, и мы это сделаем, я тебе обещаю.

– Я должна оказать Карге ответную услугу, – отвечает наконец тетя Ровена. – Думаю, я не могу покинуть эту тюрьму, пока не окажу ее.

– А какую услугу? – спрашиваю я. – Мы сделаем это за тебя.

Это смелое обещание, я это знаю, но время уходит. Чем дольше мы будем мешкать, тем больше вероятность того, что Сайрус найдет нас. А у меня в рукаве нет других козырей – никаких карт, которые можно было бы разыграть, чтобы вызволить нас из этой темницы.

Тетя Ровена смотрит на дядю Финна, и он кивает.

– Они уже не дети, Ро. Наша дочь и ее друзья… – Его голос срывается, и он откашливается прежде, чем заговорить опять. – Они вершили дела, поистине повергающие в трепет.

Должно быть, моя тетя верит ему – или же у нее уже не осталось сил бороться, – потому что она кивает. Затем шепчет:

– Я должна доставить к ней ее дочь.

– Ее дочь? – вырывается у Хадсона. Он потрясен. – У Карги есть дочь при Дворе вампиров?

И внезапно все становится на свои места. Все.

Сайрус имел связь не с ведьмой – он имел связь с Каргой. И дочь Карги – это полубожество, как и я. Полубожество, как Иззи.

– Иззи – ее дочь, – говорю я. – И моя кузина.

У Хадсона округляются глаза, и я вижу, что он сложил фрагменты пазла так же, как я.

– Почему у тебя такой встревоженный вид? – спрашивает дядя Финн. – По крайней мере, теперь, когда нам известно, кто она, мы сможем придумать план, как заставить ее отправиться с нами.

Мэйси смеется, но это невеселый смех.

– Ты говоришь, как человек, который никогда не пытался заставить Изадору Вегу сделать то, чего она не хочет делать.

И это чистая правда. Потому что нам не только надо убедить Иззи отправиться с нами – нам необходимо сделать это до того, как она крикнет своему отцу, что мы сбегаем из тюрьмы.

Глава 110. Возможно, ближайший экзистенциальный кризис уже позади

– Нам нужна помощь остальных, – говорит Мэйси, когда мы полностью осознаем, что нам предстоит. – Без них мы не сможем похитить Изадору.

– Похитить? – повторяет дядя Финн, и в его голосе звучит тревога.

– Думаю, по-другому нам ее отсюда не вырвать, – поясняю я, затем поворачиваюсь к Мэйси. – И ты права. Ты оставайся со своей матерью, а мы с Хадсоном побежим за остальными.

– Вообще-то сейчас мне надо заняться другим делом, – отвечает Хадсон, осторожно опустив тетю Ровену обратно на холодный пол темницы.

– Где? – спрашиваю я.

Хадсон бросает на меня взгляд, словно говоря: «Я скажу тебе это через минуту», затем поворачивается к дяде Финну и говорит.

– Ученикам нужно, чтобы вы пошли с ними. Но сначала я должен с вами поговорить.

По лицу дяди Финна видно, что он хочет возразить, и я его понимаю. Его жена и дочь сидят на полу темницы, которую одна из них не может покинуть. Так что это чересчур – ожидать, что он просто повернется и уйдет. Но, с другой стороны, он директор Кэтмира, а мы собираемся выйти отсюда вместе с сотнями его учеников.

Это его долг – помочь им добраться до безопасного места, и он это знает.

И он кивает, затем наклоняется, обнимает и целует тетю Ровену и Мэйси. Мэйси прощается со своей матерью, затем глядит на меня со слезами на глазах и с решимостью на лице.

– Все будет хорошо, – говорю я дяде Финну после того, как он сдавленно прощается с Мэйси и тетей Ро. – Тетя Ровена последует за тобой, и я обещаю тебе, что мы не допустим, чтобы что-то случилось с Мэйси.

– Я знаю. – Он обнимает меня и целует в макушку. – Но и ты береги себя, Грейс. Мне необходимо, чтобы и моя любимая племянница вернулась вместе с Мэйси, хорошо?

Я обнимаю его еще крепче.

– Я твоя единственная племянница, дядя Финн.

– Это не значит, что ты у меня не самая любимая. – Он отстраняется и смотрит мне прямо в глаза. – Ты должна беречь себя в том числе и поэтому – потому что мне нужна племянница.

– Хорошо, – со смехом отвечаю я. – Это хороший аргумент.

Когда мы трогаемся с места, он поворачивается к Хадсону.

– О чем ты хотел со мной поговорить?

– Мне надо добраться до колодцев и вытащить оттуда остальных, – тихо говорит Хадсон, и у меня падает сердце.

Гвен и остальные, кого мучил Сайрус. Ученики, из которых была выкачана их магическая сила. Я чуть не забыла про них и забыла бы, если бы о них не вспомнил Хадсон. Это осознание уничтожает меня, и мне хочется плакать, потому что какой смысл делать все это, если я только что забыла о людях, которым я нужна больше всего? О людях, которых мы так стараемся спасти?

Должно быть, на моем лице написан стыд, потому что Хадсон берет меня за руку и говорит, очень тихо:

– Ты бы вспомнила.

– Вряд ли. Я была так поглощена мыслями обо всем остальном, что…

– Ты бы вспомнила, – повторяет он, уже тверже. – Так что не кори себя. Я с этим разберусь.

– Что ты собираешься делать? – спрашивает мой дядя.

– Когда мы пройдем мимо гробниц, я сверну, доберусь до колодцев и вызволю оттуда тех, кто… – Он замолкает, потому что не хочет произносить эти слова. Он собирается вызволить оттуда тех, кто еще жив.

Мое сердце разрывается, когда я думаю о Гвен – о доброй, умной, талантливой Гвен, которая, возможно, сейчас умирает там.

Хадсон прочищает горло, затем продолжает:

– Насколько я понимаю, план заключается в том, чтобы ведьмы и ведьмаки из числа учителей открыли порталы, ведущие внутрь Двора ведьм и ведьмаков, когда Джексон и остальные выведут их из темницы и они окажутся вне зоны, которая нейтрализует их магическую силу. Я хотел попросить вас взять на себя руководство этим процессом и в зависимости от того, как быстро все будет происходить, держать портал открытым для тех, кого я, возможно, вызволю из колодцев. Я уверен, что пара членов Ордена останутся и помогут вам переправить их ко Двору ведьм и ведьмаков.

– А тем временем, – подхватываю я, – мы будем думать, как доставить Иззи к Карге. Как только она окажется у нас, Мэйси откроет портал туда. А затем последует то, что будет действительно трудно. Мы должны вернуться в Сент-Августин, Флорида, и выдержать…

– Невыполнимые испытания? – изумленно договаривает дядя Финн. – Вы хотите заполучить Слезы Элеоса?

– Мы должны попытаться это сделать, – отвечаю я. – Ведь иного пути освободить Армию горгулий не существует. Мы должны это сделать, потому что я пообещала им. Они не заслуживают того, чтобы остаться запертыми в камне навечно. А еще нам нужна их армия, чтобы разгромить Сайруса раз и навсегда.

Когда я заканчиваю излагать свой план, мой дядя выглядит ошарашенным и одновременно восхищенным.

– Ты уверена в этом, Грейс? – Он глядит то на Хадсона, то на меня. – Вы же знаете, что это очень рискованная затея, не так ли? Никто никогда не выдерживал этих Испытаний. А если вы попытаетесь и потерпите неудачу… – Он обрывает свою речь.

– Мы знаем, дядя Финн. Но другого способа получить то, что нам нужно, у нас нет. Так что мы сделаем это и одержим победу. – Я говорю это, придав своему тону куда большую уверенность, чем та, которую я чувствую на самом деле, но что еще я могу сделать? – А значит, мне надо попросить тебя еще об одном одолжении.

– Все что угодно, Грейс.

– Когда ты доберешься до Двора ведьм и ведьмаков, мне нужно, чтобы ты попросил их нам помочь. Раньше они отказывались из-за опасений, что Сайрус сделает что-нибудь ужасное с их детьми. Но у нас с ними уговор, что, если мы освободим их детей, они помогут нам.

– Я заручусь их поддержкой, – отвечает он. – Чем именно они могут вам помочь?

Прежде, чем я успеваю ответить, к нам по коридору подбегает Реми.

– Вот вы где! Мы уже начали гадать, что у вас происходит, – говорит он.

– Извини, нам пришлось задержаться. – Я не говорю ему почему – на объяснения просто нет времени – и опять поворачиваюсь к своему дяде. – Мне нужна помощь ведьм и ведьмаков во всех городах, где на зданиях имеется большое количество горгулий. В таких, как Париж, Кито, Пекин. Везде.

Я перечисляю все города, о которых читала, когда искала информацию о горгульях много месяцев назад. – После того, как завтра мы пустим в ход Слезы Элеоса и исцелим их, нам понадобятся порталы, чтобы переправить их.

– Переправить куда? – спрашивает дядя Финн.

– В Кэтмир.

Он бросает на меня странный взгляд, и я его понимаю. Груда камней и пыли, оставшаяся от того, что прежде было школой Кэтмир, не кажется подходящим местом для предстоящего противостояния. Но Далила сказала, что именно в Кэтмире завтра в полночь Сайрус намерен пустить в ход Божественный камень, так что мы должны быть там… как я надеюсь, вместе с Армией горгулий.

– Просто поверь мне, дядя Финн. В Кэтмире. Завтра.

– Ты же знаешь, что я верю тебе, Грейс. – Он поворачивается к моей паре. – И тебе, Хадсон.

– Ну, последнее не очень-то умно, – отвечает Хадсон.

Но дядя Финн только смеется.

– А я думаю, что это очень даже правильно. – Он поворачивается, чтобы последовать за Реми, но в последний момент останавливается. – Я не могу уйти, пока не спрошу тебя еще раз. Невыполнимые испытания? Ты уверена в этом, Грейс?

– Она выдержит их, – заверяет его Реми.

Мой дядя смотрит на него с выражением, как бы говорящим: «а ты кто такой?» – но мы с Хадсоном переглядываемся, округлив глаза и совершенно позабыв о том, что надо представить ему Реми. Загвоздка состоит в том, что из-за способности Реми предсказывать будущее ты никогда не знаешь, говорит ли он что-то, как все остальные, потому что надеется, что это произойдет, или потому что знает это точно. Знает ли он наверняка, что я выдержу Испытания? И почему он сказал «она», а не «они» или «мы»? Потому ли, что мой дядя говорил именно обо мне? Или потому, что больше никто их не выдержит?

Эта мысль слишком ужасна, чтобы додумывать ее до конца – особенно если я в самом деле приведу моих друзей в тот магазин ирисок, – к тому же сейчас мне надо сосредоточиться на другом. В настоящий момент важно одно – найти Иззи и убраться отсюда до того, как Сайрус обнаружит, что нас тут нет. Будем надеяться, что в ближайшее время он будет слишком занят, устраивая разнос своим гвардейцам, чтобы кто-то смог заметить, что мы сбежали. Раз уж Смеагол получил свое сокровище, вряд ли он скоро захочет пачкаться, спускаясь в темницу, но это не значит, что у нас есть время тянуть резину.

Впрочем, когда было иначе? Так что особенно меня привлекает мысль о том, что, когда мы победим Сайруса, я смогу спать днем, когда захочу – и возможно, даже проспать целую ночь.

Я устала, и эта усталость преследует меня уже давно. Это скверное чувство, ведь прошла всего пара месяцев с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать лет. И особенно оно скверно, если учесть, что мне нужно сделать до того, как я смогу вволю поспать.

Мы мешкаем еще пару минут, посвящая Реми в наш план, затем расходимся – Реми идет за остальными нашими и ведет дядю Финна к ученикам и учителям Кэтмира, Хадсон направляется к колодцам, а я остаюсь с Мэйси и тетей Ро.

Глава 111. Ненавижу похищения и побеги

Проходит всего несколько минут прежде, чем Реми возвращается с остальными – и видно, что все они, как и я сама, считают, что нам надо поскорее начать действовать.

Мы даже знаем, что именно. Но загвоздка состоит в том, что мы понятия не имеем, как нам к этому приступить. Двор вампиров огромен – и как нам найти в нем Иззи до того, как кто-то обнаружит нас самих? Или того хуже, узнает, что темница пуста?

– Я даже не знаю, где могут находиться ее комнаты, – говорит Джексон, нетерпеливо ходя взад и вперед. – То есть мы бы могли начать с кабинета моего отца, но, если учесть, сколько там собралось гвардейцев, это плохая идея.

– Да, если только ты не экстремал, – отзывается Мекай.

– Так с чего же начать нам, неэкстремалам? – спрашивает Дауд.

– Начните с того, чтобы убраться отсюда, – раздается красивый голос Далилы. Она стоит у двери и смотрит на нас, словно не веря своим глазам. – Разве я только что не вызволила вас отсюда? Почему вы вернулись в эту клетку?

– Потому что Ровена не может покинуть тюрьму, – отвечаю я, показывая на свою тетю, которая лежит на полу и с каждой минутой выглядит все хуже.

– И из-за этого вам надо оставаться здесь вдесятером? – В ее голосе звучит еще большее изумление. – Знаешь что? Мне плевать. – Она идет прочь. – Я выполнила свою часть сделки. Не моя вина, если ты отказываешься отсюда выйти. Желаю удачи с выполнением нашего уговора из этой темницы.

Она подходит к лестнице, ведущей наверх, и тут меня осеняет.

– Подожди. – Я выбегаю из камеры. – Подожди. Пожалуйста.

Она раздраженно вздыхает, но останавливается. Однако не поворачивается ко мне.

– Что еще?

– Ты выполнила свою часть сделки и больше ничего мне не должна…

– Тогда почему же ты все еще разговариваешь со мной? – резко бросает она.

– Потому что надеюсь, что ты нам поможешь. Потому что нам больше некого просить.

Еще один вздох.

– И?

– Чтобы победить Сайруса, нам необходимо, чтобы на нашу сторону встала Иззи. Нам нужно отыскать ее.

– Это нетрудно. Сучка вечно путается под ногами, – ледяным тоном отвечает Далила.

И немудрено. Вполне понятно, что Далила с ней на ножах – ведь присутствие Иззи постоянно напоминает ей об измене мужа. К тому же Иззи та еще заноза в заднице. Но она не виновата в том, что Сайрус изменил Далиле, хотя я не удивлюсь, если окажется, что королева вампиров обходилась с ней как с грязью всякий раз, когда ее поднимали из гробницы.

А раз так, то стоит ли удивляться тому, что она… ущербна?

Правда, Далиле я этого не скажу, ведь мне по-прежнему нужна ее помощь.

– Ты, конечно же, права. Но поскольку мы не можем подняться на верхние этажи и поискать ее, я тут подумала, что ты могла бы мне помочь… – Я делаю паузу, пытаясь придумать что-то такое, чтобы ей не показалось, что я планирую похитить дочь короля вампиров.

– Ты хочешь, чтобы я заманила ее вниз, к вам? – сухо спрашивает Далила.

– Да, что-то в этом духе.

– Если это поможет убрать это внебрачное отродье Сайруса из моего дома раз и навсегда, то я буду счастлива это сделать. Что именно тебе нужно от меня?

– Дай ей какую-нибудь причину спуститься в темницу – но чтобы она не знала, что мы свободны и поджидаем ее.

Далила бросает на меня взгляд, говорящий «да неужели?» – и начинает подниматься по лестнице, стуча каблуками-шпильками по ступенькам. Я смотрю ей вслед, гадая, как Сайрус спит по ночам. Если бы я поимела королеву вампиров так капитально, как он, я бы спала с одним открытым глазом из опасения, что она вонзит свой каблук прямо мне в сердце.

Разумеется, он, скорее всего, слишком высокомерен, чтобы поверить, что его собака может обратиться против хозяина. Что ж, это будет для него хорошим уроком.

– Как ты думаешь, она действительно это сделает? – спрашивает Мэйси, когда я опять вхожу в камеру.

– Да, – отвечаю я. – Но возможно, с моей стороны это напрасная надежда.

Хадсон подходит ко мне сзади и тихо спрашивает:

– И каков твой план, если мне будет позволено спросить? Чтобы мы могли подготовиться.

– Странно, что ты спрашиваешь, – говорю я ему, картинно хлопая ресницами. Думаю, если ты собираешься попросить свою пару и своих друзей тащить тысячи две фунтов сплошного камня, тебе по крайней мере надо сделать из этого шоу. – Теперь вам придется продемонстрировать эти ваши великолепные мышцы, которыми вы так кичитесь.

– О, в самом деле? – Он поднимает бровь и, поскольку он уже несколько дней не укладывал свои волосы в помпадур, они падают ему на глаза, и он выглядит очень мило. Я бы сказала ему это, если бы здесь не было остальных.

Видимо, мой интерес отражается на моем лице, потому что взгляд Хадсона вспыхивает, становится горячим. Несмотря на все происходящее, несмотря на то, что мы находимся в тюрьме, у меня перехватывает дыхание. И мгновение мне кажется, что мы тут одни.

– Мышцы? – говорит Колдер, и в ее голосе звучит такой восторг, что мое волнение сходит на нет. Я смотрю, как она облизывает губы и наматывает прядь волос на палец. – Я люблю мужчин с крепкими мышцами.

Когда она хлопает ресницами, мне становится ясно, как это надо делать на самом деле, потому что Дауд вдруг выпрямляется и становится на полтора дюйма выше, как будто ему не терпится узнать, что именно ему надо нести.

Глядя на него, Иден и Мэйси хихикают и закатывают глаза, а потом мы вдруг слышим, как Далила говорит так громко, что ее слова доносятся до подножия лестницы:

– Нет, я не знаю, что эта каменная сучка хочет тебе сказать, Изадора, но она утверждает, что это важно.

И мы сразу же принимаемся за дело.

Глава 112. Домой возврата нет

Мэйси и ее мать остаются в камере, но, по условиям магического уговора, они смогут войти в портал вместе с нами, как только Иззи окажется у нас. Иден, Флинт и Дауд прячутся слева от лестницы на тот случай, если надо будет застать Иззи врасплох.

Джексон и Мекай становятся справа, а Хадсон, Реми и Колдер встают напротив лестницы, чтобы отвлечь ее внимание. Первыми она увидит их, когда спустится в темницу и поймет, что что-то не так.

Сама я становлюсь сразу за лестницей. Это наилучшее место для того, чтобы напасть на человека из засады, что я и собираюсь сделать. С нашей магической силой мы могли бы сровнять это здание с землей, но это совсем не то, что я хочу сделать. А раз так и поскольку мы не хотим привлечь внимание Сайруса, наилучший способ справиться с Иззи – это застать ее врасплох. К тому же после всего, что произошло, я готова воспользоваться любым преимуществом, какое-только смогу найти.

– Далила, а ты не могла бы просто выяснить, чего она хочет, вместо того чтобы снова тащить меня в эту зловонную дыру? Ты же знаешь, я терпеть не могу…

Она замолкает на полуслове, увидев то, что мы хотим ей показать – Хадсона, Реми и Колдер, стоящих прямо перед лестницей с таким видом, будто они с превеликим удовольствием съедят ее на завтрак.

В обеих ее руках тотчас оказывается по кинжалу, но это неважно. Потому что я, не дав ей ни секунды, замораживаю ее.

Наши тела тут же обращаются в камень. Я готова к этому, а Иззи нет. Она дезориентирована и пытается схватиться за каменную стену, но этой стены нет. На ее месте оказывается оливково-зеленая акцентная стена гостиной дома, где я выросла.

Я моргаю, увидев ее, потрясенная тем, что мы оказались именно здесь – ведь я совершенно точно не думала о своем родном доме, когда заморозила нас. Собственно говоря, я ожидала, что мы очутимся в каком-то месте, о котором думала Иззи, а не я сама. Я в тысячный раз гадаю, как работает эта моя сила. Я могу просто заморозить человека, сделав так, чтобы стрела времени перестала двигаться вперед, как и говорил Джикан. Я могу сделать это, просто коснувшись своей нити полубожества – думаю, это уже понятно.

Но, если я касаюсь одновременно моей зеленой нити и моей платиновой нити, то дело запутывается. Я могу замораживать людей и переносить их в другое время, текущее на другом уровне бытия, как когда мы с Алистером, а потом с моими друзьями оказались внутри замороженного Двора горгулий, либо внутрь воспоминания, как в случае Сайруса и его штаба. Так куда же я перенесла Хадсона – где мы находились, когда были заперты вместе четыре месяца, а то и куда дольше? И почему я ничего об этом не помню?

Я мотаю головой. У меня нет времени на то, чтобы погружаться в мысли об этом, только не сейчас, когда рядом со мной, в доме моего детства находится взбешенная вампирша.

Я оглядываюсь по сторонам, потому что не могу удержаться – ведь прошло уже восемь месяцев с тех пор, как я была в этой комнате, – и едва не вскрикиваю, когда до меня доходит, что я перенесла нас в тот день, когда мои родители погибли.

Черт. У меня подгибаются колени, но нет, этого нельзя допустить, ведь я тут не одна. Рядом со мной Иззи, а я уже убедилась, что при ней ни в коем случае нельзя выказывать слабость.

Я по-прежнему не знаю, почему мы оказались именно здесь, и очень сожалею об этом, но ей я этого не покажу.

Вот только… Я поворачиваюсь и понимаю, что Иззи уже все знает. Она смотрит на меня с ехидной усмешкой и презрением в глазах.

– Неужели ты и впрямь думала, что тебе удастся меня перехитрить? – спрашивает она. Мы кружим друг вокруг друга за большим серым диваном, на который я ложилась каждый день после школы, чтобы сделать домашнюю работу. – Я готовилась к этому моменту с момента нашей встречи. Пока ты выставляла себя на посмешище в тренировочном кругу, пытаясь произвести впечатление на начальника горгулий, я наблюдала и делала выводы относительно того, как работает твой дар. И вот что – я дам тебе один бесплатный совет, хотя ты его у меня и не просила. Ты же королева, бестолочь. Это он должен был стараться впечатлить тебя, а не наоборот.

– Я не… – Я замолкаю, глядя, как моя мама открывает холодильник на кухне, собираясь приготовить обед.

Она одета в свой любимый красный свитер и новую юбку, которую мы с ней купили, когда ездили за покупками в выходные перед ее смертью. Именно поэтому я и поняла, какой это день и что будет потом. Тогда она надела эту юбку в первый и последний раз.

Она выглядит такой красивой и такой живой, и на секунду горе становится таким невыносимым, что я едва не падаю на колени. Прошло восемь месяцев с тех пор, как она погибла. Восемь месяцев с тех пор, как она заключила меня в свои объятия, пахнущие ванилью и чаем со специями, и сказала, что она любит меня. Восемь месяцев с тех пор, как она вчистую обыграла меня в игре «Эрудит». И сейчас мне недостает ее так остро, как не бывало еще никогда.

Боль, которая в конце концов превратилась в тупую тоску и только изредка снова становилась острой, пронзает меня с такой же силой, как сразу после ее смерти, когда я вижу, как она достает овощи, чтобы приготовить салат. На плите кипит чайник, чтобы заварить травяной чай, который она всегда давала мне на ужин, а в духовке готовится что-то, распространяющее восхитительный аромат. Кажется, это были энчиладас с курицей.

Она всегда готовила лучшие энчиладас.

На меня вновь накатывает горе, когда я вспоминаю, сколько раз я за все эти годы помогала ей готовить соус и сворачивать тортильи. К глазам подступают слезы, когда я вижу, как она начинает шинковать огурцы для салата, и вот тут до меня доходит, что что-то здесь не так.

Заморозив себя в воспоминании Сайруса, я не ощущала запахов, так почему сейчас я чувствую все так остро? Да, это был ужасный день в моей жизни, но все же. Это не похоже на обычное воспоминание.

А значит…

– Мне было интересно, когда до тебя дойдет, – презрительно усмехается Изадора. – Долго же ты соображаешь.

Глава 113. Закоулки памяти ведут в ад

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, осознав, в чем тут фишка. – Как ты можешь управлять тем, что происходит в моей памяти? Ведь это я заморозила нас. Это я…

– Должна быть тут главной? – Изадора разражается резким смехом. – Грейс, у тебя кишка тонка для того, чтобы быть главной. Ты хочешь быть хорошей девочкой, хочешь играть по правилам, но, если ты еще этого не поняла, в этом мире хорошие девочки не получают ничего – их просто уничтожают.

Она провоцирует меня, я это знаю. Но это не значит, что в ее словах нет правды. Трудно поступать по совести, когда тем, против кого ты борешься, плевать на совесть. Когда им плевать на все, кроме своей выгоды. Но, если и мне будет плевать, если я сдамся и начну поступать так же, как они – как Сайрус, Лия, Изадора, Далила, – то за что же борюсь я сама, что пытаюсь спасти?

Сказав себе это, я приободряюсь и могу теперь сфокусироваться на том, что действительно важно.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Твоя правда – не ответила. – Она сверлит меня глазами. – Ты же не думаешь, что ты одна такая особенная, не так ли? Просто потому, что ты можешь замораживать время и шпионить за людьми, которые ничего с этим не могут поделать? Может, мне и не дано замораживать время и выдергивать человека из привычной реальности, зато я умею вот это.

Она щелкает пальцами, и внезапно в кухне вместе с моей матерью оказывается отец, и они ссорятся друг с другом. Я замечаю это сразу, как только вхожу в дом, вернувшись из школы, и меня охватывают горе и чувство вины. Я знаю, что сейчас будет, и не хочу переживать это вновь. Но выбора у меня нет.

Что бы ни делала Иззи, как бы она ни манипулировала этим, я не просто наблюдаю за тем, что выдает моя память, я в этом живу. Я и есть эта более юная версия меня и, словно марионетка, вынуждена делать все точно так же, как это происходило в моем воспоминании.

– Мы не можем этого сделать! – кричит моя мать на отца, что вообще-то случается не часто. Я кладу свой рюкзак на диван и бесшумно подбираюсь ближе, чтобы лучше видеть и слышать то, что происходит на кухне. У моих родителей есть свои недостатки – им случается ссориться, как и всем остальным, – но обычно это скорее дискуссия, и они больше говорят, чем кричат.

Так что раз моя мать так взвинчена, то они ссорятся из-за чего-то очень серьезного.

– Думаю, у нас нет выбора, Эрия, – говорит мой отец. – Грейс должна научиться…

– Она научится. Она сможет. Мы можем научить ее.

– Я так не думаю. – Он ходит взад-вперед мимо кухонного острова, что также говорит о том, что он возбужден. – Этому нам ее не научить.

– И что, Киллиан? Ты предлагаешь просто бросить ее на съедение волкам? – Кажется, моя мать вот-вот расплачется, и по коже у меня бегут мурашки.

– Я не это имел в виду, и ты это знаешь. – Мой отец вздыхает. – Но мы не можем держать ее здесь вечно. В конце концов это перестанет служить ей защитой и превратится в проклятие. Ей уже семнадцать. Мы были моложе, когда наши родители отправили нас в школу.

– Да, но мы могли бы подождать до следующего года. Он наступит скоро. – В ее голосе слышатся слезы. – Она все равно планирует уехать, чтобы учиться в университете…

– В следующем году будет уже поздно. Ты же читала это письмо. Ты знаешь, что дела начинают принимать скверный оборот, знаешь, что это всего лишь вопрос времени и скоро… – Он запинается, делает глубокий вдох. – Она должна уметь защищаться.

– Зачем? – резко спрашивает моя мать. – До сих пор ее защищали мы. И этот чай – этот чай оберегает ее, Киллиан. Мы можем подождать, можем отложить это еще на какое-то время.

Я судорожно втягиваю в себя воздух. Я не помню, чтобы их ссора была как-то связана с тем чаем, который моя мать заставляла меня пить каждый вечер.

– Разве?

– Но ведь прежде у нас это получалось. Все эти годы…

– Потому что никому не приходило в голову искать. Но это может измениться. – Он вздыхает. – Тебе же известно, что у нас почти закончился чай, скрывающий ее горгулью, а сестра теперь сама знаешь где, так что мы больше не можем его получить.

У меня едва не подгибаются колени. О боже. То, что тетя Ровена обязана оказать Карге ответную услугу – это моя вина. Она посещала Каргу, чтобы получить чай, скрывающий мои способности. Ради моих родителей. Чтобы оберегать меня. У меня вырывается всхлип, и я засовываю в рот кулак, пытаясь подавить острое, мучительное чувство вины, из-за которого мне трудно дышать.

Мэйси считает, что ее мать бросила ее из-за меня. Это моя вина.

Моя мать встает из-за стола, где она сидела, обхватив ладонями чашку с чаем.

– Я знаю! Но это не значит, что кто-то обязательно должен явиться сюда.

– А вот и нет! – Теперь кричит уже мой отец. – Мы всегда знали, что нам не удастся держать ее здесь вечно. Финн говорит, что обстановка накаляется. И, если это правда…

У меня пресекается дыхание, и мне начинает казаться, что мои легкие вот-вот лопнут. Потому что я забыла, что они упоминали дядю Финна, и не осознавала, что их ссора была как-то связана с ним и, возможно, с Кэтмиром. Что, если именно из-за этого они и ссорились, когда разбились на машине? У меня вырывается стон. Что, если они разбились именно потому, что ссорились из-за того, что делать со мной?

Чувство вины захлестывает меня, к глазам подступают слезы. Это из-за меня. Они пытались защитить меня, когда погибли, а я только все усугубила. Потому что…

– Если так и есть, то при чем тут Грейс? Что она вообще может с этим сделать? – спрашивает моя мать.

– Больше, чем мы думаем. – Мой отец подходит к ней, берет ее руки в свои. – Неужели ты правда считаешь, что я хочу этого больше, чем ты сама? Но именно для этого она и родилась. Она появилась на свет, чтобы…

– Чтобы быть нашей дочерью! – резко бросает моя мать.

– Да. – Мой отец кивает. – Но она не только наша дочь, она нечто большее. Отъезд поможет ей. Если ты остановишься и подумаешь, то поймешь, что я прав.

Моя мать обреченно вздыхает.

– Я знаю. – И кладет голову ему на грудь. – Я просто не хочу, чтобы она уезжала…

– Уезжала куда? – спрашиваю я, врываясь в кухню и кипя от праведного гнева. – Я же учусь в выпускном классе!

– Грейс. – На лице моей матери отражается смятение. – Мы хотели принять кое-какие решения прежде, чем говорить с тобой…

– Решения? Какие решения вам надо принять? Я никуда не поеду, пока не окончу школу.

Они переглядываются, и я взрываюсь.

– Вы не можете этого сделать! Не можете просто взять и отослать меня, потому что… что? Я даже не знаю почему. И куда же я, по-вашему, должна поехать?

– Твой дядя работает директором школы в…

– Дядя Финн? Я же не видела его много лет. И он живет на Аляске. – Я изумленно смеюсь. – Я ни за что не дам вам отправить меня на Аляску. Ни за что!

– Не все так просто, Грейс, – говорит моя мать.

– А я думаю, что все просто. И я не поеду. Вам меня не заставить.

– Сейчас мы не будем об этом спорить, Грейс, – отзывается мой отец. – Тебе надо сделать домашнее задание, а нам надо подумать. Собственно говоря…

Он замолкает… поскольку с конца нашей подъездной дороги доносится гудок – это Хезер жмет на клаксон – так она дает мне знать, что я что-то забыла в ее машине.

– Я не поеду, – бросаю я, идя к парадной двери. – Можете говорить сколько хотите. Вам ни за что не удастся сплавить меня на Аляску. Ни за что!

Я иду к двери, и во мне кипит такая ярость, какой я не помню.

– Тебе надо остыть, – говорит моя мать. – Мы поговорим об этом за ужином, и, возможно, ты передумаешь, когда услышишь то, что мы хотим тебе сказать…

– Я не вернусь к ужину. Я еду к Хезер, – огрызаюсь я. – Я не стану обременять вас своим присутствием, раз я вам не нужна.

Я захлопываю за собой дверь и иду к машине Хезер. Но ее машина вдруг исчезает, и я оказываюсь в морге, где помощник коронера говорит мне, как ему жаль, что я единственная, кто может опознать тела. И прежде, чем я успеваю понять, о чем он говорит, этот мужчина проводит меня в очень холодную комнату, в середине которой под простыней лежит неподвижное тело.

– Нет! Нет, нет, нет. – Это слово становится моей мантрой, моей молитвой, когда стены комнаты вдруг смыкаются вокруг меня, наваливаются на меня и из нее словно выходит весь воздух.

У меня подгибаются колени, и я валюсь на пол. Помощник коронера начинает отгибать простыню, и я вижу ее. Мою мать. Мою прекрасную деятельную мать.

Меня охватывают паника и горе, и я едва могу дышать. Крошечная часть меня шепчет, что надо подумать, надо понять, но это невозможно, потому что меня захлестывают вина и страх. Потому что все мои мысли, все мои чувства сосредоточены на мертвом теле моей матери… и на осознании того, что здесь лежит еще одно тело, под еще одной простыней.

– Это она, – выдавливаю я из себя, и мой нос горит от резкого запаха антисептика.

Помощник коронера кивает и переходит к другому телу, и я едва могу удержаться от крика. Потому что под этой простыней лежит мой отец, и…

Внезапно он садится, и простыня спадает с его окровавленного разбитого лица. Его руки тянутся ко мне.

– Это сделала ты, Грейс, – говорит он, несмотря на свою раздробленную челюсть. – Ты сделала это с нами…

На меня обрушивается боль, такая мучительная, такая сокрушительная, что мне трудно дышать. Трудно вообще продолжать жить.

И тут до меня доходит, как это похоже на то, что приходилось переживать Хадсону и Флинту всего несколько дней назад, когда мы находились в тюрьме. А значит, все это нереально. Это иллюзия. И поскольку это делаю не я…

– Ах ты дрянь! – Я поворачиваюсь к Изадоре. – Это твоя вина. Все это со мной делаешь ты.

Я не могу поверить, что не поняла этого раньше – ведь это Карга сотворила тот страшный яд, так что у ее дочери должен иметься похожий дар.

– Ты права – это делаю я. – Ее улыбка режет, как скальпель. – И я буду продолжать проделывать это с тобой, пока ты не сделаешь то единственное, что может положить этому конец.

Глава 114. Выбирай свои иллюзии

Иззи пожимает плечами.

– Я не могу замораживать время, как ты, но при Дворе горгулий я обнаружила, что могу делать нечто получше. Я могу создавать иллюзии, заставляющие человека чувствовать, что время остановилось, что он заперт в самом худшем моменте своей жизни и не может выбраться из него, что бы ни делал.

– Только ты можешь считать, что это хорошо, – рычу я.

Она в ответ только ухмыляется. И я снова вижу, как вхожу в дом, вернувшись из школы, и как моя мать достает из холодильника овощи.

Нет, нет, я не хочу снова это наблюдать. Но я не так наивна, чтобы умолять ее прекратить. Это сыграет ей на руку.

Но ей это и не нужно, она и так знает, что ее оружие сработало. Потому что я опять вижу, как мои родители ссорятся из-за того, отослать меня или нет. Но на этот раз я наблюдаю сцену в еще больших подробностях – мой отец настаивает, что знает, что лучше для меня, а мама яростно спорит с ним, одновременно готовя для меня этот дурацкий чай.

А после того, как мы доходим до конца, после того как в морге мой отец садится и говорит, что это я виновата в том, что они здесь, все опять начинается с начала. И каждая новая версия становится все подробнее, с каждым разом я вспоминаю все больше о том, какой была моя жизнь до того, как мои родители погибли.

Что-то определенно затевалось, к этому приложили руку и Кровопускательница, и Сайрус, и Карга – и бог весть кто еще, – хотя я в то время пребывала в блаженном неведении. Вернее, я думаю, что что-то затевалось, что обстановка накалялась. Я не могу быть уверена, что все, что они говорят, и в самом деле мое воспоминание, а не еще одна иллюзия, созданная Иззи, чтобы причинить мне боль.

Потому что эта девица знает, куда нужно воткнуть нож, чтобы сделать мне как можно больнее. Всякий раз, когда эта сцена начинает разворачиваться заново, что-то во мне умирает, хотя я изо всех сил стараюсь не показать ей этого.

Ведь тетя Ровена столько лет страдала из-за меня в адской тюрьме Сайруса, не имея возможности вырваться, потому что она не смогла ответить Карге услугой за услугу. И теперь, когда мы наконец можем помочь ей и освободить ее навсегда, мне необходимо заставить себя еще несколько раз прожить худший день моей жизни.

И неважно, что с каждым разом это становится все больнее и больнее. Неважно, что меня все больше охватывает паника, рвущая меня на части, как дикий зверь. Мое дыхание становится судорожным, сердце бьется все неистовей, и тело сотрясается так, что стучат зубы.

Но я все равно держу себя в руках, пока Иззи не затевает все это в шестой раз. И на этот раз вместо того, чтобы быть одетой в свой любимый свитер и новую юбку, моя мать вся покрыта кровью. Ее щека разодрана, волосы спутались, а грудь – в ней зияет рана, в которой пытается колотиться ее сердце.

– Почему ты не хочешь согласиться, Грейс? – спрашивает она, глядя прямо на меня и наливая в чашку кипяток. – Зачем ты делаешь это со мной? Зачем причиняешь мне такую боль…

– Перестань. – Это слово вырывается у меня со стоном и, хотя я и знаю, что все это неправда, что Иззи манипулирует всем этим, я не могу смотреть на все это вновь. Не могу смотреть на тело моей доброй, неунывающей матери, разорванное на куски.

– Пожалуйста, перестань, – шепчу я. По моему лицу текут слезы, я пытаюсь подавить панику, терзающую меня. Но у меня ничего не выходит, она грозит захватить меня целиком.

– Тебе не обязательно это делать, – говорю я, когда понимаю, что меня все-таки не вырвет. – Тебе необязательно быть такой же жестокой, как твой отец.

– Ты думаешь, что это жестоко? – Иззи изумленно смотрит на меня. – Я просто стараюсь помочь тебе освободиться от чувства вины, Грейс. Зачем тебе мучить себя из-за того, что ты не могла контролировать? Что ты не можешь изменить?

Похоже, ей действительно любопытно – это ужасает меня почти так же, как то, что она делает со мной. Так сильно, что я не могу не ответить:

– Это же мои родители. И они умерли.

– Ну и что? – Она пожимает плечами. – Моя мать тоже умерла, и это лучшее, что могло случиться со мной. Только посмотри на себя – ты плачешь на полу из-за двух людей, которые в любом случае должны были умереть раньше тебя. Во всяком случае, умерев рано, моя мать не оставила мне никаких комплексов, связанных с ней.

Я потрясена. Выходит, Изадора думает, что ее мать умерла? Как это возможно? Ведь мы все знаем, кто ее мать, знаем, что она жива и что у нее гнилая сущность. Как же Изадора может этого не знать?

Ответ приходит ко мне так же легко, как и вопрос. Это все из-за гребаного Сайруса, который предпочел солгать своей единственной дочери насчет ее матери, чтобы не разбираться с тем, что может принести ему правда.

– Это не… – Я хочу сказать ей правду – ведь никто не должен думать, будто его родители умерли, когда это не так, – но тут до меня доходит, что она мне не поверит, пока не увидит ее своими собственными глазами. И, если она делает это со мной сейчас, то я даже представить себе не могу, на что хватит ее фантазии, если она решит, что я лгу ей насчет ее матери.

Так что лучше пока что молчать и ждать, когда я смогу показать ей правду.

К сожалению, это значит, что ужасное воспоминание проигрывается в моем сознании снова и снова, всякий раз все больше отдаляясь от правды. Ужасно смотреть, как мои родители ходят и ходят по кухне с увечьями, которые они получили, когда их машина разбилась. Снова и снова я едва не сдаюсь и не размораживаю нас, лишь бы избавиться от этого кошмара. Я говорю себе, что могу потерпеть это еще несколько минут, если это значит, что нам не придется возвращаться к этому чертову Двору вампиров.

Но тут посреди всей этой боли, этого эмоционального опустошения, связанного с гибелью моих родителей, происходит что-то еще. Я понимаю, что Иззи была права – что бы я себе ни говорила, их гибель это не моя вина.

Девушка в той кухне, орущая на них, вопящая, что она не поедет на Аляску, это всего лишь рассерженный ребенок, который набрасывается на своих родителей, потому что знает – они все равно будут его любить. Несмотря на то, что он избалован.

Но дело тут не только в этом. Потому что даже в пылу этого спора они не говорят ей – не говорят мне – всю правду. Не дают мне возможности понять суть этого кризиса, возможности сделать настоящий выбор касательно отъезда на Аляску и всей моей жизни.

И это неправильно, это несправедливо. С моей стороны было несправедливо не слушать их объяснения насчет Кэтмира, но и с их стороны было несправедливо не рассказать мне обо всем остальном, включая их обращение к Кровопускательнице и то, что в итоге они всю мою жизнь прятали меня ото всех, включая меня саму.

Были ли они неправы? Да.

Руководствовались ли они любовью ко мне? Да.

Правильно ли это? Нет, совсем неправильно.

Но думаю, таково уж прошлое. Ты не можешь его изменить, тебе не под силу его исправить. Ты можешь только понять его и, если тебе повезет, сделать так, чтобы не повторять совершенных ошибок.

– Только посмотри на себя, – насмехается Иззи, и я вдруг понимаю, что моя паника почти сошла на нет, как и боль.

Да, мне все еще больно думать о том дне – я не сомневаюсь, что мне всегда будет больно думать о том дне, когда мои родители погибли, – но это тупая боль, такая, к которой я уже привыкла. Она носит хронический характер, но большую часть времени она терпима.

– По-моему, ты уже не так безутешна из-за гибели твоих родителей, как ты хочешь показать всем.

– Да, так оно и есть, не так ли? – отвечаю я, когда до меня доходит, что это действительно так. – Если ты сосредотачиваешься только на плохом, то не можешь не испытывать боли. Но, когда вспоминаешь то хорошее, что происходило вместе с плохим, то тебе вспоминается и радость. И эта радость исцеляет тебя, в отличие от чувства вины. Мои родители любили меня, – продолжаю я. – А я любила их. И я предпочитаю сосредоточиться именно на этом, помнить именно это. Мне жаль, что ты никогда не знала родительской любви… – говорю я, думая о том, как показать ей, что есть и другой путь, но замолкаю, поняв, что начинать так предложение, адресованное Иззи, нельзя. Она хочет крови, и мне становится ясно, что я зашла слишком далеко. Меня охватывает страх, когда она ощеривает зубы, и я понимаю, что мне надо поскорее убраться отсюда, иначе мне несдобровать.

Наверняка прошло достаточно времени для того, чтобы наши парни успели доставить нас туда, где мне ничего не грозит. А если нет, то в реальном мире я найду способ как-нибудь справиться со взбешенной Иззи и избавиться от нее.

И я размораживаю нас.

Глава 115. Девчачья битва: крылья против клыков

Иззи превращается из каменной статуи обратно в человека, махая руками и крича.

Мы находимся рядом с пряничным домиком Карги, темное небо освещено луной, и видно, как кулак Иззи бьет Хадсона в челюсть, так что его голова резко запрокидывается назад. Затем она стремительно разворачивается, с силой всаживает ногу в бедро Реми, и он тихо ругается.

– Уймись! – рычит Реми, придя в себя, но она только шипит и оскаливает клыки, и опять бьет ногой.

Но на этот раз ее нога не попадает в цель. Реми уворачивается так быстро, что она не успевает сообразить, куда бить. А когда она разворачивается вместе с ним, он хватает ее за руки и заводит их за спину, стиснув ее запястья.

И она окончательно, целиком и полностью срывается с цепи. Вопя, рыча и бранясь, она отчаянно пытается сбросить его с себя, пока мы смотрим на нее, вытаращив глаза.

Хадсон устремляет на меня взгляд, будто спрашивая: «Мне ему помочь?» – и я понимаю, что я не единственная, кто что-то уловил, когда Реми вдруг появился внутри размороженного Двора горгулий.

Я не знаю, что ему сказать – я и сама задавалась этим вопросом, – и потому только пожимаю плечами. Но это происходит до того, как Иззи ухитряется высвободить одну руку и полоснуть острыми ногтями по правой щеке Реми.

– О, черт, нет, – рычит Колдер, бросившись в гущу схватки.

Вырвав Иззи из хватки Реми, Колдер хватает вампиршу за волосы и поворачивает ее к себе.

– Ну как, тебе хватит? – спрашивает она, когда Иззи визжит от боли. – Или ты хочешь еще?

– Колдер! Перестань! – кричит Реми, пытаясь встать между ними.

Но Иззи не ценит его помощи. Вместо этого она, продолжая вырываться из рук Колдер, опять бьет его ногой и попадает в пах, так что все парни вокруг нас морщатся.

– Какого черта? – вопит он, согнувшись в три погибели.

– Мне не нужна твоя помощь, гребаный ты мудак! – орет она на него, схватив Колдер за роскошные волосы.

Услышав эти слова, я невольно бросаю взгляд на Хадсона, и он смотрит на меня со смущенной улыбкой, словно говоря: «Кровь не водица».

Реми едва ли не лежит на земле, а Иззи и Колдер буквально пытаются убить друг друга, продолжая таскать друг друга за волосы.

И все парни, включая Реми, наблюдают за ними, словно завороженные. Даже Флинт смотрит на эту девчачью схватку как загипнотизированный.

Ну нет. Нет.

Взглянув на Иден, я вижу, что она явно смотрит на это так же, как и я, и вместе мы отталкиваем ошеломленных парней и бросаемся в драку.

Я вцепляюсь в Изадору, и она едва не прокусывает мое запястье. Иден схватила Колдер, и, хотя это трудно себе представить, я уверена, что мне приходится не так уж плохо, поскольку Колдер едва не откусывает ей голову.

– Хватит! – говорю я, но они почти не обращают на меня внимания, и я повторяю это еще громче. По-прежнему ничего. Только на этот раз в мою шею вцепляются когти Иден, когда она бросается на меня, хотя метит в Изадору.

– Иден, какого черта? – кричу я.

– Извини. – В ее голосе звучит раздражение, но это естественно, ведь Изадора только что саданула ей локтем в глаз.

Я подумываю о том, чтобы заморозить Иззи опять, просто затем, чтобы она немного угомонилась, но тогда мы уже через две минуты вернемся сюда же, так что толку от этого не будет. Вместо этого я пытаюсь схватить ее за руки и получаю такой крепкий удар кулаком в плечо, что на несколько секунд моя рука немеет.

– Хадсон! – Я вопросительно смотрю на него. – Ты поможешь мне или нет?

На его лице написан страх.

– Э-э. – Он бросает взгляд на остальных наших парней, которые разом отступают и все как один избегают смотреть мне в глаза.

– Это как? – спрашиваю я, когда Колдер вырывается из хватки Иден и снова кидается на Иззи. – Ты что же, вообще не хочешь нам помочь?

Все парни – включая Хадсона – качают головами, и я получаю удар когтями мантикоры по щеке, когда пытаюсь взять Иден и Колдер хоть под какой-то контроль. – Черт бы вас подрал! – кричу я, и с меня хватит.

Я превращаюсь в горгулью и, крепко держа Изадору, взлетаю футов на десять над землей.

Колдер издает пронзительный крик, подпрыгнув и попытавшись схватить вампиршу, но я уже вышла из себя и бью ее своей каменной ногой в лицо, так что она хватается за щеку и оседает на землю.

Иззи издает радостный крик и начинает поливать соперницу грязью – и я разжимаю руки и роняю ее на землю, подтолкнув так, что она приземляется не на ноги, а на задницу. Затем я возвращаюсь на землю и встаю между ними.

– Хватит! – повторяю я, и, хотя они обе шипят на меня, они больше не пытаются напасть друг на друга – на мой взгляд, это успех.

Удостоверившись, что они угомонились, я поворачиваюсь к Хадсону, который теперь, когда драка прекратилась, выглядит смущенным.

– Какого черта? Вы вообще помните, зачем вы здесь? – спрашиваю я и его, и остальных.

– Ты что, шутишь? – отвечает Мекай. – Ни один человек, который ценит определенные части своего тела, не бросился бы разнимать этих фурий!

– Да, женщины бывают очень злобными, – соглашается Флинт. – В этом месяце я уже потерял одну ногу и не собираюсь рисковать второй.

– Вы все гребаные трусы. – Я сердито уставляюсь на мою пару. – Особенно ты.

Он кивает, как и все остальные, и я устремляю на него многозначительный взгляд – мы еще не договорили.

Затем я поворачиваюсь к Иззи и слышу, как она спрашивает:

– Где я? Вы же знаете, что похищение человека незаконно, не так ли?

– И это говорит та, которая захватила нас всех, угрожая нам ножами, – парирую я. – Вместе с сотнями подростков, которые также были похищены и которых вы мучили. Наверняка этой ночью я не смогу спать из-за чувства вины.

– Я всегда знала, что ты не такая пай-девочка, какой пытаешься себя представить, – презрительно усмехается она.

– Ты это серьезно? – Мои брови взлетают вверх. – Только это ты и услышала из того, что я сказала?

– Если честно, твои речи так занудны, что я стараюсь не слушать то, что ты говоришь.

Может, дать ей в морду и послать мир к черту? Но, видимо, Реми смекает, как близко я подошла к краю, потому что на этот раз он становится между нами до того, как начинается насилие.

– Дай нам пять минут, – говорит он ей. – Обещаю, ты об этом не пожалеешь.

– Я уже об этом жалею, – ощеряется она. Но когда их взгляды встречаются, она вскидывает руку и говорит: – Не все ли равно? Делайте, что хотите.

Тут она права. Я не уйду отсюда – никто из нас не уйдет отсюда, – пока Карга не увидит Иззи и тетя Ровена не будет освобождена. Но дело не только в этом. Часть меня думает, что, узнав, что ее мать не умерла, а была много лет заперта на этом острове, Иззи сможет избавиться от своих неконтролируемых вспышек гнева. Она и так страдает от комплекса безотцовщины, которым ее наградил этот подлый ублюдок Сайрус, но, если она узнает, что ее мать не умерла – я смотрю на Мэйси – и не бросила ее… Это должно ей помочь, разве нет?

С этой мыслью я иду к двери пряничного домика Карги. Сегодня здесь дует сильный ветер, и океан вокруг острова бушует, но это не кажется мне дурным предзнаменованием. С какой стати? Правда, и в идиллический сценарий я не верю, особенно если учесть все то, что привело нас в эту точку.

Однако я нахожусь в подвешенном состоянии, и у меня совсем нет времени. Посему я делаю глубокий вдох, стучу в дверь и молюсь о том, чтобы все обернулось хорошо… или, во всяком случае, не совсем плохо.

Глава 116. Нож и пряник

Дверь открывается не сразу, и я готовлюсь умасливать монструозных слуг Карги, охраняющих ее безопасность. Но либо она поняла, что происходит, либо у них выходной, потому что дверь нам отворяют не они, а она сама.

Она одета в длинное струящееся платье, как и прежде. И, как и прежде, выглядит она как сама Мать Земля. На этот раз ее темно-русые волосы, которые на самом деле окрашены во все цвета на свете, стянуты в узел, напоминающий обычную прическу Изадоры.

– Грейс. – На ее лице отражается удивление. – Я не ожидала увидеть тебя так скоро.

– Я знаю. – Наверное, надо бы сообщить ей эту новость медленно и осторожно, но, по правде говоря, у нас нет на это времени. Потому что можно надеяться, что Иззи не попытается кого-то убить на протяжении всего лишь минуты или двух. К тому же нам очень скоро надо будет перенестись во множество других мест.

И поэтому я просто говорю все как есть, не пытаясь подсластить пилюлю:

– Мы явились сюда, чтобы наконец оказать вам ответную услугу от имени Ровены. Но знайте, что вы, вероятно, сможете провести с ней только несколько минут – мы не станем заставлять ее оставаться здесь дольше.

Несколько секунд выражение Карги не меняется. Оно остается недоуменным и немного хитроватым. Но, когда мои слова доходят до нее, когда она поворачивается и видит мою тетю Ровену, а затем и саму Иззи, кровь отливает от ее лица.

Недоумение сменяется потрясением, затем уступает место смеси радости, грусти и облегчения. По лицу Карги текут слезы, когда она медленно, неуверенно идет к своей дочери.

Иззи растеряна. И взбешена. И, возможно, несмотря на все это, немного обеспокоена. Так, может, она все-таки подозревает, в чем тут дело?

Карга наконец доходит до Иззи, по-прежнему безмолвно плача, и протягивает руку, чтобы накрыть ладонью ее щеку. Но прежде, чем рука Карги касается щеки ее дочери, у Изадоры опять срывает крышу.

Она пятится от Карги и, протянув руку к своим ножам, вопит:

– С меня хватит. У вас есть тридцать секунд, чтобы вернуть меня обратно.

Когда никто из нас не отвечает, она поворачивается ко мне.

– Я говорю серьезно, Грейс. Я хочу вернуться в Лондон. Сейчас же.

Ее рука ложится на рукоятку кинжала, у меня в горле образуется ком, и я инстинктивно тянусь к моим зеленой и платиновой нитям. Я стою между Богиней порядка и ее давно пропавшей кровожадной дочерью – и могу думать только о моей семье. Семье, о существовании которой я даже не подозревала. Карга – моя тетя, даже если моя бабушка говорит, что ей нельзя верить. Иззи – моя кузина, и о том, что ей нельзя верить, говорят все. Но сейчас мне хочется одного – чтобы все угомонились и чтобы Иззи перестала метать свои ножи и послушала меня.

Но очевидно, что она не хочет слушать, потому что достает из кармана нож. Я делаю судорожный вдох – мало ли в кого она может бросить его, – но клинок вдруг превращается в маргаритку. Она раздраженно скалится и тянется за другим ножом, но он превращается в бледно-розовую розу.

На этот раз она испускает вопль, обнажает клыки, у меня по коже пробегает мороз, и мне еще больше хочется коснуться моих зеленой и платиновой нити.

– Сделай это опять, – кричит она на Реми, – и я убью тебя.

Теперь уже все ее клинки превращаются в цветы – георгины, пионы, лилии, маргаритки высыпаются из ее одежды на землю под цепким взглядом Реми. Его фирменной улыбки как не бывало, лицо стало серьезным.

– Отправь меня домой, – рычит она на меня. – Отправь меня домой, или клянусь, я…

И я могу только догадываться, как страшно ей сейчас со всеми этими мыслями и чувствами, которые роятся в ее голове.

Я прикусываю губу и думаю. Что же нам делать теперь? Мы завершили то, за чем явились сюда, выполнили условия уговора, который заключила с Каргой тетя Ровена. Мы могли бы уйти, могли бы сделать так, как хочет Иззи, и отправить ее подальше отсюда. Но действительно ли это то, чего она хочет? То, что ей нужно? Остальные еще не знают ее историю, но я-то знаю и не могу хотя бы не попытаться ей помочь. Да, в конце концов может оказаться, что она в самом деле всего лишь та гнусная машина для убийств, которой растил ее Сайрус, но я хочу надеяться, что, как и в случае с Хадсоном, она стоит того, чтобы бороться за нее. Что она хочет для себя другой жизни.

– Может, ты все-таки заткнешься и секунду послушаешь кого-то другого? – раздраженно говорю я. – Клянусь богом, Изадора, когда-нибудь тебе придется перестать метать свои ножи и позволить кому-то по-настоящему поговорить с тобой.

– Или этот кто-то слишком затянет разговор, и я вырежу ему язык, – парирует она.

– Ты планируешь использовать для этого пион? – спрашивает Хадсон, он прислонился к одному из столбов, подпирающих крышу опоясывающей дом террасы. – Или маргаритку?

– Ты… – Она в ярости бросается к нему, но я преграждаю ей путь. В конце концов защитный инстинкт есть не только у моей пары.

– Иззи, твоя мать не умерла, – говорю я, пользуясь тем, что она переключила свое внимание на меня. – Сайрус лгал тебе. Эта женщина – Карга – и есть твоя мать.

Изадора собиралась наорать на меня – более того, она готовилась напасть на меня, но, когда мои слова доходят до нее, она сдает назад. И, перестав сопротивляться, просто смотрит то на меня, то на Каргу. Медленно текут секунды, и мне кажется, что она пытается по-настоящему осознать то, что я ей сказала. И я ее понимаю.

Мэйси все еще пытается освоиться с осознанием того, что ее мать все эти годы провела в тюрьме, что она не бросала ее. И я даже представить себе не могу, каково это – думать, что твоя мать умерла, и обнаружить, что это не так.

Наконец, когда я хочу сказать ей что-то еще, Иззи поворачивается к Карге и спрашивает:

– Это правда?

Карга кивает.

– Да. Я твоя мать. – И опять начинает плакать. – Прости меня, Изадора. Прости.

Но Изадоре, похоже, плевать. Она пятится от Карги, будто боится, что та подожжет ее.

– Мне надо убраться отсюда. – Она сверлит меня глазами. – Ты должна меня отпустить.

– Подожди, – говорит Карга, протягивая руку к своей дочери. – Пожалуйста, позволь мне…

– Что? – язвительно спрашивает Изадора. – Объяснить? Что тут объяснять, если ты отдала меня Сайрусу?

– Это неправда. Он сказал мне, что ты умерла, что моя сестра убила своего ребенка – а это должно было убить также и тебя, – и я поверила ему, потому что… – Она качает головой. – Потому что я была легковерной и мне хотелось обвинить кого-то в том, что ты не в моих объятиях.

Иззи вздергивает подбородок.

– Складный рассказ, но, если ты действительно верила, что я умерла, то почему послала ко Двору вампиров какую-то ведьму, чтобы она искала меня?

– Потому что, когда ко мне явилась Ровена и попросила меня дать ей особый чай, который бы скрывал способности горгульи, я поняла – это значит, что дочь Алистера и моей сестры осталась жива. Что ребенок, о котором говорит Ровена, должен быть их потомком. А раз так, раз дочь моей сестры не умерла, то и моя дочь жива.

Она делает паузу, обратив к нам невидящий взгляд, и по щекам ее все еще катятся слезы. Но затем она продолжает:

– Что происходит с одной сестрой, должно произойти и с другой, и это относится ко всем сторонам нашей жизни. К каждой стороне хаоса и порядка. И я дала ей чай. И потребовала ответной услуги – отыскать тебя, поскольку я понимала, что если сама явлюсь ко Двору вампиров, то подвергну тебя опасности. А я этого не хотела.

– И это, по-твоему, должно меня впечатлить? – Иззи зевает. – Ну так вот, меня это не впечатлило.

Я ожидаю, что Карга оскорбится – по прошлому разу, когда я была здесь, я знаю, что ее легко задеть, – но ее лицо только становится еще печальнее.

Я начинаю проникаться сочувствием к ней, но тут вспоминаю один важный факт – мой народ умирает, потому что она помогла Сайрусу их отравить.

– Тебе же известно, что Кровопускательница никогда не похищала твою дочь, не так ли? – Я произношу эти слова более резким тоном, чем собиралась, но у меня нет желания брать их назад.

Карга не отвечает – и это неудивительно. Нельзя отрицать правду.

– Твою дочь украл Сайрус. Она нужна ему, чтобы стать богом, и я не смогу остановить его без Армии горгулий.

Она по-прежнему ничего не говорит – ни единого слова о том, что она сделала и почему, но я этого и не ожидаю. Ведь она не из тех, кто берет на себя ответственность за содеянное.

Но она все же не пытается заставить меня замолчать, а это уже кое-что. Я пользуюсь своим крошечным преимуществом и продолжаю:

– Но я не могу заручиться поддержкой Армии горгулий, пока не разморожу ее – чего нельзя сделать, не имея противоядия. Противоядия от яда, который дали ему вы.

Я жду, что она предложит мне свою помощь, но она молчит. И только смотрит на меня старыми, как сам мир, глазами.

– Пожалуйста, – прошу я ее, когда молчание затягивается. – Дайте мне противоядие. Я не могу допустить, чтобы мой народ погиб.

– Я не хотела этого делать, – шепчет она, и секунду мне кажется, что она говорит правду. Она садится на ступеньку террасы, и у нее делается такой беззащитный вид. – Я доверяла ему. Я поверила, когда он сказал, что она убила мою дочь, лишь бы не дать ему силу полубожества. И захотела расквитаться с ней.

Она глядит в пространство, но затем переводит взгляд на тетю Ровену, которая все еще стоит, прислонясь к Флинту – вернее, это он поддерживает ее.

– Мне жаль. Я знаю, каково это – столько лет жить без своей дочери, и я никогда не хотела, чтобы это проклятие затронуло тебя.

Глаза тети Ровены и Мэйси наполняются слезами, но они ничего не говорят. Они только отводят взгляды, и я их не виню. Ведь то, что сделала с ними Карга, поистине недостойно.

Карга поворачивается ко мне. И говорит:

– Ты так похожа на твою бабушку.

Ничего себе. Это однозначно не то, что я ожидала услышать от нее. Я даже не уверена, что это можно расценивать как комплимент – ведь Кровопускательница как-никак продержала ее на этом острове тысячу лет.

Но тут она улыбается и продолжает:

– Я вижу, что ты наконец начинаешь обретать качества божества, но тебе предстоит еще долгий путь. – Она показывает на Иззи. – Однако превратить ее ножи в цветы – это было впечатляюще.

Мои брови взлетают вверх.

– Это сделала не я. – Я показываю налево. – Это был Реми.

– Э-э, ma chère, – растягивая слова, отвечает Реми. – Извини, но я бы скорее предпочел, чтобы она всадила мне нож в сердце, чем злить ее, проделывая такой трюк, и получить еще один удар ногой по яйцам. – Все наши парни заметно содрогаются. Похоже, им тоже знакома эта боль.

– Но… как? – удивляюсь я. Да, конечно, я тогда поднесла руку к моей зеленой нити, но ведь я не касалась ее.

Карга насмешливо смотрит на меня.

– Разве Кассия не говорила тебе, что это магия хаоса породила Мать Природу? А ты часть этой магии, как, разумеется, и она сама.

– Мать Природу? – изумленно повторяю я, потому что это жесть, это просто жесть. Я перевожу взгляд на Хадсона, чтобы посмотреть, как к этому относится он, но он, похоже, так же озадачен, как и я сама.

– Нам пора уходить, – говорит Джексон, выступив вперед. – Так вы дадите Грейс противоядие от яда, который отравляет ее армию, или нет? Мой отец собирается сделать свой ход завтра, и я бы хотел утереть нос этому ублюдку до того, как он станет богом.

– Верно! – соглашается Хадсон.

– Он им не станет, – изрекает Реми, и его глаза словно вихрятся.

– Точно? – спрашиваю я Каргу.

– Не все ли равно? – отвечает она, и от ее кажущейся беззащитности не остается и следа. Она вздергивает подбородок и выпрямляется во весь рост. – У меня нет противоядия, но будь оно у меня, я бы его тебе не дала. Я хочу, чтобы Сайрус стал фальшивым богом. Только так я смогу отомстить ему за то, что он отнял у меня мою дочь, и дать ему почувствовать на себе гнев настоящей богини.

Что ж… пожалуй, это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышала.

– Вы знаете, сколько могущественных женщин хотят отомстить Сайрусу? Черт побери, да одна Далила с удовольствием помогла бы вам отхватить его яйца ржавой ложкой, притом уже сегодня. – Я качаю головой. – Если все, кто ненавидит этого говнюка, объединятся, то мы сможем низложить…

Карга перебивает меня.

– Я ни за что не объединюсь с ней. Чтобы осуществить мою месть, мне не нужен никто. Я Богиня порядка, и я заставлю этого вампира сожалеть о том, что он предал меня, пока в небе светит солнце.

С каждым произносимым ею словом ее голос креп, и теперь ее волосы развеваются вокруг лица, разноцветные пряди сверкают в свете луны, создавая тысячи призм, таких ярких, что они озаряют весь остров. Ее глаза горят ослепительной пугающей голубизной, и, когда она раскидывает руки, каждое растение и дерево на маленьком острове начинают увядать и гнить, кора и листья обращаются в прах, который уносится прочь, каждый камень рассыпается в песок, и вот уже вокруг нас раскинулся абсолютно пустынный пляж длиной больше мили.

После этой маленькой демонстрации она опускает руки, и ее глаза обретают свой обычный голубой цвет, волосы падают на плечи, как будто ветер, развевавший их минуту назад, был всего лишь навью.

Глаза Иззи округляются, она уставляется на свою мать, изумленная тем, что та сотворила одной только силой мысли. Реми пристально смотрит на Иззи, а Колдер на Реми. Все остальные тоже явно ошеломлены.

Почти все. Хадсон, похоже, ничуть не впечатлен. Он пожимает плечами.

– Это было классно. Ну что ж, наслаждайтесь вашей островной тенью… – Флинт хихикает, потому что да, она только что обратила все деревья на острове в прах. – А нам с Грейс нужно спасти Армию горгулий и поставить моего папашу на колени. – Он поворачивается к Реми и машет рукой. – Реми, ты не против?

Лицо Реми расплывается в улыбке.

– О, разумеется. – Он машет рукой, и в воздухе тут же образуются два овала.

– Какой из этих порталов ведет ко Двору вампиров? – спрашивает Иззи.

– Тот, что справа. – Реми поднимает бровь. – Неужели ты так спешишь?

Она не отвечает, только показывает средний палец и ему, и всем нам и направляется к порталу.

Мы тоже спешим – и еще как. Но мне все равно не хочется вот так отпускать Иззи, особенно теперь, когда я только что чувствовала такую глубокую связь со всем и всеми. А я никогда еще не видела, чтобы кто-то был так отчужден ото всех, как Иззи – если не считать братьев Вега.

Наверное, именно поэтому я встаю перед порталом, преградив ей путь, хотя и знаю по опыту, что она не оценит мой жест.

– Уберись с дороги, – огрызается она.

– Тебе необязательно это делать, – говорю я. – Ты не обязана возвращаться к нему и той грязной работе, которую он заставляет тебя делать.

– Ты ничего не знаешь о моей жизни, – огрызается она, пытаясь оттолкнуть меня, но я не схожу с места.

Иногда полезно уметь превращаться в тысячефунтовую статую – и полезно уметь превращаться в нее частично, чтобы никто не мог сдвинуть меня, если я этого не хочу.

– Ты права, я ничего о ней не знаю. Но там у тебя нет ничего, кроме отца, который приходится тебе отцом лишь номинально. Здесь же у тебя есть семья, если ты захочешь ее обрести. Два брата, мать… к-кузина. – На последнем слове я немного запинаюсь, но это не отменяет правдивости моих слов. – И не только мы, – продолжаю я, обводя взглядом Мэйси, Флинта, Реми, Дауда, Мекая, Колдер и Иден. – Семья – это не всегда только кровные узы. Видит бог, Сайрус причинил всем нам чертовски много зла. Так не кажется ли тебе, что Вегам пора возвратить себе свою силу, свою власть? Образовать новую семью?

Вперед выходит Хадсон, и мне кажется, что сейчас он скажет что-то сардоническое, как всегда, но вместо этого он – в кои-то веки – сбрасывает маску и показывает нам, что у него внутри. В том числе и свою боль.

– Ты не обязана позволять ему забирать еще часть тебя, – говорит он своей сестре. – И вообще не обязана давать ему что бы то ни было.

– Никто не может забрать у меня то, чего я не хочу дать сама, – отвечает она.

– Никто лучше меня не знает, какую большую часть тебя он хочет отхватить, – продолжает он, как будто она вообще ничего не говорила. – Но тебе достаточно сделать лишь одно – не входить в этот портал. Останься здесь, со своей матерью, или… – он показывает на другой портал, хотя и не сообщает ей, куда он ведет, – …или пойдем с нами. Выбор за тобой.

Секунду мне кажется, что она сделает это, что сейчас она скажет: «К черту Сайруса и всю эту грандиозную кучу дерьма, в которую он хочет нас окунуть».

Но нет, этого не происходит. Вместо этого она насмешливо смотрит на Хадсона и говорит:

– Ты воображаешь, что ты такой умный. Ты что, действительно думаешь, что вы победите? – Затем злобно уставляется на меня. – Что бы ты ни планировала, что бы ты ни пыталась от меня скрыть, находясь при замороженном Дворе горгулий, заруби себе на носу: он уже победил – просто ты этого еще не поняла.

Сделав это леденящее кровь заявление, она поворачивается к Хадсону и Джексону и небрежно бросает:

– Спасибо, но думаю, я останусь на стороне победителей.

И входит в портал.

Глава 117. Нынче здесь, завтра там

– Значит, вам тоже пора, – говорит Реми, показав на второй портал, а сам подходит е тому, который ведет ко Двору вампиров. – Скоро я вас догоню. – И входит в него.

Джексон и Хадсон пытаются последовать за ним, но портал закрывается прямо перед ними.

– Нам надо беспокоиться? – спрашивает Джексон.

Хадсон вскидывает бровь.

– За Реми или за Изадору?

Мы смеемся, потому что он попал в точку. То есть я верю, что Реми может справиться почти со всем, но Иззи та еще штучка, даже если все ее ножи превратились в цветы.

– Она так взбесится, – замечает Мэйси, когда мы все вместе подходим к порталу, ведущему ко Двору ведьм и ведьмаков.

– Можно подумать, мы могли бы разглядеть какую-то разницу, – закатив глаза, ворчит Флинт. – Эта девица вечно чем-то взбешена.

– Она не просто взбешена, она вообще бешеная, – добавляет Дауд, а затем, когда Джексон недовольно смотрит на него, вскидывает руки, словно извиняясь.

– Чувак, он прав, – говорит Мекай. – Мы пробыли при Дворе несколько дней до того, как туда явились вы, и клянусь, она все это время только и делала, что грозилась кого-то убить. И даже, помнится, действительно убивала.

– Погоди. – Джексон останавливается перед порталом. – Ты знал о моей сестре и ничего мне не сказал?

– Мы знали об Изадоре – что верно, то верно, – отвечает Байрон. – Знали, что она ходит у Сайруса в любимчиках. Но мы понятия не имели, что она твоя сестра. Вы ведь совсем не похожи.

– Тогда как же Сайрус объяснял ее присутствие? – спрашивает Хадсон. – Или он выдавал ее за служанку?

– Если честно, он, насколько я знаю, вообще ничего не объяснял, – уточняет Рафаэль. – Когда мы прибыли, все при Дворе просто знали ее – и все.

– Мы просто предположили, что она одна из его новых любимчиков – ну, ты знаешь, как он каждый год отбирает парочку самых злобных экземпляров, чтобы посмотреть, годятся ли они для того, чтобы пройти обучение и стать его гвардейцами.

Похоже, Хадсона удовлетворяет этот ответ, а вот Джексон, судя по всему, по-прежнему раздражен. Ну, конечно, ведь Джексон не был воспитан при Дворе и не знает его правил. Не то что Хадсон.

Когда мы начинаем по одному входить в портал Реми – и нет, от меня не укрылось, что его магия так сильна, что он может держать портал открытым, даже когда самого его тут нет, – я пытаюсь поймать взгляд Хадсона. Мне хочется спросить его, что Иззи могла иметь в виду, когда бросила свою прощальную колкость.

Но Хадсон пристально смотрит на Джексона и Флинта, которые спорят по поводу того, кто из них должен войти в портал первым.

– Мне не надо, чтобы кто-то шел за мной следом, как будто я могу упасть, – ворчит Флинт.

– А я не уверен, что Карга не ударит в нас на прощание молнией. Так что я войду в портал только после того, как это сделают все остальные, – говорит Джексон тоном, не допускающим возражений.

Флинт зло прищуривает глаза, и я начинаю бояться, что они опять сцепятся, если я не придумаю, как сдвинуть их с места. Особенно когда Флинт выпрямляется и воинственно вздергивает подбородок, а Джексон повторяет эту позу, явно преисполненный негодования.

Я ломаю голову, пытаясь придумать, что с этим делать, когда Колдер мурлычет:

– А можно я останусь с вами, сексуальные вы мои? Избыток тестостерона всегда творит чудеса с моей кожей.

Я не могу понять, серьезно она говорит или нет, но они тут же сдвигаются с места, стараясь войти в портал одновременно.

– Это из-за того, что я сказала? – кричит она им вслед, затем особенно картинно встряхивает волосами и подмигивает Иден, которая так хохочет, что не может отдышаться.

Когда эта проблема наконец оказывается решена, мы, остальные, проходим в портал по одному и попадаем в самое сердце Двора ведьм и ведьмаков, а именно в Большой зал. Клянусь, как-нибудь я вызнаю у Реми его секрет, ведь прежде он никогда здесь не бывал, но сейчас я просто радуюсь тому, что здесь нет короля и королевы. Зато тут находится дядя Финн – наверняка именно поэтому Реми и выбрал это место.

Дядя Финн держит в руке чашку кофе и ходит взад-вперед перед порталом, пока мы выходим из него. Он вскрикивает, когда видит на руках у Хадсона тетю Ровену, и тут же бросается к ней.

– Вы освободили ее, – говорит он, обведя нас взглядом. – Вы действительно освободили ее.

– Мы же сказали вам, что сделаем это, – отвечает Джексон. В его голосе звучит некоторое самодовольство, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы заметить сентиментальный блеск в глазах. Он почти так же рад, что мы сумели освободить тетю Ровену, как и я сама.

– Да, сказали, – подтверждает дядя Финн, с нежностью всматриваясь в нас. – Я знаю, эти две недели, прошедшие после вашего выпускного, были ужасны, но как мне выразить, насколько я горжусь каждым из вас? И как я горд тем, что мне выпала честь быть вашим директором. Вы стали такими… – Он качает головой и хлюпает носом. – Я не мог бы просить вас о большем. Вы феноменальны.

– Ты прав, они феноменальны. – Тетя Ровена кладет голову ему на грудь и смотрит каждому из нас в глаза. Когда ее взгляд доходит до меня, ее исхудалое лицо расплывается в широкой улыбке, и она сжимает мое предплечье. – Спасибо, Грейс. Спасибо за все.

– Думаю, это я должна благодарить тебя, а не наоборот, – говорю я ей и через ее руку направляю в нее магию земли. Я вижу, как ее щеки чуть заметно розовеют, и она благодарно улыбается. У меня щемит сердце от чувства вины. Она бы не была сейчас так больна, если бы не помогла моим родителям скрывать мою горгулью.

– Нет, дорогая, нет, – возражает она, затем переводит глаза на дядю Финна. – Тут найдутся комнаты для них? Наверняка они хотят принять душ и поесть.

Наши желудки урчат при упоминании еды, и дядя Финн смеется. – Думаю, мы можем это устроить. – Он смотрит на вампиров. – Для всех вас. Как вам такая перспектива?

Я киваю. Когда мы были здесь в прошлый раз, Двор ведьм и ведьмаков принял нас отнюдь не радушно, но мы же только что вернули им их детей. Так что надо думать, мы заслужили хотя бы куриные наггетсы и мягкую постель.

– Отлично, – отвечает Мекай, и мы вслед за ним идем по роскошно убранному коридору, ведущему в комнаты для гостей.

Пока Мекай и Джексон идут в свои комнаты, я слышу, как они обсуждают достоинства крови первой группы с положительным резус-фактором по сравнению с той же группой, но с отрицательным резус-фактором. Иден, Рафаэль и Дауд говорят о том, что было бы неплохо поиграть в настольный американский футбол, чтобы не ждать, пока им принесут еду. Флинт дразнит Байрона, заявляя, что благодаря своему волшебному протезу он теперь может бегать быстрее, чем Байрон переносится – добродушная подколка, над которой Байрон смеется и говорит, что это провокационное высказывание. Рядом с ними Мэйси пытается забросить несколько драже M&M’s в рот Колдер, но промахивается, и Колдер бросает их в нее, пока они обе не начинают хохотать.

Это хороший момент, хороший срез повседневного быта посреди всего этого опустошения. И, глядя на них, я не могу не гадать, кого из них не будет с нами, когда мы соберемся вновь. Пожалуйста, Господи, хоть бы никто из них не погиб.

Это мои друзья – моя семья, они смеются, дразнятся и любят друг друга. Я не могу их потерять. Никого из них.

И все же я прошу их совершить невозможное – то, что, по словам Тэсс, никому никогда не удавалось. И они все сказали да.

У меня обрывается сердце от мысли о том, что завтра они примут участие в Невыполнимых Испытаниях, потому что об этом их попросила я. Потому что они верят мне и любят меня так же, как я верю им и люблю их. И потому что они поверили мне, когда я сказала им, что мы можем победить.

Но что, если не можем?

Что, если я ошибаюсь?

Что, если я веду их на верную смерть, потому что я слишком горда, чтобы признать, что Сайрус победил и что все это моя вина. В своем отчаянном стремлении спасти свой народ и исправить свою ошибку я убедила и себя, и своих друзей в том, что мы достаточно сильны, чтобы победить.

А что будет, если это не так?

Глава 118. Объятия и проклятия

Большую часть гостевых комнат занимают ученики Кэтмира, ожидающие, когда за ними явятся их родители, так что дядя Финн предлагает нам заселиться по двое, в результате чего, поскольку он мой дядя, я делю комнату с Мэйси, а не с Хадсоном, что разрушает мои планы припереть его к стенке для разговора.

Но приятно вновь оказаться в одной комнате с моей кузиной, хотя я не могу не заметить, что, узнав, что ее родители лгали ей всю ее жизнь, она изменилась. С моего первого дня в Кэтмире ее простодушие и веселый задор передавались и мне. Она была моим маяком в бурном море, который всегда приводил меня на безопасный берег.

Но, глядя, как она выдвигает ящики шкафа и разбирает свой рюкзак, я не могу не заметить, что свет этого маяка немного потускнел. Впервые после того, как я встретилась с ней, она напоминает мне цитату из Фитцджеральда, которой я была одержима, когда училась в одиннадцатом классе. «Двери захлопнулись, солнце село, и в мире не осталось иной красоты, кроме седой красоты стали, над которой не властно время. Он не ощущал даже горя, горе принадлежало стране очарований, стране юности…»[15]

Я часто думаю о том, что потеряла. Что потеряли Хадсон, Джексон и Флинт, но при этом я забываю о Мэйси. О веселой, легкомысленной Мэйси, чьи иллюзии разбила эта чертова война.

Это разрывает мне сердце.

Когда в нашу дверь стучит ее мать, я вызываюсь пойти в душ первой, чтобы они могли провести несколько минут наедине. Похоже, тетя Ровена не хочет выпускать Мэйси из виду, и это чувство явно взаимно. Но я рада, что она потратила время на то, чтобы сходить к придворным целителям. Она уже выглядит намного лучше, чем когда мы обнаружили ее в темнице. Мэйси и ее матери нужно многое обсудить теперь, когда она достаточно окрепла, чтобы говорить. И поэтому я решаю потихоньку зайти в комнату Хадсона и Джексона, как только соберу то, что можно собрать для Испытаний.

Когда полчаса спустя я выхожу из ванной после самого восхитительного душа на свете – да, я благодарна Мэйси за то, что она сделала с моей ванной, когда мы находились при замороженном Дворе горгулий, но это все же не идет ни в какое сравнение с современным водопроводом, – мать Мэйси сидит на ее кровати, и рядом с ней лежит большой кожаный футляр.

Мэйси сидит с другой стороны с обитой бархатом шкатулкой и красным мешочком.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, подойдя к ней, чтобы разглядеть их получше.

– Собираю руны, которые, как мне кажется, могут помочь нам выдержать Испытания, – отвечает она. Я опускаю взгляд и смотрю на разложенные на стеганом одеяле гладкие камешки с символами.

У меня сжимается сердце, когда я вспоминаю мешочек с похожими рунами, которые оставил мне мой отец. Дядя Финн положил их в сейф в своем кабинете, чтобы отдать мне позднее, но теперь они похоронены под тоннами камней, которые остались от Кэтмира, и я больше никогда их не увижу.

– Что это? – спрашиваю я, показав на один из камешков, выглядящий необычно из-за красивых прожилок.

– Малахит, – с улыбкой отвечает тетя Ровена. – Это один из моих любимых.

– Он придает своему владельцу силу, – говорит Мэйси, – и помогает выявлять изменения, вот я подумала, что он пригодится нам в прохождении Испытаний.

– Тигровый глаз тоже будет хорош, – замечает моя тетя, показав на коричневый камень с золотистыми прожилками.

– Это для защиты. – Я помню это, потому что дала такой же камень Джексону, когда его душа распадалась. Мы с ним никогда не говорили об этом, но я надеялась, что он сохранил этот камень даже после того, как Нури отдала ему свое сердце.

– Точно, Грейс. – Моя тетя улыбается. – И для укрепления силы воли, которой вы, девочки, всегда хотите получить побольше.

Мы с Мэйси воодушевленно киваем.

Мы тратим еще несколько минут, отбирая камни, затем мать Мэйси открывает футляр, лежащий на ее стороне кровати. Мэйси заглядывает в него и визжит от восторга.

– Мама! Это…

– Да, дочка, это зелья Виолы, – отвечает тетя Ровена.

– И что, она сказала, что мы можем их взять? – На лице Мэйси написан скептицизм.

– Она сказала, что ты можешь выбрать три зелья, которые, на твой взгляд, могут тебе пригодиться, а затем я могу выбрать для тебя еще одно.

– Значит, целых четыре? – У Мэйси округляются глаза. – Она же никогда никому не позволяет брать так много.

– Думаю, она просто очень рада, что я вернулась, – говорит моя тетя. – И очень хочет защитить тебя от…

Улыбка, сиявшая на лице тети Ровены весь этот вечер, гаснет, но она почти сразу же улыбается вновь.

Мэйси обходит кровать и обнимает ее.

– Все будет хорошо, мама, я тебе обещаю.

– Я знаю, – отвечает тетя Ровена, но как она ни старается, уверенности в ее голосе нет. И никто из нас ее не винит. Я не могу не думать, что, похоже, у меня был какой-то глюк, когда я сказала себе, что мы пройдем эти Испытания и освободим Армию горгулий, как будто это всего-навсего еще одно задание из тех, которые нам уже приходилось выполнять. Потому что чем ближе мы подходим к этим Невыполнимым Испытаниям, тем больше мне хочется сдать назад.

Я не стану этого делать, но я этого хочу. А точнее, я хочу сказать моим друзьям, чтобы они сдали назад. Я королева горгулий. Мой долг состоит в том, чтобы принять участие в этих Испытаниях и сделать все, чтобы добыть Слезы Элеоса и освободить Армию горгулий – даже если ее воины считают, что я предала их. Но это вовсе не значит, что люди, которые мне дороги, должны делать это вместе со мной. Честное слово, я была бы рада, если бы они предоставили мне делать это в одиночку, если это будет означать, что они окажутся в безопасности.

– Так какие же зелья мне взять с собой? – бодро спрашивает Мэйси, пытаясь – я в этом уверена – развеять витающую в комнате тревогу.

Тетя Ровена вздыхает и говорит:

– Если ведьме приходится сражаться с неизвестным противником, то она не может обойтись без… – Она перебирает флаконы с разноцветными зельями, после чего берет желтовато-зеленый флакон. – Без вот этого зелья.

– А что оно может сделать? – спрашивает Мэйси, осторожно взяв флакон.

– То, что нужно тебе больше всего, – отвечает тетя Ровена и сжимает ее руку.

– О, мама. – Глаза Мэйси наполняются слезами, и мне кажется, что сейчас она отведет взгляд. Но тут она утыкается лицом в плечо своей матери и обнимает ее так крепко, будто эти объятия могут восполнить все то, что они потеряли.

– Прости, мне так жаль, – шепчу я, потому что желание попросить прощения грызло меня с тех самых пор, как я увидела свою тетю на полу той темницы. – Ничего этого не произошло бы, если бы тебе не пришлось просить для меня тот чай…

Глава 119. Нет ничего высеченного в камне, даже если речь идет о горгульях

– Не извиняйся, – говорит тетя Ровена. – Мы все сыграли свою роль в том, чтобы оказаться здесь. Я была вместе с твоими матерью и отцом и нашим ковеном, когда мы явились к Кровопускательнице, чтобы попросить ее сотворить горгулью. Мы думали, что потерпели неудачу, и потому очень обрадовались, когда твои родители обнаружили – несколько лет спустя, – что это сработало. В твоем лице. Я твоя тетя, и я была лучшей подругой твоей матери. Для меня было честью помочь защитить тебя.

От ее слов к моим глазам подступают слезы, и я отвожу взгляд. Возможно, мне следовало бы злиться на нее из-за того, что она помогла моим родителям всю мою жизнь скрывать от меня такую важную часть моего естества. Но я не могу злиться. И теперь, глядя на мою тетю, на ее плечи, все еще ссутуленные после стольких лет магических мук, после того, как она и мои родители столько времени пытались делать то, что, по их мнению, было для меня лучше всего, пытались прятать меня от Сайруса, пока это было возможно… Она и так достаточно страдала.

И когда тетя Ровена протягивает ко мне руку и говорит:

– Иди ко мне, Грейс, – я бросаюсь в ее объятия.

Одной рукой она обнимает меня, другой Мэйси, и мне лишь с трудом удается не заплакать. Потому что это так чудесно – снова оказаться в объятиях женщины-матери после такого долгого перерыва. Думаю, я не понимала, как сильно это было мне нужно – и как мне этого не хватало, – пока тетя Ровена не обняла меня и не подарила мне чувство безопасности, которого я не испытывала уже очень-очень давно.

Когда я отстраняюсь, тетя Ровена улыбается мне и нежно гладит мою щеку, а затем щеку Мэйси.

– Какими сильными, какими прекрасными стали вы обе, пока меня не было, – тихо говорит она. – Я так горжусь вами.

– Не плачь, мама, – просит ее Мэйси. – Или я тоже зареву, а времени на это у нас нет.

– Согласна, – отвечает тетя Ровена и поворачивается ко мне. – Как бы то ни было, мне нужно поговорить с Грейс.

– Это звучит немного зловеще. – Я улыбаюсь.

– Думаю, зловещие вещи произошли уже давно, – отвечает она. – Сейчас же я просто собираюсь заполнить пробелы, рассказать то, чего Финн тебе, наверное, не сказал, потому что он слишком осторожен. – Она качает головой. – Честное слово, этот человек ничего так не желает, как защитить вас всех от всего.

Поскольку это похоже на дядю Финна – со дня моего появления в Кэтмире мне приходилось вытаскивать из него информацию по чайной ложке и буквально клещами – я не спорю и не встаю на его защиту. Вместо этого я спрашиваю:

– Ну и чего же он мне не сказал?

– Полагаю, раньше ты не знала, что я попросила у Карги тот чай, который скрывал твою горгулью, да? – Я киваю. – Ты должна понимать, что магия не предназначена для того, чтобы ее долго держали под спудом. Мы всегда считали, что ты должна будешь поступить в Кэтмир и учиться там под защитой Финна и других, чтобы помочь тебе понять, что это значит – быть первой горгульей, родившейся за последнюю тысячу лет. Но думаю, когда я исчезла, все стали осторожнее и решили продолжить прятать тебя дольше.

Я вздыхаю. Стало быть, мои родители не собирались скрывать от меня столь важную информацию всю мою жизнь, чего я до сих пор не исключала.

– Но теперь, когда я узнала от Карги, что ты внучка Богини хаоса, то… Это все меняет, Грейс. – Она пристально смотрит мне в глаза. – Тот чай должен был скрыть и эту часть твоей природы. А магия хаоса… очень древняя. И могучая. И она наверняка в гневе из-за того, что ее до сих пор не выпускали на волю. Однажды она станет в тебе сильнее и горгульи, и человека, и это может напугать тебя.

От ее слов у меня падает сердце. Я привыкла к своей горгулье – она нравится мне, – но нить полубожества? К ней я отношусь не так хорошо. Возможно, это потому, что, пустив ее в ход в пещере Кровопускательницы, я едва не прикончила всех. А возможно, дело в том, что Карга и Кровопускательница не те люди, на которых мне хочется быть похожей. А может быть, в том, что я просто боюсь.

Боюсь своей силы. Боюсь ответственности. Боюсь опять стать кем-то другим. Не такой, как сейчас. Чем-то таким, чего я, наверное, никогда не пойму.

– И что мне надо делать? – Я заставляю себе задать этот вопрос, хотя не хочу узнать ответ на него, и знаю – в эту минуту Хадсон бы очень гордился мной.

– Эту древнюю магию, передаваемую от матери к дочери, нельзя сдерживать вечно – и это хорошо. Не сдерживай ее, Грейс. Прими ее. Полюби ее. Научись применять ее так, как ее надо применять.

Во мне нарастает тревога, и я изо всех сил стараюсь удержать ее в узде. Я делаю глубокий вдох и стараюсь не обращать внимания на мурашки, бегающие у меня по спине.

Это просто разговор, говорю я себе, когда тетя Ровена продолжает говорить. Просто разговор. Ничто не написано на каменных скрижалях, ничто нельзя назвать незыблемым. Даже мою каменную горгулью.

– Когда ты отдашься этой силе внутри тебя, это может очень испугать тебя, мое солнышко, но только тогда мы по-настоящему осознаем, кем мы способны стать. А ты, моя дорогая племянница, способна на куда большее, чем ты знаешь. Прими всю свою магическую силу, полюби ее и дай ей полюбить тебя. К тому же иногда сеять хаос – это именно то, что тебе нужно.

– Я не… – Я запинаюсь, потому что мое горло сжимает паника, и мне становится трудно дышать.

– Все нормально, – говорит мне тетя Ровена и гладит меня по руке. – Я не хотела расстраивать тебя.

– Ты меня не расстроила, – отвечаю я, хотя это не совсем так. Однако не ее вина, что я не могу контролировать свои способности, и однозначно не ее вина, что я не могу разобраться с разными гранями самой себя.

Похоже, она мне не верит, но больше ничего не говорит. А просто берет мою руку и любуется татуировкой, покрывающей ее от запястья до плеча. Я начинаю рассказывать ей об этом тату – о том, что оно может делать и почему я сделала его, – но, должно быть, она уже и так это знает.

Потому что вместо того, чтобы расспрашивать меня о татуировке, она кладет на нее руку и закрывает глаза. Проходит несколько секунд, и я чувствую ласковое тепло, распространяющееся по моей коже, и, опустив взгляд вижу, что татуировка светится опять. Не так, как тогда, когда я направляю чью-то магическую силу, но что-то тут происходит, это однозначно.

Видимо, моя тетя видит вопрос в моих глазах, но только улыбается.

– Небольшой заряд магической силы еще никому не вредил, – говорит она мне и сжимает мою руку. – Ты поймешь, когда он понадобится тебе.

И вот я уже опять смаргиваю слезы. Моя тетя так похожа на Мэйси – она так великодушна, так добра, так хорошо разбирается в людях, – что я чувствую себя еще более виноватой в том, что все эти годы она была заперта в темнице Сайруса. Отделенная от своей семьи, которая любит ее, и от мира, который она старается сделать лучше – старается даже теперь.

– Спасибо тебе, – шепчу я, сглотнув ком в горле. – За все, что ты сделала для меня.

– О, Грейс. – Она обнимает меня уже обеими руками и долго не отпускает. – Мне не терпится увидеть, как в тебе оживет каждая твоя грань. Человек. Горгулья. Полубожество. И, конечно же, ведьма.

– Что? – недоуменно спрашиваю я.

– Ведьма. Не забывай, кем был твой отец. – Она кивком показывает на руны, которые я еще не положила в мешочек. – Магия у тебя в крови.

– Вряд ли это так. Я не могу колдовать, как Мэйси. Или как ты и дядя Финн. Я могу делать только то, что может делать моя горгулья…

– Однажды ты зажгла свечу, ты помнишь? – напоминает мне Мэйси.

– Да, но на самом деле это сделала не я. Это сделал Хадсон. Я просто направила то, что дал мне он…

– Хадсон вампир, глупая. – Лицо Мэйси расплывается в улыбке. – Возможно, он и дал тебе заряд силы, но он не может зажигать огонь. Та свеча, та магия – это целиком и полностью ты.

И вдруг слезы, которые я так старалась сдержать, проливаются и текут по моим щекам. Потому что приятно думать, что я унаследовала от моего отца что-то еще, помимо улыбки и кудрявых волос.

Что-то такое, что останется во мне, несмотря на то, что с тех пор мне не удавалось творить чары.

Я спрашиваю мою тетю, почему у меня это не получалось, но она только пожимает плечами.

– Не знаю, Грейс. Наверное, дело в том, что твоя горгулья сводит имеющееся в тебе волшебство на нет, поскольку она не восприимчива к нему.

– Да, но она не сводит на нет мою магию полубожества. – И очень жаль.

– Мама сказала, что магия полубожества очень древняя. – Мэйси хлопает в ладоши. – А когда мы были у нее первый раз, Карга сказала, что древняя магия действует и на горгулий. А значит…

Она замолкает, поскольку раздается стук в дверь.

Глава 120. Руна, где это произошло[16]

– Войдите, – говорит Мэйси.

– У тебя получилось! – говорю я с улыбкой, когда голову в дверь просовывает Реми.

– Да, получилось. – Он делает вид, что нетвердо держится на ногах. – Хотя эта Изадора немножко дикая штучка, не так ли, ma chère?

– Можно и так сказать. – Я качаю головой. – Я хочу сказать, что скорее назвала бы ее психопаткой, но как скажешь.

– Не-а, она не так плоха. Но она не дает мне расслабиться.

– И это будет продолжаться еще много лет, да? – Я смотрю на него с лукавой улыбкой, но он только пожимает плечами.

– Поживем – увидим. – Он кивком показывает на кровать, где Мэйси и тетя Ровена продолжают разбирать руны, отбирая те, которые нам надо взять с собой. – И да, я кое-что принес тебе.

Он картинным жестом достает из-за спины затейливую шкатулку, похожую на ту, которая стоит на кровати, но куда более знакомую. У меня перехватывает дыхание. Я бы так не удивилась, даже если бы Реми достал из-за спины страуса.

– Как ты?.. Когда?.. – Мои руки дрожат, когда я беру у него шкатулку и прижимаю ее в груди.

Реми пожимает плечами.

– Я знаю, что ты собиралась взять их из сейфа твоего дяди – до того, как все полетело в тартарары. К тому же они понадобятся тебе.

– Как ты узнал о них? – спрашиваю я, потому что не могу не спросить. Я знаю, что Реми нереально сильный ведьмак, и, если то, что сказала мне моя тетя насчет того, что магии не нравится лежать под спудом, правда, то я могу только воображать, насколько более сильным он станет, когда освободит свою магическую силу. Но как он мог узнать о подарке моего отца и о том, что я потеряла его?

Секунду мне кажется, что сейчас он ответит на этот вопрос. Но ведь это Реми, и в конце концов он выдает только загадочную улыбку.

– Джексон просил передать тебе, что мы отправляемся через час. Он хочет, чтобы мы все собрались в Большом зале. – Он картинно закатывает глаза – не знаю от чего, то ли от названия зала, то ли от бесцеремонности Джексона.

– Ладно. – Мэйси улыбается. – Давайте пройдем эти Невыполнимые Испытания.

– Повтори это быстро пять раз, – предлагаю я.

– Одного этого названия хватит для того, чтобы… – Она протягивает руку, чтобы похлопать Реми по предплечью, но отдергивает ее, когда его глаза начинают странно поблескивать, что бывает у него перед тем, как он говорит что-то ужасное.

Но на этот раз, когда блеск исчезает, Реми ничего не говорит. Он просто поворачивается, чтобы уйти, даже не улыбнувшись.

– Эй! – кричу я ему вслед. – Что ты увидел? Мы сможем получить Слезы Элеоса? Мы все останемся живы?

Я затаиваю дыхание, потому что не знаю, каким будет его ответ на этот вопрос. Только не теперь, когда у нас нет иного выбора, кроме как продолжать двигаться вперед.

Секунду мне кажется, что он не ответит, но в конце концов он делает долгий выдох и говорит:

– Будущее постоянно меняется, Грейс. Даже если я вижу такой-то конец, это вовсе не значит, что дело действительно закончится именно так, а не иначе. – Он делает глубокий вдох. – К тому же что-то плохое может произойти просто из-за того, что я выскажу это вслух.

– Как это возможно? – спрашивает Мэйси.

Он пожимает плечами.

– Представим себе, что я увидел, что сегодня тебя задавит автобус, и я говорю тебе, чтобы ты не выходила на такую-то улицу в восемь часов вечера. И ты не выходишь, а вместо этого вообще не идешь на работу, но случайно забываешь выключить плиту, и твой дом сгорает вместе со всей твоей семьей.

Да, это жестоко. Но сейчас дело обстоит не так, совсем не так.

– Думаю, мы все можем согласиться, что любое будущее будет для нас лучше, чем ужасная смерть на арене на потеху другим, Реми.

Похоже, свои следующие слова он взвешивает очень тщательно.

В конце концов он делает глубокий вдох и говорит:

– Лидер становится великим не потому, что он всегда прав. Истинно великий лидер дает другим возможность доказать, что они правы.

Я моргаю.

– Ты можешь стать великим лидером, Грейс, – продолжает он, и от нежности в его голосе я чувствую стеснение в груди.

– Спасибо, Реми, – шепчу я, немного ошарашенная тем, что он так верит в меня.

Он быстро сжимает меня в объятиях, затем отстраняется, делает шаг назад и кивком показывает на кровать.

– С этими рунами у нас определенно куда лучшие шансы.

Перед тем как выйти, он останавливается в дверях и бросает через плечо:

– Между прочим, я преподнес твоему бойфренду подарок на всю жизнь. Поблагодарить меня ты сможешь потом.

И, подмигнув мне, выходит.

Глава 121. Умри на пунктирной линии

Мы выходим из портала Мэйси футах в десяти от магазина ирисок в Сент-Августине, и сейчас, в середине ночи, магазин «Карамельный монстр» выглядит еще более зловеще, чем на рассвете. Мы все согласились, что нам нельзя терять времени – до затмения кровавой суперлуны остается всего лишь несколько часов, – так что мы надеемся, что Тэсс не шутила, говоря, что Испытания могут начаться в любое время, будь то день или ночь.

Я бросаю взгляд на Хадсона, стоящего на тротуаре, и улыбаюсь. «Подарок на всю жизнь», который ему преподнес Реми, оказался кольцом, которое позволяет ему пить кровь своей пары и при этом иметь возможность выходить на солнечный свет – и должна признаться, хорошо, что нам надо успеть до затмения луны, а не солнца. Потому что мне совсем не хочется, чтобы остальные хоть еще когда-то знали подробности нашей половой жизни.

Но сейчас, глядя на витрину «Карамельного монстра», я начинаю чувствовать себя одним из тех персонажей ужастиков, над которыми все смеются – теми, которые заселяются в жуткий дом с привидениями, а затем приглашают к себе на чай первого встречного в хоккейной маске и с окровавленным ножом.

Возможно, дело просто в том, что мне известно, что ждет нас внутри, и именно это наводит на меня жуть. Видит бог, мне сейчас хочется оказаться где угодно, только не здесь и заниматься чем угодно, лишь бы не тем, что нам предстоит.

Но поскольку выбора у нас нет, я сжимаю руку Хадсона. Хорошо, что он сейчас рядом. И не только из-за его магической силы.

– Ты в порядке? – спрашивает он, пристально глядя на меня своими бесподобными синими глазами.

– Если «быть в порядке» – это, по-твоему, осознавать, что мы капитально влипли, то да, я в порядке, – отвечаю я.

– Я по-прежнему думаю, что по-настоящему ты влипла только однажды – когда оказалась сопряжена с Джексоном, – подкалывает меня он. – Хотя то, что нам предстоит, немногим лучше.

– Ну да, конечно, ведь, по-твоему, быть сопряженной с Джексоном – это то же самое, что участвовать в состязании, все участники которого неизменно погибают. – Я смотрю на него, картинно закатив глаза.

– Если честно, быть парой Джексона и участвовать в состязании, все участники которого погибают, – это в самом деле одно и то же. А ты именно тот везунчик, которому удастся спастись и от того, и от другого.

– Вы что же, совсем забыли, что я тоже здесь? – без тени улыбки спрашивает Джексон, и все смеются, избавившись от напряжения, как и хотел Хадсон.

– Ребята, я наконец догадалась, какой обет дал Хадсон, когда подарил мне мое обетное кольцо. – Я широко улыбаюсь всем нашим, когда они вслед за Хадсоном и мной подходят к двери магазина ирисок.

Когда Хадсон в ответ только вопросительно поднимает бровь, я продолжаю:

– Он дал обет ходить со мной в караоке всякий раз, когда я попрошу.

Он фыркает, когда я берусь за круглую ручку двери магазина. И я, обернувшись, опять прибегаю к подколке.

– И мы с ним споем дуэтом «Story of My Life»[17].

Все хохочут, представив себе, как Хадсон изображает Гарри Стайлза[18], чтобы сделать мне приятное.

– А что, если окажется, что у тебя нет музыкального слуха? – спрашивает он.

– Ты все равно будешь меня любить, – отвечаю я, и он расплывается в улыбке.

– Да, – подтверждает он. – Но это не значит, что я соглашусь петь с тобой в караоке.

– Да ладно! – Я тыкаю его в бок, смеясь.

Но тут вмешивается Реми:

– С тобой спою я, ma chère.

Хадсон бросает на него убийственный взгляд, что только вызывает у нас еще более дружный смех.

И в этот момент, держа за руку мою пару, глядя в лица всех моих друзей, я чувствую себя счастливой. Флинт, Джексон, Мекай, Мэйси, Иден, Байрон, Дауд, Реми, Колдер и Рафаэль. Моя семья.

Хоть бы она была не заперта, молюсь я и тяну на себя дверь магазина ирисок. К счастью, она отворяется, и мы входим. Хоть бы они все остались живы.

Хадсон наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Каждый из нас делает свой собственный выбор.

И он прав, я знаю, что он прав. Пораженчество еще никогда никому не помогало. Но, когда я оглядываю словно явившиеся из страшной сказки зловещие деревья внутри, нелегко помнить об этом, ведь сейчас мне хочется одного – убраться отсюда и просто продолжать общаться с моими друзьями, не думая ни о чем.

Да, мы не можем терять время, зная, что в эти минуты Сайрус, вероятно, ведет свое воинство на Кэтмир, но ведь сердцу не прикажешь, и сейчас мое сердце желает только одного – еще нескольких часов отсрочки.

Еще несколько часов с Хадсоном до того, как мы, возможно, потеряем друг друга навсегда.

Еще нескольких часов с Мэйси, чтобы мы с ней потанцевали под песню «Watermelon Sugar».

Еще несколько часов шуток с Джексоном или полета с Флинтом, или общения с Иден, Мекаем и остальными нашими друзьями.

Но прежде чем я успеваю отдаться этим надеждам, открывается дверь в подсобку, в магазин входит Тэсс и сразу же встречается со мной взглядом.

Она улыбается, оскалив острые зубы, и берет ириску из богато украшенной чаши на прилавке.

– А я уже начала думать, что вы не вернетесь, – говорит она, медленно разворачивая фантик. – Однако вы явились, хотя сейчас глубокая ночь. Это мило.

– У нас было много дел, – поясняет Джексон.

Несколько секунд она смотрит на него как на надоедливого комара, затем переводит взгляд на меня.

– Значит, вы в деле?

Мне приходится прочистить горло прежде, чем я могу произнести:

– Да. Мы в деле.

– Что ж, хорошо. – Она опускает руку под прилавок и достает скоросшиватель. – Вам надо будет подписать отказы от претензий.

Это так банально, что поначалу я теряюсь. А когда до меня наконец доходит, Мэйси уже спрашивает:

– Вы хотите, чтобы мы подписали отказ от претензий?

– И не один, а несколько. Они покрывают все, начиная гибелью и заканчивая случайным расчленением и неспособностью избавиться от магических чар. – Она открывает скоросшиватель. – Кто первый?

Я смотрю на моих друзей и вижу на их лицах тревогу и решимость.

– Думаю, первой подпишу я, – говорю я, подходя к прилавку.

Но едва я приближаюсь, Тэсс смеется и захлопывает скоросшиватель прежде, чем я успеваю увидеть, что в нем.

– Я просто пудрила вам мозги, чтобы проверить, действительно ли вы в деле. Кому нужен отказ от претензий, если вам, скорее всего, суждено погибнуть?

Она убирает скоросшиватель обратно под прилавок и отворачивается.

– Следуйте за мной, – объявляет она, идя к двери, в которую мы вошли в прошлый раз.

– Ничего себе. Ну разве она не душка? – вполголоса бормочет Байрон.

– Только если «душка» – это синоним «злобной твари», – парирует Дауд. И при этом, как всегда, не удосуживается понизить голос.

Тэсс поворачивается с милой улыбкой.

– «Злобная тварь» не из числа первых номеров программы, но, если уж вам так хочется, мы можем передвинуть его вперед.

Дауд едва не давится своим языком. Тэсс открывает дверь подсобки, и мы видим арену. Она состоит из голой земли и травы, почти как спортивная площадка, и представляет собой идеальный круг, окруженный огромными каменными трибунами. В середине на каменном постаменте стоит затейливая золотая чаша, усеянная бриллиантами. Когда мы были здесь в прошлый раз, у меня сложилось впечатление, что арена находится под открытым небом (что было странно, поскольку все умещалось в подсобке магазина, но ничего не поделаешь, в этом мире есть много непонятных вещей). Но теперь, посмотрев вверх, я обнаруживаю, что над нами вовсе не небо, а что-то вроде купола, освещенного изнутри, так что он почти что сияет. Что ж, получилось довольно красиво.

– Да, я тоже так считаю. – Улыбка Тэсс напоминает мне кинжалы Иззи, когда она опять поворачивается и идет к нам, шурша юбкой.

Сегодня она одета не в черное, а в темно-красное – темно-красная блузка, темно-красная юбка, темно-красные сапоги. Черным остался только пояс, обернутый вокруг ее талии трижды. Я пытаюсь не воспринимать ее наряд, как предвестие той крови, которую мы прольем на арене, но мне трудно об этом не думать. Тем более что трибуны уже начали заполнять сверхъестественные существа.

– Как столько людей смогло узнать, что мы сделаем заявку? – спрашиваю я, пораженная тем, что все они явились сюда посреди ночи.

– Это сработало волшебство, – без тени улыбки отвечает Тэсс и подмигивает мне. – Итак, сколько вас? – За нами закрывается дверь, и на нас опять наваливается флоридская жара.

– Двенадцать, – отвечаю я. – По-моему, ты говорила, что столько участников – это предел, да?

– Да, больше нельзя. А ты уверена, что хочешь, чтобы столько человек погибло? Вообще-то у нас давно не бывало такой большой группы. – Она напускает на себя задумчивый вид. – Хотя те, кто участвовал до вас, тоже не добились успеха.

Она пожимает плечами.

– Ладно, двенадцать так двенадцать. – Она показывает на стулья, стоящие у нас за спиной. – Присаживайтесь, пока мы будем готовить арену.

– Нам придется ждать? – говорит Дауд, и по голосу я слышу, что ему не по себе.

И немудрено. Теперь, когда мы здесь, я тоже хочу поскорее начать. Я уверена, что чем дольше мы будем ждать, тем труднее нам будет выйти на эту арену.

– Это займет всего пару минут, – говорит Тэсс, и мне кажется, что я вижу в ее глазах сострадание. Но оно тут же исчезает, как и она сама, и до нас доносится только стук каблуков ее сапог по невероятно длинной бетонной лестнице.

Глава 122. Наш поединок

Я ощущаю ком в горле, глядя, как она спускается на арену, и поворачиваюсь к остальным. Я не допущу, чтобы они вышли вместе со мной на эту арену, не взвесив все еще раз. Что бы они ни говорили прежде.

Ведь когда ты ведешь своих друзей на верную смерть, надо непременно дать каждому из них шанс выйти из дела.

– Вы не обязаны это делать. – Эти слова вырываются у меня сами собой. Вообще-то я планировала начать этот разговор не совсем так – я ломала голову над тем, как это сделать, все последние пять минут, – но ладно, так тому и быть. Тем более, что эти слова хорошо передают мою мысль.

– Грейс… – начинает Мэйси, но я вскидываю руку, делая ей знак замолчать.

– Нет, – говорю я. – Я должна это сказать. Сама я должна это сделать, – продолжаю я, глядя то на Флинта, то на Байрона, то на Дауда, то на Рафаэля, то на Иден, то на Мекая, то на Реми и Колдер. – Это я приняла решение украсть кольцо с Божественным камнем у Честейна и отдать его Сайрусу. Это я сделала так, что всей Армии горгулий пришлось обратиться в камень. Это я королева горгулий, последняя из них, и это я должна спасти их. Но вы не обязаны мне помогать.

Я не смотрю на Хадсона, Джексона или Мэйси, потому что и так знаю, какими будут их ответы. Они бы ни за что не оставили меня здесь одну, как и я сама не оставила бы их. Но если я могу спасти кого-то из остальных, то должна хотя бы попытаться это сделать. Я не знаю, чем все это закончится, но твердо знаю – нельзя допустить, чтобы здесь погибли мы все.

– Я не могу выразить, как я признательна вам за то, что вы здесь, но это не ваша битва. Вы вообще не обязаны участвовать в ней. Я не стану думать о вас хуже – и никто не станет, если вы решите, что не хотите выходить на эту арену. Мы уже потеряли так много, что думаю, несправедливо просить вас рисковать. И буду откровенна – вряд ли в этой битве уцелеем мы все. Считаю ли я, что мы победим? Да, считаю. Не знаю почему – мне просто так кажется, и все. Вероятно, потому, что мы выдержали столько ударов, что и не сосчитать, однако мы все еще живы. Мы потеряли наших друзей, и я не хочу терять еще и кого-то из вас. И поэтому, как бы я ни была благодарна всем вам за то, что вы здесь, возможно – возможно – мне надо сделать это одной.

Хадсон стоит сзади меня – положив одну руку мне на талию, а другую на плечо, – и я прижимаюсь к нему, наслаждаясь его спокойной силой, чувствуя его всегдашнюю поддержку. Что бы ни происходило вокруг нас, или между нами, или даже в его собственной голове, Хадсон всегда, всегда остается моей опорой.

Не знаю, благодарила ли его за это когда-нибудь прежде, но я сделаю это, сделаю непременно.

Сперва никто ничего не говорит, но я продолжаю ждать. Наверняка кто-то из них не хочет быть здесь. Наверняка кто-то из них понимает, как рискованно, как безрассудно то, что мы собираемся сделать. Проходит минута, может быть, две, затем Колдер смотрит мне в глаза и говорит:

– Ты же знаешь, что ты не такая уж особенная, правда?

Это не совсем то, что я ожидала услышать от нее, но ладно, так тому и быть.

– Да, знаю. Конечно, знаю.

– В самом деле? – Она глядит на меня, щуря свои большие карие глаза. – А мне кажется, что ты слишком уж много на себя берешь.

– Я н-не… – Я не могу подобрать слова, поскольку мои мысли опережают их. – Я хочу сказать…

– Колдер имеет в виду… – вступает в разговор Реми, его зеленые глаза светятся пониманием и теплом, – … что у всех нас есть свои причины находиться здесь. И привязанность к тебе – это только одна из них.

– Это вовсе не то, что я пыталась сказать, мистер Любитель Поучать, – выпускает когти Колдер. – Я имела в виду, что мир не вертится вокруг Грейс. И что у меня есть собственные причины быть здесь.

Реми поднимает бровь.

– Разве это не то же самое, что сказал я?

– Нет. – Она опять поворачивается ко мне. – Я пытаюсь сказать вот что, Грейс я отсюда не уйду. Как и Реми. Так что перестань устраивать трагедию по пустякам, хорошо?

– Точно, – соглашается Мекай с озорным блеском в глазах. – Не драматизируй, Грейс.

Я понимаю, что они хотят сказать, но чувствую, что должна еще раз воззвать к их разуму.

– Вы…

– Перестань, Грейс, – говорит Иден. – Все мы здесь потому, что считаем, что это необходимо. А вовсе не потому, что вынуждены. Мы здесь, потому что это правильно. Мы здесь и ради тебя тоже, но в основном потому, что никто из нас не хочет, чтобы те, кого мы любим, жили в мире, где Сайрус стал гребаным богом. Так что давайте найдем эту цыпочку Тэсс и скажем ей, чтобы она приступала к делу. Нам нужно победить.

Глава 123. Пан или пропал

«Эта цыпочка Тэсс» возвращается до того, как мы начинаем ее искать.

– Ну как, вы готовы? – спрашивает она, глядя каждому из нас в лицо.

– Слово «готовы» весьма субъективно, – говорит Дауд. Но я замечаю, что он первым становится за ее спиной.

– Поехали! – восклицает Флинт и встречается взглядом с Джексоном – правда, всего лишь на секунду.

– Точно. Поехали, – повторяю я.

Пока мы спускаемся по лестнице, рука Хадсона продолжает лежать на моей пояснице, и я никогда еще не была так благодарна за его поддержку. У меня так дрожат коленки, что я совсем не уверена, что смогла бы добраться до арены, если бы его не было рядом.

Пока мы спускаемся, я замечаю, что арену окружают огромные экраны, похожие на те, которые вешают под потолками спортивных стадионов – по одному экрану с каждой из четырех сторон.

Трибуны уже забиты зрителями, и я не могу не гадать, почему они здесь. Неужели им в самом деле хочется смотреть, как другие люди страдают и, возможно, даже умирают ради того, чтобы попытаться добыть эликсир, существование которого большая часть мира считает мифом? Неужели они действительно считают, что именно так и должен выглядеть приятный вечер?

Но, судя по их крикам, я со своими риторическими вопросами в меньшинстве. Все здесь ведут себя так, будто вот-вот начнется гладиаторский бой, и им не терпится посмотреть, как львы будут рвать нас на куски.

Нет, я не думаю, что за стоящей перед нами стеной нас в самом деле ожидает нечто настолько банальное, как львы. Но все же эта аналогия имеет право на существование, это становится особенно очевидно, когда Тэсс выводит нас на поле, чтобы нас увидел весь стадион. Она не называет наших имен, но упоминает, что окна приема ставок закроются через три минуты.

Зрители вовсю делают ставки на то, уцелеем мы в этих чудовищных Испытаниях или нет. И, если судить по цифрам на экранах, наши шансы выглядят скверно.

– Правила просты, – объясняет Тэсс, обращаясь как к зрителям, так и к нам, пока мы ждем окончания приема ставок. При этом она расхаживает по арене весело и важно, что не внушает нам симпатии к ней. К тому же я уверена – она уходила только затем, чтобы сделать ставку против нас. – Не умрите.

– Она права, – невозмутимо говорит Хадсон. – Это просто.

Я тыкаю его локтем в живот, но он только бросает на меня взгляд, будто говорящий: «Разве я не прав?»

– Чтобы получить Слезы Элеоса, вам нужно продержаться четыре раунда. Выдержите их, и Слезы ваши. Потерпите неудачу, и…

Она замолкает, протянув микрофон в сторону зрителей, которые кричат во все горло:

– Умрите! – И начинают скандировать: – Умрите, умрите, умрите!

– Кто эти люди? – спрашивает Мэйси, и в ее голосе звучит ужас.

– Похоже, хранители склепов, – с отвращением отвечает Хадсон.

– Да, похоже на то, – вторит ему Колдер, окидывая зрителей взглядом, и ее лицо сурово.

– Что ты ищешь? – с любопытством спрашивает Флинт.

– Ничего, – отвечает она, тряхнув волосами. – Я запоминаю их лица, чтобы узнать их, когда мы победим. Если они хотят смерти, я с удовольствием покажу им ее. – То, что она произносит эту угрозу приторным тоном, только делает ее еще более обескураживающей. Правда Реми ее поведение нисколько не удивляет.

– У вас есть вопросы? – спрашивает Тэсс, прерывая попытки Колдер запомнить каждое лицо на стадионе.

Ни у кого из нас нет никаких вопросов по поводу Испытаний, так что мы просто ждем, когда она перестанет заводить толпу. Это происходит довольно скоро, поскольку все ставки уже сделаны.

– Хорошо. Когда прозвучит звонок, у вас будет тридцать секунд, чтобы попасть вон туда.

Она показывает на четырехфутовый проем в каменной стене, высящейся ярдах в ста от того места, где мы стоим.

– Когда вы окажетесь внутри, круг замкнется и откроется вновь лишь после того, как вы выдержите все четыре раунда и заслужите Слезы Элеоса. Если же вы не победите во всех четырех раундах и не сможете претендовать на них, то арена заявит на вас свои права.

Я не знаю, что значит «заявит свои права», но, похоже, ничего хорошего. Намотай себе на ус – нельзя дать им заявить права на тебя. И на твоих друзей.

– А что будет, если не все успеют попасть внутрь за тридцать секунд? – спрашивает Дауд.

– Тогда арена замкнет круг и оставит тех, кто не успел, снаружи, – отвечает Тэсс. – И Испытания продолжатся без них.

Все лучше и лучше. И еще одно – тебе надо бежать со всех ног.

– Если других вопросов у вас нет… – Тэсс отходит от нас. – Спасибо за участие в две тысячи двести шестьдесят четвертых Невыполнимых Испытаниях. Давайте начнем отсчет времени пред стартом.

– Отсчет времени перед стартом? – повторяет Джексон, и тут зрители на трибунах снова начинают вопить.

– Десять. Девять. Восемь. – Тэсс присоединяется к этому скандированию, и ее голос, считающий в микрофон, накладывается на остервенелый рев толпы.

– Ты готова это сделать? – спрашивает меня Хадсон. Его голос тих и ровен, и, хотя он не успокаивает мои расходившиеся нервы, от него мне все же становится немного легче.

– Семь, – ревет толпа.

– Нет, – говорю я, помотав головой. – А ты?

Он пожимает плечами.

– Это просто еще одно дело, которое мы должны сделать прежде, чем я смогу снова привести тебя в нашу комнату на маяке.

– Шесть! – вопит Тэсс.

– Ты мне обещаешь? – спрашиваю я. – Когда все это закончится?

– Пять! – Толпа неистовствует.

Он улыбается.

– О, да, обещаю.

Наш разговор наводит меня на мысль о моем обетном кольце, и я тру его большим пальцем – на удачу.

– Может, ты скажешь мне, какой обет ты принес мне, когда подарил это кольцо? – спрашиваю я. – Мне бы не хотелось умереть, так этого и не узнав.

– Четыре! – Тэсс размахивает руками, словно призывая толпу скандировать громче.

– Ты здесь не умрешь, – говорит он мне. – Я тебе не позволю.

– Три. – Зрители вскочили с мест, крича и топая ногами.

– Да, и тебе тоже лучше не умирать. Я постараюсь, чтобы никто из нас не умер.

– Два, – Тэсс кричит вместе с толпой.

– Я люблю тебя, – говорит он мне, глядя мне в глаза своими горящими синими глазами.

Я стискиваю его руку, затем отпускаю ее.

Звенит звонок. И я бегу со всех ног.

Глава 124. За одним удачным раундом следует еще три

Я успеваю пробежать только пару футов, после чего Хадсон поднимает меня и переносится вместе со мной к проему в стене. Мы оказываемся здесь первыми, сразу за нами следуют Джексон и остальные члены Ордена. Я мысленно считаю секунды, и у нас остается пятнадцать секунд, когда в проем врываются Дауд и Иден, а за ними прибегают Реми и Колдер. Флинт и Мэйси вбегают в проем, когда у нас в запасе остается семь секунд, и мое горло сжимает страх, когда они протискиваются внутрь.

Меня охватывает облегчение – во всяком случае до тех пор, пока камни за нами не смыкаются и не наступает кромешная тьма.

– Ну, с чего начнем? – спрашивает Байрон, ничуть не обеспокоенный этим мраком, скорее всего, потому, что он может видеть в темноте.

– Свет, – отвечаю я. – Прежде всего нам нужен свет.

Едва я успеваю это сказать, как Реми что-то делает – я не вижу что – и слева от нас появляется крутящийся круг света.

– Я тебя понял, ma chère.

– Спасибо, – благодарю его я и кружусь на месте, пытаясь понять, что нам делать.

Мы шарим глазами по куполу, пытаясь понять, что произойдет теперь. Вот только ничего не происходит. Мы все просто кружимся вокруг своей оси, недоумевая все больше и больше.

– Это что, розыгрыш? – наконец спрашивает Мэйси. – Какая-то шутка на потребу толпе?

Я слышу скандирование снаружи, хотя каменные стены здесь толстые. Я не могу разобрать, что именно они кричат, но чувствую, как земля сотрясается от топота.

– Не-а, – говорит Байрон, стягивая волосы в пучок на макушке. – Эта толпа слишком кровожадна, чтобы шутить.

Он прав, и я собираюсь это сказать, когда земля под нашими ногами начинает гудеть.

– Это землетрясение? – предполагает Реми. – Значит, вот что должно произойти?

– Надеюсь, что нет. – Колдер тяжело вздыхает. – Ведь тогда поднимется пыль и испортит мои тени для век с глиттером.

Я с трудом удерживаюсь от изумленного смеха. Как она может сейчас беспокоиться о таких пустяках? Но это же Колдер, так что стоит ли этому удивляться?

– Ты все равно будешь прекрасной! – говорит ей Дауд, снова глядя на нее со щенячьим обожанием в глазах.

– Само собой, – подтверждает она, запустив пальцы в волосы. – Но глиттер может попасть мне в глаза, а это, разумеется, плохо.

– Разумеется, – вторит ей он, и на его лице отражается легкое замешательство. И немудрено – порой Колдер приводит в замешательство и меня, а ведь я общалась с ней куда дольше, чем он.

– Нам надо рассредоточиться, – предлагает Джексон, когда проходит еще одна минута и по-прежнему ничего не происходит.

– Да, – соглашается Иден. – Давайте оглядимся и посмотрим, не найдем ли мы здесь что-то такое, что помогло бы нам привести все это в действие, потому что мне совсем не нравится торчать тут и ждать, как мишень в тире.

– Хороший план, – говорит Мэйси и сразу же направляется в другую сторону арены.

Несколько секунд – и мы рассредотачиваемся, чтобы осмотреть землю, стены и вообще все. Иден даже превращается в дракона и летит вверх, чтобы обследовать купол и удостовериться, что мы ничего не пропустили.

На своем участке я ничего не нахожу и поворачиваюсь к Джексону, который осматривает участок справа, чтобы узнать, не нашел ли он чего-то, когда внезапно арену наполняет громкий скрежет. И земля под нашими ногами начинает вращаться.

Глава 125. Сыплющиеся камни

Мое сердце взрывается в груди, когда на меня вдруг наваливаются воспоминания о том, что мы пережили в тюрьме.

Опасаясь худшего, я прижимаюсь к стене, но оказывается, что она движется, хотя и очень медленно.

Но не движется огромная стена, заканчивающаяся в футах двух от потолка, разделившая это помещение на две неравные части и отрезавшая нескольких наших от остальных.

Мы с Джексоном очутились в маленьком сегменте помещения, имеющем форму полумесяца. Слава богу, вращающийся круг света, созданный Реми, находится здесь же, так что мы хотя бы не окружены кромешной тьмой.

– Как ты? – спрашивает Джексон, когда помещение перестает вращаться.

– Нормально. Ведь это движение было медленным и никому не причинило вреда. – Я захожу в угол нашей части арены и смотрю, не изменилось ли что. Все осталось ровно таким же – это озадачивает меня. – Что же мы должны тут делать? – спрашиваю я.

– Я не… – Джексон замолкает, когда из-за стены доносится истошный крик, за которым следуют шипение и рык.

– Мэйси! – кричу я и колочу по стене кулаками, потому что узнаю голос моей кузины.

Слышится еще один крик – кажется, это кричит Мекай, – за которым следуют еще рычание и глухой стук, как будто кого-то швырнули в стену.

– Что нам делать? – спрашиваю я Джексона. – Мы же не можем просто оставить их…

Я замолкаю, когда сверху падает камень и больно бьет меня по плечу. К тому же он раскален и больно обжигает меня.

– О-ох! – восклицаю я, пытаясь разглядеть, что же ударило меня.

Но Джексон уже перенесся ко мне и прижал меня к стене, заслоняя меня своим телом, пока на нас сыплются другие камни. Один из них ударяет его по руке, и он стискивает зубы.

– Он обжег тебя? – спрашиваю я, пытаясь выбраться из-под него.

– Это было похоже на электрический разряд, – отвечает он и на этот раз пытается увернуться, когда в него летит еще один камень.

Этот камень по касательной ударяет его в плечо, так что все его тело дергается от боли, и у него вырывается тихий вскрик.

– Вот что это такое! – говорю я ему, пытаясь оттолкнуть его. – Ты не можешь меня заслонить. Это не работает.

Он не сдвигается с места, и в него врезается еще один камень. И на сей раз этот камень испускает какой-то газ, от которого мы оба кашляем и начинаем задыхаться.

– Отойди от меня! – приказываю я ему, отталкивая его еще более настойчиво в попытке спастись от ядовитого газа.

Он все так же не сдвигается с места – его попытка защитить меня мешает ему понять, что на самом деле он убивает нас обоих, – и в конце концов я толкаю его изо всех сил. Но, когда я выбираюсь из-под него, до меня доходит, что мы в самом деле угодили в передрягу, потому что камни продолжают сыпаться на нас, и это происходит все быстрее и быстрее.

– Пригнись! – кричу я ему, когда на землю обрушивается огромный белый камень в форме куба.

Джексон стремительно уворачивается, и тут с другой части арены доносится еще один вопль, за которым слышится плеск воды.

Но у меня есть только секунда, чтобы это осознать, потому что кубический камень, только что упавший на землю, вдруг выстреливает множеством стрел – и одна из них попадает Джексону в икру.

– Какого черта? – рычит он, нагнувшись, чтобы выдернуть стрелу из своей ноги, но тут на нас падает еще несколько камней.

– Нам надо попытаться укрыться от них, – говорю я. – Иначе мы погибнем и так и не поймем, что делать.

Я начинаю кашлять, пытаясь продышаться, когда камни испускают новую порцию газа. Должно быть, это все-таки не яд, поскольку и Джексон, и я сохраняем способность дышать, но это чертовски неприятно.

Мои легкие горят, как в огне.

Я поднимаю взгляд и едва не стону от отчаяния, увидев, сколько еще камней падает на нас.

Увернувшись от еще одного кубического камня, я забываю о стрелах, и одна из них вонзается в мое бедро.

– Нам надо что-то сделать, – говорю я Джексону, выдернув стрелу из бедра. – Иначе мы умрем.

Он протягивает руку и отбрасывает в сторону камень, который летел мне в голову – и это еще одно доказательство того, что я права.

– Подожди, – говорит он. – Я сейчас перенесусь к противоположной стене и посмотрю, можно ли…

– Я не стану ждать, – отвечаю я, отведя от него еще два камня, и тут еще один камень ударяет меня в висок.

Черт бы их подрал. Черт, черт.

Я хватаюсь за свою платиновую нить – и вот уже я превратилась в горгулью и взлетаю, пытаясь лучше разглядеть и землю, и потолок, с которого летят эти чертовы камни.

И у меня чуть не срывает крышу, когда я вижу, что земля вокруг нас уже усыпана ими и они продолжают сыпаться, как в игре в тетрис. И, если мы не придумаем, как их остановить, они погребут нас под собой.

Должно быть, Джексон тоже это понял, потому что теперь он использует свой телекинез, чтобы отбрасывать камни в сторону по мере того, как они валятся на нас. Но из-за этого он становится более подвержен действию стрел и едкого газа, которые испускают некоторые из этих камней.

– Нам надо опередить этот камнепад, – говорю я ему, приземлившись. – Иначе эти камни нас похоронят. Что, если я…

– Именно это я и пытаюсь сделать, – отзывается он. – Я складываю их…

Он замолкает, когда из-за стены доносится леденящий вопль.

– Что там происходит? – спрашивает он.

– Эта стена подходит слишком близко к потолку, – отвечаю я. – Так что даже сверху ничего не видно. Но что бы это ни было, похоже, это еще хуже, чем….

Я замолкаю, поскольку еще один камень врезается в мое плечо, и это так больно, что из глаз у меня сыплются искры несмотря на то, что я превратилась в горгулью.

– Черт возьми, – ревет Джексон и на этот раз использует свой телекинез, чтобы подвесить падающие камни в воздухе.

Это создает еще одну проблему. Теперь камни врезаются друг в друга и в каменные стены, скапливаясь над нами. И с каждым скапливающимся рядом они двигаются все ближе и ближе к нашим головам. Они вот-вот придавят нас к полу.

Джексон тоже это видит и поднимает руку, чтобы не дать им обрушиться на нас.

– Погоди, – говорю я ему. – У нас есть еще несколько минут до того, как все станет действительно скверно. Мы должны понять, что нам делать с этими камнями.

– Не обижайся, но, по-моему, все уже скверно, – отвечает он, уклонившись от удара камнем в щеку.

– Да, – соглашаюсь я, отступив, чтобы увернуться от струи едкого газа, испускаемого длинным плоским камнем, повисшим над нашими головами. – Но наверняка есть что-то, что мы можем сделать – какой-то способ разобраться с этой головоломкой.

– С головоломкой? – ошеломленно повторяет Джексон. – Ты думаешь, это головоломка?

– Да, конечно. Что еще это может… О, черт! – Я не успеваю увернуться вовремя, и в мое плечо попадает стрела. Как же она смогла поразить камень?

Джексон тем временем, видимо, отбрасывает в сторону один из этих чертовых камней и тут же, отскочив, бранится.

– Я не понимаю, что это, но нам лучше побыстрее соображать. Иначе нам крышка.

Внезапно из-за стены снова доносится глухой стук, когда кто-то из наших врезается в нее.

– И им тоже, – добавляет он.

Глава 126. Стыдно загадывать такие загадки

Поскольку я знаю, что он прав, и поскольку то, что происходит в двух половинах помещения, наверняка как-то связано, я опять взлетаю в воздух. И приказываю себе не паниковать, глядя на маленькое отверстие между потолком и стеной и понимая, в каком же скверном положении мы оказались.

Потому что отсюда видно, как быстро камни заполняют пространство между полом и стеной. И мы видим, как это происходит.

И, если добавить к этому то, что происходит на другой стороне, понятно, что мы попали в переплет.

Теперь Джексон стоит, махая то одной рукой, то другой и заставляя камни лететь в разные стороны. Но это не мешает им выпускать стрелы или едкий газ, так что еще немного, и этот газ задушит нас обоих.

Полная решимости понять, что к чему, я взлетаю еще выше. Трудно пролетать между этими камнями, не получив стрелы в глаз или струи газа в лицо, но мне это удается. Во всяком случае, до того, как в меня попадает камень, выпускающий газ, который обжигает мое лицо. Обжигает так сильно, что из моих глаз текут слезы.

Я тру лицо, но это не помогает. Жжение все усиливается, и я не знаю, что делать, пока не вспоминаю про бутылку воды, которую Мэйси засунула в мой рюкзак. Я достаю ее и, отвернув крышку, лью воду на свои лицо и глаза.

На это уходит несколько секунд, но жжение прекращается. Наконец-то я могу что-то видеть, и я зависаю над самой землей, ожидая, когда мое зрение достаточно прояснится.

И тут я различаю на земле силуэт чаши, похожей на ту, которая стоит на прилавке в магазине. Я приметила ее еще тогда, когда мы были здесь в первый раз – она стояла прямо рядом с кассой и была полна всевозможных ирисок.

Должно быть, это и есть то, что мы ищем, говорю я себе, подлетев к Джексону настолько близко, насколько мне позволяют летящие камни. Этой чаше больше незачем быть здесь и в магазине, тем более что эликсир, который мы ищем, тоже, вероятно, должен находиться в чаше, как говорится в мифе об Источнике молодости, доступ к которому вроде бы открывают эти Испытания.

– Я поняла! – восклицаю я и приземляюсь. – Мы должны заполнить силуэт чаши камнями.

– Какой чаши? – спрашивает он, недоуменно глядя на землю.

– Вот этой, – отвечаю я, касаясь ее края, который увидела сверху. Она занимает большую часть пола, но понятно, почему он до сих пор не увидел ее – сверху она похожа на случайный узор из камней.

– Так что же нам делать? – спрашивает Джексон, наконец разглядев чашу.

– Не знаю, – отвечаю я. – Но думаю, нам надо заполнить силуэт. Сделать так, чтобы камни легли в нее, как фрагменты головоломки.

На лице Джексона читается сомнение, но предложений получше у него нет, так что мы начинаем заполнять чашу-головоломку камнями.

Вот только на чаше много скругленных краев, а камни имеют прямоугольную форму.

А кроме того, нам приходится касаться каждого из этих камней, и всякий раз мы имеем дело с электрическими разрядами, стрелами, едким газом и жаром, не говоря уже о том, что что-то продолжает швырять и бить наших друзей по другую сторону этой стены.

Я даже слышала, как Хадсон заорал пару раз, и всякий раз у меня холодели руки.

Правда, раз там кто-то кричит, значит, они живы. И, боюсь, сейчас это лучшее, о чем мы можем просить.

– Дай мне тот длинный камень, – говорит мне Джексон, стараясь уложить три камня в основании чаши.

– Ничего не получится, – отвечаю я. – Он недостаточно широк.

– Да нет, все получится, – возражает он, хотя зазор явно слишком велик. – Просто дай мне попытаться…

– Разве в детстве ты не собирал картинки-головоломки? – спрашиваю я, когда он, проигнорировав мой совет, пытается заполнить пустоту длинным камнем, но из этого ничего не выходит. – Тебе нужен один из вон тех коротких плоских камней. Они вдвое шире, так что…

– Тогда принеси мне его! – рявкает он, и честное слово, не находись мы в таком отчаянном положении, я бы саданула его кулаком в лицо.

– Возьми его сам, – рявкаю в ответ я, злясь на него за то, что с тех пор, как мы оказались заперты здесь, он либо пытается защитить меня, либо орет на меня. Я понимаю, что это так задевает меня просто потому, что мы оба находимся в состоянии стресса, но ему все равно надо сдать назад. Я могу сделать это не хуже него, а скорее, даже лучше, ведь он не может правильно уложить камни даже в квадратное основание чаши в то время, как мне удается уложить фрагменты головоломки там, где край круглый.

Он рычит, но делает то, что я говорю, выхватив нужный камень из воздуха так резко, что тот пускает ему в глаза газ, который чуть раньше ударил в лицо мне самой.

Одновременно Хадсон вопит то ли от ярости, то ли от страха – трудно понять, от чего именно, пока он находится за стеной, – и от этого вопля у меня стынет кровь.

Я понимаю, что нам надо как можно скорее закончить этот чертов пазл, но я все равно неловко достаю из рюкзака бутылку с водой, чтобы бросить ее Джексону. Тут до меня доходит, что он ничего не видит, поскольку из его красных воспаленных глаз вовсю текут слезы, так что я просто выливаю то, что осталось в бутылке, ему на лицо. И едва удерживаюсь от того, чтобы ехидно заметить, что я знаю, что делаю и что без меня он был бы в жопе.

Как только его глаза приходят в подобие нормы, мы продолжаем лихорадочно собирать головоломку. Я заканчиваю укладывать камни в круглой части чаши до того, как Джексон завершает работу над основанием – похоже, в детстве он в самом деле не имел дела с головоломками, – и я помогаю ему доделать дело.

Он брюзжит, когда я пытаюсь переложить фрагменты, которые он уже уложил, но на сей раз я просто не обращаю на него внимания, поскольку грохот и треск, доносящиеся с другой стороны стены, становятся только громче.

Я не слышу голосов Хадсона и Мэйси уже пару секунд, и меня терзает страх. Что, если с ними что-то произошло? Что, если то, что находится там, уже добралось до них? Или…

– Давай, сосредоточься, – рычит Джексон, когда на той стороне что-то врезается в стену с такой силой, что под нашими ногами трясется пол. – Чем скорее мы завершим это дело, тем скорее сможем увидеть их.

– Надеюсь, что так, – чуть слышно бормочу я, но понимаю, что он прав, и потому хватаю два последних камня – не обращая внимания на то, что один из них обжигает меня – и укладываю их на место.

И, как только я делаю это, все прекращается. С той стороны стены больше не доносится ни звука. Сверху перестают падать камни. К тому же, когда я случайно касаюсь одного из камней и когда другого камня случайно касается Джексон, ничего не происходит.

Мы смотрим друг на друга, округлив глаза, и я знаю, что он думает о том же, о чем и я – что будет дальше?

Проходит всего несколько секунд – и мы получаем ответ на свой вопрос. Стены начинают медленно двигаться, занимая свои прежние места.

Глава 127. Надпись на стене

Следующие несколько минут особенно мучительны, поскольку я ожидаю, когда же мы наконец снова окажемся вместе с остальными.

Почти все, кто мне дорог – если не считать Джексона и моих дяди и тети, – находятся по другую сторону этой стены, и мне необходимо, чтобы с ними все было в порядке.

Вся эта история с Испытаниями ужасна – и неудивительно, что выдержать их будет так нелегко. Потому что дело не только в том, что пришлось пережить мне и Джексону с этими заколдованными камнями, но и в том, что мы слышали, но не видели происходящего по ту сторону стены. А это серьезный отвлекающий фактор для решения головоломки.

Это было ужасно. Более того, это был только первый раунд. И я даже представить себе не могу, что произойдет дальше.

Рядом со мной Джексон нервно перекатывается с носков на пятки. Так что я явно не единственная, кто тревожится из-за того, что мы увидим на другой стороне стены.

Наконец арена принимает свои прежние очертания, и мы все снова оказываемся вместе с нашими друзьями. Как только это происходит, мы с Джексоном бежим к остальным – они просто стоят с совершенно ошарашенным видом, с головы до ног заляпанные грязью.

Но их десять – я их посчитала, – а значит, пережили все, что здесь произошло, в полном составе.

Прежде всего я добираюсь до Хадсона – а вернее, он добирается до меня. Я бросаюсь в его объятия и прижимаюсь к нему, не обращая внимания на грязь.

– Ты жив, ты жив, ты жив, – повторяю я, прижимаясь щекой к его щеке.

Он ничего не говорит, но сжимает меня, как будто я весь его мир, и я понимаю его. Потому что чувствую себя так же.

– Что с вами было? – спрашивает он, наконец отстранившись от меня. – Я слышал, как ты кричала, и…

– Это была головоломка. Нам надо было решить ее, разобравшись с заколдованными камнями. Это были пустяки. – Я оглядываю его с головы до ног, чтобы убедиться, что он в порядке. – А что происходило у вас?

– На нас напали японские химеры, – отвечает Мэйси, обнимая меня. – Десятки японских химер.

– А что это такое? – спрашиваю я, чувствуя, что мое знание мира сверхъестественных существ опять подводит меня.

– Они похожи на мантикор, но отличаются от них, – поясняет Иден.

– Извини, но это не так, – оскорбляется Колдер. – Мантикоры – это совсем не то, что японские химеры. Ведь не станешь же ты утверждать, что драконы похожи на ящериц, не так ли?

Прежде, чем Иден успевает ответить, Колдер отворачивается от нее и подходит к Мэйси.

– Ты не могла бы мне помочь? – Она стреляет глазами, глядя на мою кузину, что выглядит абсурдно, поскольку ее целиком покрывает грязь, включая веки.

– Само собой, – отвечает Мэйси, немного отойдя, и наводит на всю группу чары.

Они счищают не всю грязь – на лицах и руках у ребят остаются пятна, – но вид у них и, наверное, самочувствие тоже становятся в тысячу раз лучше.

– И что же нам теперь делать? – спрашивает Мекай, когда проходит еще одна минута и ничего не происходит.

– Нам надо понять, чего мы хотим, – говорит Дауд. – У меня хорошо получается решать головоломки – даже опасные, – так что я, пожалуй, побегу на ту сторону арены. Кто-нибудь хочет присоединиться ко мне? – При этом он изо всех сил старается не смотреть на Колдер, которая продолжает выбирать комки грязи из волос.

Как будто арена только и ждала, когда мы разработаем наш план, стена начинает двигаться вновь.

– Мы пойдем с тобой, – говорит Реми, взяв Колдер за предплечье и потянув ее в сторону Дауда. Она идет за ним не споря.

Хадсон ничего не говорит, но крепко обхватывает рукой мою талию и решительно увлекает меня за собой. Это устраивает меня, ведь мне совсем не хочется с ним разлучаться.

Мне в голову приходит новая мысль.

– Если арена опять разделится надвое – то, что будет, если вторая ее часть окажется еще меньше, чем у меня и Джексона в прошлый раз? Если в маленькой части не окажется никого, кто может решить головоломку, то на другой стороне нам придется сражаться вечно, так ведь?

Все смотрят на меня, затем Реми вздыхает и говорит:

– Она права. Давайте рассредоточимся и поделим пространство между собой. Оставайтесь рядом с теми, с кем вы хотите, но давайте позаботимся о каждом сегменте.

У нас есть около трех секунд, чтобы последовать указаниям Реми, потому что раздается громкий треск, и из земли вырастает еще одна каменная стена. Это происходит слишком быстро, чтобы успеть запрыгнуть на одну или другую ее сторону, но на этот раз стена разделяет арену ровно пополам.

И Дауд, Реми, Колдер и Рафаэль исчезают за ней.

– Приготовься, – шепчет мне Хадсон.

Я хочу сказать ему, что я уже готова, но, по-моему, никто из нас не готов. Впрочем, это неважно, ведь то, что нам предстоит, вот-вот произойдет, готовы мы к этому или нет.

И действительно, едва я успеваю открыть рот, чтобы ответить моей паре, как единственный здешний источник света – световой круг, созданный Реми, – гаснет. И все погружается в кромешную тьму.

Глава 128. Используйте репеллент

Что-то проползает мимо меня в темноте – я чувствую, как оно касается моей ноги и едва не подпрыгиваю в воздух.

– Что это было? – верещу я.

– О чем ты? – отзывается Мэйси, явно испытывая такой же страх, как и я сама, и шарит в своем рюкзаке – надеюсь, что она ищет там свечи.

– Хадсон? – спрашиваю я, потому что какой смысл быть сопряженной с вампиром, если он не может сказать тебе, что таится в темноте?

– Не знаю, – угрюмо отвечает он. – Я ничего не вижу.

– Я тоже, – говорит Джексон, и ему вторят остальные члены Ордена.

Фантастика. Мы заперты в темноте с чем-то таким, что ползает и чего не могут разглядеть даже вампиры. Не о чем беспокоиться, ясен пень.

Эта тварь, что бы это ни было, ползет мимо меня опять, и она холодная. Очень, очень холодная.

Я вздрагиваю и придвигаюсь к Хадсону. И да, я знаю, что это нелепо – прятаться за бойфрендом, когда сама я крутая горгулья и полубожество, способное справиться с чем угодно, но я все больше и больше боюсь, что мы находимся в змеиной яме. А я терпеть не могу змей.

– Ты нашла свечи, Мэйси?

– Нашла одну, – отвечает она. – Я ищу… – Она визжит и отшатывается, уронив рюкзак.

– А пошло оно все на хрен, – говорит Флинт и превращается в дракона. – Не подходите, – предупреждает он и изрыгает огонь, осветив все вокруг.

Все тут состоит из камня, так что ничего не горит, но пламя дает достаточно света, чтобы видеть – змей под моими ногами нет. Слава богу.

Но, когда он извергает еще одну струю огня, я понимаю, что в этом, возможно, все же нет ничего хорошего. Потому что под ногами я не вижу вообще ничего, хотя и чувствую – там что-то есть.

Я хочу сказать себе, что это просто игра воображения, но нет, я в это не верю. Ведь Мэйси явно почувствовала то же самое.

– Что тут происходит? – спрашивает Байрон, и в голосе его звучит страх.

– Понятия не имею, – отвечает Мекай и подавляет крик, подскочив вверх. – Что это было?

Значит, это не было плодом моего воображения. Черт возьми.

– Свечи у меня, – говорит Мэйси и, взмахнув рукой и пробормотав заклинание, зажигает их все. Затем раздает их нам. – Я взяла столько, что хватит на всех, и могу дать каждому по еще одной свече.

– Слава богу, – с жаром бормочу я, беря одну из длинных белых свечей. Нет, я не думаю, что она защитит меня от того, что ползает тут, что бы это ни было, но, когда я увижу это, то смогу защититься. Как и все остальные.

Я едва не прошу еще одну свечу, но мне нужна хотя бы одна свободная рука, чтобы отбиваться, когда мы рассредотачиваемся по каменному полукругу.

– Возможно, нам стоит расставить эти свечи, – предлагает Джексон. – Чтобы видеть всю арену.

Это хорошая мысль, и я, нагнувшись, капаю свечной воск на камень, чтобы поставить там свечу. Мне жаль выпускать ее из рук, но приятно иметь свет, освещающий арену, особенно когда Мэйси добавляет еще несколько свечей.

И тут, посмотрев на середину полумесяца, я обнаруживаю, что она уже не пуста. Потому что здесь стоят статуи.

– Что это? – спрашиваю я, приблизившись к ним, чтобы рассмотреть их получше. И чувствую, как что-то опять ползет по моим ступням.

Я подпрыгиваю и подавляю крик.

– Что с тобой? – спрашивает Хадсон, стоящий чуть поодаль.

– Все в порядке, – отвечаю я и обещаю себе, что больше не закричу, даже если по моей ноге поползет какая-то сверхъестественная змея.

Это полнейшая ложь, но это помогает мне почувствовать себя лучше.

Я уже почти подошла к группе статуй и, приглядевшись, вижу, что это ангел с большими крыльями и пером в руке, сидящий на большой груде камней, по которой поднимаются изваяния наполовину обнаженных людей. Одни лежат на камнях, другие взбираются по ним, третьи просто пытаются удержаться на них. Эти статуи окружены водоемом, и между камнями течет вода.

Это странное зрелище, полное символизма, которого я не могу понять, и все же в нем есть что-то завораживающее. Нет, я не принимаю осознанного решения приблизиться, но все равно подхожу, чтобы разглядеть скульптуры получше.

И чем ближе я подхожу, тем сильнее мне хочется подойти еще ближе. Корона на моей ладони начинает гореть, пальцам хочется коснуться камней, почувствовать, как вода течет по моей коже, погладить прохладного каменного ангела.

Это странно, но меня тянет к нему, как будто я под гипнозом, и, хотя что-то внутри говорит мне, что я должна сопротивляться этому порыву, я не могу не идти вперед. Мне надо…

– Грейс, остановись! – доносится с противоположной стороны арены голос Хадсона – серьезный и властный, как никогда.

Я слегка спотыкаюсь и даже хочу ответить ему. Но статуи уже здесь, передо мной. Прекрасные. Манящие. Я протягиваю к ним руку – я уже почти подошла, осталось совсем немного.

Я захожу в воду, пытаюсь дотронуться до ангела. И тут Хадсон переносится и врезается в меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Мы отлетаем и приземляемся, пролетев несколько футов.

Хадсон тут же скатывается с меня и вскакивает на ноги. Он пытается поднять и меня, но я не могу дышать. Он вышиб из меня весь воздух, и теперь мои легкие парализовало.

– Грейс, милая, прости, прости, но тебе нельзя к этому подходить. – Он пытается сгрести меня в охапку, но я упираюсь ему в грудь и с силой отталкиваю его. В моих легких совсем не осталось воздуха, и пока я его не глотну, я не сдвинусь с места.

Я пытаюсь вздохнуть раз, другой, но мои смятые легкие отказываются расправляться. Это похоже на паническую атаку, только хуже, потому что на этот раз я не могу рационально объяснить свою неспособность дышать. Я могу только разевать рот, как рыба, вытащенная из воды, и жду, пока мои легкие наконец заработают.

Хадсон ругается тихо и длинно, используя британские выражения, но больше не пытается меня поднять. Вместо этого он делает глубокий вдох, опускается на корточки рядом со мной и немного ошалело смотрит мне в глаза. Не знай я его, я могла бы подумать, что он напуган.

Но нет, не может быть, ведь даже когда он бывает напуган, то почти никогда не показывает этого. Когда он бывает раздражен, да. Когда он злится, конечно. Когда он с чем-то смиряется, само собой. Но когда он напуган? Нет, по-моему, я никогда не видела, чтобы он выказывал свой страх так, как сейчас.

Но сейчас он напуган, как и остальные мои друзья. Во всяком случае, мне так кажется, когда они бегут к нам, размахивая руками, как будто они на концерте или вроде того.

– Дыши ради меня, Грейс, – говорит Хадсон, и в его голосе звучит такое волнение, что я изо всех сил стараюсь набрать воздуха. Я издаю некрасивый придушенный звук, но думаю, это уже кое-что.

Видимо, Хадсон думает так же, потому что он улыбается и трет мою спину.

– Молодец. Сделай это еще пару раз, и мы встанем…

Он запинается, и на его лице мелькает выражение отвращения. И он, едва не вырвав у меня прядь волос, выпутывает что-то из них.

– Что… – выдавливаю я из себя.

Он ничего не говорит. Вместо этого он поднимает меня на ноги и начинает меня отряхивать – мои плечи, спину, волосы. Сперва я не понимаю, что происходит, но тут опускаю взгляд и вижу, что по мне ползают жуки – мерзкие, склизкие черные жуки.

И это оказывается толчком, необходимым моим легким, чтобы я наконец смогла сделать полноценный вдох. Я делаю его и испускаю испуганный крик. Одно дело один жук, но их десятки, я чувствую, как они ползают по моим рукам, спине, щекам, я слышу, как они шелестят, и это невыносимо мерзко.

Я много чего сделала с тех пор, как оказалась в этом мире. Я противостояла Лии, выжила после вечного укуса Сайруса, держала в руках докрасна раскаленный мяч-комету, но ничто – ничто – не казалось мне таким ужасным, как это. Как мы сможем пройти этот уровень, если даже не знаем, что делать?

Жук выползает из моих волос на щеку, и я слетаю с катушек и испускаю пронзительный вопль, размахивая руками и отчаянно пытаясь стряхнуть их с себя.

– Ш-ш-ш! – Хадсон закрывает мне рот рукой и придвигает свое лицо к моему. – Тебе нельзя кричать, Грейс, – шепчет он. – Я знаю, это ужасно, отвратительно, но тебе нельзя кричать и привлекать их внимание. Ты меня понимаешь?

Привлекать чье внимание? Я неистово мотаю головой, пытаясь не замечать крошечные уколы от лапок жука, ползущего по моей шее. Нет, нет, я совсем не понимаю его.

– Я наконец понял, в чем дело, и это небезопасно, – шепчет он, быстро-быстро снимая с меня одного жука за другим.

Я смотрю на него полубезумным взглядом, потому что, честное слово, я никогда еще не чувствовала себя в меньшей безопасности, чем теперь. И ору в его ладонь, когда что-то кусает меня в плечо.

– Перестань! – шепчет он. – Сейчас я возьму тебя за руку, и ты последуешь за мной в угол арены – и все остальные тоже. И ты не будешь кричать, хорошо? Сколько бы жуков на тебе ни было, ты не будешь кричать. Ты меня понимаешь?

Нет, не понимаю. Я вообще ничего не понимаю.

Во мне копится паника, потому что произошло что-то ужасное, если Хадсон, хладнокровный и неукротимый, говорит и выглядит так, как сейчас. Обычно он ко всему относится спокойно, но сейчас он потрясен – здорово потрясен, – и это усиливает мою тревогу во сто крат.

Я делаю еще один поверхностный вдох – сейчас у меня не выходит дышать глубоко – и стараюсь не обращать внимания на ощущение лапок, бегающих по моим затылку и спине.

– Убери их, – шепчу я Хадсону. – Пожалуйста, убери их.

– Я стараюсь, – отвечает он. – Но для этого тебе надо выбраться отсюда. Это не прекратится, пока мы находимся так близко к…

Он замолкает, когда тишину разрывает еще один крик. На сей раз он исходит не от меня, а от Иден, которая прыгает и отчаянно хлопает себя, не переставая истошно кричать.

Она не подходила к воде, но, похоже, это неважно. Потому что жуки нашли и ее.

Глава 129. Отбрасывая тени

– Как же нам истребить этих тварей? – в ужасе спрашиваю я.

Но прежде, чем Хадсон успевает ответить, арену вокруг нас наполняет жуткий звук, похожий на стон. Он не похож ни на что из того, что я слышала прежде, и от него у меня стынет кровь, а волосы встают дыбом.

Похоже, этот звук пугает даже жуков, поскольку они торопливо сбегают с меня на пол и бегут в окружающий статуи водоем. Иден перестает кричать, потому что все жуки, ползавшие по ней, спешат к воде.

– Что это было? – спрашивает Флинт.

Но Хадсон не отвечает, потому что внезапно что-то дергает его за ноги и меня тоже.

Я лягаюсь, едва сдерживая крик и пытаясь отбиться от того, что сжало мои ноги.

– Черт возьми, – бормочет Хадсон и, сгребая меня в охапку, пытается убежать от того, что держит нас.

Но оно продолжает держать меня, железной хваткой сжимая мои лодыжки. Я подавляю крик, лягаюсь, и оно наконец отпускает меня, но успевает поцарапать когтями мои икры.

Эти царапины горят, как адский огонь, и мне приходится напрячь все силы, чтобы не завопить опять. Особенно, когда еще один жук выбегает из моих волос и бежит по щеке.

– Как ты? – спрашиваю я Хадсона, слыша, что он дышит все тяжелее и тяжелее. Я знаю, что это не от бега – он может переноситься на сотни миль, даже не запыхавшись – стало быть, дело в той твари, которая схватила нас. – Она поранила тебя?

– Со мной все нормально, – отвечает он, но зубы его сжаты, на лице написана боль.

Я ему не верю.

– Подбрось меня в воздух, – говорю я.

Он даже не спрашивает зачем, а просто делает, как я говорю. Он подбрасывает меня, я немедля обращаюсь в горгулью, и мои могучие крылья уносят меня высоко. Теперь, когда ему не надо возиться со мной, Хадсон окончательно избавляется от последних щупалец тени, державших его ногу, включает полную скорость, и я наконец могу облегченно вздохнуть.

Чтобы не дать никакой тени утянуть меня вниз, я машу крыльями и с каждым бодрящим взмахом набираю все большую скорость. Господи, как же я люблю летать. Хотя жаль, что мне приходится летать, чтобы просто остаться в живых. Признаться, это вроде как сводит все удовольствие на нет.

Приблизившись к стене, я наклоняюсь влево, чтобы пролететь над всем пространством. Нам надо постараться остаться в живых достаточно долго для того, чтобы остальные решили головоломку, и понять, что же нас атакует.

Вот только оглядев арену, я понимаю, что это будет ох как нелегко. Эти странные черные тени образовали круг на краях арены и движутся к ее центру, загоняя нас все ближе к группе статуй.

Мэйси истошно вопит, и я вижу, как одна из теней тянет ее к земле.

– Хадсон! – кричу я, перевернувшись в воздухе и пикируя к ней. – Надо добраться до нее! Надо ей помочь!

Но теперь мишенью для атаки уже является не только Мэйси, но и Иден.

Тени обвиваются вокруг ее талии и груди, добираются до ее рта. Мекай переносится к ней, но, как только он перестает двигаться, тень атакует и его. И в следующий момент он уже лежит на земле, и тени кружат вокруг него.

– Хадсон! – кричу я, видя, как Джексон и Байрон валятся на землю рядом с Мекаем.

Но Хадсон не может им помочь – он отбивается от тени, обвившей его бедра. По крайней мере он все еще стоит на ногах, и я резко ухожу вправо, чтобы добраться до него прежде, чем он упадет. Подхватив его под мышки, отрываю его от земли и, поднатужившись, поднимаю в воздух.

Странная тень испускает пронзительный визг и пытается удержать его бедро, но мы летим слишком быстро. Я не торможу, пока мы не оказываемся под самым куполом, но тут мои руки начинают дрожать под весом моего крупного бойфренда.

– Сбрось меня вон там! – кричит он, показывая на участок за спиной Иден, где тени кажутся не такими густыми.

Мои руки трясутся, и я, спикировав, использую остаток сил, чтобы бросить его туда, куда показал он, даже не беспокоясь о том, что мы находимся более, чем в ста футах от земли. Моя пара проделывает впечатляющее сальто в воздухе и изящно приземляется на согнутые ноги. Я ухмыляюсь. Понтовщик.

Я опять меняю направление, включив полную скорость, и пролетаю над группой статуй в центре. Потому что то, что атакует нас, как-то связано с ней.

Тени уже повалили на землю всех, кроме Хадсона, который то переносится, то оттаскивает наших друзей от статуй. Но это бой на выносливость, потому что стоит ему перенестись к кому-то еще, как тот, кого он на фут оттащил от статуй и темной воды водоема, оказывается еще на два фута ближе к ним.

Я смотрю на Иден и Флинта, которые превратились в драконов и изрыгают лед на тени, обвившиеся вокруг их ног. По крайней мере, они больше не стоят на коленях, а висят в футе над землей, изо всех сил маша крыльями и не давая теням утянуть себя вниз. Похоже, лед немного тормозит тени, но они все равно дюйм за дюймом тянут Иден и Флинта все ближе к группе статуй.

Я решаю подлететь поближе и рассмотреть ее. В ней есть что-то очень знакомое. Но если я подлечу ближе, меня сможет достать одна из этих теней.

Мэйси вскрикивает, и я смотрю на нее с неистово колотящимся сердцем. Она лежит ничком на каменном полу, и вокруг ее талии обвились эти тени. Мне надо что-то делать, и я взлетаю так высоко, как только могу. Долетев до купола, я переворачиваюсь в воздухе и, прижав крылья к телу, пикирую прямо на группу статуй.

Я нахожусь футах в тридцати от нее и готова снова замахать крыльями, чтобы притормозить и рассмотреть ее получше, когда Джексон кричит:

– Берегись!

Я оглядываюсь через плечо – и истошно кричу.

Глава 130. Птицы одного полета

Прямо ко мне летят сотни теней, похожих на полупрозрачных воронов. Но я не могу терять на них время – только не теперь.

Вместо этого я продолжаю пикировать, пока не оказываюсь всего в нескольких футах от группы статуй и здесь резко торможу. Это больно, и у меня такое чувство, будто у меня отрывается одно крыло, но я смаргиваю слезы и машу крыльями изо всех сил, паря перед статуями. У меня есть всего несколько секунд прежде, чем эти призрачные птицы атакуют меня, и мне необходимо разглядеть статую ангела получше.

Я моргаю и смотрю прямо в его каменные глаза. А он смотрит на меня, зовет меня к себе в фонтан – и мне кажется, что он утолит мою боль, и всему этому придет конец. И я хочу этого, хочу так отчаянно, что едва не уступаю. Но тут замечаю кое-что – каменный ангел ухмыляется, будто знает, что я слаба, и говорит мне без слов, чтобы я перестала сопротивляться. Чтобы я просто сдалась.

– Грейс! – кричит Джексон, и этого достаточно для того, чтобы я стряхнула с себя морок. Хлопанье крыльев тысячи птиц почти оглушает меня, я бью по ним ногами, но уже поздно. Они окружили меня.

Они запутываются в моих кудрях, клюют мои крылья, их когти царапают мои руки и ноги, как у Хичкока в фильме «Птицы», и мое горло сжимает страх. Я пытаюсь улететь от них, но они скопились на мне и придавливают меня все ниже, ниже.

– Хадсон! – кричу я, и он тут же вытягивает руку и сжимает ее в кулак, пытаясь сокрушить их в пыль. Но, несмотря на форму птиц, они туманны и не имеют тел, так что ему нечего сокрушать.

Меня душит страх. Я знаю, если эти тени прижмут меня к земле, мне уже не взлететь.

Мои мысли несутся вскачь. Я не могу от них улететь, Хадсон не может их сокрушить, и, судя по тому, как они тянут Джексона все ближе к фонтану, на них не действует и его телекинез. Мы ничего не можем сделать, чтобы отбиться от них, как бы мы ни пытались.

Если Дауд, Реми, Колдер и Рафаэль не решат головоломку в ближайшее время, то на этой арене останутся только они.

Меня захлестывают паника, страх и отчаяние, захлестывают так, что я почти не могу думать и даже дышать. Птицы продолжают клевать мои крылья, мое лицо. Но я заставляю себя забыть об этой боли и сосредоточиться на поисках решения.

Я должна спасти моих друзей. Я должна спасти Хадсона.

Не бывает неразрешимых проблем, бывало, говаривала моя мать. Ты просто должна найти решение. Этот совет очень помогал мне всю мою жизнь – и особенно в последние несколько месяцев, – но я начинаю думать, что нынешняя проблема представляет собой как раз то исключение, которое подтверждает правило. Потому что непонятно, как можно выбраться, если ты попала в ужастик.

Но я ведь уже делала это прежде. И черт возьми, сделаю снова. Потому что, если я сейчас сдамся, если не придумаю, как решить эту проблему, пострадаю не только я. Пострадает и Хадсон. И Джексон, и Мэйси, и Флинт, и Мекай, и все наши друзья. А я не могу этого допустить.

Думай, Грейс. Думай. Если наши обычные силы не помогают нам отбиться от этих теней и мы должны держаться, пока остальные не решат головоломку, то что может замедлить их?

Вода? Нет, они двигались через этот фонтан как ни в чем не бывало.

Земля? Они валят нас на землю, так что, видимо, нет.

Ветер? Они, похоже, с легкостью пользуются воздушными течениями, так что тоже нет.

Огонь? Они не обладают телесной формой, так что он не причинит им вреда.

Снизу слышится истошный крик Мэйси, и я вспоминаю то, что сказал Реми, когда мы находились при Дворе ведьм и ведьмаков. Почему я так стараюсь найти ответ сама? Почему не думаю о моей команде и о том, что могут сделать они?

Флинт? Он может изрыгать огонь, который дает свет. Что, если нам не надо отбиваться от этих теней, а надо просто отогнать их? В таком случае ответом мог бы стать свет. Иден способна извергать из себя только лед, так что слава богу, что Флинт может изрыгать и то, и другое.

Я кричу ему:

– Флинт! Дохни на эти тени огнем и посмотри, не рассеются ли они на свету.

Проходит, кажется, целая вечность, но затем он ухитряется встать на одно колено и изрыгает огонь на край арены, где скопились эти тени.

Тени колеблются, но едва Флинт делает еще один вдох, они опять сгущаются и нападают на моих друзей, выпустив еще больше щупалец.

Черт возьми, стало только хуже.

Я прикусываю губу. Может, лучше уступить? Есть аргументы за то, чтобы ничего не предпринимать в этой ситуации – ведь по крайней мере хуже не будет.

Но нет, я не из тех, кто сдается. Но, может быть, две головы все-таки лучше одной?

Птицы все так же продолжают клевать мои крылья, их клювы рвут их кусок за куском, и, хотя мне удается оставаться в воздухе, я оказываюсь в опасной близости от воды, что заставляет меня махать крыльями сильнее.

Внезапно что-то с силой врезается в меня, мое бедро пронзает боль, и я кувырком отлетаю на другую сторону. Я пытаюсь удержать равновесие с помощью крыльев, но ничего не выходит.

В последнюю секунду я чувствую, как сильные руки Хадсона обхватывают мою талию и рывком притягивают меня к нему, затем он приземляется на ноги, прижав меня к себе.

– Прости, – говорит он, тяжело дыша. – Я не мог найти другого пути.

– Ты хочешь сказать другого, кроме как швырнуть меня на другой конец арены? – спрашиваю я, но в моем тоне нет ни капли осуждения. Ведь, скорее всего, он только что спас мою жизнь, хотя бедро у меня и болит.

– Да ладно, – говорит он, тяжело дыша. – Я же подхватил тебя.

– Да, подхватил. – Я закатываю глаза, затем взволнованно спрашиваю: – А ты видел, что произошло, когда Флинт изрыгнул огонь на эти тени?

– Да, они вроде бы дрогнули. – Он вскидывает бровь. – Но затем стали в два раза больше. Это было впечатляюще.

К нам быстро движутся темные щупальца, и я понимаю, что у нас мало времени и надо искать решение.

– Кто из наших друзей может иметь способности, чтобы справиться с этими тенями? Сама я думаю, что нам нужен свет, Хадсон, но огня Флинта для этого не хватило.

Хадсон щурит глаза, затем его брови взлетают вверх.

– Вроде бы Виола говорила, что мать Мэйси владеет магией теней? Думаю, Мэйси может тоже обладать этим талантом.

Черт побери, этот парень заслуживает самого долгого поцелуя, если мы сможем выбраться из этой передряги.

– Я люблю тебя, – говорю я, быстро поцеловав его, затем быстро лечу к Мэйси. Я не оглядываюсь на Хадсона, зная, что он, скорее всего, переносится сейчас к каждому из наших друзей, стараясь им помочь. И, долетев до моей кузины, кричу:

– Мэйси, Виола сказала, что твоя мать и ты можете использовать магию теней! Может, речь о том зелье, про которое твоя мать сказала, что оно может сотворить то, что нам нужно?

Вообще-то это сомнительно, но мне надо верить в то, что, если бы моя мать владела каким-то видом магии, она бы сочла, что важно всегда быть готовой к атакам такого рода. Так что наверняка тетя Ровена приготовила к этому Мэйси.

– Может быть! – кричит Мэйси, но ее голос звучит слабее, чем обычно, а тело покрыто потом и грязью от борьбы с тенями.

– Давай, Мэйси! Ты можешь это сделать! – кричу я ей.

Мэйси кряхтит и, перекатившись на спину, тяжело дышит. Проходит еще десять секунд, затем она сует руку в свою поясную сумку и, закрыв глаза, извлекает из нее один из флаконов. Взглянув на него, она стонет и с трудом встает на колени.

Теперь тени берут Хадсона в кольцо, пространство, куда он может переноситься, с каждой секундой сокращается, тени захватили уже почти всю арену. Наши друзья еще не оказались в воде, но вплотную приблизились к ней. Флинт продолжает изрыгать огонь, стараясь никого не обжечь, но пытаясь не дать теням притянуть его к земле.

Я взвизгиваю, когда тень едва не захватывает мою лодыжку.

– Скорей! – кричу я.

Мэйси опять сует руку в поясную сумку, выхватывает из нее свою волшебную палочку, затем другой рукой выплескивает зелье из флакона в воздух. И, нацелив на него палочку, говорит что-то, чего я не слышу – и зелье разрывается на тысячу ярких ослепительных осколков, омыв светом половину арены.

И тут начинается настоящее светопреставление.

Глава 131. Скользкая дорожка

Не успеваю я порадоваться тому, что моя идея сработала и тени ужимаются, как они издают жуткий визг, от которого меня охватывает дрожь. А затем их ярость будто открывает шлюз, и из воды опять вылезают жуки.

При ярком свете, озаряющем теперь всю арену, я ясно вижу, как ужасно на самом деле выглядят насекомые, которые ползали в моих волосах и по моей коже, и меня едва не выворачивает. Я смотрю на их клешни, их гигантские усики, похожие на поникшие стебельки цветов, их блестящие черные тела, разделенные на два сегмента, позволяющие им поворачиваться и ползать по камням и траве.

Из воды вылезают тысячи этих жуков и ползут прямиком к моим друзьям. Они идут волна за волной, как будто прежде этот каменный ангел только играл с нами, но теперь правила не действуют и возможно все. Проходит всего лишь несколько секунд прежде, чем весь пол исчезает под покровом из жуков – они ползут прямо к моим друзьям, которые теперь, когда тени отступили, снова стоят на ногах.

Флинт и Иден взлетают в воздух, вампиры начинают переноситься, и Хадсон несет Мэйси. Их ноги давят жуков, и этот звук зловеще разносится по всей арене. В конце концов земля покрывается внутренностями насекомых, и я содрогаюсь, очень радуясь тому, что у таких, как я, есть крылья.

Я знаю, что Хадсон мог бы сокрушить этих жуков в пыль, но я даже не пытаюсь гадать, почему он этого не сделал. Я даже представить себе не могу, как можно заползти в мозги тысяч жуков. И опять содрогаюсь.

Но переносы – это не выход. В конце концов вампиры устанут, как Хадсон учил горгулий, когда мы были при их замороженном дворе. Я уже собираюсь предложить, чтобы вампиры сели на спины Флинта и Иден, когда Мекай взвизгивает и поскальзывается на земле, скользкой от потрохов насекомых. Он как будто скользит по мокрой пластиковой дорожке.

Проехав по арене, он просто растягивается на земле, пытаясь отдышаться. Я перевожу взгляд на воду, но, похоже, жуки не замечают, что Мекай лежит на земле. Они по-прежнему выползают из воды, но не стремятся к нему больше, чем к другим.

Затем он стонет и начинает вставать на ноги, и тут же жуки все как один направляются к нему. Несколько секунд – и он уже вопит и хлопает себя руками, пытаясь стряхнуть их.

И тут Байрон спотыкается. Затем падают Хадсон и Мэйси. А за ними и Джексон.

Теперь, когда вампиры перестают бегать, Флинт и Иден снижаются и осыпают землю льдом, который замораживает жуков, но из воды их выбегает еще больше.

Думай, Грейс! Думай! Мы не можем с ними сражаться, ведь их слишком много. И не можем от них убежать. Может быть, мы можем заставить их отступить, как свет вытеснил тени? Я мотаю головой. Похоже, эти жуки ничего не боятся, они просто ползут, как будто этот фонтан представляет собой бездонный источник жуков.

И тут меня осеняет. Нам не надо отбиваться от этих жуков – нам надо закрыть источник.

Я ухожу влево и подлетаю к Флинту и Иден, которые продолжают изрыгать лед на землю вокруг наших друзей, стараясь истребить столько атакующих жуков, сколько возможно.

Мэйси истерично вопит, торопливо вынимая жуков из своих волос и прыгая на месте в попытках стряхнуть их со своих ног. Байрон, Джексон и Хадсон отбиваются от жуков, как могут, но это дохлый номер. Однако хуже всего приходится Мекаю – он стоит на одном колене, почти полностью покрытый жуками. Должно быть, споткнувшись, он ударился сильнее, чем я думала. Ледяное дыхание Флинта – это единственное, что мешает этим жукам полностью им завладеть, так что Флинту необходимо продолжать. Я подлетаю к Иден, которая находится на другой стороне арены, рядом с Мэйси.

– Иден! Фонтан! – кричу я. – Заморозь фонтан!

Иден замирает на секунду, возможно, на две, затем летит к фонтану. И, облетев его, замораживает воду. Затем, облетев его еще пару раз, возводит ледяную стену в два фута высотой, после чего замораживает всех жуков, оставшихся на земле.

И все они подыхают.

Глава 132. Думай лучше

Внезапно весь стадион издает стон. Пара секунд – и гигантская стена, разделившая арену надвое, исчезает.

Слава богу. Дауд, Колдер, Реми и Рафаэль наконец решили головоломку.

Они, спотыкаясь, идут к нам, будто увидели призрак – или призраков. Возможно, так и было. Если учесть, от чего мы только что отбивались, я бы ничего не сбрасывала со счетов.

– Вы в порядке, – говорит Реми, схватив меня за руку. На его лице написано такое потрясение, какого я у него еще не видела, и он переводит взгляд на Мэйси. – Я думал…

Он запинается и мотает головой.

– Эта последняя головоломка была просто жесть.

– Скорее не жесть, а кошмар, – говорит Колдер, и вид у нее тоже куда менее бодрый, чем обычно. – Приятно видеть вас, ребята.

– И вас тоже. – Я порывисто обнимаю ее, и видно, что она сама не своя.

– Эту головоломку решил Дауд, – через секунду сообщает Рафаэль. – С помощью пары стеклянных шариков и старого ключа.

– Это меня не удивляет, – говорит Хадсон Дауду. – Хорошая работа. Ты спас нам жизнь.

Дауд отвечает не сразу. Он обводит нас взглядом, всматривается в каждого из нас, как я делала после того, как Джексону и мне пришлось решать первую головоломку.

– Мы очень беспокоились за вас. Вы ужасно кричали, – говорит наконец Дауд, глядя на слизь от жуков, покрывающую пол и наши тела.

Мэйси машет своей волшебной палочкой, и все жуки, их потроха и хитиновые оболочки исчезают и с земли, и с нас. Но думаю, даже магия не сможет стереть из моей памяти воспоминания об этих тварях, ползавших в моих волосах, и меня пробирает дрожь.

Реми обвивает рукой мое плечо.

– Ты в порядке?

Нет, не в порядке, говорит мой взгляд, но я киваю.

– Спасибо за хороший совет.

Эта благодарность искренняя, ведь это он подал мне мысль о том, что надо перестать думать о том, как я могу спасти всех сама, и вместо этого подумать о том, как мы можем спасти друг друга.

Его глаза округляются, и он вздыхает, что длится, наверное, целую минуту. При этом его руки дрожат, когда он убирает с лица свои темные волосы.

Мне хочется спросить его, что он видел, но я отнюдь не уверена, что хочу знать. Было бы замечательно, если бы он подтвердил, что то, что он видел раньше, не произойдет, но я однозначно не хочу слышать, что кому-то из наших предстоит погибнуть – ведь нам надо выдержать еще два испытания. И, если я буду знать, что выхожу на очередной уровень вместе с кем-то, кто не выберется из этой передряги… можно только представить себе, что это может со мной сделать.

Хотя я, если честно, вообще не думаю, что смогу уцелеть. И гадаю, как же Реми делает это. Все всегда считают, что видеть будущее – это так здорово, но каково это на самом деле? Каково это – знать то, что знает он, и не иметь возможности предотвратить то плохое, что должно случиться?

Я уверена, что, будь я на его месте, это свело бы меня с ума. И сделало бы мои панические атаки чаще и хуже.

– Нам надо включить мозги, иначе мы все погибнем, – говорит Иден, когда стены вдруг начинают издавать гул. Мы быстро рассредотачиваемся по арене, чтобы не оказалось, что справа нет никого, кто мог бы решить головоломку.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох и беру Хадсона за руку. Я не знаю, что произойдет дальше, не знаю, в какой части очередного уровня я окажусь. Я знаю только одно – в какой бы части я ни оказалась, я хочу, чтобы Хадсон был рядом со мной.

Должно быть, он хочет того же, потому что его руки обнимают меня так крепко, что я едва могу дышать. И, когда стены наконец перестают двигаться, когда камень наконец перестает скрипеть, мы все еще вместе. И это все, о чем я могла бы просить.

Это, а еще свет, потому что разлитое в воздухе зелье Мэйси начинает мерцать и гаснет – и нас опять обступает непроглядная тьма.

Глава 133. А я бы с удовольствием отказалась

– Темнота? Опять? Они это серьезно? – слышится унылый голос Мэйси – стало быть, рядом с нами есть по меньшей мере еще один человек. – В этой темноте я даже не могу отыскать мои свечи.

– Не бери в голову, – говорит Реми с другой стороны арены. – Я позабочусь о том, чтобы у нас был свет.

Внезапно его кулак вспыхивает лиловым светом, он обводит рукой арену, и вот уже над нами загорается лиловый световой круг, освещающий всю арену. А вернее, три ее четверти, поскольку ее снова разделяет стена, как и во время первого Испытания. Только на этот раз я нахожусь на большей стороне вместе с Хадсоном, Реми, Мекаем, Мэйси, Колдер, Флинтом и Даудом. Значит, решать головоломку придется Джексону, Иден и остальным членам Ордена.

Теперь, когда арена освещена, я вижу, что фонтан исчез и на его месте в самом центре стоит стол, а на него водружен ящик высотой около фута.

От этого зрелища мои ладони потеют. Я делаю глубокий вдох и медленный выдох и говорю себе, что мы пройдем и этот раунд. И никого не потеряем.

Но я не уверена, что и впрямь верю этому, и из-за этого сомнения мне труднее подойти к столу, чем я когда-либо могла вообразить.

– Как ты думаешь, что находится в этом ящике? – неуверенно спрашивает Мэйси.

– Есть только один способ это узнать, – лаконично отвечает Реми.

– Да, но что, если мы не хотим это узнавать? – парирует Мэйси.

– Думаю, тогда нам только и останется, что торчать здесь, пока нам не надоест слушать крики, которые, я в этом уверен, скоро донесутся с другой стороны, – говорит Хадсон.

– Точно подмечено, – отзывается Мекай. И смотрит на меня, будто считая, что открыть этот ящик должна я. Я вздыхаю.

Я иду вперед, чтобы сделать это, ощущая небольшую тошноту от мысли о том, что может вылезти из него после всего того, что нам только что пришлось пережить, но меня опережает Реми. Он бросает на нас быстрый взгляд, чтобы удостовериться, что мы «за», и снимает крышку.

Я напрягаюсь – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, больше никаких жуков, – но ничего не происходит. Арена не начинает ходить ходуном, ничто не выпрыгивает из ящика, из стен не появляются никакие странные существа.

– Тут внутри есть еще один ящик, – говорит Реми и достает его.

Открыв его, он вынимает небольшой штатив с восемью пробирками. Каждая из них наполнена жидкостью, и у всех этих жидкостей разные цвета.

– Что мы должны с ними сделать? – спрашиваю я, хотя сосущее ощущение в моем животе говорит мне, что я уже знаю ответ на этот вопрос.

– О-о, я выбираю вот эту, рыжую, – говорит Колдер. – Она подходит к цвету моих волос.

– Не думаю, что это имеет значение, – замечаю я, – но давай.

Она закатывает глаза и вынимает пробирку из штатива.

– Правильное сочетание цветов всегда имеет значение, Грейс. – И с этими словами она извлекает из пробирки пробку и одним глотком выпивает все ее содержимое.

Глава 134. Нравится, не нравится, терпи, моя красавица

Томительно проходят секунды, мы пристально смотрим на Колдер, гадая, что же с ней произойдет, а сама она как ни в чем не бывало достает пудреницу, глядит на себя в зеркальце и подкрашивает губы.

– Грязь так хорошо действует на цвет лица, – говорит она и с блаженным видом трет одну губу о другую. – Думаю, в ближайшее время нам надо будет принять еще одну грязевую ванну, Грейс.

– Давай просто переживем этот вечер прежде, чем строить планы на спа-процедуры, лады? – отвечает Реми.

Она вздыхает.

– Ты становишься настоящим кайфоломом, Реми. Но ты же это знаешь, да?

– Да, это проблема, – легко соглашается он. – Послушай, ты не чувствуешь себя странно?

– С какой стати мне чувствовать себя странно? – с сомнением в голосе спрашивает Колдер.

– Ну, не знаю. Может быть, потому, что ты только что влила в свое тело какое-то неизвестное зелье? – отвечает Флинт.

Колдер пожимает плечами.

– Мое тело может справиться с ним. – Она становится в картинную позу. – Потому что оно настоящий шедевр.

– Однозначно, – соглашается Дауд.

– Заткни варежку, Дауд, – говорит Реми. – Ей нужен такой партнер, который не сдается и не уступает ей без боя.

– Мне нравятся те, кто чуть что сдается, – замечает Колдер, захлопнув пудреницу и убрав ее в карман. – Так мне легче лакомиться ими. Ведь потроха так хороши.

Она причмокивает только что накрашенными губами, а Дауд издает что-то вроде поскуливания.

Хадсон смотрит на меня, словно спрашивая: «Что же нам с этим делать?» — но я только пожимаю плечами. Колдер действует в соответствии с собственными представлениями, однако Дауд, похоже, вполне готов по ним жить. А может быть, и умереть вместе со всеми своими потрохами.

– Ты в самом деле чувствуешь себя хорошо? – спрашиваю я, когда проходит еще одна минута и Колдер не начинает ни блевать, ни что-то еще в том же духе.

– Да, все хорошо-о-о, – отвечает она и встряхивает волосами – так медленно, будто это ролик с рекламой шампуня, который показывают в замедленной съемке, чтобы все смогли как следует рассмотреть блестящие, здоровые и красивые волосы модели. Правда волосы Колдер все еще наполовину покрыты грязью, так что они не так уж блестят. В этом вся Колдер – только она может даже сейчас выглядеть на все сто.

– Вот и хорошо. – Реми смотрит на оставшиеся семь пробирок. – Кто-нибудь еще хочет выпить зелье?

– Мы же даже не знаем, надо нам их пить или нет, – возражаю я. – Может быть, мы должны вылить их на землю. Мы не можем позволить себе ошибиться.

– Пеееееейте, – произносит Колдер, медленно-медленно поворачиваясь ко мне. – Ооооооноооо воооосхииииииитительноооо.

– Что, вкус у него как у потрохов, да? – замечаю я, и у меня падает сердце.

– О. – Хадсон округляет глаза, и видно, что до него доходит, что происходит. – Колдер, ты делаешь это нарочно?

– Дееееееелааааааююююю чтоооооо? – У нее уходит секунд пять, чтобы это произнести, и еще столько же, чтобы поднять брови.

– Похоже, мы теперь знаем, что делает рыжее зелье, – со вздохом говорит Мэйси.

– Да, судя по всему, оно тормозит того, кто его выпил. – Я смеюсь, качая головой.

– Это точно, – соглашается Реми, затем берет зеленое зелье. – Кто-нибудь хочет выпить вот это?

– Лично я не хочу пить вообще ничего, – говорю я.

– Не думаю, что это возможно, ma chère, – отзывается он, затем открывает пробирку и одним махом выпивает ее.

Мекай улыбается Мэйси и мне, и видно, что он уже оправился от ползавших по нему жуков. Сама же я чувствую, что не забуду этого никогда.

– По-моему, вот это оранжевое зелье предназначено для меня, – говорит он. – Извините меня, дамы, если это сделает меня еще более сексуальным.

И залпом выпивает оранжевую жидкость.

Мэйси закатывает глаза, глядя на него, и берет лиловое зелье.

– Ярко-розовое я оставляю тебе, Грейс. Ведь это твой любимый цвет.

Ну да, как же. Теперь я на сто тридцать процентов уверена, что ярко-розовое зелье – худшее из всех восьми, но я точно заслужила его после того, как семь месяцев лгала моей кузине насчет моего любимого цвета.

Хадсон подавляет смех, и я сердито смотрю на него, пока Мэйси говорит:

– До дна! – и разом выпивает лиловое зелье.

– Ты уже понял, что именно делает твое зелье? – спрашивает Дауд, обращаясь к Реми, который, не обращая на него никакого внимания, подходит к стене и отвешивает ей поклон… что чертовски беспокоит меня. Затем машет рукой и пускается бежать – вернее, пытается это делать, поскольку нелегко бежать на цыпочках, если ты обут в ботинки.

– Грейс, берегись! – кричит вдруг Мэйси, отчаянно тыкая пальцем куда-то в пространство над моей головой.

Я тут же пригибаюсь, но, когда смотрю туда, куда она показывает, ничего не вижу.

– Грейс! – вопит она. – Оно приближается! Отойди, отойди! Оно уже здесь!

– Что здесь? – спрашиваю я, глядя на землю в поисках этих чертовых, похожих на змей теней. Я не представляю, что еще могло заставить Мэйси настолько слететь с катушек – тем более, что я не могу разглядеть, на что она показывает.

– Здесь чудовище! – Она начинает плакать. – Пожалуйста, Грейс, беги! Тебе надо бежать!

– У нее глюки, – говорит Хадсон, и видно, что ему не по себе.

Мне кажется, я слышу крики наших друзей, доносящиеся из-за стены, но сейчас мне нельзя фокусироваться на них. Сначала надо решить те проблемы, которые стоят перед нами здесь.

– Вы слышите музыку Чайковского? – вдруг спрашивает Дауд.

Я склоняю голову набок – действительно играет музыка из «Щелкунчика». Я узнаю ее сразу, ведь моя мать возила меня на него в Лос-Анджелес каждое Рождество.

– Интересно, имеет ли эта музыка отношение к Испытаниям? – бормочу я, молясь всем божествам разом, чтобы нам не пришлось танцевать балет «Щелкунчик», находясь под действием бог знает каких зелий. Сама я не могу освоить даже пятую позицию – так мне говорила в детстве моя учительница танцев.

Но гадаю я недолго, потому что Реми вдруг делает довольно приличный пируэт. «Приличный» по сравнению с тем, что могла бы проделать группа жирафов.

Но музыка, похоже, полностью захватила его. С картинным взмахом руки он перескакивает с одной ноги на другую, делая жете, и мне приходится дать ему несколько очков за старание. С ростом в шесть футов четыре дюйма ему удается сделать довольно высокий прыжок, но он, кажется, растянул какую-то паховую мышцу, попытавшись сделать воздушный шпагат.

Хадсон присвистывает.

– Ему для начала следовало бы сделать разминку.

Но Реми, похоже, все равно, что его форма оставляет желать лучшего. Упав, он делает кувырок, вскакивает на ноги и продолжает танцевать свой балет. При этом на его лице сияет его широкая улыбка, и видно, что ему очень хорошо.

– Я не хочу пить зелье, – говорю я Хадсону и не могу не думать, что Колдер повезло. Она понятия не имела, что произойдет, когда проглотила это снадобье. А я теперь еще меньше склонна пить это зелье, чем тогда, когда только увидела его.

Он смотрит на меня с пониманием.

– Да, я тоже. Но думаю, выбора у нас нет. Думаю, этот уровень не начнется, пока мы не выпьем их все.

– Не начнется? Ты хочешь сказать, что зелья – это еще не все? – спрашиваю я. – Что нам надо сделать что-то еще, что может нас убить?

Хадсон только вздыхает и дает мне пробирку с ярко-розовой жидкостью. Затем поворачивается к Дауду и Флинту и протягивает им последние три пробирки.

– Выбирайте, – говорит он им.

Флинт сразу же выбирает синюю, а на лице Дауда написано сомнение, схожее с моим, – видно, что ему совершенно не хочется пить эту штуку. Но в конце концов он выбирает пробирку с прозрачной жидкостью, так что желтая достается Хадсону, который смотрит на нее и кривится.

Это неудивительно. Плохо уже то, что ему вообще приходится пить это зелье. Но неужели оно к тому же должно быть похоже на мочу?

– Была не была, – говорю я, держа свою пробирку так, будто произношу тост.

Хадсон, Флинт и Дауд делают то же самое, и мы все пьем.

Меня охватывает ужас, когда Мэйси снова истошно вопит и начинает отбиваться от чего-то, а Колдер медленно-медленно отходит от стола. Реми выполняет серию из сложных прыжков, за которой следует серия кульбитов.

Затем Дауд едва не падает. Флинт подхватывает его, помогает ему встать на ноги, но как только он это делает, Дауд падает снова.

– Я не чувствую правую сторону своего тела, – говорит Дауд, но его слова звучат невнятно, что-то случилось с его способностью говорить.

– Это плохо, – отзываюсь я, ни к кому не обращаясь, потому что каждый из нас погружен в свои симптомы.

Мое зелье еще не начало действовать, так что я кидаюсь к Дауду на помощь, но с ним, похоже, все в порядке, если не считать того, что правая половина его тела обмякла, и он абсолютно не контролирует ее.

– Екдяроп в ыт? – спрашивает Хадсон с беспокойством в глазах.

– Что? – удивляюсь я.

– Сйерг? Екдяроп в ыт? – Он делает шаг назад, и у нас обоих округляются глаза.

– О, черт! – Я наполовину плачу, наполовину смеюсь. – Ты произносишь все задом наперед?

Кажется, он пытается кивнуть, но вместо этого качает головой.

– О боже. Ты делаешь все наоборот! Что же нам делать? – Я начинаю смеяться, потому что сейчас остается только смеяться или плакать.

К плюсам можно отнести то, что выпитое мной зелье пока не начало действовать. Похоже, Мэйси была права, и ярко-розовый – действительно мой цвет. Или же авторы Испытаний не учли, что среди участников окажется кто-то, невосприимчивый к магии.

Жаль, что моим друзьям не так повезло.

Я поворачиваюсь, смотрю на них и едва сдерживаю смех.

Колдер шествует к Реми, но делает это так медленно, что с тем же успехом она могла бы шагать назад. И это хорошо, потому что доберись она до него, это помешало бы ему исполнять бризе-воле. Оно получается у него плохо, но он старается. Хадсон тем временем пытается приблизиться ко мне, но вместо этого, делая шаг, всякий раз движется назад.

Мэйси скорчилась под столом, плача и отбиваясь от чего-то известного только ей, а Дауд, похоже, понятия не имеет, что ему делать со своим телом. На лице Мекая, как, видимо, и на моем, написана полная растерянность, хотя и по разным причинам. Он сосет большой палец и ходит по кругу, глядя при этом назад и вниз, как будто пытается разглядеть, что не так с его задом – и мне вдруг становится не по себе: а что, если этот младенец-Мекай обкакался?

Что касается Флинта, то он, судя по всему, решил, что он цыпленок.

Он кудахчет, как цыпленок. Он ходит, как цыпленок. Он машет руками, как цыпленок хлопает крыльями. Он даже убегает, как цыпленок, когда кто-то подходит к нему – еще этого не хватало, когда нам вот-вот предстоит с чем-то сражаться.

Кстати о птичках, я изо всех сил стараюсь не паниковать, когда земля под нами вдруг начинает трещать.

Должно быть, Мэйси и Хадсон тоже слышат этот треск, потому что они оба настораживаются. Я поворачиваюсь на месте, пытаясь понять, откуда исходит угроза, но ничего не вижу.

Пока земля не начинает ходить ходуном.

Глава 135. И-йа-и-йа-оу, нет

– Шидив дубин-отч ыт? – спрашивает Хадсон, пытаясь оглядеться по сторонам. До него наконец дошло, что, делая шаг назад, он может подойти ко мне, поскольку вместо этого идет вперед. Это медленный процесс, ведь к такому его мозг не привык, но в конце концов он все же оказывается рядом со мной. Правда, кто знает, что будет, когда он попытается вступить в бой – не получится ли так, что он сделает котлету не из своих врагов, а из своих друзей…

– Приготовься, Колдер! – кричу я.

– Яяяяяяяя гооооотоооооваааааа, – отвечает она и тратит, наверное, секунд десять на то, чтобы повернуться в ту же сторону, куда смотрим Реми, Хадсон и я. То есть Реми пытался повернуться в эту сторону, но сейчас он находится на противоположной части арены и крутит воображаемую балерину, затем проделывает кабриоль и падает лицом вниз.

Я думаю, что это должно на какое-то время остановить его, но нет – он сразу же вскакивает на ноги, хотя из носа у него идет кровь, а губа рассечена. И должна признать – его батман впечатляет меня. Это движение могло бы получиться у него намного хуже.

Я смотрю на Хадсона, который начинает что-то говорить, но затем просто закатывает глаза.

Тем временем Колдер попыталась превратиться в мантикору, но она движется так медленно, что застревает между двумя своими обличьями. У нее появляется часть скорпионьего хвоста и часть львиной гривы, но в остальном она остается человеком. И должна признаться, это неприятное зрелище.

Я хочу подойти к ней, чтобы посмотреть, смогу ли я ей помочь, но прежде, чем мне удается пройти хотя бы три фута, моя кузина истошно вопит, наверное, в сотый раз за последние пятнадцать минут.

– Мэйси! – кричу ей я, пытаясь говорить терпеливо. – Ты можешь вылезти из-под стола? Ведь там ничего нет.

– Тут чудовище! – вопит она, и в голосе ее слышатся слезы. – О боже, оно так ужасно, Грейс! Так ужасно!

– Мне надо, чтобы ты встала, Мэйс. Просто забудь об этом – я клянусь, оно не причинит тебе вреда – и иди ко мне. Ты мне нужна.

– Оно нападет на тебя! – вопит она. – Нет, не причиняй зла Грейс!

Она вдруг направляет молнию в Хадсона и меня. Я отталкиваю его – ведь если он сам попытается отскочить назад, то окажется на пути этой молнии, – и она сжигает нижнюю пару дюймов моих волос. К счастью, она попадает с той стороны, которая еще не была подрезана, так что мои волосы опять выравниваются по длине. Пусть они стали на несколько дюймов короче, но прическа по крайней мере симметричная.

Моя кузина скулит, но все-таки встает. Во всяком случае пытается встать, хотя всякий раз, оказываясь слишком близко от своих галлюцинаций, она снова начинает кричать.

Но у меня есть и более крупная проблема – как и у всех нас, – потому что всю арену вдруг оглашает свист.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, откуда он доносится, но больше никто не обращает на него внимания. Никто кроме Хадсона, который напряженно смотрит на меня. Пока Флинт не подлетает к нему и не пытается выклевать ему глаза.

И я думаю, глядя, как Хадсон безуспешно отбивается от него, что, если Флинта не прикончат Испытания, то его прикончит Хадсон… если поймет, как надо работать руками задом наперед.

Глава 136. Лунная походка кукареку

– Что это за шум? – спрашиваю я, ни к кому не обращаясь, когда свист становится громче.

– Грейс! Берегись! – вопит Мэйси. – Оно сейчас настигнет тебя! – Я даже не оглядываюсь.

– Яруб яаначсеп! – отвечает мне Хадсон. Он наконец сумел избавиться от Флинта, который недовольно кудахчет в углу, пока Хадсон пытается спешно добраться до меня, что нелегко, если учесть, что он может двигаться вперед, только ставя ноги назад в странной рассинхронизированной версии лунной походки в стиле Майкла Джексона.

– Яруб яаначесп, – повторяю я. – Что-что?

– Песчаная буря! – кричит Дауд и каким-то образом, используя только свою левую руку, умудряется стащить Мэйси со стола, на который она забралась, и безуспешно пытается опрокинуть его.

– Нам надо спрятаться, – говорит он, и, учитывая, что его стая живет в сирийской пустыне, я склонна поверить ему.

Опрокинув стол, я пытаюсь убедить Реми, который прислушивается к нашему разговору, одновременно пытаясь проделать серию пируэтов, с помощью магии развернуть его ножками к стене, чтобы столешница образовала барьер между нами и песком, который засыпает арену.

– Мы должны спрятаться за ним, – призывает Дауд.

– Ты можешь помочь Мэйси? – спрашиваю я, показывая на мою кузину, которая по-прежнему обрушивает чары на что-то, видимое только ей. – А мне надо помочь остальным.

– Закрой блузкой рот! – кричит он мне. – Ткань задержит песок.

Я натягиваю блузку на рот и бегу в середину арены. Реми, делая пируэты, добрался до Колдер, которая наконец сумела полностью обратиться в мантикору, но по-прежнему может двигаться только в сверхзамедленном темпе – не будь ситуация такой серьезной, это было бы смешно.

Я верю, что Хадсон сумеет найти способ добраться до стола, как бы странно это ни выглядело, значит, мне надо спасти только Мекая, превратившегося в младенца, и Флинта, возомнившего себя цыпленком.

– Флинт! Давай! – кричу я, наблюдая, как ветер заполняет арену песком, и одновременно пытаюсь убедить младенца-Мекая перестать сосать палец и взять меня за руку, чтобы я отвела его за стол.

На этот раз в кукареканье Флинта звучит только ужас, а не досада, так что он даже не пытается отбиваться, когда я, приблизившись к столу, отпускаю Мекая и начинаю подталкивать его к столешнице. Песок тем временем хлещет меня по лицу, режет глаза.

– Закрой лицо рубашкой, – говорю я ему, но это бесполезно. Цыпленок не хочет закрывать лицо.

Я опускаю голову, но время от времени мне приходится проверять, не оказались ли мы на противоположной части арены. Ведь с таким ветром это вполне возможно.

И тут нас атакует особенно сильный порыв ветра, и мы едва не валимся с ног. Это пугает Флинта так, что он бросается ко мне на руки – со всеми своими шестью с лишним футами роста, – одновременно оглушительно кукарекая прямо мне в ухо.

А ведь я сейчас нахожусь не в обличье горгульи, а в обличье человека, так что он весит по меньшей мере вдвое больше, чем я.

Мне удается сделать только несколько шагов, после чего я роняю его прямо на задницу. Он кудахчет и начинает бегать вокруг меня, махая руками.

Грозя сварить его на обед, я наконец заставляю его забраться за опрокинутый стол вместе с Мэйси, младенцем-Мекаем, Колдер и Даудом, но, когда я приказываю Реми и Хадсону спрятаться за столом, у них делается донельзя оскорбленный вид.

– У меня нет на это времени, – говорю я им. – Просто двигайте сюда.

Хадсон бросает на меня недоуменный взгляд, а Реми делает серию фуэте, которые ему не удаются, поскольку у него нет ни умения, ни таланта и к тому же ему мешает ветер.

Черт возьми. Почему эти парни так упрямы? Да, я понимаю, что они хотят помочь – и в обычных обстоятельствах я была бы этому рада. Но в происходящем нет ничего обычного, и теперь их упрямство просто убьет и их, и всех нас.

Я оглядываюсь и вижу, что песчаная буря охватила уже большую часть арены, и, должна признаться, мне становится страшно. Огромные облака песка несутся на нас с пугающей скоростью.

Обдумывая забрезжившую в моем мозгу мысль о том, что мне, быть может, удастся заставить бурю повернуть назад, я бегу к краю арены, противоположному тому, где находится Реми. Я уже почти добегаю до него, когда песчаная буря настигает меня.

Ткань рубашки, которую я натянула на рот, плохо защищает меня от этого песка, и я задыхаюсь. Ветер продолжает толкать меня назад, а то немногое, что я еще могу разглядеть, окутано зловещим красным светом, который совершенно дезориентирует меня. Я знаю, куда пыталась попасть, когда бросилась бежать, но из-за этих облаков песка я могу лишь надеяться, что не сбилась с пути, и продолжаю двигаться в нужном направлении.

Наконец я натыкаюсь на стену – я не вижу ее, но ощущаю ее шершавую поверхность под пальцами, – так что надеюсь, что оказалась именно там, где хотела. Я оборачиваюсь, пригибаю голову, закрываю слезящиеся глаза, чтобы в них не попадал песок, и пытаюсь собрать остатки сил, чтобы отбиться от него.

Но тут ветер прекращается, и песок просто сыплется вниз. И я не могу понять, хорошо это или плохо.

– Почему ветер перестал дуть? – спрашивает Реми, проделав довольно удачную арабеску.

– Понятия не имею, – шепчу я, оглядываясь по сторонам в отчаянной попытке понять. – Может быть, они решили головоломку?

Но тут из-за стены доносится громкий скрежет, как будто камень царапает что-то тяжелое.

– Нет, она определенно еще не решена. – Реми отвешивает поклон.

Секунду мне кажется, что, возможно, зелье уже перестало действовать на него, но тут он неуклюже проделывает купе-жете в ботинках, так что, видимо, это не так.

– Косеп тотэ ан иртомсоп! – вдруг восклицает Хадсон. И показывает на землю, пока я пытаюсь понять, что он хочет сказать.

– Что не так с этим песком? – спрашиваю я, расшифровав наконец его слова. Может, он хочет сказать, что на нас нападут песчаные блохи или что-то похуже?

Но, по-моему, в этом песке нет ничего особенного. К тому же ветер стих и больше не разносит его. Он просто лежит под нашими ногами.

– Ястеаминдоп но! – говорит он, нагнувшись и сунув в песок палец. – Сйерг, ястеаминдоп но!

– Он поднимается? Да нет. Ведь мои ноги не сдвинулись с места.

Но тут я смотрю на его руку и понимаю, что он прав. Потому что песок, только что достававший лишь до средней костяшки его пальца, уже дошел до ладони.

– О, черт, – шепчу я, когда до меня наконец доходит. Арену заполняет песок. И нам некуда деться.

Глава 137. Прибывающий песок

– Нам надо помочь остальным! – кричу я.

Хадсон качает головой, наверняка пытаясь кивнуть. Но, когда я пускаюсь бежать, делает четыре быстрых шага назад. Ну, конечно.

Я бегу обратно, чтобы помочь ему, но он только кивает и говорит:

– Идоху! Идоху!

И я ухожу. Хадсон уже понял, что ему надо двигаться задом наперед, так что он сможет это делать. Но я совсем не уверена, что мне удастся спасти также и цыпленка-Флинта, и младенца-Мекая. Скорее всего, они окажутся похороненными под песчаными барханами, если мне не удастся этому помешать.

К тому времени, как я вновь подхожу к столу, песок доходит мне до икр.

– Давайте, ребята! – говорю я остальным. – Надо, чтобы вы встали.

Этого будет недостаточно, если учесть, как быстро прибывает песок, но у меня будет немного времени, чтобы понять, что делать дальше.

Но что, если сделать ничего нельзя? Песок все прибывает, а выхода отсюда как не было, так и нет. Если Джексон и те, кто с ним, не решат головоломку, то нам крышка. Я всегда считала, что утонуть – это один из худших способов умереть, но надо думать, утонуть в песке в тысячу раз хуже.

Должно быть, Флинт думает так же, поскольку он кудахчет изо всех сил. Между тем младенец-Мекай пытается есть песок, а Дауд погружается в него.

Что же мне делать? Я ломаю голову, пытаясь отыскать ответ. Песок уже дошел мне до колен и поднимается все быстрее и быстрее.

Я выкапываюсь из него и на секунду, стоя на футе песка, оказываюсь такой же высокой, как Флинт, который изумленно округляет глаза и кудахчет, пытаясь убежать, но не может откопаться. Он падает ничком на песок, который начинает прибывать, покрывая его ноги и спину.

Мэйси вопит, и на этот раз я с ней согласна – это и в самом деле страшно. Но тут она начинает махать руками, так будто ее голову атакует доисторический москит. А значит…

– Мэйси, нет! – Я подскакиваю к ней прежде, чем она начинает снова выстреливать чары, но уже поздно – Мэйси этого даже не замечает, она продолжает отбиваться от своих галлюцинаций и бить чарами по песку, который поднимается огромным облаком и осыпается на нас. И в ответ младенец-Мекай радостно хлопает в ладоши.

Но это еще не худшее. Потому что Хадсон решает использовать свой дар, чтобы уничтожить этот песок. Он наконец добрался до середины арены, и, когда я смотрю на него, он уже поднимает руку. Но его дар работает наоборот!

– Хадсон, перестань! – кричу я, но поздно. Он сжимает руку в кулак, и вся арена трясется, а затем количество песка удваивается.

Теперь уже утопаю я в нем по бедра, и мне приходится усерднее работать, чтобы выбраться из него. Я сразу же поворачиваюсь к младенцу-Мекаю, который сидит в песке, засыпанный по грудь, и начинаю выкапывать его. Он хватает меня за волосы и дергает их.

– Что ты делаешь… Перестань! – твердо говорю я ему, высвободив волосы из его рук.

Но он только смеется, хлопает в ладоши, снова хватает меня за волосы и пытается засунуть их в рот. У меня нет времени на то, чтобы отбиваться от него, так что я просто позволяю ему и дальше слюнявить мои волосы, а сама поворачиваюсь к Дауду, чтобы помочь и ему. Он пытается выкопаться, но работает только левой рукой, так что у него получается медленно. Флинт кукарекает, пока я пытаюсь спасти остальных и откопаться самой. Мэйси кричит на какое-то чудовище, чтобы оно отпустило ее, но при этом хотя бы старается не дать песку похоронить себя.

Колдер опять приняла свое человеческое обличье и пытается откопаться, но двигается так медленно, что я боюсь, что она потонет в песке до того, как я смогу до нее добраться. Что же касается Реми, то он ложится на песок и поднимает руки над головой, будто держа балерину.

И тут, когда мне кажется, что хуже стать уже не может, воздух наполняет гул. Пол начинает подниматься: похоже, мы недостаточно быстро тонем в песке, и Испытания хотят нам в этом помочь.

Черт, я не смогу спасти всех, если ко мне не прибудет помощь. Не смогу – и все. Если Джексон и остальные в ближайшее время не решат головоломку, то нам всем конец.

Мекаю наконец надоедает жевать мои волосы, и он ударяется в плач. Не знаю, голоден он, напуган или что-то еще, но у меня нет времени с этим разбираться. Я просто глажу его по голове и говорю:

– Ну хватит, хватит, – после чего мне приходится вернуться к тому, чтобы откапывать Флинта.

Мекай вопит, Флинт кудахчет, и арену наполняют звуки «Щелкунчика». Я больше не слышу даже своих мыслей и, глядя на стену, понимаю, что у нас быстро заканчивается время. Между нами и куполом осталось всего около пятнадцати футов, хотя раньше нас отделяли от него не меньше двухсот.

Я не могу больше ждать, когда Джексон и остальные что-то родят. Мне надо действовать сейчас – вот только я понятия не имею как. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь найти что-нибудь. Должен же быть какой-то путь.

И тут мне в голову приходит идея. Надежды на успех мало – ведь мне нужно прокопаться через двести футов песка. Но, если пол приближается к потолку, это значит – в теории, – что под ним ничего нет. И если я смогу пробить в нем дыру, то песок высыплется, что даст нам – и группе Джексона – какое-то время.

Это кажется нелепым, ведь Хадсон не может мне помочь. Но пол здесь состоит из земли и камня, а я горгулья. Я бы не смогла ничего сделать, если бы он состоял из керамических плиток, но я могу поглощать камень, как это делал Неубиваемый Зверь на протяжении многих лет.

– Реми, иди сюда! – зову я, стараясь докричаться до того места, где он кувыркается на песке. – Начинай копать!

На его лице отражается недоумение, но он кувырком несется ко мне, а это уже немало.

– Мэйси! – кричу я своей кузине, пытаясь отвлечь ее внимание от воображаемых чудовищ. – Начинай копать, что бы на тебя ни нападало. И ты, Колдер, тоже.

Мантикора кивает и начинает копать. Во всяком случае мне так кажется… Должно быть, до Хадсона дошло, чего я хочу, потому что он кричит:

– Йавад! – и начинает откапывать Мекая.

Надо, чтобы они все продолжали копать, чтобы Мекай, Флинт и Дауд не погибли.

Затем, полная решимости сделать все, чтобы мы выжили, я делаю глубокий вдох и, взявшись за мою платиновую нить, обращаюсь в камень. Песок оседает, и я погружаюсь в него. Меня охватывает паника – ведь мне, возможно, не удастся опять превратиться в человека и песок похоронит меня заживо. Он доходит до моего носа, и у меня такое чувство, будто я оказалась в фильме ужасов. А затем он оказывается над моей головой, и я уже ничего не вижу. Только песок, песок, песок.

Мне кажется, что это тянется целую вечность, но на самом деле, наверное, проходит не больше минуты прежде, чем мои каменные ноги касаются пола арены. Не теряя ни секунды, я призываю на помощь магию земли и направляю ее из пола в мое тело.

Сначала ничего не происходит, и я начинаю паниковать. Это наша единственная возможность – и я не могу сплоховать. Не могу позволить, чтобы они все погибли – и Хадсон, и Мэйси, и Флинт, и Мекай, и Колдер, и Реми. Все, кто поверил в меня. Я нахожу в себе всю свою силу до последней капли, и тяну, тяну изо всех сил, пока в моих легких не кончается воздух, вбирая в себя магию земли.

Раздается треск, и один из больших булыжников внизу сдвигается с места. Я вбираю камни в свое каменное тело, и их место занимает песок. Он начинает сыпаться в огромную дыру в полу, которую я сделала.

Это не идеальное решение – песок все еще наполняет арену, а пол продолжает подниматься, – но это даст нам какое-то время, а только это и имеет значение. Это и еще то, чтобы Мекай больше не пытался обслюнявить меня.

Глава 138. Незабываемый кошмар

– Наконец-то! – говорит Иден, когда стена исчезает и арена снова становится единой.

После того, как мы снова увидели наших друзей, песок продолжил высыпаться, так что теперь в нем уже никто не мог утонуть. Колдер все так же медленно помогла мне поставить стол обратно на ножки, и пол перестал подниматься.

Мы все просто сели на песок, глядя, как Реми дотанцовывает «Щелкунчика», пока я баюкала Мекая, чтобы он заснул.

Когда действие зелий закончилось, Реми, сразу же залечив свой сломанный нос, забился с Мекаем и сказал:

– Если ты не станешь об этом говорить, то не стану и я.

– Как ты думаешь, мы успеем попасть в Кэтмир до затмения кровавой суперлуны? – спрашиваю я Хадсона, охваченная паникой. – Ведь последнее Испытание, похоже, заняло не меньше часа.

– Да ладно, мы же решили эту головоломку быстро! – восклицает Джексон, и в его голосе звучит гордость.

– Ты это серьезно? – визжу я. – Это называется быстро?

– Вообще-то он прав, – подтверждает Хадсон, глядя на свои часы Vacheron Constantin. – Испытание заняло всего лишь около двадцати минут.

– А, ну тогда хорошо, – ворчу я. – Но кошмары об этом будут сниться нам всю жизнь.

– Грейс, расслабься. Нам пришлось справиться с такой ириской, чтобы решить эту головоломку. Мы почти что не смогли решить ее вовремя, и нам пришлось победить эту ириску второй раз, но в конце концов мы все-таки поняли, как надо это сделать.

– Извини, ты сейчас сказал, что вы победили ириску? – Я обвожу взглядом тех, кто находился на моей стороне арены. – Ребята, они победили ириску, и им едва не пришлось делать это дважды, – прикалываюсь я.

– Вообще-то этой ириски было много, – говорит Байрон со своей самой очаровательной улыбкой.

– Мне плевать, даже если вы победили такое количество ирисок, что хватило бы на мировой рекорд. Как бы то ни было, у вас нет песка в интимных частях тела, и никто из вас не превращался в цыпленка.

Рафаэль толкает плечом Байрона.

– Я же говорил тебе, что слышал, как кто-то кукарекал.

– О, и не раз, – огрызаюсь я и поворачиваюсь к Джексону. – И честное слово, если ты будешь смеяться, я дам тебе под дых.

– О чем речь, ни за что. – Он сжимает губы, пытаясь сдержать смех.

Я машу пальцем перед его лицом.

– Никаких насмешек.

Но стоит мне отвернуться, как он спрашивает Хадсона:

– Ведь это был Флинт, да? Это Флинт возомнил себя цыпленком?

– Иди ты на хрен, Вега, – ворчит Флинт.

– Точно, – соглашается Байрон, и в его голосе тоже звучит сдерживаемый смех. – Точно цыпленок.

– Глаза бы мои на вас не смотрели, – говорю я. – Ириска. Вы победили ириску.

– Да ладно. – Хадсон протягивает ко мне руку. – Вы все молодцы.

И я не знаю, в том ли дело, что он признал, что нам всем пришлось нелегко, или в том, что он наконец опять говорит и двигается нормально, но моя злость сменяется облегчением.

Он в порядке. Как и мы все. Мы не потеряли никого в этом раунде, как бы я ни боялась, что кто-то из нас погибнет по моей вине. Мои друзья – моя семья – все они живы.

На мои глаза наворачиваются слезы облегчения, и мне становится так неловко, что я утыкаюсь лицом в грудь Хадсону – только на секунду, пока делаю вдох или два, чтобы избавиться от напряжения, которое копилось во мне весь последний час.

И это одна из многих причин, почему Хадсон так хорош. Каким-то образом он всегда точно знает, что мне нужно. Он кладет одну руку на мою поясницу, другую на мой затылок и поворачивает меня так, что мое лицо оказывается скрыто от остальных, а его тело заслоняет меня от них.

– Осталось еще одно Испытание. Только одно. После чего все это превратится в страшный сон.

Я киваю и смеюсь сквозь слезы.

– Да, еще одно. Похоже, они были не такими уж невыполнимыми, ты не находишь?

– Да уж. – Он качает головой. – Боюсь, мне понадобится не один сеанс у психотерапевта, чтобы избавиться от воспоминаний о том, как Флинт пытался выклевать мне глаза.

– Да, и мне тоже, – соглашаюсь я.

– Ничего, зато теперь мы по крайней мере думаем о песке в нашей одежде, а не о жуках, – замечает он, и я содрогаюсь.

– Еще рано расслабляться, – бормочу я. – Слишком рано.

– Извини. – Он, усмехнувшись, прижимает меня к себе, затем разворачивает нас обоих.

– Я все равно надеюсь, что мы сможем пройти это последнее Испытание быстро, – говорю я. – Ведь до затмения кровавой суперлуны, наверное, осталось не больше получаса.

– Не бери в голову, Грейс, – успокаивает меня Колдер. – Раз уж я наконец снова могу двигаться в нормальном темпе, этот раунд наверняка не доставит нам проблем.

Остальные соглашаются с ней, и мне не хватает духу указать им, что мы понятия не имеем, что нас ждет теперь и как быстро мы сможем справиться с этим. Но кое в чем они правы. Зачем переживать заранее?

И тут, словно по сигналу, стены на арене начинают двигаться, но на сей раз вместо того, чтобы разделить ее пополам, они отодвигаются все дальше.

– Не знаю, надо ли нам испытывать от этого облегчение или ужас, – говорит Дауд, когда стены продолжают раздвигаться.

– Думаю, скорее ужас, – отвечает Иден, хотя в ее голосе звучит оптимизм, а не страх. – Надо сводить свои надежды к минимуму, и тогда тебя может ждать приятный сюрприз.

– Да, но последним всегда бывает самое плохое, – возражает Джексон. – Так что соберите все ваше дерьмо в кулак, нам надо победить.

– Это точно, – отвечаю я, хотя мне не нравится, как он говорит с Даудом. Наверное, это потому, что Дауд младше нас, и у Джексона взыграл отцовский инстинкт, но так нельзя. – Хотя, быть может, на этот раз вам придется есть не только ириски, но и капкейки.

– Большинство из нас не ели ириски, – со смехом говорит Байрон, – хотя это звучит немного устрашающе.

– Возможно, это может устрашить вампира, – замечает Мэйси, – но лично я всегда любила ириски.

– Мы купим тебе целый мешок, – обещает Реми. – Кучу ирисок всех вкусов, какие найдем.

Лицо моей кузины на секунду озаряет радость, но затем у нее делается хмурый вид.

– Не надо. Я уверена, что мне не захочется ничего, что напоминало бы об этом месте.

Больше никто из нас ничего не говорит, поскольку у нас натянуты нервы из-за того, что мы ждем целую вечность.

– Когда же они наконец остановятся? – ворчит Флинт, глядя на стены, которые отодвигаются все дальше и дальше. Арена уже стала вдвое шире, чем была, однако стены все продолжают отодвигаться.

– Думаю, тогда нам крышка, – отвечает Хадсон. – Как по мне, пусть двигаются дальше.

– А меня беспокоит другое, – говорю я. – С чем же нам предстоит иметь дело, если для этого требуется столько места?

Никто не отвечает, и арена больше не пытается разделить нас на две группы, как будто для того, чтобы отбиться от того, что нам предстоит, понадобятся общие усилия.

Я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что об этом думаем мы все: нам придется тяжело. Вопрос заключается только в том, насколько тяжело.

Меня охватывает паника, но я подавляю ее, прибегнув к уловке с арифметикой, которой научил меня Хадсон. Это помогает – и вовремя. Потому что стены наконец останавливаются, и арену наполняет странный жужжащий шум.

– Что это? – спрашивает Иден, оглядываясь в поисках источника звука.

Он доносится из камня в самом центре арены. Камень медленно втягивается в пол, и на его месте появляется каменный постамент, тот самый, который мы видели до начала Испытаний. А на постаменте стоит золотая чаша, усеянная бриллиантами.

– О-о, как красиво, – говорит Колдер.

– О боже, – шепчет Мэйси. – Это они? Неужели нам это удалось?

Мы растерянно переглядываемся. Тэсс говорила о четырех раундах, а мы прошли только три.

Разве что…

– Может, один из этих раундов можно считать за два? – спрашиваю я. Тот из них, где нам пришлось иметь дело с жуками, определенно можно было бы считать за два. Или за три. Или за пять.

– Вряд ли, – возражает Реми. – Те ребята, которые разработали эти Испытания, явно не стали бы экономить на жути.

– А в ириске недостаточно жути, чтобы она могла считаться четвертым раундом сама по себе, – с сомнением замечает Колдер.

– Ох, да отстаньте вы уже от этой ириски, – говорит Рафаэль, закатив глаза.

– Ну нет, мы никогда от нее не отстанем, – отвечает Мэйси. – Так что привыкай.

Иден подходит к чаше и смотрит в нее.

– Она пуста. В ней ничего нет, хотя… она красива.

– Ничего нет? – недоуменно спрашивает Флинт. – Ты в этом уверена?

Она переворачивает чашу, и действительно – там ничего нет.

– И что же это значит? – спрашивает Джексон.

Едва он замолкает, как гаснет свет.

Дауд вздыхает.

– Думаю, это значит, что четвертый раунд еще не окончен.

Да, я тоже так думаю.

– Опять нет света? – В голосе Мэйси звучит огорчение, и она использует свою волшебную палочку, чтобы создать вокруг нас небольшой круг света, пока Иден возвращает чашу на постамент.

Внезапно постамент начинает медленно уходить в землю, словно опускаясь на лифте, пока не исчезает совсем и пол не смыкается над ним.

– Что ж, это интересно, – говорит Реми. – К тому же теперь мы вместе.

– Ты думаешь, это ошибка? – спрашивает Иден.

– Лично я думаю, что это дает им возможность прикончить нас разом, – отвечает Джексон.

– Ну спасибо, утешил, – говорит Колдер.

– Я просто называю вещи своими именами, – отвечает он.

– Что ж, полагаю, они думают, что, разделив нас, дают нам больше шансов, – бормочу я, и мы все поворачиваемся, пытаясь понять, откуда в этом раунде исходит угроза. – Реми, ты можешь дать нам больше света?

Реми творит чары, и тут до меня доходит, что на сей раз арена совершенно пуста. После того, как чаша и постамент исчезли, здесь совсем ничего не осталось. Ни фонтана, ни очертаний чаши, ни стола, вообще ничего. Есть только мы и этот большой пустой стадион. Даже толпа на трибунах затихла.

И от этого я нервничаю еще больше.

Остальные, видимо, тоже, поскольку никто не пытается сходить на разведку. Вместо этого мы все идем к центру арены, сбившись вместе.

– Неужели тут действительно ничего нет? – спрашивает Байрон.

– Что-нибудь да появится, – уверенно отвечает Хадсон. – Они же не затем заперли нас здесь, чтобы просто отдать нам эликсир.

– А что, это было бы клево, – говорит Иден.

– Да уж, – соглашаюсь я, положив руку на мою платиновую нить. Как и Хадсон, я понимаю, что что-то грядет, и хочу быть к этому готова, что бы это ни было.

– А нам не надо… – начинает Флинт.

– Тихо! – резко бросает Джексон, склонив голову набок.

У Флинта делается оскорбленный вид, но затем он, видимо, тоже что-то слышит, потому что щурит глаза и молча оборачивается, чтобы видеть часть арены позади нас.

Остальные вампиры и перевертыши делают то же самое, поскольку у них более острый слух, чем у меня, Мэйси или Реми.

– Что это? – шепчу я так тихо, как только могу.

Хадсон качает головой, чтобы сказать, что он не знает.

И тут я тоже слышу это. Тихий, почти незаметный звук, будто что-то ступает по каменному полу.

Как и все остальные, я поворачиваюсь, пытаясь понять, откуда доносится этот звук, но не могу определить. Тут никого нет – во всяком случае никого, кого мы можем увидеть.

– Приготовьтесь, – выдыхает Реми, повернувшись спиной к центру арены.

Мы все делаем то же самое, встав спина к спине, чтобы прикрыть друг друга.

И ждем. Ждем. Ждем.

Потому что чем дольше мы стоим здесь, тем яснее становится, что за нами следят.

Глава 139. Волшебные руны

Мое сердце безудержно бьется, и все мои инстинкты кричат, что мне надо двигаться, что, оставаясь на месте, я призываю смерть. Но в последние месяцы я научилась тому, что если нет серьезной стратегии, то тот, кто начинает двигаться первым, погибает.

И мы ждем, мы все. Затаив дыхание, насторожившись, приготовившись сражаться или бежать.

Я снова слышу шаги, на сей раз ближе, и секунду мне кажется, что я что-то вижу краем глаза, но, когда поворачиваю голову, ничего не нахожу. К тому же Джексон, стоящий слева от меня и имеющий лучшее зрение – особенно, когда речь идет о темноте, – тоже ничего не видит.

И мы продолжаем ждать.

– Это нелепо, – шипит Мэйси, но Дауд и Байрон цыкают на нее. Она продолжает чуть слышно ворчать, и я уверена, что это потому, что она не понимает, что здесь творится. Не понимает, почему по ее затылку бегают мурашки. А все из-за того, что ее подсознание улавливает нечто такое, чего сознание не понимает. Впервые в своей жизни она превратилась в чью-то добычу.

Хищники в нашей группе чувствуют это – я вижу это по их лицам. Вампиры, драконы, мантикора, человековолк. Им известно, каково это – охотиться, и каково это, когда охотятся на тебя. Мэйси же этого не знает, потому что с ней такого никогда не бывало.

Сама я поняла это, когда Сайрус впервые посмотрел мне в глаза. И чувствовала потом при каждой нашей встрече. Именно поэтому я чувствую это и сейчас.

Внезапно Дауд начинает ворчать, и мне приходится напрячь волю, чтобы не повернуться и не попытаться разглядеть, что насторожило его. На это оно и рассчитывает. Одна секунда невнимания, один промах, и оно набросится на нас.

– Что ты увидел? – спокойно спрашивает его Реми, но сам он и ухом не ведет, пока мы ждем ответа.

– Не знаю. Что-то.

Боковым зрением я вижу, как что-то мелькает – только что это было и уже пропало, как и в первый раз.

Опять шаги, на сей раз еще ближе.

– Нам надо двигаться, – шепчу я Хадсону.

– Вряд ли это возможно, – так же тихо отвечает он.

– Но оно приближается.

– Я знаю. – Он плечом касается моего плеча. – Будь готова.

Думаю, я не могу быть еще более готовой, но ему я этого не говорю. Он и так это знает.

Проходят томительные секунды, и краем глаза я снова улавливаю движение. По тому, как напрягаются Джексон и Хадсон, понятно, что они его тоже видели. А может быть, дело в том, что шаги теперь звучат ближе.

Я чувствую, что это существо, чем бы оно ни было, находится совсем близко, и боюсь, что оно нападет на нас до того, как мы его увидим.

– Грейс. – Голос Реми спокоен, ровен, но в нем звучит нечто такое, что я понимаю – я должна выслушать его и сделать так, как он скажет.

– Да?

– Зайди в центр круга, чтобы тебя заслоняли остальные. Затем открой свой рюкзак и достань те защитные руны.

Джексон и Хадсон выходят вперед, заслоняя меня с обеих сторон, и я оказываюсь в центре круга, так что теперь меня защищают все. Я положила руны в середину моего рюкзака, так что найти их легко. Снова застегнув его и надев на плечи, я шепчу:

– Что мне с ними делать?

– Отдай их мне. – Он медленно и осторожно опускает левую руку и протягивает ее назад.

Я отдаю ему шкатулку с рунами, молясь о том, чтобы все они уцелели. Хотя если они не уцелеют, но помогут спасти жизнь одному из моих друзей, то потеря одной руны – или даже их всех – будет не напрасной.

Мне не хочется терять подарок моего отца, но еще хуже было бы умереть самой или потерять одного из моих друзей.

Правой рукой я сжимаю предплечье Хадсона, левой предплечье Джексона, и они отодвигаются назад, чтобы я могла опять встать в круг. Я оглядываюсь по сторонам, и тут Реми делает то, чего я никак от него не ожидала.

Он берет шкатулку с рунами и с силой подбрасывает ее в воздух.

Глава 140. Собственная руна

– Что… – взвизгиваю я. Одно дело – позволить ему использовать мои руны для нашего спасения, и совсем другое – дать ему просто выбросить их.

Реми не отвечает. Вместе этого он поднимает руки и начинает крутить правую над головой, делая круги все шире и шире.

Я ожидаю, что руны упадут в центр круга, который он описывает рукой, но они не падают, а, вылетая из шкатулки, выстраиваются в круг, движущийся в такт движению его руки.

Этот круг расширяется, и вот они уже кружатся над всеми нами – быстрее и быстрее – пока не сливаются воедино. А затем, когда я уже привыкаю к тому, что они парят над нашими головами, Реми вдруг кричит и раскидывает руки.

Все двадцать рун разлетаются в разные стороны, словно стрелы, выпущенные из лука, и впечатываются в стены, где начинают излучать странный мерцающий свет.

Только одна из них не врезается в стену. Она движется так, будто врезалась в… Я подавляю крик, поняв, что она врезалась в бок того существа, что выслеживает нас. И, судя по тому, как высоко она находится, это существо огромно.

Но мысль о его размерах не задерживается у меня в голове, поскольку руна вдруг испускает странный и пугающий свет, и существо становится видимым.

Нечто такое жуткое, что я уверена – оно будет сниться мне в кошмарах всю мою жизнь, встает на дыбы. Затем оно одним прыжком преодолевает полстадиона и приземляется прямо перед Хадсоном.

Руна по-прежнему торчит из его шкуры, и ему это явно не по вкусу. Оно опять встает на дыбы, возвышаясь над нами футов на шестьдесят, и издает ужасный рев, от которого у меня мороз бежит по коже.

Мэйси ахает, Дауд стонет, а Джексон ругается – тихо и зло. Флинт бормочет: «Какого черта?» – а все остальные просто смотрят, вытаращив глаза и разинув рты, и в их позах читается страх.

– Пусть лучше будут жуки, пусть лучше будут жуки, – шепчет Мэйси, будто молясь, и, честно говоря, я с ней согласна.

Потому что теперь я понимаю. До сих пор со всеми этими летящими камнями, жуками и балетом мне казалось, что Невыполнимые Испытания не так уж страшны, казалось, что мы благополучно выдержим их.

Но сейчас, глядя в глаза этого чудовища, я понимаю, как ошибалась.

В предыдущих раундах я была ребенком, теперь же мои глаза наконец открылись, и пришла пора отказаться от детских иллюзий.

Мы все погибнем.

Глава 141. Нечего терять

– Это еще что? – спрашивает Хадсон.

И я не знаю, как ему ответить.

Начать с того, что эта тварь огромна. Как самая большая фура. У нее четыре ноги, морда, оканчивающаяся носом, остроконечные уши и очень длинный хвост, и думаю, в какой-нибудь альтернативной вселенной ее можно было бы назвать чем-то вроде волка. Но в нашей вселенной я не знаю, как можно назвать это существо – знаю только, что оно не похоже ни на Дауда, ни на других знакомых мне человековолков.

Вдобавок к своим огромным размерам оно еще и… полупрозрачно. У него нет шерсти, а через кожу видно все, что шерсть и нормальная кожа должны скрывать – громадное сердце, легкие, желудок, кишки, жилы, кости и ярко-оранжевая кровь.

У него бугорчатый серый хребет, и каждый из бугров усеян торчащими костяными шипами, на лапах красуется по четыре когтя, каждый не меньше восемнадцати дюймов длиной, а хвост также покрыт шипами, каждый из которых мог бы при метком ударе проткнуть человека насквозь.

Его морда еще страшнее, чем тело – молочно-белые глаза, жуткие зубы длиной с мою руку и вывороченный нос, нужный непонятно для чего… если не считать того, что его вид пугает до усрачки.

– Не все ли равно? – наконец отвечаю я, когда это существо с глухим стуком становится на все четыре лапы и роет землю, будто желая только одного – съесть нас. И от меня не укрывается тот факт, что оно достаточно велико, чтобы сгрести и проглотить нас всех, как горсть M&M’s.

Это самое огромное и жуткое существо, которое мне когда-либо доводилось видеть. Куда до него мерзким жукам, теням, похожим на змей, куда там всему, с чем мне приходилось сражаться прежде и с чем доведется сражаться в будущем. Это худшее из всего, что может быть – потому что хуже просто некуда.

А Реми еще и впечатал в его шкуру камешек с руной, разозлив его.

Как будто недостаточно того, что оно настроено нас убить и так умно, что следило за нами, оставаясь незамеченным, так Реми еще надо было вывести его из себя.

Значит, вот с чем нам надо сразиться, чтобы получить эликсир? Вот что нам надо победить?

Части меня хочется сдаться, хочется сказать: «Спасибо, не надо, это была плохая затея. Я вернусь как-нибудь потом с системой залпового огня».

Но, к сожалению, это не вариант, притом по многим причинам. Во-первых, потому что нам надо либо победить, либо умереть – пан или пропал, и обратной дороги нет. Во-вторых, мне нужен этот эликсир, потому что только так я могу спасти мой народ. В-третьих, мне необходима Армия горгулий, потому что только так я могу помешать Сайрусу стать богом. А в-четвертых, мы уже зашли слишком далеко и слишком много потеряли. Так что нам действительно нужно завершить это все.

Значит, мне пора перестать распускать нюни. И что с того, что этот зверь огромный, жуткий и в ярости? Он стоит между мной и спасением всех тех, кто мне дорог, а значит, либо он будет побежден, либо я погибну.

Я очень надеюсь, что случится первое, но сейчас исход еще не определен.

– Вы готовы? – спрашиваю я, глядя на Хадсона, стоящего справа от меня, и на Джексона, стоящего слева.

– Нет, – отвечает Мэйси, но она стоит за моей спиной, и я знаю, что она прикрывает меня.

Это хорошо, потому что эта тварь явно готова разорвать нас на куски.

Глава 142. Не время умирать

– Бегите к краям арены, – кричит Реми, и мы все рассыпаемся, как кегли от удара шара.

– Зачем? – спрашивает Иден на ходу.

– Поверьте мне. А когда добежите туда, двигайтесь против часовой стрелки.

– Это что, и есть твой план? – спрашивает Флинт. – И что нам делать? Бегать, пока мы не умрем?

– Я просто хочу посмотреть, сработает ли это, – говорит Реми.

– Сработает ли это? – повторяет Мэйси. Она бежит так быстро, будто от этого зависит ее жизнь, но у нее вдруг становится неуверенный вид.

И немудрено. У этой твари чертовски длинные ноги, и она наверняка сможет нас догнать – нет, не вампиров и не тех из нас, кто может летать, но Мэйси, Колдер, Дауду и Реми, похоже, крышка.

Неудивительно, что моя кузина отнюдь не в восторге.

– Беги, – кричит Реми Флинту.

Флинт удирает, его протез ничуть не тормозит его, но зверь догоняет его.

– А что я, по-твоему, делаю? – огрызается он. – Почему бы вам просто не превратить эту тварь в кролика?

– Ты думал, я не пыталась это сделать? – кричит Мэйси. – Это не работает. Она не восприимчива к магии или что-то вроде того.

– Я тоже ничего не мог сделать, – говорит Хадсон.

– На хрен, – бормочет Флинт и превращается в дракона.

Зверь пытается схватить его за хвост, но промахивается на дюйм, а может быть, и меньше. И Флинт взмывает под купол, а чудовище ищет следующую мишень.

Судя по всему, его следующая мишень – это я, потому что он несется на меня, пуская слюни и скребя когтями по каменному полу. Это жуткий звук, и я морщусь, стараясь бежать быстрей. Секунду мне кажется, что надо бы последовать примеру Флинта и взлететь в воздух, но я пытаюсь добежать до края, как хотел Реми.

Пусть Реми и не очень откровенен, когда речь о его замыслах, но, если я что-то и узнала в тюрьме, так это то, что у него всегда, всегда есть план. Остается только надеяться, что его план относительно этого чудовища по-настоящему хорош.

Сейчас я нахожусь всего ярдах в двадцати от края арены, но эта тварь догоняет меня. Я прибавляю скорость, но еще пара футов, и я чувствую его жаркое дыхание на моем затылке. Нет, этого нельзя допустить.

У меня сейчас даже нет времени, чтобы сбежать, так что вместо этого я берусь за мою платиновую нить, превращаюсь в сплошной камень и застываю на бегу, вытянув руки и ноги. Я надеялась, что это убедит зверя оставить меня, но он, похоже, разозлился сильнее, чем я думала, потому что он хватает меня за талию и тащит по арене, тащит все две тысячи фунтов камня.

– Отличный план, Реми, – рычит Джексон, но я не обращаю внимания ни на что, кроме этого чудовища.

Мне надо избавиться от него до того, как оно сломает мне руку или раздавит меня в пыль, но у меня будет только одна возможность сделать это. И это значит, что мне надо использовать ее по полной.

Я позволяю ему тащить меня, ожидая, что он немного ослабит хватку. В конце концов его челюсти немного разжимаются, и я частично отпускаю платиновую нить – достаточно для того, чтобы ожить, хотя и недостаточно для того, чтобы полностью перестать быть камнем.

Я прижимаю руку к одному из его огромных зубов и опираюсь на нее, а другой рукой я что есть силы бью его по носу.

Оно удивленно ревет, но мне только этого и нужно. Я отпускаю свою платиновую нить и, упав на землю, откатываюсь так быстро, как только могу. Затем снова хватаюсь за нить и взлетаю в воздух, махая крыльями изо всех сил. И все же эта тварь едва не достает меня. Она бы преуспела в этом намерении, но откуда-то берется Хадсон и с силой врезается ей в бок.

Они взмывают в воздух, и чудовище пытается добраться до Хадсона, а Хадсон пытается отделаться от него.

Они приземляются с глухим стуком, который сотрясает всю арену. Хадсон оказывается на земле, зверь нависает над ним. Я вижу по его лицу, что он старается использовать свой дар и убедить это существо отпустить нас. Но, как и все остальное, что мы пытались сделать, это определенно не работает. Более того, кажется, после того, как Хадсон пускает в ход свой дар убеждения, зверь становится только более кровожадным.

В этом нет никакого смысла. Я знаю, я не очень-то хорошо знакома с этим миром, но все, что я знаю, говорит мне, что только горгульи не восприимчивы к магии, потому что мы созданы такими. А это существо, чем бы оно ни было, определенно не горгулья – а значит, оно не должно быть невосприимчиво к магической силе Реми, Мэйси или Хадсона. Но очевидно, что магия не действует на него, или же кто-то сделал его невосприимчивым к ней.

Я недостаточно знаю об этом мире, чтобы быть уверенной, что это вообще возможно. Но сейчас не время спрашивать об этом, ведь в эту минуту моя пара пытается помешать этой твари откусить ему голову.

И, похоже, проигрывает. А мы все находимся слишком далеко, чтобы ему помочь.

Глава 143. Встаньте в круг

– Хадсон! – Я лечу к нему, лечу быстро, как никогда, но, кажется, это неважно. Кажется, я все равно лечу недостаточно быстро.

Хадсон держит пасть зверя, используя всю свою силу, чтобы не дать ему сомкнуть челюсти. Но зверь сильнее, чем вампир, сильнее даже самых сильных вампиров, к тому же у Хадсона недостаточно времени.

О, боже. Хадсон. Хадсон.

– Хадсон!

Его имя вырывается у меня само собой, и меня охватывает ужас.

– Нет! – кричу я, несясь к ним. – Нет!

Внезапно земля начинает дрожать, и стадион становится эпицентром настоящего землетрясения. Зверь в ужасе вопит, когда под ним разверзается пол, и отскакивает в сторону, пытаясь спастись.

Хадсон откатывается, вскакивает на ноги и переносится ко мне, крикнув своему брату:

– Спасибо!

Джексон закатывает глаза, на лице его появляется чуть заметная улыбка, и он переносится прямо к зверю, что, по-моему, чертовски плохая идея. После того, что едва не произошло с Хадсоном, я была бы счастлива, если бы больше никто не оказался рядом с этим существом. Но Джексону всегда не хватало инстинкта самосохранения, и он проносится мимо него, как будто это сущий пустяк, задержавшись ровно настолько, чтобы оно почуяло его запах, после чего переносится на несколько ярдов.

Зверь пускается в погоню, мчится, перепрыгивает через широкую трещину, которую Джексон проделал в каменном полу. И Джексон явно не имеет ничего против. Более того, он поощряет зверя гнаться за ним, бегая по арене против часовой стрелки, то есть именно так, как просил Реми.

– Хорошо, ладно, он заставил этого зверя бегать за ним, – говорит Иден. – Но что нам делать теперь?

– Ждать, – отвечает Реми, и мы все смотрим на него.

– Ждать? – повторяю я. – В этом и состоит твой план? Ты же видел, что эта тварь едва не сделала с Хадсоном. Если она расправится с Джексоном…

– Она не расправится с Джексоном, – роняет Колдер. Она стоит, прислонившись к стене, и наблюдает за происходящим с таким видом, будто смотрит игру в американский футбол.

– Откуда ты знаешь? – сглотнув, спрашиваю я.

– Потому что это уже работает.

– Что работает? – недоумевает Мекай.

Но прежде, чем Реми успевает ответить, мы поворачиваемся к Джексону и теперь уже не можем не заметить, что творится с этим зверем. Руны на стенах светятся, и всякий раз, пробегая мимо одной из них, зверь становится чуть меньше. Чуть спокойнее. И совсем не таким бешеным. Когда он пробегает мимо шестой руны, он по-прежнему огромен, но теперь уже меньше фуры. К тому же у него вдруг становится такой вид, будто он скорее хочет поиграть, чем сожрать нас.

– Что вообще происходит? – удивляюсь я. – Что руны моего отца делают с этой тварью?

– Вообще-то это руны моего отца, – поправляет меня Реми. – Он отдал их твоему отцу, чтобы тот отдал их тебе, чтобы…

– Я могла отдать их тебе, когда они будут нужны, – заканчиваю я, потому что меня осеняет. Вот как Реми узнал о них – они принадлежат ему, и он знает, что с ними делать, куда лучше, чем я. Но сейчас у меня нет времени сожалеть о том, что мой отец оставил мне их вовсе не для того, чтобы я помнила о том, что во мне есть и ведьминская сущность, доставшаяся мне от него.

Реми кивает.

– Вот именно.

– У вас, ребят, которые видят будущее, все не как у людей, – подойдя к нам, говорит Мекай.

Реми ухмыляется.

– Ты определенно не первый, от кого я это слышу.

– Может, и так, – соглашается Флинт, вернувшись к нам и превратившись в человека. – Но все же позволь спросить – а вот это ты видел?

– Видел что? – Мы с Реми поворачиваемся, чтобы посмотреть туда, куда смотрит он, и у меня обрывается сердце. Потому что зверь вдруг перестал гнаться за Джексоном и перестал бегать вокруг арены против часовой стрелки.

– Он что, просек, в чем тут фишка? – изумляюсь я.

– Видимо, да, – отвечает Хадсон. – Потому что он только что изменил направление бега и, похоже, сделал это нарочно.

– Да, ты прав, – соглашаюсь я, когда зверь разворачивается и бежит в обратном направлении.

И быстро начинает снова расти.

Его зубы удлиняются, костяные шипы на его спине тоже, шипы на его хвосте делаются толще и более кривыми, пока он не начинает выглядеть в десять раз страшнее и опаснее, чем раньше.

– Ну что, умник? – спрашивает Реми Флинт. – Что прикажешь с этим делать?

– Бежать, – говорит Мэйси и мчится к нам. – Со всех ног.

Глава 144. Тебе, правда, хочется со мной подраться?

Мы делаем то, что предлагает Мэйси, и бежим со всех ног.

Хадсон переносится прямиком к зверю и пытается заставить его последовать за ним обратно, но зверь не желает этого делать.

Реми начинает работать в середине арены, кажется, создавая магическую клетку, чтобы заточить в нее эту тварь. Но думаю, из этого ничего не выйдет, ведь, похоже, это существо не восприимчиво к действию большинства видов магии. Пока что на него подействовали только руны.

Мы же рассыпаемся по арене, как навозные жуки, и пытаемся с помощью бега измотать его.

Я взлетаю в воздух, чтобы посмотреть на арену сверху, надеясь, что тут отыщется нечто такое, что мы сможем использовать как оружие против этого зверя, что-то достаточно длинное и острое, чтобы проткнуть его толстую шкуру. Ведь камешек с руной сделал это, правда он не смог дойти до его мышц и потрохов, а только застрял в шкуре.

Я смотрю на своих бегающих друзей, пытаясь понять, кому из них помощь может понадобиться в первую очередь. Большинство из них движутся против часовой стрелки, но Хадсон и Джексон бегают по часовой стрелке, пытаясь заставить зверя двинуться им навстречу. Интересно, думаю я, почему они не становятся больше? И почему остальные не становятся меньше? Почему только этот зверь делается то меньше, то больше, в зависимости от того, в каком направлении он бежит?

Это наводит меня на мысль. Я знаю, в идеальном сценарии нам нужно заставить его бежать против часовой стрелки, чтобы он опять начал становиться меньше. Но это чудовище умно, очень умно, и оно больше не станет этого делать. Оно уже заметило, что все бегут против часовой стрелки, и не преследует их.

Вместо этого оно движется в обратную сторону, зная, что нагонит их в любом случае – и притом станет крупнее. А может, оно уже увеличилось в размерах. Ведь оно с самого начала было таким большим, что сразу и не определишь.

Значит, остается только один выход. Поскольку это чертовски опасно, я не могу попросить кого-то еще сделать это. А поскольку я знаю – если я скажу, что хочу сделать это сама, Хадсон будет вне себя – то мне остается только одно… просто помалкивать.

Я набираю максимальную скорость и лечу на зверя сзади, надеясь, что какое-то время он меня не заметит.

Кажется, он и впрямь не замечает меня, и тут Дауд и Колдер принимаются бегать по арене зигзагами, пытаясь вымотать его. Да, при этом устают и они, но ведь нас двенадцать, а он только один, так что мы наверняка сможем его измотать.

Зверь подбирается к Дауду, который превратился в волка, так близко, что кусает его за хвост. Дауд подскакивает и подкатывается под это существо, чтобы укусить его за лодыжку и заставить споткнуться. Но зверь даже не замечает его – теперь он сфокусировал все свое внимание на Колдер и на Мэйси, которая бежит за ним, пытаясь поразить его то одним заклятием, то другим.

Они, разумеется, не действуют, но моя кузина не сдается и продолжает свои попытки, надеясь, что одно из них сработает.

А я – я готовлюсь проделать, наверное, самую глупую штуку из всех. Если это существо и дальше продолжит бегать по часовой стрелке, то скоро нам придется иметь дело с чудовищем размером со всю эту арену.

Надеясь, что это сработает, я подлетаю к нему сзади, вытягиваю руку и пытаюсь ухватиться за руну, застрявшую в его шкуре.

Только зверь становится то больше, то меньше в зависимости от направления, в котором он бежит – и только у него в шкуре застряла руна. Значит, тут есть какая-то связь, я это чувствую, я это знаю. И, стиснув зубы, я опять тянусь к руне. Мои пальцы вцепляются в камень, и я, упершись в бок зверя коленями и махая крыльями, пытаюсь вытащить его.

Зверь вопит и нападает на меня так быстро, что я не успеваю собраться и слетаю с него. Сначала мне кажется, что сейчас я попаду ему в пасть и меня прикончат его зубы, но в последний момент мне удается взлететь, и я налетаю на шип на его шее. Он пронзает мое бедро, и я кричу от боли. Что ж, теперь мне хотя бы больше не придется стараться летать за ним, я пришпилена к нему.

Решив воспользоваться этим преимуществом, несмотря на терзающую меня боль, я растягиваюсь на боку этой твари и тянусь, тянусь к руне. Но мой рост опять служит мне плохую службу – к тому же зверь стал теперь так велик, что, хотя я вытягиваю руки, у меня не получается дотянуться даже до его заднего бедра, не говоря уже о том месте, где застряла руна. Значит, мне надо как-то слезть с этого шипа, но, если учесть, что это чудовище скачет галопом, а схватиться я могу только за другой костяной шип, торчащий из его спины, становится ясно, что мне крышка.

Хадсон и Реми бегут ко мне, и я кричу им, чтобы они отошли. Эта тварь взбешена, и я боюсь, что она разорвет их на куски.

Но прежде, чем они успевают добраться до нее, к ней подлетает Флинт, превратившийся в дракона, и пытается отвлечь ее.

Чудовище выходит из себя, оно рычит, прыгает, изгибается, пытаясь добраться до него. Но Флинт продолжает держаться вне зоны его досягаемости и только иногда вытягивает хвост или лапу так, что зверю начинает казаться, будто он может добраться до него. Это разъяряет его еще больше.

Хадсон тем временем заскакивает ему на спину, схватившись за костяной шип, который находится рядом с тем, который проткнул меня. Что чертовски опасно, ведь костяные шипы торчат во все стороны, а зверь прыгает из стороны в сторону, стараясь стряхнуть с себя Хадсона и схватить Флинта.

Я не теряю времени, пытаясь сказать ему, чтобы он спрыгнул, пока не поздно – ведь это Хадсон, и без меня он никуда не уйдет. Вместо этого я спрашиваю:

– Чем я могу тебе помочь?

На что он отвечает:

– В следующий раз не насаживай себя на какое-нибудь чертово животное, хорошо?

– Вообще-то изначально это не входило в мои планы.

– Однако ты все-таки насадила себя на его шип. – В его голосе звучит раздражение, но на лице играет улыбка, показывающая, что он просто подтрунивает надо мной. А затем он протягивает руку и отламывает острие шипа, торчащее из моего бедра. Шип ранит его руку, чудовище бесится еще больше – я могу только представить, какую боль это причиняет им обоим, – и внезапно подо мной оказывается уже не спина необъезженного мустанга, а волна цунами. А ведь нижняя часть моего бедра по-прежнему насажена на костяной шип.

– Если тебе это не по вкусу, то успокойся, чертов ты мудозвон, – рычит Хадсон, пока чудовище пытается повернуться и укусить его. Оно скачет, ревя во все горло, вертится так и эдак, пытаясь вонзить зубы в одного из нас. И как бы Флинт ни пытался его отвлечь, оно не поддается. Оно жаждет крови и удовлетворится только кровью Хадсона или моей.

По арене бежит Джексон, за ним бегут Байрон и Рафаэль, они всеми силами стараются привлечь внимание зверя к себе, отвлекая его от нас. Джексон подпрыгивает и кулаком бьет чудовище в нос, как до этого сделала я. Оно яростно ревет и пытается откусить ему ногу, но Джексон проворен.

Байрон хватает его за одну поднятую переднюю лапу, Рафаэль за другую, они оба дергают их вниз, так что ему не удается подпрыгнуть, и оно валится брюхом на каменный пол. Оно поворачивает голову, хочет укусить Байрона, но вампир уже перенесся на двадцать футов в сторону, и оно пытается броситься за ним.

Тем временем Хадсон почти не обращает на них внимания – вместо этого он пользуется тем, что зверь остановился, и говорит мне:

– Это будет больно.

Глава 145. Смерть и дисориентация

Он прав, это больно. Потому что он хватает мою ногу и сдергивает ее с пронзившего ее шипа. Прежде, чем на моих устах замирает вопль, он кричит Джексону и подбрасывает меня в воздух, как мешок картошки.

Я понимаю, почему он так поступил. Я не могу превратиться в камень, потому что мне слишком больно. Но Хадсону было необходимо сбросить меня со спины чудовища до того, как его прыжки скинут меня туда, где он не сможет контролировать мое приземление.

Сильные руки Джексона подхватывают меня, он переносится так далеко от чудовища, как только возможно, и опускает меня на пол. Я частично меняю обличье, чтобы остановить кровь, но у меня кружится голова. Я оглядываюсь по сторонам, ожидая, что Хадсон перенесется ко мне, но он этого не делает. Он по-прежнему сидит на шипастой спине зверя.

Он прыгает, переворачивается в воздухе и хватается за руну, застрявшую в боку зверя. И у меня перехватывает дыхание, когда я смотрю, как моя пара висит на его боку, а затем падает, с руной в руке.

Чудовище ревет, сразу же уменьшается до своих нормальных размеров, и я вздыхаю с облегчением. Да, оно по-прежнему огромное, размером с самую большую фуру, но теперь оно все-таки меньше, чем многоквартирный дом.

Хадсон приземляется на пол и тотчас переносится ко мне.

– Ты можешь остаться здесь на какое-то время? – спрашивает он, тяжело дыша. – Попытайся отдохнуть. А я не дам этой твари приблизиться к тебе.

Я смотрю на него, словно говоря: «Ты что, шутишь?»

– Это я не дам ей приблизиться ко мне, – говорю я ему и, взявшись за мою платиновую нить, превращаюсь в сплошной камень, чтобы моя рана могла немного затянуться.

Затем я снова превращаюсь в человека, и, хотя теперь мне не под силу бегать так же быстро, как несколько минут назад, я все же готова снова броситься в бой.

Я вижу, как члены Ордена переносятся по арене, пытаясь сделать так, чтобы зверь сосредоточил все внимание на них и давая время нам, остальным, придумать план, как уничтожить эту тварь раз и навсегда.

Но проблема состоит в том, что я не знаю, что тут можно сделать, как и все остальные. Магия не действует на это существо. У нас нет никакого оружия, которым можно было его поразить. Похоже, ничего из того, что мы делаем, не может пробить его толстую шкуру. Даже руна застряла лишь на поверхности, не более того.

Я понятия не имею, как нам победить эту тварь. Немудрено, что никто не мог выдержать эти Испытания. Даже пройдя все остальные раунды, как они могли уцелеть в схватке с этим?

Мы до сих пор живы только потому, что нас так много. Но мы не можем бегать от этого зверя вечно. В конце концов кто-нибудь ошибется, и я боюсь, что это будем мы.

– Что мы можем предпринять? – спрашиваю я Хадсона.

– Не знаю, – мрачно отвечает он. – Если мы с Джексоном обрушим арену и попытаемся расплющить эту тварь, то, скорее всего, обломки раздавят нас всех.

– Знаю. Но мы должны что-то сделать.

– Да, должны.

Внезапно Мэйси выбегает на середину арены и оказывается прямо на пути у зверя.

– Что она делает? – спрашиваю я, и душа у меня уходит в пятки.

– Не знаю, – отвечает Хадсон и, устремившись прямо к моей кузине, встает между ней и зверем, и я взмываю в воздух, чтобы сделать то же самое.

Но Мэйси кричит ему:

– Отойди!

Он отходит, и тут я понимаю, что она делает. Она создает портал.

– Это сработает? – спрашиваю я, ни к кому не обращаясь, но она слышит меня и, подняв взгляд, пожимает плечами.

И я ее понимаю. Мы подошли к такой точке, что стоит пробовать все. Но куда же этот портал перенесет зверя? Вряд ли кто-то из нас может покинуть арену.

Оказывается, Мэйси не планировала переносить его далеко.

Когда зверь бросается на нее, она ныряет в портал, и он ныряет вслед за ней. Несколько секунд спустя она появляется на другой стороне арены и бежит изо всех сил.

– Получилось! – кричит она, но чудовище уже почти набросилось на нее, так что я пикирую и, схватив ее за руки, рывком поднимаю кузину прежде, чем его огромные челюсти успевают сомкнуться на ее плече.

– Зачем нам порталы? – спрашиваю я, неся ее в противоположную часть арены.

– Я хотела посмотреть, работает ли это, если магия не направлена непосредственно на эту тварь. И все получилось.

– Да, но как мы можем использовать это?

– Что, если я открою портал… – Она вскрикивает, когда Флинт подлетает слишком близко к зверю. Он и Иден по очереди летают вокруг него, стараясь измотать, пока члены Ордена делают то же самое, бегая по земле.

Но Флинт ошибся в расчетах, зверь сжал зубами его протез и не отпускает его. Чудовище трясет головой, мотая Флинта в его драконьем обличье туда-сюда, словно мешок бобов.

Флинт пытается лягнуть его в морду, пытается ударить его кулаком в нос, он даже пробует садануть чудовище в глаз, но оно не отпускает его, а только крепче сжимает зубами протез. Слава богу, что оно не вцепилось в другую ногу Флинта, иначе ее было бы не спасти.

Поскольку оно не может навредить протезу, я пытаюсь успокоиться. И подумать. Никакой угрозы ноге Флинта пока нет, но я уверена, что он напуган до смерти. Нам нужно помочь ему. Как нам заставить эту тварь отпустить его? Надо дать ей что-то такое, что она захочет съесть – больше, чем она хочет съесть Флинта. Но что?

Я опускаю Мэйси, снова взлетаю в воздух и лечу к зверю, придумывая план.

Но тут тварь резко поворачивается и впечатывает Флинта в ближайшую стену с такой силой, что – я уверена – ему приходится туго. И у Джексона срывает крышу – думаю, его реакцию можно описать только так.

Он переносится через всю арену, как будто через портал, и запрыгивает прямо на спину чудовищу. В отличие от меня ему хватает координации, чтобы не угодить на костяной шип – более того, он практически пробегает по просвечивающей спине зверя.

Зверь слетает с катушек и треплет Флинта туда-сюда, как акула свою добычу, и одновременно ударяется спиной о стену, пытаясь сбросить с себя Джексона. Но Джексон ухитряется удержаться и по спине чудовища добегает до его головы. И, схватив его за уши, он изо всех сил тянет их назад, стараясь заставить его отпустить Флинта.

Чудовище вопит, и звук заполняет арену целиком. Я чувствую его ярость и боль и переношусь на несколько месяцев в прошлое, в ту ночь, когда Зевьер погиб в пещере Неубиваемого Зверя.

Мы явились к нему. Напали на него. Попытались убить его, хотя ему хотелось только одного – чтобы его оставили в покое. Так, может, дело обстоит так же и с этим существом? Что, если его просто заперли здесь и он никому не причиняет вреда, пока новые участники не заявляются сюда, чтобы добыть эликсир?

От этой мысли мне становится не по себе. Я представляю себе, что это существо похоже на Алистера, прикованного к стене и не властного над собственной жизнью. Может быть, мы снова совершаем ту же ошибку? – думаю я.

Я опускаюсь ниже, твердо решив сказать Джексону сдать назад. Надо дать этому зверю возможность отпустить Флинта, удалиться в свой угол и не беспокоиться о том, что мы снова нападем на него. Но прежде, чем я успеваю что-то сказать Джексону, он, видимо, решает, что тактика с ушами неэффективна. Он запрыгивает на нос зверя, вцепляется в края его ноздрей и тянет что есть сил.

Зверь ревет от боли, его пасть открывается, из носа хлещет оранжевая кровь, и Флинт отлетает в сторону. Зверь бросается на пол в отчаянной попытке заставить Джексона отцепиться от него. Джексон пытается сделать это, но не успевает отскочить и оказывается придавлен вопящим от ярости зверем.

Хадсон кидается вперед, пытаясь спасти брата, и с силой толкает животное в спину, чтобы заставить его встать. И тут в дело вступает Орден. Они дразнят зверя, бьют его руками и ногами, пытаются затеять с ним драку – делают все, чтобы он встал прежде, чем раздавит Джексона.

В конце концов Байрон лягает его в чувствительный, все еще кровоточащий нос, и зверь вскакивает на ноги. С пронзительным воплем, полным такой ярости, что его тяжело слушать, он начинает махать хвостом, как дубиной.

Хадсон хватает Джексона и подпрыгивает над движущимся хвостом. Но зверь уже жаждет крови и кружится, пытаясь добраться хоть до кого-то из нас.

И у него получается – его хвост описывает дугу, врезается в грудь Байрона, и шипы пронзают его сердце. Рафаэль бросается к своему другу, но тварь поворачивается, ее мощные челюсти хватают его голову и треплют его тело.

Слышится жуткий хруст, и тварь отбрасывает Рафаэля на несколько футов. Его череп раздавлен, он мертв.

Я истошно кричу, Мэйси тоже, а Джексон колотит Хадсона, который удерживает своего брата, не давая ему броситься наперерез рассвирепевшему чудовищу, которое теперь нацелилось на Мекая.

Флинт и Иден мчатся по воздуху, пытаясь добраться до него, а Реми и Колдер спешат по земле. Но уже поздно.

Глава 146. В бурю хорош любой портал

– Нет! – с мукой в голосе вопит Джексон. – Нет! Нет! Нет!

Последнее его «нет» звучит лишь чуть громче стона, и у него подгибаются колени. Только руки Хадсона не дают ему упасть.

Зверь держит Мекая в своих мощных челюстях, сжимает зубы и мотает головой, будто укусив лимон. Затем он швыряет безжизненное тело Мекая на другой край арены. Несколько раз перевернувшись в воздухе, оно падает в двадцати футах от нас.

Хадсон пытается удержать Джексона, когда тот хочет броситься к телам троих своих лучших друзей. Он обезумел от боли и кричит, царапается и вырывается из хватки Хадсона изо всех сил.

– Пусти меня! – кричит он, и в его голосе звучит ужас. – Пусти!

Он пытается вырваться, чтобы броситься к Мекаю, чтобы добраться до Ордена. Вернее, до того, что осталось от него.

Но Хадсон продолжает удерживать его и со страданием в голосе отвечает:

– Прости, но я не могу. Я не хочу снова потерять тебя.

Поняв, что Хадсон не отпустит его, Джексон кричит, пока его вопли не превращаются в судорожные рыдания, пока ноги не перестают его держать и он не валится на колени, прижав кулаки к глазам, раскачиваясь вперед-назад и стоная так, будто у него снова разрывается душа. Хадсон обнимает его, прижимает к себе, словно больше ни за что не позволит своему брату покинуть его.

Я вытираю слезы, текущие по моему лицу, глядя на безжизненные тела Байрона, Рафаэля и Мекая. На Джексона я стараюсь не смотреть.

Я не знаю, смогу ли сделать это, смогу ли бороться дальше. Боль от потери друзей почти невыносима – и сегодня я потеряю и других. Как можно продолжать сражаться перед лицом неминуемой смерти? Как можно длить эту муку?

Каждая минута до того, как этот зверь убьет меня, это еще одна минута скорби по тем, кого я люблю. Я снова нахожу глазами Байрона, Рафаэля и Мекая и смотрю, не в силах отвести взгляд. Я уже почти не вижу их, мои глаза затуманены слезами, но я не могу не смотреть на их тела, их изуродованные окровавленные тела. Они все были отличными парнями. Лучшими. И не заслуживали такой смерти. О боже, это чересчур. Байрон, Рафаэль, Мекай…

Но, когда мой взгляд скользит по телу Мекая, что-то привлекает мое внимание. Его рука. Она что, шевелится? Я подавляю рыдания, неистово тру глаза, чтобы видеть яснее, затаиваю дыхание и всматриваюсь. И… да, вот оно. Его рука шевельнулась.

Я бегу к нему со всех ног, с трудом переворачиваю его тяжелое тело. Его ресницы дрожат, глаза открываются, и у меня перехватывает дух. Джексон и Хадсон уже рядом, и Джексон обнимает его.

Мекай стонет.

– Полегче, полегче. Какой-то говнюк только что укусил меня.

Джексон смеется, но его смех больше похож на рыдание, и он не разжимает объятий.

Одной рукой я касаюсь Мекая, затем, посмотрев на Джексона и дождавшись его ответного кивка, кладу вторую руку на него. И, закрыв глаза, я выкачиваю из него столько энергии, сколько могу, и вливаю ее в Мекая. Я стараюсь не забрать слишком много силы, но заполняю тату на моей руке, затем отпускаю Джексона и продолжаю направлять целительную энергию в Мекая.

При этом я смутно слышу, как Реми и Колдер перекрикиваются на другой стороне арены, стараясь вместе с Флинтом и Иден отвлечь зверя, затем кто-то вопит и слышится глухой стук, но я не обращаю на это внимания. Я не могу. Ведь мне надо полностью сосредоточиться на Мекае.

Проходит минута, и его напряженные мышцы расслабляются, нога, только что согнутая под неестественным углом, выпрямляется, раны на руках зарастают. Сделав все, что могла, я вздыхаю, и Джексон помогает ему встать на ноги.

Я берусь за низ его рубашки, взглядом прошу у него разрешения задрать ее, он кивает, я поднимаю ткань выше его груди – и ахаю. Нет, не из-за следов от зубов зверя. Я влила достаточно целительной энергии, чтобы эти раны перестали кровоточить и закрылись. Вид у них по-прежнему устрашающий, но они не угрожают его жизни. Паника охватывает меня не из-за них, а из-за следа другого укуса, намного меньшего – пожалуй, размером с жука. От него под кожей расходится сеть темных прожилок, похожая на паутину.

Неудивительно, что зверь выплюнул его. Мекая укусил один из тех жуков и впрыснул в него какую-то отраву.

Я прикладываю к месту укуса руку, пытаюсь залечить его, но сколько бы магической силы я в него ни вливала, эффект нулевой. Я встречаюсь взглядом с Джексоном, и он просто говорит:

– Потом. Мы разберемся с этим потом.

И он прав. Рядом с нами по-прежнему находится этот зверь, и он хочет, чтобы мы исчезли из его клетки.

И тут, словно по сигналу, зверь поднимает окровавленную морду и скребет когтями пол, переключив все свое внимание на Реми и Колдер, которые остановились в нескольких футах от него. Он бежит на них с жаждой крови в своих белесых глазах.

– О боже! – кричит Мэйси, и по лицу ее текут слезы. – Боже. Что же нам делать, Грейс? Что нам делать?

– Не знаю, – отвечаю я, не в силах думать из-за овладевшего мной ужаса. Мой мозг не способен мыслить, в нем остался только страх – страх, что Джексон и Хадсон привлекут к себе внимание зверя, пока будут отводить хромающего Мекая к противоположному краю арены.

Я не могу этого допустить. Я не могу потерять кого-то еще – не могу, не могу, не могу.

Я смотрю на это существо. Оно расхаживает перед телами членов Ордена, с его носа капает кровь, глаза остекленели от ярости. Я знаю, что оно делает – пытается бросить нам вызов – мол, только попробуйте подойти, попробуйте отобрать у меня мою добычу. Меня чуть не выворачивает, когда до меня доходит, что оно не просто планирует убить нас. Оно планирует сожрать наши тела.

Я поверить не могу, что думала, будто это существо похоже на Алистера. Я поверить не могу, что испытывала сочувствие к нему.

Это чудовище, самое настоящее чудовище. Оно создано, чтобы убивать, и наслаждается этим. Как я вообще могла ему сострадать?

Реми, Колдер, Дауд, Флинт и Иден окружают его. Они стоят от него достаточно далеко, чтобы оно не могло достать их сразу, но все же слишком близко, так что мне это не нравится. Если оно бросится к ним, то спастись от него смогут только драконы.

Я поворачиваюсь к Мэйси. Мы обе все еще плачем, но я стараюсь вытереть слезы. Сейчас у меня нет на них времени. Ни у кого из нас его нет. Мы должны найти выход до того, как этот зверь прикончит нас всех.

– Так в чем там состояла эта твоя идея насчет порталов?

Глава 147. Оторванное крыло

Она объясняет мне свою мысль, используя в качестве примера турнир Лударес. Я не знаю, сработает ли это, но в создавшейся ситуации план, который в принципе может сработать, все-таки лучше, чем вообще никакого.

Я подзываю Реми, и они с Мэйси начинают обсуждать создание порталов, пока мы сообщаем детали плана остальным, при этом не переставая уворачиваться от зверя, которого мы, похоже, совсем вывели из себя.

– Это гениально, – говорит Дауд, и я поднимаю его и проношу мимо пасти этой твари, пока Колдер подбирается к ней сзади, чтобы отвлечь ее.

Чудовище рычит, бросается на мантикору, а Иден тем временем пикирует на него и лягает его в зад. Оно пытается зубами схватить драконшу за хвост, но, когда Иден хочет, она может быть чертовски проворной. Она моментально улетает прочь, а Колдер своим скорпионьим хвостом жалит чудовище в ногу и тут же бросается бежать.

Оно издает рев, полный злобы и боли, и мчится за ней, но теперь оно хромает на заднюю ногу, и, хотя у него, надо думать, уйдет всего несколько минут, чтобы избавиться от скорпионьего яда, я все-таки рассчитываю успеть воспользоваться его временной хромотой.

Следуя нашему плану, Флинт пикирует на него и лягает его прямо в распухший окровавленный нос, затем улетает, пока оно истошно вопит.

И тут Хадсон подбегает к нему, запрыгивает на его спину, хватает каждой рукой по костяному шипу на его хребте и отламывает их. А затем убегает.

Теперь зверь вконец обезумел от ярости. Его глаза закатываются, на пасти выступает пена – он полон отчаянной решимости добраться хотя бы до одного из нас. Но именно этого я и хочу, чтобы он бросился на нас наобум. Он слишком хитер, слишком кровожаден, и, если мы дадим ему время подумать, наш план не сработает, и мы погибнем. А затем Сайрус уничтожит всех, кого мы когда-либо любили.

Мэйси подбегает ко мне, шепчет:

– Мы готовы, – и я киваю. Затем взлетаю и начинаю кружить вокруг зверя, с каждым разом подлетая к нему все ближе, но оставаясь вне досягаемости его челюстей.

Он пытается схватить меня, стащить вниз, но я продолжаю кружить, подлетая все ближе, надеясь…

– Ты слишком близко! – ворчит Хадсон, перенесшись ко мне.

– Кто бы говорил, – отзываюсь я и, подлетев к зверю совсем близко, пикирую и бью его кулаком, метя под глаз.

Он рычит, и его острые зубы едва не отхватывают мой кулак. И вот теперь, когда все его внимание и ярость направлены на меня, я поворачиваюсь и лечу к одному из порталов, которые создала Мэйси. Зверь следует за мной, как я и хотела, и я ныряю в портал, надеясь, что он достаточно зол бездумно последовать за мной. Но он этого не делает, а разворачивается и, стуча когтями, бежит за Хадсоном, который тоже ныряет в портал.

У меня перехватывает дыхание, пока он находится внутри, но Реми что-то подправляет, взмахнув рукой, и Хадсон выходит в двадцати ярдах от входа в портал. В дело вступает Мэйси, она истошно вопит, чтобы привлечь внимание зверя, он разворачивается на сто восемьдесят градусов и мчится за ней. Она тоже ныряет в портал, но зверь не следует и за ней.

Не знаю, потому ли это, что ему хватило хитрости разгадать наш план, или потому, что ему не понравилось в портале, в который он попал раньше. В любом случае это жесть, потому что, если мы не загоним его в один из этих порталов, план Мэйси не сработает. А нам необходимо, чтобы он сработал.

Это, скорее всего, наш последний шанс.

На этот раз на чудовище нападает Флинт и бьет его кулаками и ногами, пытаясь заставить его последовать за собой. Но вместо того, чтобы погнаться за ним, чудовище машет хвостом, и один из его острых шипов поражает Флинта в предплечье.

Из раны хлещет кровь, но Флинт не кричит – думаю, потому, что трудно смотреть на этот хвост и не думать о том, что произошло с Байроном. По сравнению с этим раны на руке Флинта и на моей ноге – это сущий пустяк.

Флинт зажимает свою рану другой когтистой рукой и летит прочь.

Я ожидаю, что зверь повернется и попытается броситься на кого-то еще, но его, похоже, привлекает кровавый след Флинта. Он идет по этому следу, слизывая каждую каплю, и к моему горлу подступает тошнота.

Он преследует раненого Флинта, и я пикирую прямо перед ним, чтобы снова привлечь его внимание. Но оказываюсь слишком близко. Он пытается достать меня хвостом, и я едва успеваю увернуться, чтобы меня не достал шип. Но кончик одного из этих шипов все же задевает мой живот, и я сразу же превращаюсь в человека и вздыхаю с облегчением, обнаружив, что мои кишки не вывалились наружу, хотя у меня и течет кровь. Ничего, с этим можно жить.

И, поскольку этому существу, похоже, нравится кровь, я решаю использовать ее, чтобы заманить его туда, куда нам нужно. Прижав руку к животу и измазав ее кровью, я поднимаю ладонь, чтобы зверь почуял запах.

Он издает гортанный рык, прыгает – и я бросаюсь бежать.

Видимо, это сработало, потому что я чувствую, как он дышит мне в затылок, пока я мчусь к ближайшему порталу. Мэйси кричит мне, чтобы я бежала быстрее, и по лицу Хадсона видно, что ему требуется все его самообладание, чтобы не вмешиваться и наблюдать, как я делаю это. Обычно он не мешает мне решать проблемы, но в ситуации, когда за мной гонится десятитонное чудовище – с острыми зубами, когтями и шипами, его желание защитиь меня вполне объяснимо. Я тоже хотела броситься на его защиту, когда оно гналось за ним.

Но до портала остается всего несколько футов, и мне необходимо, чтобы оно последовало за мной туда. Поэтому я напрягаю все силы и прибавляю скорость.

И вот портал уже прямо передо мной, я ныряю в него, горячо молясь, чтобы зверь последовал за мной.

Должно быть, кровь делает свое дело, потому что он тут же ныряет в портал вслед за мной.

– Давай, Реми, – шепчу я. – Не подведи меня.

Я считаю про себя: один, два, три.

Этот портал должен быть очень быстрым.

Но оказывается, он все-таки недостаточно быстрый. Зверь бросается на меня, впивается зубами в мое крыло, и я истошно ору. Мое плечо горит, и я едва не теряю сознание от боли. А затем вылетаю из портала и камнем падаю вниз.

Идея Мэйси, подсказанная ей играми Лударес, состояла в том, чтобы сделать выход из портала под самым куполом, на высоте в сто футов.

Я пытаюсь лететь, пытаюсь расправить крылья, но из этого ничего не выходит – вместо того, чтобы лететь, я падаю вниз, и зверь падает рядом со мной.

И тут меня осеняет. В портале он не просто укусил меня за крыло – он оторвал его.

Глава 148. Не время убивать

У меня есть около трех секунд, чтобы придумать, что делать – ведь пол приближается очень быстро, – но я могу думать только об ужасающей боли в плече и спине. Хадсон переносится прямо ко мне, и на лице его написан ужас.

Краем глаза я вижу Иден – в своем драконьем обличье она тоже мчится ко мне. «Интересно, – думаю я как будто сквозь туман, – если на меня приземлится этот зверь, боль в моем плече прекратится? Это было бы неплохо».

Первым до меня добирается Хадсон, подпрыгнув на двадцать футов в воздух и подхватив меня.

Мы приземляемся на каменный пол, и я с ужасом смотрю, как зверь – все еще держа в зубах мое изгрызенное крыло – с жутким тупым стуком падает рядом.

Мои друзья бегут к нему со всех сторон и окружают его. Колдер, Реми и Иден держат в руках колья из его шипов, которые отломил Хадсон, но зверь не встает.

– Он мертв? – спрашиваю я, когда Хадсон переворачивает меня, чтобы посмотреть на мою спину.

– Грейс, – говорит он, и видно, что он потрясен. – Грейс, твое крыло…

– Я знаю, – перебиваю его я, потому что не хочу слышать, как он это скажет. Не знаю почему. Возможно, потому, что, если он это скажет, это станет реальным.

– О боже, Грейс. – Внезапно со мной рядом оказывается Мэйси, она срывает с себя толстовку и прижимает ее к моей спине. – Что же нам теперь делать?

Не знаю, кому она задает этот вопрос: мне, Хадсону или вселенной, – но я понятия не имею, что ей сказать. Однако знаю – на разговоры нет времени, пока зверь жив.

Я сжимаю ее руку и шепчу:

– Я в порядке. – И встаю на ноги.

Хадсон здесь, рядом.

– Грейс, перестань. Тебе нужно отдохнуть…

– Что мне действительно нужно, так это довести дело до конца, – отвечаю я. Но делаю только пару шагов, после чего мои колени подгибаются, и я падаю на пол.

Черт возьми. Я сжимаю руку в кулак и бью им в землю, потому что меня охватывает чувство бессилия и досады. Поверить не могу, что это происходит. Особенно теперь, когда все остальное пошло наперекосяк.

Меня затапливает паника, она превращает мои легкие в огонь, а кровь в лед. Я хочу ее подавить – я должна ее подавить, – но это так тяжело. Сейчас я могу думать только об одном – обо всем плохом, что произошло.

Да, мы близки к тому, чтобы одержать в этих Испытаниях победу, добыть эликсир и найти способ свергнуть Сайруса. Но на пути к этому итогу мы столько всего потеряли. Почти все члены Ордена погибли. Джексон раздавлен, опустошен. А мы, остальные, пережили кошмары, которые будут преследовать нас до конца наших дней.

К тому же теперь у меня нет одного крыла. Как я могу быть королевой горгулий без крыла – не имея возможности летать? Как я смогу сразиться с Сайрусом? Более того, как я могу просить моих друзей пойти в бой и рискнуть всем, если сама я теперь не в силах сражаться рядом с ними? Сражаться так, как должна.

Однако выбора у меня нет. Мы зашли слишком далеко, сожгли слишком много мостов и слишком многое потеряли. Мы должны довести это до конца, и я каким-то образом должна придумать, как это сделать – пусть даже я теперь всего лишь половина горгульи.

Эта мысль вызывает у меня адскую душевную боль, но я подавляю ее и засовываю в свою мысленную папку с дерьмом, которое я не могу разгребать сейчас, чтобы сосредоточиться на том, которое мне по силам.

Я не смогу пережить еще одну смерть на этой арене, а значит, нам надо убраться отсюда. Но для этого мы должны покончить с этим. Прямо здесь, прямо сейчас.

– Грейс. – Хадсон опускается на колени рядом со мной. – Просто отдохни. Мы справимся с этим.

Я знаю, что он прав, знаю, что мои друзья могут сделать это, что они доведут дело до конца. Но это было бы слишком легко, и, глядя на зверя, лежащего на земле, я понимаю, что не могу этого сделать. Только не после всего того, что произошло и что мы выстрадали.

– Я в порядке, – повторяю я, и на сей раз мои слова звучат увереннее. Это не так. Я далеко не в порядке. Но я могу это сделать. Я должна.

Я иду к зверю, его странные белесые глаза закатываются, он продолжает лежать на земле, здорово разбившийся при падении, но все еще живой. И мне становится не по себе, когда я думаю о том, что случится дальше, о том, что я должна сделать. Это нелепо, учитывая все то, что он здесь натворил, но мне все равно неуютно.

И думаю, это хорошо, ведь мысль о том, чтобы забрать чужую жизнь, даже такую страшную, должна вызывать ужас. Должна вызывать боль. Именно поэтому Хадсон так мучается, именно поэтому он корит себя всякий раз, когда ему приходится использовать свою силу. Потому что жизнь, чья бы она ни была, – это драгоценный дар. И я не хочу этого забывать.

– Что нам делать теперь? – спрашивает Мэйси, подойдя ко мне. В ее голосе звучат слезы, что наводит меня на мысль о том, что она чувствует себя так же, как и я.

– Думаю, мы должны прикончить его, – говорит Колдер. – Иначе мы не выиграем этот раунд. А если мы не выиграем этот раунд…

Она замолкает, но я знаю, что она хочет сказать.

Если мы не выиграем этот раунд, то выходит, все было зря.

Если мы не выиграем этот раунд, то Байрон и Рафаэль погибли напрасно.

Если мы не выиграем этот раунд, то не выберемся отсюда живыми. Эта арена заберет наши жизни.

Зверь пытается подняться, но это ему не под силу, и он валится на пол и просто лежит, ожидая, когда мы сделаем с ним то, что он сам сделал с двумя людьми, которых мы любим.

Ожидая, когда мы убьем его, чтобы спастись самим.

– Давайте покончим с этим, – говорит наконец Хадсон, хватая один из шипов, которые он отломил.

Я вижу, что ему это тоже дается тяжело – убить еще одно живое существо, даже если на сей раз ему не надо использовать для этого свой дар.

Я не могу позволить ему сделать это. Просто не могу. Он уже принес столько жертв ради нас – ради меня, – что я не могу допустить, чтобы он принес еще и эту.

И я встаю между ним и зверем и медленно, осторожно беру шип из его руки. Мое плечо болит после потери крыла, но я все еще достаточно крепка.

– Я справлюсь с этим, – говорю я, и он смотрит на меня серьезно и печально.

– Нет, Грейс…

– Я справлюсь с этим, – повторяю я, и, хотя все внутри меня дрожит, я опять поворачиваюсь к зверю.

Он смотрит на меня, один его молочно-белый глаз следит за каждым моим движением, по его щеке текут слезы, слезы боли. И у меня щемит сердце.

«Ты должна это сделать, Грейс, – говорю я себе, приблизившись к нему. – Если ты этого не сделаешь, то сколько еще людей погибнет из-за Сайруса? Если ты этого не сделаешь, твои друзья погибнут, прямо здесь, на этой арене».

Выбора нет.

Но, наклонившись над ним, сжимая в руке шип, я вижу, как по его морде течет слеза. И вспоминаю, зачем мы здесь. Из-за Слез Элеоса.

Так не в этом ли дело? Может быть, это существо и есть Элеос? И мы должны причинить ему боль, чтобы собрать его слезы? У меня перехватывает дыхание. Неужели они действительно хотят, чтобы мы измучили этого зверя, чтобы забрать его слезы и тем самым положить конец мукам других?

Не может быть, чтобы это оказалось правдой. Не может быть.

А если это так, то я не хочу в этом участвовать.

По его щеке течет еще она слеза, когда я подхожу близко, его глаза округляются от страха, он начинает часто дышать, издает тихий стон, а у меня вырывается всхлип.

Что сделало это существо, чтобы заслужить такое? Если бы оно было волком и я забралась в его логово, разве этот волк не набросился бы на меня, защищая свой дом? И, свалив его на землю и почти убив, разве стала бы я упиваться его бессилием?

Я падаю перед ним на колени, и Хадсон предостерегает:

– Грейс, осторожнее. Он все еще может укусить тебя.

Но Хадсон не видит того, что вижу я в глазах этого зверя. Он понимает, что проиграл.

Я смотрю и вижу его. По-настоящему вижу его – безобразного, страшного, гадкого, кровожадного зверя. И понимаю, что это не его вина.

Не его вина, что он выглядит именно так.

Не его вина, что он только и умеет, что калечить и убивать.

Не его вина, что он тысячи лет был заперт на этой арене, пытаясь выжить, – ведь всякий, кто входит сюда, хочет убить его. Он этого не просил.

Все это не его вина.

Но если я убью его сейчас, когда он, совершенно беспомощный, лежит передо мной, это будет моя вина.

Это будет грех, с которым я не смогу жить.

Милосердие никогда не бывает напрасным, и, если люди, которые руководят этими Испытаниями, этого не понимают, то нам все равно не выйти отсюда.

Шип со стуком падает на пол из моих рук.

– Мы не можем убить его, – шепчу я и, повернувшись к моим друзьям, понимаю, что они пришли к тому же выводу.

Даже Колдер, считающая, что потроха вкусны, не может осудить этого зверя просто потому, что он делает то, ради чего его растили.

Даже Джексон, который потерял так много на этой арене, не может забрать жизнь, которую необязательно забирать.

Проходит всего секунда, и Иден и Реми тоже роняют свои шипы.

– Ему больно, – говорит Колдер.

– Знаю. Все нормально, – шепчу я зверю, гладя его шею. С этой стороны он выглядит таким же безобразным, как и со всех других, но, если ты красив, это еще не делает тебя достойным. Достаточно посмотреть на Сайруса и Далилу.

Он дрожит под моей рукой, но я продолжаю шептать утешения, закрыв глаза, и направляю в него целительную энергию земли.

Но из этого ничего не выходит.

Как и вся магия, которую мы пытались использовать против него, это не работает.

Эта мысль ошеломляет и страшно огорчает меня. Я не могу оставить его, когда он испытывает такую боль. Я просто не могу. Ни одно животное не должно так страдать.

– Прости, – говорю я ему и отстраняюсь, чтобы лучше рассмотреть его.

И тут меня осеняет – надетая на него сбруя ужасно похожа на тот пояс, который был на Тэсс оба раза, когда мы видели ее. Возможно, это совпадение, или же…

Я наклоняюсь и осторожно подбираю один из шипов, которые мы бросили всего пару минут назад.

– Грейс… – В голосе Мэйси слышится ужас.

– Ничего, все нормально, – говорю я зверю, который дрожит еще сильнее. – Я позабочусь о тебе.

Наклонившись, я использую шип, чтобы срезать с него сбрую.

Мэйси вскрикивает, затем делает долгий вдох.

– Это не то, чего я ожидала.

Наше время на исходе, я это чувствую и потому ничего не говорю. Вместо этого я опять кладу ладонь на шею зверя и снова пытаюсь исцелить его с помощью магии земли, но это происходит медленно. Слишком медленно.

Он умрет до того, как у меня получится его исцелить, и я вскрикиваю, положив вторую руку на пол из камней и земли, но этого не хватит. Я не могу впитывать в себя магию земли достаточно быстро…

Татуировка на моей руке начинает наполняться магической силой и светиться. Я чувствую прилив этой силы, она вливается в мое тело, и я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, откуда она взялась.

И тут я вижу откуда. От моих друзей.

Каждый из них положил одну руку на своего соседа. Мекай, Дауд, Флинт, Джексон, Иден, Колдер, Реми и Мэйси. Моя кузина держит за руку Хадсона, а он касается моего плеча, которое уже онемело от боли. Все они предлагают мне свою магическую силу, чтобы спасти это существо.

И я еще никогда так не восхищалась этими людьми, которых мне посчастливилось узнать. Они моя новообретенная семья.

На сей раз, повернувшись к этому бедному животному, я беру из себя и направляю в него столько целительной энергии, сколько могу.

Все его тело начинает трястись, когда энергия накрывает его, сращивая сломанные кости и исцеляя поврежденные органы.

Закончив исцеление и почувствовав, что у него больше ничего не сломано и не повреждено, я делаю несколько шагов назад. И мои друзья тоже.

И мы ждем, не зная, спасет нас наше милосердие или, наоборот, станет нашим концом.

Глава 149. Слезы, слезы, много слез

Поначалу ничего не происходит.

Не двигаются стены.

На арене не зажигается свет.

Зверь не встает на ноги.

Ничего.

Мы не выиграли этот раунд, так что, думаю, мы не получим эликсир. Однако мы не погибли. Что же это значит?

Мы заперты здесь навсегда?

Зверь опять попытается нас убить?

Или нас убьет что-то другое?

Что?

Это неведение хуже всего, и меня терзает мучительная тревога.

– Разве чаша не должна появиться вновь? – спрашивает Иден.

– Мы же не довели дело до конца, – говорю ей я.

– Я знаю, но… – вступает в разговор Мэйси. – Мы что, сделали все это напрасно? Рафаэль и Байрон погибли напрасно?

Я хочу сказать ей, что нет, не напрасно, но не могу. Во всяком случае до тех пор, пока мы не поймем, что случится дальше.

На лице Иден отражается потрясение – черт возьми, мы все потрясены, – но она все равно подходит к моей кузине и обнимает ее.

– Может, нам стоит попытаться выбраться отсюда? – спрашивает Флинт. Он стоит рядом с Джексоном, и у него еще никогда на моей памяти не было такого неуверенного вида. Как будто он не знает, что делать с этим молчаливым осунувшимся человеком, что стоит рядом с ним.

И это понятно. Я видела Джексона в депрессии, молчаливым и одиноким. Но я никогда не видела его таким, как сейчас. Таким безутешным, таким опустошенным, таким потерянным. Это напоминает мне мой первый день в Кэтмире, и мне хочется обнять его и сказать, что все образуется.

Я смотрю на Хадсона и вижу, что он чувствует то же, что и я. Он стоит с другой стороны от Джексона, обвив рукой его плечи, и я понимаю, что только благодаря ему Джексон держится на ногах.

Я снова радуюсь тому, что, несмотря ни на что, они мало-помалу находят путь друг к другу.

Внезапно стены начинают вращаться, и я едва не падаю, но все же ухитряюсь удержаться на ногах. Опять появляется постамент с чашей, но мы все видим, что она по-прежнему пуста. Затем выход с арены открывается, и я вздыхаю с облегчением. Пусть мы и не получили то, за чем явились сюда, но нам хотя бы разрешат уйти.

Толпа на трибунах неистовствует. Они явно не ожидали, что кто-то из нас сможет выйти отсюда живым. С другой стороны, я и сама не уверена, что я этого ожидала.

Я думаю о Рафаэле и Байроне и о том, что теперь нам придется уйти отсюда с их телами. За моей спиной Джексон издает стон, и я понимаю, что сейчас он тоже ощущает наш провал.

Но прежде чем я успеваю сказать ему что-нибудь, дверь на арену распахивается, и в нее вбегает Тэсс.

Она сама на себя не похожа – макияж смазан, волосы растрепались, по лицу текут слезы. Я напрягаюсь, готовясь к нападению – ведь мы не одержали победу в Испытаниях, – но она нас, кажется, даже не замечает.

Вместо этого она подбегает прямо к зверю и обнимает его за шею.

– Мое дитя! Мое милое дитя! – Она рыдает, уткнувшись лицом в его просвечивающую кожу, и я чувствую себя ужасно. Она любила это животное, а я чуть было не убила его.

Тэсс продолжает обнимать его, и зверь начинает трястись. Все его тело сотрясает такая дрожь, что дрожит и пол арены. А затем он начинает уменьшаться в размерах.

Его когти втягиваются в лапы, затем лапы тоже начинают уменьшаться. Его огромный нос сжимается, уши почти исчезают. Его кожа перестает быть прозрачной и розовеет, тело продолжает усыхать.

Оно усыхает и усыхает – и вот уже никакого зверя нет. Есть маленький мальчик пяти или шести лет с густыми черными волосами и большими фиалковыми глазами. И Тэсс покрывает его лицо поцелуями.

Я ахаю, и у меня все обрывается внутри. Нет, мы едва не убили не зверя. Мы едва не убили ребенка.

– О боже, – шепчет Мэйси, и в голосе ее звучит ужас. Я и сама страдаю от чувства вины.

Тэсс поднимает мальчика и прижимает его к себе.

– Ты снова со мной! – восклицает она, кружа его. – Боже, Элвин, наконец-то ты снова со мной!

– Мама! – кричит он и обнимает ее также крепко.

Тэсс утыкается лицом в его шею и вдыхает его запах, пока мы смотрим на них. И, когда я уже решаю, что нам пора уходить, она поворачивается и смотрит на меня с широкой улыбкой на лице. На ее щеках все еще блестят слезы, но в ней чувствуется умиротворенность, которой прежде не было. Она прямо-таки светится.

– Спасибо вам, – говорит она, глядя каждому из нас в глаза. – Спасибо вам, что вернули мне мое дитя. Я ждала его полторы тысячи лет.

Полторы тысячи лет? Вряд ли я когда-нибудь привыкну к продолжительности жизни сверхъестественных существ. Так странно слышать, когда кто-то говорит о том, что он прожил больше ста лет.

– Спасибо, Грейс, – произносит Тэсс и подходит ко мне, держа мальчика на бедре. – Ты спасла моего сына, и я никогда не смогу вернуть тебе этот долг.

Я слышу радость в ее голосе, вижу счастье на лице Элвина, и меня опять захлестывает чувство вины. Я чуть было не убила этого ребенка, и я бы никогда об этом не узнала. Это ужасная мысль и еще более ужасное чувство.

– Ничего, – говорит Тэсс, и до меня доходит, что я сказала это вслух. – Ты все равно не смогла бы убить его. Если бы ты вонзила в него тот шип, то только активировала бы его бессмертие и восстановила его силу. Но поскольку ты проявила милосердие, ты и твои друзья смогли сделать то, что прежде не удавалось никому. Вы победили в Испытаниях и заслужили Слезы Элеоса.

Она снова смотрит на мальчика в своих объятиях.

– И вы избавили моего сына от проклятия, которое тяготело над ним полторы тысячи лет, тяготело из-за меня.

– Из-за вас? – шепчу я.

– Когда-то я убила сына бога. И поскольку я не проявила к его сыну милосердия, мой сын был обречен на жизнь в обличье самого жуткого зверя, который когда-либо существовал на свете, приговоренный к тому, чтобы драться, убивать и страдать снова и снова. Он мог освободиться от этого проклятия, только если бы кто-то подумал не только о себе, как сделала я сама, и увидел скрытые под его зверским обличьем боль и страх. Ты сделала это, Грейс, и теперь мы с ним оба свободны. Спасибо, спасибо, тысячу раз спасибо. – Тэсс кивком показывает на чашу на постаменте. – И, как и было обещано, вот ваша награда. Используйте ее с умом.

– Что… – начинает Дауд, но затем замолкает, заглянув в чашу. – Здесь какая-то сиреневая жидкость.

– Но как же это произошло? – шепчет Мэйси.

Тэсс улыбается мягкой улыбкой.

– Каждая слеза, которую Грейс пролила, проявив милосердие к моему сыну, забирала у него бессмертие и помещала его в эту чашу, что позволило моему мальчику наконец избавиться от своего звериного обличья и вернуться ко мне.

– Но это же были просто слезы, – говорю я, не понимая, как мой плач мог претвориться в волшебный эликсир, который спасет Армию горгулий.

– Грейс, – отвечает она, – ты думаешь, что слезы слабы. Но сострадание к другому существу, к твоему врагу – это и есть настоящая сила. – Она сжимает мое предплечье. Затем подмигивает. – Разумеется, это не значит, что вам не следует преподать Сайрусу урок, который он вполне заслужил.

Тэсс опять смотрит на своего сына. Он заснул в ее объятиях, привалившись головой к ее плечу. Они хорошо смотрятся вместе, и я невольно думаю о собственной матери. Я бы сделала все, чтобы иметь возможность обнять ее хотя бы раз.

Поскольку мне не хочется зацикливаться на этой боли, я снова сосредотачиваю внимание на Тэсс и Элвине.

– И что вы будете делать? – спрашиваю я. – Раз вы теперь свободны?

Тэсс улыбается.

– Я оставлю магазин ирисок и вместе с сыном отправлюсь в кругосветное путешествие. Он так долго был заперт на этой арене, я хочу, чтобы он узнал, что мир велик и прекрасен. Грейс, я поставила на тебя все, что у меня было, и ты меня не подвела. Так что спасибо тебе и за это.

Я потрясена.

– Погодите. Вы поставили на меня? Вы же говорили, что у нас нет ни шанса.

– Когда вы явились сюда в первый раз, так и было. Но люди меняются, и ты определенно изменилась. Ты очень выросла с того момента, когда я впервые увидела тебя, и тебе предстоит вырасти еще. Но разве не для этого нам дана жизнь?

Она снова опускает взгляд на своего сына.

– Это и есть тот дар, который я хочу преподнести Элвину.

Она пожимает мне руку.

– Прощай, Грейс. Нам надо успеть на самолет, но в предстоящей битве я желаю тебе и твоим друзьям силы, мудрости и милосердия. Да пребудут с вами боги.

Ее телефон дзинькает, и она улыбается.

– Мне пора. Желаю тебе хорошей жизни – и держись подальше от ирисок. От них гниют не только зубы.

С этими словами она встряхивает своими длинными черными волосами и выносит своего сына с арены.

– Вот он, – взволнованно говорит Мэйси, взяв чашу и поднеся ее мне. – Это эликсир. У нас получилось. Теперь ты можешь спасти Армию горгулий.

У меня падает сердце, и я поворачиваюсь к Хадсону. Он по-прежнему поддерживает Джексона, но смотрит прямо на меня и кивает, как бы говоря: «Ты справишься».

Я не знаю, прав ли он. Самой мне не кажется, что я справлюсь. Совсем не кажется.

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, что меня гложет тревога. Она давит на мою грудь, из-за нее у меня потеют ладони, а тело бьет дрожь. Потому что до сих пор я не позволяла себе думать о том, что буду делать, если мы победим.

Но сейчас у нас нет времени психовать. Совсем нет.

Мне надо выпить эту жидкость, ради которой мы так упорно сражались, ради которой мы столько потеряли. А затем я должна буду взяться за эту чертову зеленую нить и заставить ее работать. От меня зависит слишком многое, и я не могу потерпеть неудачу.

Только не в этот раз.

Я пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце, напоминая себе, что сейчас нет нужды задействовать силу полубожества. Мне нужно только сделать так, чтобы нити горгулий обволок этот эликсир. Я могу это сделать. Разве нет?

Хадсон, похоже, хочет подойти ко мне, но я качаю головой. Ему сейчас надо заботиться о Джексоне. Я могу это сделать.

И я беру чашу и гляжу на сиреневую жидкость на дне. Я молюсь о том, чтобы, выпив ее, я не превратилась в зверя с просвечивающей кожей, шипами, когтями и жаждой крови.

Да, я знаю, по словам Хадсона, он сопряжен со мной навсегда, но я не уверена, что он готов мириться с риском насадить себя на шип всякий раз, когда будет касаться меня.

Я слишком медлю. Чем дольше я буду стоять и смотреть на эту чашу, тем больше найду причин для того, чтобы не пить. И эта мысль больше, чем что-либо другое, заставляет меня поднести чашу к губам и выпить эликсир одним большим глотком.

Выпив его, я опускаю чашу и ожидаю, что почувствую… хоть что-то. Жар, холод, электрический разряд, боль – что-нибудь.

Но я ничего не ощущаю. Это почти то же, что пить воду, только это питье немного солонее. Пить его оказалось так же легко, как дышать воздухом, но на меня вдруг обрушивается паническая атака.

Видимо, моя тревога отражается на моем лице, потому что Хадсон вдруг спрашивает:

– Ты в порядке?

Я замечаю, что все пристально смотрят на меня. Даже Джексон. Думаю, они тоже пытаются понять, что случится теперь. А может быть, они просто хотят убедиться, что со мной все в порядке.

Я улыбаюсь и киваю, борясь с желанием помахать рукой в знак того, что я в порядке, ведь тогда они поняли бы, как я психую.

Но мой страх ничему не поможет и точно никого не спасет. А спасти нам надо многих.

К тому же я королева горгулий и внучка Богини хаоса. И мне пора начать действовать соответственно.

Глава 150. Трудности обучения

После того, как Тэсс и Элвин уходят, нам не остается ничего, кроме как последовать их примеру.

– Нам надо забрать Байрона и Рафаэля, – тихо говорю я Хадсону.

Но он только показывает кивком на Джексона, который стоит над своими павшими друзьями.

– Дай ему минуту, – отвечает он.

Смерти Байрона и Рафаэля сломали нас всех, но горе Джексона ранит нас еще больше. Я хочу подойти к нему, хочу сказать, что все образуется. Но едва я успеваю сделать шаг, как к Джексону подходит Флинт и кладет руку ему на плечо.

Сначала Джексон напрягается, но затем словно съеживается. Флинт обнимает его за плечи и крепко прижимает к себе.

Джексон приваливается к Флинту, и, хотя я стою недостаточно близко, чтобы слышать, что они говорят, я вижу, что это дарит Джексону утешение.

Это помогает мне перестать винить Флинта за то, что последнее время он вел себя как последний козел. Наблюдая за тем, как он наклоняется и поднимает растерзанное тело Байрона, будто это самая драгоценная вещь на свете, трудно держать на него зло.

Хадсон присоединяется к ним, подняв тело Рафаэля, чтобы дать Джексону время на то, чтобы его раны затянулись. И они втроем идут к выходу с арены, чтобы Реми мог создать портал, который перенесет погибших членов Ордена к ним домой.

Когда они уходят, я ищу эликсир внутри себя и внезапно чувствую, как он обволакивает все нити горгулий. Я собираю их вместе – тысячи и тысячи тончайших серебристых нитей.

Я думала, что мне придется использовать мою силу, чтобы донести эликсир до каждой горгульи на свете. Но этого не происходит. Сиреневый эликсир сам обволакивает все нити и медленно проникает внутрь в них.

Я немного помогаю ему, вкачивая жидкость в каждое микроскопическое отверстие, которое нахожу в этих нитях, проводя по ним ладонями снова и снова, пока эликсир не впитывается в них.

А затем я кончиками пальцев касаюсь моей зеленой нити, надеясь, что это ускорит исцеление. Я могу только надеяться, что, когда это произойдет, я смогу почувствовать, как Армия горгулий начнет оживать.

Остальные обсуждают, что нам делать дальше, пока Хадсон и Флинт укладывают тела на ложа из веток из цветов, которые сотворил Реми. Сейчас больше одиннадцати часов по времени Аляски, а затмение кровавой суперлуны начнется в полночь, так что нам нельзя терять времени. Но мы должны доставить Байрона и Рафаэля к их семьям, чтобы они могли устроить им похороны в течение ближайших двадцати четырех часов, и мы также должны решить, что нам делать с Сайрусом. Насколько я знаю, ни у кого из нас нет ответа на этот вопрос, кроме использования Армии горгулий, чтобы надрать этому ублюдку задницу раз и навсегда, но для этого нам надо найти его – и притом быстро.

Потому что никто из нас не может позволить, чтобы Сайрус победил и разрушил как мир сверхъестественных существ, так и мир обыкновенных людей. Мы должны занять жесткую позицию. Из-за этого человека я потеряла слишком многих, кого люблю, и больше я этого не допущу. Его надо остановить.

Пока мои друзья обсуждают варианты действий, я чувствую, как одна из серебряных нитей внутри меня оживает – оживает впервые. Я погружаюсь внутрь себя и шепчу:

– Эй? Ты меня слышишь?

Я знаю, что Честейн и Алистер могут говорить со всей Армией, когда хотят, но мне это никогда не удавалось. Я надеюсь, что это изменится, ведь теперь они избавились от яда и больше не заморожены во времени, как было на протяжении тысячи лет.

Во мне начинает светиться другая нить, затем еще одна, и еще. И вскоре светятся уже все нити – тысячи нитей озаряют меня изнутри, дают мне надежду, настоящую надежду, что мы сможем добиться цели.

Мы сможем низвергнуть Сайруса.

– Эй? – снова зову я, гадая, почему до сих пор не услышала их голосов. – Вы здесь? Вы в порядке? Вы меня слышите?

– Они тебя не слышат, – доносится до меня громкий ясный голос Честейна, и на мгновение меня охватывает такое облегчение, что до меня не сразу доходит смысл его слов. Когда же он все-таки доходит до меня, я ощущаю смятение, которое немного омрачает мою радость.

– Почему? Я думала, раз я их королева, значит, я могу общаться со всеми горгульями…

– Если они примут тебя, – говорит он. – Но этого не будет. Я этого не допущу.

Его слова ранят меня, как стрелы, отнимают у меня хрупкую уверенность в том, что я могу быть королевой горгулий.

– Я не понимаю, – шепчу я. Части меня хочется сейчас одного – сбежать, но я пытаюсь перестать это делать. Даже перед лицом бед и напастей я стараюсь действовать честно и достойно, чтобы исправить ситуацию.

Пожалуйста, пожалуйста, пусть найдется способ это исправить.

– Я знаю, что ты меня не любишь, – говорю я Честейну. – Но разве это достаточная причина для того, чтобы настраивать против меня мой народ?

– Твой народ? – презрительно произносит он, и внезапно я не только слышу его голос. Я вижу его перед собой. – Тот самый, к которому ты явилась, чтобы лгать ему и обворовать его? Этот народ?

– Это не так. Я пыталась помочь…

– Украв кольцо, которое хранило нас? – Он вскидывает бровь. – Или решив, что мы так ужасны, что ради своего спасения позволим убить детей? Мы защитники, Грейс, и всегда ими были. А ты настолько не понимаешь, что значит быть горгульей, что тебе было невдомек, что мы захотим помочь тебе и этим детям.

Он качает головой.

– Ты слаба. Ты недисциплинированна. И всегда ищешь легких путей. Ты предпочитаешь лгать и воровать вместо того, чтобы быть честной и открыто противостоять трудностям, как должен делать правитель. Так что нет, мы не пойдем за тобой. И нет, я не позволю тебе поговорить с моей армией. Ты была готова пожертвовать нами. Поэтому теперь мы найдем другой путь, такой, который никак не связан с какой-то бутафорской королевой горгулий.

Его слова бьют меня наотмашь. Я понятия не имею, что ему сказать, понятия не имею, как защитить себя или объяснить, почему мы должны сразиться с Сайрусом.

Но прежде, чем я успеваю что-то придумать, Честейн продолжает:

– Я желаю тебе повзрослеть, Грейс. Это жесткий мир, и ему нужны все защитники-горгульи, которых он может получить. Возможно, если ты поймешь, как заглянуть в себя и узнать, кто ты на самом деле, то сможешь отыскать путь обратно к нам.

И вот его уже здесь нет – исчезли и его голос, и он сам.

Я не знаю, что делать. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как это исправить. Как я могу это знать, если, по мнению Честейна, проблема заключается во мне?

Я привела сюда моих друзей, пообещав им, что мы освободим Армию горгулий и они помогут нам победить Сайруса раз и навсегда. Зевьер погиб. Лука погиб. Байрон погиб. Рафаэль погиб. Лайам погиб. Почти весь Орден мертв – и думаю, Мекай отравлен. Флинт потерял ногу, Нури потеряла свое драконье сердце. Я потеряла крыло. А Хадсон, мой сильный Хадсон едва не потерял свою душу. И ради чего? Ради бутафорской королевы, страдающей манией величия.

Это унизительно. Это катастрофа. Потому что без Армии горгулий мы не сможем положить этому конец. Мы проиграли все битвы с Сайрусом. Мы не можем проиграть еще раз. Я не могу допустить, чтобы кто-то еще принял участие – и погиб – в войне, которую нам не выиграть.

Мои колени слабеют, и я падаю. Мэйси вскрикивает, Хадсон наклоняется ко мне.

– Грейс! – взволнованно восклицает он. – Что с тобой?

– Я потерпела поражение, – отвечаю я, и на меня обрушивается весь ужас того, что произошло. – Армия горгулий не последует за мной.

– Как это? – удивляется Иден. – Они обязаны следовать за тобой. Ты же их королева.

– Все не так. Честейн говорит… – Я запинаюсь, слишком пристыженная и расстроенная, чтобы передать моим друзьям то, что он мне сказал. Что он думает обо мне – что обо мне думают все горгульи.

Но я должна им что-то сказать. Я обязана это сделать, раз уж я втянула их в эту катастрофу.

– Он считает, что я слишком слаба, что я плохой лидер. Что я недостаточно сильная, чтобы командовать их армией.

– Этот чертов ублюдок не понимает, что говорит, – рычит Хадсон, и остальные соглашаются.

Но мне трудно им верить, ведь в моем сознании все еще звучат его слова.

– Мне кажется, он прав, – шепчу я. – Посмотрите сколько я наделала ошибок. Посмотрите, сколько людей погибло, сколько пострадало.

– Опять ты за свое, – говорит Колдер. – Опять ты мнишь, будто ты в ответе за все и за всех.

– Это я привела вас сюда…

– Вообще-то мы привели себя сюда сами, – парирует она. – Ты думаешь, только ты хочешь надавать Сайрусу по его старым вялым яйцам? К тому же мы следуем за тобой вовсе не потому, что ты лучший боец на свете. – Она цокает языком. – Еще чего.

– Хотя я не согласен с ее образным рядом и с ее настроем, – говорит Флинт, присев на корточки рядом со мной, – я согласен, что мы следуем за тобой не из-за твоих бойцовских умений. Ведь все знают, что самые лучшие бойцы – это драконы.

Реми изумленно смеется, а Иден подтверждает:

– Это точно.

– Это что, должно вселить в меня энтузиазм? – уныло спрашиваю я, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

– Я сейчас объясню, – продолжает он, качая головой. – Мы следуем за тобой не потому, что ты умеешь драться. А потому, что ты можешь заставить нас поверить, что мы способны на все. Ты раскрываешь наши лучшие качества, ты заставляешь нас хотеть стать лучше. А это куда важнее, чем уметь разрубить врага мечом.

– К тому же это не портит твой прикид, – добавляет Колдер. – Так что это вариант, беспроигрышный для всех.

– Она дело говорит, – замечает Хадсон, и видно, что ему плевать на то, что сказал Честейн. Он любит меня, верит мне и готов в любой момент последовать за мной в бой. – Так что ты скажешь, если мы уйдем с этих булыжников и сделаем то, что надо?

На меня действует тепло его слов и его вера в меня. Но это не значит, что я могу просто забыть все, что произошло.

– Ты же знаешь, если мы сделаем это, я, возможно, поведу нас всех на смерть. – При этом я не могу не смотреть на Байрона и Рафаэля.

– Но возможно, что ты, наоборот, всех нас спасешь, – говорит Реми. – Так что давайте сделаем так, чтобы их гибель не стала напрасной.

– Не твоя вина, что они погибли, – тихо замечает Мэйси. – В этом виноват Сайрус. И он должен получить по заслугам – за Луку, за Байрона, за Рафаэля, за Лайама, за Флинта, за Нури, за твоих родителей, за Зевьера, за мою мать, за тебя саму. За всех, кому он причинил зло.

Она права. Я это знаю. Как знаю, что мы должны остановить его до того, как он сможет ранить – до того, как он сможет уничтожить кого-то еще.

– Понятно, – отвечаю я, позволив Хадсону поднять меня на ноги, пока Реми открывает два портала, чтобы доставить тела Байрона и Рафаэля их родителям. – Я верю, что это правильно.

– А мы верим тебе, – отзывается Мэйси.

Но надо сказать им что-то еще.

– Мекай, – говорю я, – когда ты скажешь остальным, что тебя отравил один из этих мерзких жуков?

Сначала воцаряется молчание, затем все начинают говорить разом.

– Покажи мне, – рявкает Джексон, и все замолкают.

– Я в порядке, правда, – с улыбкой отвечает Мекай, но Джексон только поднимает бровь и пристально смотрит на него, пока Мекай не вздыхает и не задирает рубашку.

Я ахаю. Инфекция распространилась, и теперь черная паутина покрывает почти половину его живота.

– Тебе надо отправиться отсюда вместе с телами Байрона и Рафаэля, – настаивает Джексон и кликает по экрану своего телефона. – Я отправлю в дом твоих родителей лучших целителей.

Мекай кладет ладонь на руку Джексона, чтобы тот не мог набрать текст.

– Я останусь и буду сражаться вместе с моей семьей. Чувствую я себя нормально, а если это будет не так, я дам знать.

Джексон начинает спорить, но Мекай обрывает его.

– Я имею такое же право сражаться вместо моих павших братьев, как и ты сам.

Лицо Джексона искажает мука, и он делает судорожный вдох.

– Я не могу потерять и тебя.

Мекай смотрит на своего лучшего друга, и по его лицу медленно расплывается улыбка.

– Тогда давай не облажаемся. А это значит, что вам понадобится каждый боец, которого вы можете получить.

После добродушных подколок относительно того, кто Мекай, любовник или боец, Джексон и Мекай сопровождают тела Байрона и Рафаэля через портал Реми в поместье родителей Байрона. Мы ждем их в мрачном молчании, и, когда они возвращаются, у них обоих измученный вид.

Затем Реми открывает еще один портал, на сей раз в Кэтмир – туда, где все началось… туда, где находится Сайрус, – и я подхожу ко входу в него. В обычных обстоятельствах я бы пропустила вперед остальных, но сегодня я понятия не имею, что может ждать нас там. Что бы это ни было, я должна встретить это первой.

– Вы готовы? – спрашивает Хадсон.

– Нет, но все равно давайте сделаем это.

– Хороший план, – говорит Джексон, изобразив улыбку. – И вот еще что, Грейс.

– Да?

– Что происходит, когда ты сражаешься с динозавром?

– Ты это серьезно? – спрашиваю я, невольно улыбнувшись в ответ. – Это и есть то, что ты хочешь мне сказать?

– Да, – отвечает он.

– Тогда я не знаю.

Его улыбка становится немного шире.

– Он дает тебе юрский пинок в зад.

– Что ж, тогда думаю, хорошо, что мы идем сражаться всего лишь с каким-то жалким вампиром.

– Точно, – соглашается он.

Эта дурацкая шутка оказывается именно тем, что мне нужно, чтобы прояснить мои мысли. И я делаю глубокий вдох и вхожу в портал, зная, что, что бы ни находилось на другой стороне, мои друзья – моя семья – встретим это вместе.

Глава 151. Кровь луны

– Боже. – Меня пробирает дрожь, когда мы выходим из портала, да и как может быть иначе? Мы стоим на горе над Кэтмиром, и я смотрю на руины, оставшиеся от школы, которую успела полюбить. Ужасно видеть, что великолепный замок с его изящными зубчатыми стенами и красивыми башенками превратился всего лишь в груду камней. И еще ужаснее сознавать, что до того, как закончится эта битва, мы можем потерять еще больше.

Хадсон берет меня за руку и кивком показывает на долину внизу.

Черт. Сайрус и его воинство уже прибыли. Тысячи сверхъестественных существ стоят на расчищенном участке леса, которого я никогда не видела прежде – и я понимаю, что это потому, что он находится в конце дорожки с корявым деревом. Тем самым деревом, к которому Неубиваемый Зверь говорил мне не приближаться в мою первую неделю в Кэтмире. Неудивительно, что Сайрус отправился прямиком в самое жуткое место кампуса…

– Как ты думаешь, сколько их там? – шепчет Мэйси, подавшись вперед.

– Тысячи, – отвечает Реми одновременно с Хадсоном, который говорит: – По меньшей мере десять тысяч.

«Их слишком много», – хочу сказать я. Их слишком много, чтобы мы могли с ними сразиться, чтобы мы могли победить. Но мы должны победить. Другого выбора у нас нет.

Глядя на толпу внизу, я не могу не думать, что оценка Хадсона – какой бы ужасной она ни была, – может быть слишком консервативной. На этом участке много сверхъестественных существ. Очень много. По-моему, большая часть – это вампиры и человековолки, но здесь немало драконов, а также ведьм и ведьмаков.

Это верноподданные, считающие, что Сайрус приведет их к новой жизни. Фанатики, верящие, что он выведет их из тени на свет, где, как он им твердит, им самое место – и где они будут властвовать над обыкновенными людьми.

Он не мог бы собрать более опасную армию. Они будут сражаться не потому, что боятся его гнева – они будут сражаться ради того, во что верят.

И это делает их в тысячу раз более опасными. Особенно если учесть, что они собрались здесь, чтобы увидеть, как Сайрус станет богом. Увидеть, как он поведет их к победе.

Сколько же времени уйдет прежде, чем они поймут, что они для него лишь средство достижения цели. Что ему нет до них дела, потому что заботится он только о себе.

Единственное, чего он хочет, единственное, что может хотеть человек, всю свою жизнь пытавшийся приумножить свою власть, – это еще больше власти. Больше денег. Больше всего. И, если он готов положить на алтарь своего честолюбия собственную семью, то почему эти люди думают, что он не принесет в жертву и их? Я этого не понимаю.

И, наверное, никогда не пойму.

– Я не думала, что их будет так много, – шепчу я, пока мы продолжаем осматривать местность. Нас там ждет полная жопа. А если мы не будем очень осторожными, бойня.

– Не знаю, о чем это может говорить, – бормочет Мекай, и я не могу не согласиться с ним. Впечатление такое, будто Сайрус готовится к сражению. С нами?

– Далила сказала, что там есть алтарь. – Он показывает на дорожку, идущую мимо огромного корявого дерева. – Так что давайте обойдем эту толпу и пройдем по лесу, чтобы добраться до него.

Мы все киваем и быстро крадемся по лесу, стараясь не шуметь, чтобы не насторожить тех сверхъестественных существ, у которых особенно острый слух. Мы пытаемся двигаться, как стая волков или как олени, чтобы не возбудить их подозрений, но думаю, мы больше напоминаем стадо носорогов.

Я вздыхаю с облегчением, когда мы наконец добираемся до другой стороны горы, где раскинулась большая долина с лугом и бегущим по нему ручьем. А в середине луга стоит…

– Что за черт? Это что, Стоунхендж? – спрашивает Иден, и я машу рукой, как бы говоря: «А ты чего ожидала?»

Хадсон обводит взглядом круг из каменных столбов и лежащих на них глыб. Столбы стоят вокруг двенадцати других столбов, расставленных в виде подковы и обращенных к гигантскому валуну, служащему алтарем. Все это располагается на большой каменной платформе, к которой ведут три ступени.

– Да, это сооружение похоже на него, – отвечает Хадсон, – но это не точная его копия. К тому же здесь камни не разбиты.

Он прав. Это сооружение выглядит так, будто оно могло быть возведено как пять тысяч лет назад, так и вчера. Чертов Стоунхендж – это ж надо. Как же Сайрус зациклен на своем величии. Если бы я так не боялась, что мои друзья погибнут, я бы посмеялась над нелепостью всей этой хрени.

Кстати, Сайруса хорошо видно с того места, где в густой полосе деревьев прячемся мы, и я закатываю глаза. Он вышагивает по этой аляскинской глуши, полностью закованный в доспехи – ни дать ни взять рыцарь-завоеватель, желающий стать всемогущим королем. Он показывает то на один камень, то на другой, выкрикивая какие-то приказы, которых мы со своего места не слышим, но после каждой команды его приспешники торопливо подносят к каменным столбам большие металлические пластины и привязывают их к ним. Он явно готовит это место к чему-то, но к чему?

Далила находится рядом с ним, но она не облачена в защищающие от магии доспехи, как и Иззи, которая стоит, прислонившись к каменному столбу, и чистит ногти. У меня сжимается сердце, когда я вижу мою кузину в самой гуще всей этой хренотени, вижу, что она по-прежнему делает все, чтобы не разочаровать Сайруса.

К счастью, нас пока никто не заметил, во что трудно поверить, если учесть, какое огромное воинство он здесь собрал. Они заполняют весь луг, и прибывают все новые бойцы, приходя по дорожке, идущей мимо корявого дерева, и я не могу не гадать, как же мы сможем сделать то, за чем явились сюда.

Как мы помешаем Сайрусу стать богом, которым он всегда хотел быть – которым он, по его мнению, должен стать – без Армии горгулий и без Короны? Каждый из нас силен, а вместе мы еще сильнее, но сильнее ли мы, чем десять тысяч сверхъестественных существ?

Это задача не из легких.

– Нам все-таки надо было использовать ведьм и ведьмаков, – шепчу я. У них перед нами должок, они обязаны оказать нам поддержку, и поначалу я планировала прибегнуть к их помощи, чтобы доставить горгулий на поле битвы после того, как я их исцелю. Но в итоге оказалось, что горгульи вообще не придут.

И все потому, что Честейн решил, будто я не достойна командовать моей собственной армией.

На минуту я начинаю сомневаться – а может, он прав, что бы там ни говорили мои друзья? Настоящий полководец проанализировал бы каждый аспект плана сражения, вывел бы свои войска на позиции прежде, чем войти в соприкосновение с врагом, и обеспечил бы себя запасным планом для непредвиденных ситуаций.

Но я постоянно действовала совсем не так – с того самого момента, как началась вся эта хрень. Я всякий раз бросалась в омут головой, какой бы трудной и опасной ни была ситуация, на ходу придумывала план – обычно плохой – и надеялась, что он сработает. И в конце концов это вышло мне боком.

У меня нет армии. Те единственные союзники, которые у меня есть, рассеяны по миру и ничего не делают, а мои друзья – друзья, которых я не достойна после того, что я заставила их пережить – вот-вот последуют за мной в гущу битвы без серьезной поддержки.

И да, мы все погибнем.

– Возможно, горгульи еще явятся, – шепчет Мэйси, словно услышав мои мысли.

Я качаю головой. Она не слышала того отвращения, которое прозвучало в голосе Честейна при мысли о том, что ему придется последовать за мной на какую-то плохо спланированную битву.

– Нет, они не придут.

Я смотрю на Хадсона, пытаясь угадать, о чем он думает. Но его лицо ничего не выражает – а это верный признак того, что дело плохо. Я гляжу в другую сторону – на Реми и Джексона, – и у них тоже каменные лица. И это тоже говорит о том, что дело дрянь.

Я не отступаю и мысленно двигаюсь вперед только из-за боли наших утрат и страха перед тем, скольким людям по всему миру Сайрус сможет причинить зло, хотя хочется мне только одного – увести моих друзей так далеко от этого места, как только можно.

Однако это не та битва, от которой мы могли бы сбежать. Если мы сбежим, это будет означать, что мы уже проиграли. Как и весь остальной мир. Но если мы останемся, то в одном Честейн был прав… нам будет нужен план.

Я говорю это моим друзьям, и они переглядываются.

– Любой план, – призываю их я. И на этот раз перевожу взгляд на Хадсона. Он самый умный человек, которого я знаю, так что наверняка у него есть какие-то мысли о том, что нам надо делать, даже если он все еще размышляет.

Секунду мне кажется, что он ничего не скажет. Но затем он делает глубокий вдох, словно к чему-то готовясь, и говорит:

– Думаю, есть только один план, который имеет смысл.

И мы все сразу же понимаем, что он имеет в виду, но прежде, чем я успеваю сказать ему «ни за что», вмешивается Флинт.

– Нет, – говорит он. – Это не твоя ответственность.

Флинт смотрит Хадсону в глаза, и я чувствую, как моя пара дрожит рядом со мной.

– Я идиот, что говорил тебе такие вещи, – продолжает Флинт. – Никто не должен выносить то, что выносишь ты, чтобы спасти других. Каждый из нас делает свой собственный выбор, и Луке было бы стыдно за меня, стыдно за то, как я обходился с тобой, как я принижал его выбор, его решение сражаться в тот день. Принижал принесенную им жертву. Прости меня.

Хадсон ничего не говорит, только коротко кивает Флинту, но я вижу, что извинение Флинта проняло его. Он избегает смотреть на дракона, который, похоже, готов зарыдать на его плече.

Приятно знать, что не только мы с Мэйси любим обниматься, поливая друг друга слезами.

– Я что, что-то пропустила? – спрашивает Колдер, накручивая на палец прядь волос. – Похоже, Хадсон собирается держать свой свет под спудом, а я этого не рекомендую. – Она смотрит на него так, что видно – она с удовольствием поможет ему освободить из-под спуда и его свет, и все что угодно.

Реми фыркает.

– Хадсон способен силой мысли обращать людей в пыль. Они просто исчезают.

Колдер замирает, и ее красивое лицо становится совершенно серьезным.

– Он не может этого делать, Реми, – говорит она, перестав накручивать волосы на палец, и в ее голосе звучит неподдельная тревога. – Скажи ему, что он не может этого делать.

Мы все поворачиваемся к Колдер.

– Почему? – спрашиваю я. – То есть у нас всех есть мысли насчет того, почему это неправильно, но почему так считаешь ты?

– Потому что никто не должен вести чужую битву, – говорит она, как будто это самая очевидная вещь на свете. И, видя, что мы по-прежнему не понимаем, о чем она, добавляет: – Душа должна нести вес только одного человека, а если она попытается нести больше, то просто сломается. – Она распушает свои волосы, будто собираясь сделать самое важное селфи в своей жизни, и поворачивается к Хадсону. – Так что не делай этого, лады?

В качестве последнего штриха она подмигивает Реми, и я понимаю, что в каком-то смысле он немного похож на Хадсона. Мне всегда было трудно понять, каким образом Реми ухитряется держать в голове судьбы всех и не пытаться спасти каждого, и теперь Колдер одной фразой привела в чувство нас всех.

Реми наклоняется и заключает ее в свои медвежьи объятия.

– Черт побери, как же я люблю тебя, подруга, – хрипло говорит он, и она принимает его объятия секунду или две, затем отпихивает, сетуя на то, что он портит ее прическу. Но, когда он поворачивается к Хадсону, она глядит на Реми так, будто он ее солнце, и я улыбаюсь. Похоже, наша Колдер неравнодушна к своему лучшему другу.

– Хорошо, значит, мы все согласны, что используем наше ядерное оружие, только если окажется, что другого выбора нет, да? – спрашиваю я и заглядываю в глаза друзьям по очереди. Мое сердце переполняет благодарность, когда они все кивают и хлопают Хадсона по спине. Глаза моей пары подозрительно стекленеют, и я сжимаю его руку. – Какие у нас еще есть варианты?

– Я предлагаю вот что – давайте подойдем прямо к этому говнюку и прикончим его, – говорит Джексон. – Я могу расплющить его сердце с помощью телекинеза, если подойду к нему немного ближе.

– Как бы приятно ни звучал этот тизер, – усмехается Хадсон, – разве ты не заметил, что сегодня наш дорогой папаша надел доспехи?

Джексон смотрит на своего брата, вопросительно выгнув бровь.

Хадсон закатывает глаза.

– Они сделаны из того же металла, который был в темнице. Думаю, он приказал Кузнецу изготовить для него доспехи, которые нейтрализуют действие магии.

– Не в обиду тебе сказано, но твой папаша однозначно трусливая гнида, – бормочет Флинт.

– Какая тут может быть обида? – растягивает слова Хадсон. – Я уверен, что лучше о нем не скажешь.

Мы, все остальные, бормочем, соглашаясь.

– Это бы не сработало, даже если бы на нем не было доспехов, – говорит Реми.

– Что ты имеешь в виду? – начинает Мэйси, но он только показывает подбородком на луг внизу и протягивает руку к странному алтарю Сайруса, вытянув ее ладонью вперед. Затем описывает в воздухе круг, и с помощью магии мы видим то, чего не могли видеть прежде.

Сайрус и все это каменное сооружение окружены странным силовым полем. Оно состоит из миллиона нитей белого света, образующих над платформой и столбами купол, и у меня нет никаких сомнений, что он осветил бы любого, кто подошел бы к нему. И к этому куполу подсоединены три купола поменьше, окружающие его. Вокруг большого купола толпятся сотни приспешников Сайруса, и их охраняют солдаты, составляющие еще более широкий круг. Внутри каждого из куполов поменьше стоит ведьма, направляющая магическую силу к кругу камней, где находится Сайрус, и каждую окружают еще по пятьдесят ведьм и ведьмаков, протягивающих к ней руки.

– Возможно, – объясняет Реми, – эти ведьмы и ведьмаки наполняют энергией купол вокруг одной ведьмы, а она в свою очередь закачивает эту энергию в купол Сайруса.

– Как будто было недостаточно жести, – сетует Иден. – И что же, теперь у этого мудака есть еще и собственное силовое поле? Какого черта?

Обычно Иден готова ко всему, и сейчас, видя, как она обескуражена, я окидываю взглядом остальных, пытаясь понять, какой настрой у них.

Ответ на этот вопрос не радует. На челюсти Флинта перекатываются желваки, что бывает только тогда, когда он по-настоящему расстроен. Шрам Джексона стал особенно заметен – верный признак того, что он стискивает зубы. И даже Дауд перестал любоваться Колдер и уставился на землю, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Мои друзья начинают видеть безнадежность ситуации, и я их не виню. В тысячный раз я начинаю сомневаться, правильно ли мы поступаем. Но затем я смотрю на Хадсона и вижу в его глазах воодушевление, которое я распознала бы в любой ситуации. У него появилась идея, так почему же я до сих пор не задействовала его больше? Его блестящий ум всегда видит ситуацию на шестнадцать шагов вперед. Мне только нужно знать, что представляют собой эти шестнадцать шагов.

Но он не единственный, у кого мне надо просить совета. Глядя на каждого из моих друзей, я понимаю, что все мы особенные, и нам надо начать пользоваться этим. Пусть у нас нет доспехов, нейтрализующих действие магии, и десятитысячной армии, но мы тоже отнюдь не беззащитны. Вместе мы можем творить великие дела.

Думаю, всем нам нужно напомнить себе об этом – даже мне.

– Мы должны использовать наши сильные стороны, – говорю я.

– Поясни, – отвечает Колдер, хлопая своими длиннющими ресницами. – Каковы эти сильные стороны – если не считать моей красоты?

Мы все смеемся, но я говорю серьезно.

– Хадсон, ты мозг нашей команды, значит, предлагать план надо тебе.

Брови Хадсона взлетают вверх, но он гордо выпячивает грудь.

– Да ладно, – начинает возражать Джексон, но у нас нет времени спорить, так что я торопливо продолжаю:

– Джексон и Флинт, вы наши мускулы, наши бойцы.

Теперь протестовать начинает уже Хадсон, но я только похлопываю его по плечу.

– Ты тоже боец, малыш, но нам нужнее твои мозги. – Я поворачиваюсь к Мэйси и Реми. – Вы отвлекающий фактор, у вас есть чары и зелья, которые могут сбить врага с толку и затормозить. – Я смотрю на Иден. – Ты будешь разделять вражеские силы. Ты проворна, и твой лед может образовывать стены и отделять группы врагов друг от друга, чтобы их было легче разбить.

Повернувшись влево, я продолжаю:

– Дауд, Колдер и Мекай, вы наши чистильщики. Джексон и Флинт сбивают кегли, а вы будете выводить из строя тех, кто останется. – Я опускаю взгляд на свои руки. – Что касается меня, то я… Я не знаю, что я собой представляю. Я больше не могу летать. Я не очень-то искусна в рукопашном бою. Магическая сила горгульи больше подходит для целительства, а не для битв. Нет, я не говорю, что не могу внести в нашу борьбу какой-то вклад – только я не знаю какой.

Хадсон приподнимает мой подбородок и смотрит мне в глаза.

– Ты наше сердце, Грейс, – говорит он, и мои глаза наполняются слезами.

Я пытаюсь их сморгнуть, но, когда все мои друзья подаются вперед и кладут свои ладони на мою, они текут опять.

Я хлюпаю носом.

– Черт возьми, мы же должны сражаться, а не плакать.

Все смеются, как я и хотела, и я вытираю слезы с глаз и щек. Я не знаю, чем заслужила этих людей, но я каждый день благодарю вселенную за то, что у меня самая замечательная семья на свете.

Я опять смотрю Хадсону в глаза.

– У тебя же есть план, да?

– Да, есть, – отвечает он. – Но назвать его хорошим нельзя. Нас мало, а их много, к тому же… – он смотрит на свои часы, – у нас почти не осталось времени. Честно говоря, мы все, вероятно, погибнем, но это даст нам хоть какой-то шанс.

– Господи, чувак, – ворчит Флинт, – вот поэтому-то все мотивационные речи это дело Грейс.

– Точно, – соглашается Колдер. – Думаю, мне надо сделать маникюр. Тут поблизости есть салон красоты?

Я фыркаю.

– Хорошо, ладно, давайте послушаем этот план, предусматривающий нашу гибель.

Глава 152. План «А», план «Б», план «Мы все умрем»

– Нам надо уничтожить силовое поле, окружающее этот каменный алтарь… – Хадсон машет рукой в сторону круга из каменных столбов в середине луга, – … или что там это такое.

– Стоунхендж, – говорит Мэйси. – Давайте просто называть это Стоунхенджем.

Хадсон фыркает.

– Хорошо, пусть это будет Стоунхендж-лайт. Я уверен, что эти круги из камней представляют собой что-то вроде машины, которая приводится в действие при помощи Божественного камня во время лунного затмения. Нам известно, что затмение начнется через час, в полночь… – Хадсон достает из рюкзака свой телефон, несколько раз стучит по экрану, щелкает по нему, затем кивает. – А около двух часов ночи земная полутень сойдет на нет. Это дает ему чуть более двух часов, чтобы использовать Божественный камень, после чего лунное затмение завершится.

Мекай присвистывает.

– Два часа.

Хадсон кивает.

– Да, это плохая часть моего плана.

– Значит, есть и хорошая часть? – спрашивает Флинт, выгнув одну бровь.

– Можно сказать и так, – начинает Хадсон. – Поскольку Армия горгулий больше не заморожена во времени, Сайрус опять стал смертным.

Флинт и Мекай забиваются, но Хадсон продолжает:

– Но, разумеется, раз Армия больше не заморожена, это также означает, что его дар более не заперт и он может пустить его в ход. А поскольку мы никогда не видели этот его дар в действии, это создает элемент непредсказуемости.

– Вот зараза, – ворчит Флинт.

– Кровопускательница говорила, что его дар давал ему возможность направлять энергию, так? – спрашиваю я.

Хадсон кивает.

– Скорее всего, он способен подчинять себе молнии, что может создать немалые проблемы нашим драконам. – Он смотрит на Иден и Флинта, удостоверяясь, что они его понимают. – Я бы не удивился, если бы он использовал свой дар и для чего-то покрупнее, так что будьте настороже.

Они оба кивают и нервно переглядываются. Я знаю, о чем они думают. Если молния ударит дракону в крыло, оно может прийти в полную негодность. У меня падает сердце, когда я начинаю думать о собственном потерянном крыле, но я сглатываю и выбрасываю эти мысли из головы. Потом у нас будет масса времени на то, чтобы оплакать наши потери – во всяком случае я на это надеюсь.

Хадсон продолжает:

– Его люди прикрепляют к каменным столбам металлические пластины, стало быть… для запуска этой машины ему нужен не только Божественный камень. Ему необходима энергия.

– Молния? – спрашиваю я, и он кивает.

– Да, это самое логичное предположение, – отвечает он.

Мне приятно, что Сайрус стал смертным, но все остальное – это плохая новость.

– И в чем состоит твой план?

Хадсон поворачивается к Реми.

– Ты же можешь пробить волшебство пятидесяти ведьм и ведьмаков, верно?

Реми выглядит смущенным, когда отвечает:

– Да, могу.

У всех удивленно поднимаются брови.

– Пятидесяти? – повторяет Мэйси.

Реми пожимает плечами.

– Это потребует от меня некоторых усилий. – Он поворачивается к Хадсону. – Но, если мне придется вывести из строя все три купола, я здорово ослабею.

С минуту Хадсон размышляет, затем говорит:

– Хорошо, против первого из этих куполов мы используем фактор внезапности. Драконы расчистят место вокруг него, возведут ледяную стену, чтобы отрезать его, а Реми с помощью портала перенесет нас туда и пробьет его. Затем мы разберемся с этими ведьмами и ведьмаками, что, как я полагаю, будет нетрудно, поскольку они использовали свою магическую силу, чтобы создать и поддерживать как свой купол, так и купол Сайруса. Это хорошая новость.

– А какова плохая? – спрашивает Джексон.

Хадсон обводит нас взглядом, глядя в глаза.

– Элемент внезапности поможет нам с первым куполом, но не со вторым. Они не позволят драконам отрезать и его. К тому же войска, защищавшие первый купол, перейдут ко второму и укрепят его оборону.

– Вдвое больше врагов? – Мекай качает головой и шутит: – Это начинает казаться мне немножко невыполнимым.

– Да уж, я не вижу, где тут эти самые «мозги», – говорит Джексон, и в его голосе звучит тревога.

– Вообще-то мы не пойдем штурмовать второй купол. – Хадсон чуть заметно улыбается. – Драконы сделают вид, будто он и есть наша следующая мишень. Армия Сайруса выдвинется к нему, чтобы укрепить оборону, а мы тем временем нападем на третий купол. Иден построит стену, чтобы не дать этим войскам сдать назад, однако… Времени у нас будет мало. Нам надо будет пробить этот купол и разобраться с ведьмами и ведьмаками прежде, чем нас окружат.

– Ах, вот оно что, значит, когда мы попытаемся взять последний купол, нам придется противостоять целой армии? – ворчит Флинт. – Похоже, мы только затормозим сценарий, при котором нас всех убьют.

– Это если мы действительно будем атаковать третий купол. – Хадсон складывает руки на груди. – Драконы опять сделают вид, что мы собираемся направиться туда, но вместо этого Реми через портал перенесет нас к теперь уже не защищенной стороне большого купола и пробьет его. Думаю, он окажется менее крепким, чем третий, ведь какая-то часть магии этих ведьм и ведьмаков пойдет на то, чтобы упрочить их собственный купол.

– Но разве ведьмы и ведьмаки не смогут просто создать его заново, как только мы разрушим его? – спрашиваю я. Я не знаю, как работают эти купола, я не знала даже, что можно создать такой купол, но мне кажется, что ведьмы и ведьмаки должны быть в силах просто-напросто восстановить его.

Улыбка Хадсона становится шире.

– Это если бы нам было до этого дело, но нам будет все равно. Потому что как только Реми пробьет большой купол, я сокрушу эту машину в пыль. А если не будет машины, то Сайрус не сможет стать богом.

– Да, мне бы очень не хотелось иметь дело с Сайрусом-богом, – соглашаюсь я.

– Что ты об этом думаешь, Реми? – спрашивает Хадсон. – Ты можешь это сделать?

Реми на минуту задумывается.

– Да, могу, если окажусь достаточно близко. Для этого мне надо будет касаться его.

– Значит ли это, что мы ликвидируем Сайруса? – спрашивает Иден.

– Да, непохоже, что этот план закончится простым водворением его в тюрьму, – добавляет Дауд.

Хадсон пожимает плечами.

– Это будет зависеть от того, сможем ли мы снять с него доспехи до того, как его армия атакует нас. Ведь нас как-никак всего десять против десяти тысяч, так что, как говорится, добрая часть смелости – это осторожность. Полагаю, непосредственная угроза исходит сейчас от Божественного камня. А что думаешь ты, Грейс?

Все поворачиваются ко мне, как будто окончательное решение остается за мной. И должна сказать, что это ужасное чувство, когда ты посылаешь своих лучших друзей на битву, из которой некоторые из них – а то и все – могут не вернуться. Но мы не можем сидеть сложа руки и ничего не делать. Поэтому я говорю правду:

– Этот план хорош, и, думаю, это наша лучшая возможность. Шансы на победу невелики, но это все-таки лучше, чем иметь дело с Сайрусом, который стал богом.

– Послушайте, нам не победить, если мы будем сражаться со всей его армией, – говорит Хадсон. – Нас десятеро, а их десять тысяч, а то и больше. Так что вместо того, чтобы сражаться с такой необоримой силой, мы сразимся с одним самовлюбленным вампиром.

Реми ухмыляется и изрекает.

– Всем сохранять спокойствие. Мы все умрем.

– Это же из «Шрека»? – спрашивает Флинт, и Реми забивается с ним.

Разговор переходит в дискуссию о том, что второй «Шрек» – это недооцененный шедевр, и я отхожу в сторону, чтобы лучше рассмотреть то, что происходит под нами, на лугу.

Хотя я и согласна с тем, что план Хадсона обеспечит нам лучшие шансы на успех… это ничего не значит, ведь эти шансы измеряются однозначными числами.

Глава 153. Американские горки

Толпа на лугу начинает скандировать, и от звучащего в этом скандировании слепого обожания меня начинает охватывать паника. Но паническая атака сейчас – это явно не вариант, так что я делаю несколько глубоких вдохов и пытаюсь назвать десять вещей, которые вижу. Правда, все, что я вижу, выглядит чертовски пугающе, так что, возможно, это не самая лучшая форма медитации.

– Эй, – говорит Хадсон, оказавшись рядом со мной. Я знаю, это потому, что он заметил мою тревогу, и от этого чувствую себя только хуже. Это еще один признак того, что я слабее, чем хочу быть.

– Мы справимся, – заверяет меня он.

Я киваю, потому что что тут скажешь? Нет, не справимся?

Однако это война, и все может пойти не так.

– А что, если что-то произойдет? Что, если я…

– Этого не будет, – отзывается он, и его синие глаза горят. – Но, если что-то произойдет, я с этим справлюсь. Я с ними разберусь.

Он хочет сказать, что снова использует свой дар. Это видно по тому, как он сжимает зубы, как напрягает плечи.

– Тебе нет нужды это делать. Ты не можешь…

– Я с этим справлюсь, – повторяет он, и я вижу – он говорит серьезно. Что бы ни произошло, его намерение твердо.

И тут все вдруг начинают поносить Сайруса и планировать, как мы будем праздновать победу. Я, как и они, знаю, что все это лажа, что под конец нам вряд ли захочется праздновать – если нас вообще останется достаточно для того, чтобы праздновать, – но говорить об этом приятно. Как будто если мы произнесем это вслух, у нас появится шанс воплотить это в жизнь.

А мне нужен этот шанс. Он нужен нам всем. Без этого я не смогу сделать то, что должно быть сделано – ведь я так боюсь, что сейчас Хадсон касается меня в последний раз.

– Послушай, – шепчет он, взяв мою руку, и, потерев пальцем наше обетное кольцо, спрашивает: – Ты уже догадалась, какой я дал обет?

Я закатываю глаза, и по моему лицу разливается нежная улыбка. Потому что я понимаю, что он просто пытается успокоить меня.

– Да, догадалась, – уверенно говорю я просто затем, чтобы увидеть, как от удивления у него округляются глаза. – Ты дал обет покататься со мной на всех американских горках Диснейленда – даже на самых страшных.

– Хадсон на американских горках? – насмешливо спрашивает Джексон. – На твоем месте я бы отказался от этой идеи. Ведь он всегда так кричит.

– А я думаю, что Хадсон сам как американские горки, – замечает Колдер, алчно облизнув губы.

– И на этой ноте давайте приниматься за дело, – говорит Реми, шевеля бровями.

И смотрит на меня. Они все смотрят на меня, и это чертовски обескураживает.

– Э-э, есть что-то еще?

– Я уверен, что это твой момент, – прочистив горло, говорит Дауд.

– Мой момент? – Я недоумеваю еще больше.

– Не знаю, как другие, – поясняет Флинт, – но сейчас я был бы не прочь послушать одну из твоих мотивационных речей.

– А может, даже две, – лукаво добавляет Иден.

Черт побери. Поскольку я, как и Хадсон, подозреваю, что в итоге мы все умрем, мне сейчас не до мотивационных речей.

Но они все продолжают смотреть на меня, даже Колдер и Реми, будто ожидая, что мудрые слова слетят с моих уст сами собой. Я вздыхаю, пытаясь придумать, что сказать.

Наконец в моем мозгу начинает брезжить идея, и я решаю: а что вообще может произойти? Что плохого? Они все сбегут? Вообще-то меня это устроит. Вообще-то мне бы не помешало нормально поспать целую ночь и сделать педикюр.

Я перевожу взгляд на Хадсона, и он ободряюще кивает. Я откашливаюсь, делаю глубокий вдох и снова откашливаюсь. И начинаю.

– Я знаю, что мы делали это много раз, и знаю, что это было нелегко. Но нам предстоит еще одна битва, и я говорю вам – давайте зададим Сайрусу трепку и засунем все его подлости ему в глотку. Тогда даже если нам суждено погибнуть, мы будем знать, что сделали все, что могли – и мы умрем, сражаясь за то, во что верим.

– Когда все образуется, – продолжаю я, видя, что все они согласно кивают. – Когда все образуется, мы сможем снова использовать наши магические способности для полночных полетов сквозь сполохи северного сияния и побед на поле для игр Лударес. Но сейчас мы должны биться как тигры.

Джексон поднимает бровь, словно говоря: «Ты это серьезно? Как тигры?» – и даже Дауд, похоже, не впечатлен тем, что я сравнила его с большой кошкой, так что я решаю испробовать кое-что пострашнее. Но придумать что-то нелегко, ведь сейчас меня окружают самые крутые монстры на планете. Но я все же пытаюсь.

– Нет, не как тигры. Как велоцирапторы.

– Ух, круто, – говорит Флинт, и видно, что моя речь вселяет в него энтузиазм.

– Точно, – соглашается Мекай. – Этот фильм напугал меня.

– Однозначно. – Дауд поднимает кулак и забивается с Мекаем.

– Да, мы будем как динозавр Индоминус рекс…

– А это что за зверь? – шепчет Мэйси. – Из какого он фильма?

– Из самого последнего, – отвечает Дауд.

– О, я его не смотрела, – говорит она. – Возможно, мы сможем его посмотреть, когда закончим это дело.

Я повышаю голос, чтобы снова привлечь их внимание.

– Мы покажем Сайрусу только нашу силу и нашу ярость. Наши глаза будут гореть жаждой крови, а брови сойдутся на переносице, как утесы над бушующим океаном.

Кажется, Мэйси немного не по себе, и она щупает свои брови, чтобы удостовериться, что они никуда не выступают, зато Иден обеими руками «за». Она сжала кулаки, стиснула зубы и, похоже, готова отхватить голову любому вампиру, который подойдет к ней слишком близко.

– Сожмите зубы и сделайте глубокий вдох. Обратитесь к самому исступленному неистовству, которое найдется внутри вас, дайте ему проникнуть в каждую клетку ваших тел, чтобы вы могли бороться.

Колдер рычит и, видимо, принимает мои слова буквально, потому что уже через несколько секунд превращается в мантикору с грозно выгнутым скорпионьим хвостом.

– Мы происходим от великих предков, – продолжаю я, затем добавляю: – То есть кроме Джексона и Хадсона, – и все кивают, в том числе и они. – До нас эту битву вели наши родители, и мы не опозорим их, потому что продолжим их дело. Мы докажем, что мы достойны магических сил, которые у нас есть, и наших семей. В каждом из вас живет магия многих веков, и в эту ночь на этом лугу мы дадим ей волю. И победим.

– Да, черт возьми! – рычит Флинт, вскинув кулаки. – Мы справимся.

– Да, черт возьми! – вопит Джексон.

Все полны энтузиазма и, когда они хлопают друг друга по спинам и идут к краю утеса, Хадсон смотрит на меня, вскинув бровь, и шепчет:

– «Генрих IV»?

Я пожимаю плечами, затем улыбаюсь, потому что, конечно же, он поймал меня. Кто может сказать лучше, чем Шекспир?

Он только качает головой и смеется.

– Давайте сделаем это! – восклицает Иден и превращается в дракона. Она делает несколько шагов назад, затем смотрит на Джексона и Флинта, словно говоря: «Поддержка с воздуха, вы готовы?»

Флинт кивает, и все поворачиваются к Джексону, который кажется очень маленьким рядом с драконом Иден.

– Как ты думаешь, ты сможешь угнаться за ними, летая с помощью телекинеза? – спрашивает Хадсон. – Драконы летают быстро.

– Это точно, – соглашается Флинт, и Джексон щурится.

– О, думаю, я справлюсь, – говорит он. А затем вдруг, окруженный переливающимся свечением всех цветов, прямо у нас на глазах превращается из вампира в великолепного янтарного дракона.

Глава 154. Imagine dragons

– Черт возьми! – С округлившимися глазами Хадсон поворачивается к Флинту. – Ты знал, что он может это делать?

– Ты спрашиваешь, знал ли я, что он теперь стал неким странным гибридом вампира и дракона? Ты это серьезно? Ну да, конечно, я это знал. Почему бы мне не знать?

Джексон, который, даже будучи драконом, ухитряется выглядеть задумчивым и мрачным, просто смотрит на Флинта, затем обнажает зубы и выдыхает немного огня – едва не опалив брови Флинта.

– Какого черта? – взвизгивает Флинт, отскочив на пять футов назад.

Джексон скалится, и нельзя не заметить, что даже в обличье дракона его передние зубы намного длиннее, чем у Флинта и Иден.

Надо же – странный гибрид вампира и дракона.

– А тебе не кажется, что тебе следовало сказать об этом раньше? – спрашивает Флинт, опасливо ощупав свои брови.

На этот раз Джексон даже не дает себе труда ощериться, а просто смотрит на него, будто спрашивая: «А почему ты меня не спросил?»

Это вопрос, на который у Флинта явно нет ответа. Он просто брызгает слюной, пока Мэйси, ухмыляясь во весь рот, смотрит то на него, то на Джексона.

Хадсон улыбается, и у него сейчас совершенно очаровательный вид.

– Я люблю тебя, – тихо говорю ему я, потому что если я погибну, то хочу, чтобы он это помнил. И сколько бы ошибок мы ни совершили, я никогда не пожалею о моей любви к нему.

Темно-синее небо над нашими головами с каждой минутой светится все ярче и ярче. А значит, затмение приближается, и Хадсон это понимает, судя по тому, что он то и дело бросает взгляд на горизонт.

– Я тоже тебя люблю, – шепчет он мне. – И буду любить вечно. Поэтому мы и должны сделать это, Грейс. У нас есть еще сорок минут до затмения, и я хочу иметь возможность любить тебя вечно.

– Я тоже этого хочу, – шепчу я, делая шаг назад. – А теперь давай зададим Сайрусу жару и сделаем это будущее реальностью.

– Я обеими руками «за», – говорит Реми, который буквально светится, заряженный силой, и я впервые начинаю верить, что этот план может сработать.

– Итак, дело обстоит следующим образом, – начинаю я, резюмируя. – Выиграет тот, кто первым проделает дыру в первой из ведьм. А теперь…

– А что именно мы можем выиграть? – спрашивает Колдер, снова превратившись в человека. – Надеюсь, это будет капкейк. Со сладкой посыпкой.

Это разряжает обстановку, и я смеюсь.

– Если ты доставишь Реми к той ведьме в центре, я куплю тебе дюжину капкейков с самыми разными посыпками, – говорю я.

Она ухмыляется.

– Заметано. – Она пускается бежать, на ходу превращается в мантикору, и ее сильные львиные ноги быстро преодолевают расстояние между нашей группой и полем битвы.

Похоже, все остальные только и ждали этого сигнала, потому что через пару секунд Джексон взмывает в воздух.

Я пугаюсь и вижу, что пугаются и все остальные. Я помню, как долго я осваивалась с крыльями моей горгульи – и, видимо, учиться летать, будучи драконом, так же трудно. А делать это в окружении десяти тысяч солдат, желающих прикончить тебя, это вообще жесть.

Но либо Джексону это дается лучше, чем мне, либо он использует свой телекинез. В любом случае, смотрится он хорошо. Очень хорошо.

Должно быть, Флинт думает о том же, о чем и я, потому что смотрит на небо как завороженный.

Пока Джексон не начинает кружить над лугом. «Что он делает?» – успеваю подумать я, и тут он начинает извергать на землю огонь.

– Какого черта? – восклицает Флинт и тотчас превращается в своего зеленого дракона.

Это происходит в мгновение ока – намного быстрее, чем это получилось у Джексона, – и вот он уже летит навстречу Джексону. Сперва мне кажется, что Флинт собирается сопровождать его, но он летит в противоположном направлении, пока они не оказываются по обе стороны от первой ведьмы, изрыгая огонь на приспешников Сайруса, стоящих вне силового поля.

– Как это похоже на Джексона, – бормочет Хадсон, улыбаясь. – Эффектный выход – это по его части.

– Как будто он один такой, – парирую я, подмигнув.

Но Хадсона уже нет на месте – он вместе с Мекаем перенесся на луг.

Иден присоединяется к Джексону и Флинту и летит так, чтобы начать строить огромную ледяную стену на участке, который Флинт и Джексон очищают своим огнем.

Они отлетают немного назад, чтобы их огонь не растопил лед, который она извергает в невероятно быстром темпе.

Глядя на поле битвы, я надеюсь, что Хадсон ошибся, сказав, что пробить первый купол будет легче всего, потому что вокруг него творится кромешный ад. В воздух поднялись драконы, чтобы сразиться с Флинтом, Джексоном и Иден, а места тех вампиров и человековолков, которых сжег огонь, торопятся занять другие.

Некоторые из них ухитрились взобраться на ледяную стену, которую строит Иден, но Хадсон, Мекай и Колдер уже там, они бегают вдоль внутренней части стены и разбираются со всеми теми, кому удается попасть между ней и силовым полем ведьм и ведьмаков.

Внезапно поток льда меняет направление, и, подняв взгляд, я вижу, что Иден атакуют. Теперь в воздухе полно драконов – думаю, около сотни, – и они полны решимости свалить Флинта, Джексона и Иден вниз.

Я хочу превратиться в горгулью, чтобы сражаться вместе с моими друзьями, но тут вспоминаю, что у меня нет крыла и что я не могу летать.

Не зная, что еще можно сделать, я вместе с Мэйси и Даудом начинаю спускаться по склону горы. Но не успеваю я пройти и сотни ярдов, как путь мне преграждает Реми и спрашивает:

– Вас подвезти?

И тотчас перед нами открывается портал, заглатывает нас, и несколько секунд спустя мы оказываемся на лугу – в аккурат перед первым куполом силового поля.

Мы также находимся всего в нескольких футах от Хадсона, который тут же оборачивается с грозным лицом, но оно смягчается, когда он видит, что это всего лишь мы.

– Долго же вы добирались, – подкалывает нас он, но прежде, чем я успеваю ответить, подпрыгивает надо мной, и его нога с силой врезается в лицо другого вампира. Тот летит вниз, а Хадсон приземляется рядом со мной, быстро целует меня в губы, затем хватает волка, который смог преодолеть стену, и, держа его за хвост, с размаху перебрасывает его через стену.

– Что мне делать? – спрашиваю я Реми, когда Дауд и Мэйси убегают, чтобы помочь остальным.

– Просто прикрывай мою спину, – отвечает он, держа руки на расстоянии фута друг от друга.

– Что ты собираешься де… – Я замолкаю, потому что пространство между его ладонями начинает светиться.

Теперь он вращает ладонями – и свечение разрастается, становится горячее. А затем начинает пульсировать. Я подаюсь вперед, глядя на него во все глаза, но тут перед ним на землю спрыгивает волчица, оскалив клыки.

Я превращаюсь в горгулью, бросаюсь к нему и, схватив волчицу за уши, оттаскиваю ее. Она злобно рычит, пускает в ход зубы и когти, но я превращаюсь в сплошной камень как раз в тот момент, когда ее челюсти смыкаются вокруг моей руки.

Я чувствую, как ее зубы клацают по моей кисти, она вопит, пятится, из ее пасти течет кровь, и тут я возвращаю себе подвижность и бью ее ногой с разворота – этому удару меня научила Артелия, когда мы вместе тренировались при замороженном Дворе горгулий.

Моя левая нога врезается в твердую челюсть волчицы, ее глаза стекленеют, и она, вырубившись, падает на землю.

– Напомни мне не злить тебя, – смеется Реми.

Когда я снова перевожу на него взгляд, световой шар в его руках уже рассеялся, и свет обволакивает его руки до локтей, так что они сияют.

Затем перед моими завороженными глазами он заносит кулак и изо всех сил всаживает его в паутину света, образующую купол светового поля вокруг ведьм и ведьмаков.

Глава 155. Некоторые вещи нельзя вызвать

Купол гаснет сразу, ведь магия здешних ведьм и ведьмаков ничто по сравнению с силой Реми. Когда он исчезает, огромное силовое поле над Стоунхенджем-лайт мигает, но не потухает. Жаль, а я-то надеялась, что оно исчезнет, если один из трех куполов, поддерживающих его, падет.

Но поскольку этого не происходит, нам необходимо добраться до второго купола силового поля и сделать это быстро. Но сначала мы должны разобраться с пятью десятками сильных разъяренных ведьм и ведьмаков – они направляются к Реми и ко мне, и видно, что они жаждут крови – хотя, разумеется, совсем не так, как ее жаждут вампиры.

– Что же нам делать? – шепчу я, поскольку Хадсон и остальные сейчас находятся с другой стороны этой толпы ведьм и ведьмаков.

Реми смотрит на меня с задорной улыбкой и говорит:

– На твоем месте я бы опять пустил в ход этот твой коронный удар ногой с разворота. Но сначала пригнись!

Он заставляет меня пригнуться, и тут же в то место, где только что была моя голова, прилетает заклятье. Оно ударяет в ледяную стену за моей спиной, и слышится зловещий треск.

За первым заклятьем следует еще два десятка, но направлены они не на нас. Теперь, когда ведьмы и ведьмаки узнали, что ледяная стена уязвима, они используют свою магию, чтобы разрушить ее. Но тогда на нас сможет наброситься армия, находящаяся по ту сторону стены.

А поскольку мне совсем не улыбается столкнуться с тысячами сверхъестественных существ, которые нападут одновременно, нам надо придумать решение этой проблемы до того, как стена падет.

Видимо, Реми думает о том же, потому что он вытягивает руку, и поднимается такой сильный ветер, что я врезаюсь в стену. Он использует другую руку, чтобы помочь мне встать, и усиливает ветер вокруг ведьм и ведьмаков. Они начинают сталкиваться, ветер с силой хлещет со всех сторон и сдвигает их все ближе друг к другу.

– Что ты собираешься сделать? – спрашиваю я, когда воздушные потоки сжимаются вокруг них.

– Думаю, это место сильно выиграет, если здесь не будет этих пятидесяти ведьм и ведьмаков, ты не находишь, ma chère?

Он снова дарит мне задорную улыбку, затем щелчком пальцев поднимает созданную им воронку, всосавшую в себя ведьм и ведьмаков, в воздух – и скоро я уже вижу, как она несется над вершиной горы. К тому же в качестве дополнительного бонуса Реми втягивает в эту ветровую воронку около двадцати пяти драконов из тех, что над нашими головами атакуют Флинта, Джексона и Иден.

Когда ведьмы, ведьмаки и драконы исчезают за горой, он довольно потирает руки и замечает:

– Надеюсь, они захватили с собой свои метлы.

Я знаю, что вокруг идет битва, знаю, что скоро все полетит к чертям, но не могу не рассмеяться. Только Реми мог сказать нечто настолько абсурдное и в то же время уместное.

– Хорошая работа, – говорит Хадсон, перенесшись к нам, и до меня впервые доходит, как быстро Реми разобрался с этим сборищем ведьм и ведьмаков. Быстрее, чем Хадсон смог добраться до меня. Я знаю нескольких очень сильных ведьм – и одна из них Мэйси, но Реми действительно вывел искусство колдовства на совершенно новый уровень.

– Это точно, – соглашается Мекай, перенесшись к Хадсону. – Никогда не видел ничего подобного.

– Да, и это при том, что для него это только разминка, – говорит Колдер, строя глазки. – Подождите, то ли еще будет, когда он решит по-настоящему взяться за дело.

Если учесть, что Реми только что заставил около семидесяти пяти сверхъестественных существ промчаться по воздуху и унестись за гору, я испытываю некоторое беспокойство относительно того, что будет, когда он решит по-настоящему взяться за дело. Но ночь явно будет долгой, и что-то подсказывает мне, что я смогу это узнать.

Над нами пролетает знакомая тень, и, подняв взгляд, я вижу, что два вражеских дракона отрезали Иден от Джексона и Флинта и теперь вцепляются когтями в ее спину и плечи. Затем снизу к ней подлетает третий дракон и вонзает зубы в ее мягкое подбрюшье.

Она истошно вопит и начинает кувыркаться, пытаясь сбросить его. Я кричу Джексону и Флинту, чтобы они помогли ей, но они отбиваются от других драконов, окруженные огнем.

– Куда им, – ворчит Хадсон и, подпрыгнув на двадцать футов в воздух, отрывает от Иден дракона, который пытался добраться до ее внутренностей. Затем приземляется, держа дракона за хвост, и раскрутив его, как метательный диск, что есть силы швыряет. Дракон врезается в нескольких других вражеских драконов, и они все кувырком летят на землю.

– Ты лучший стрелок, чем я думал, – роняет Реми.

Хадсон закатывает глаза.

– Напомни мне потом, что в ответ на такие слова следует оскорбиться.

– Это «потом» наступит не скоро, – вставляет Дауд, – потому что у нас возникла еще одна проблема.

Я хочу спросить, какая проблема, но, повернувшись, понимаю, что он имел в виду.

Несколько других вражеских ведьм и ведьмаков поняли, что заклятья могут разрушить ледяную стену, и под их натиском она начинает разваливаться, а значит скоро, мы станем объектом внимания тысяч наших врагов.

– Думаю, нам пора смываться, – говорит Реми и взмахом руки открывает еще один портал.

– А драконы? – спрашивает Мэйси. – Не можем же мы просто оставить их здесь.

Она права – прилетели еще драконы, и теперь Флинту, Джексону и Иден приходится туго. Они находятся под вражеским огнем – и в переносном, и в прямом смысле. Если мы их не вытащим, долго им не продержаться.

– Джексон! – кричу я, пытаясь привлечь внимание моего лучшего друга.

Он не слышит меня, зато мой крик слышит Флинт. Сделав бочку, чтобы оторваться от двух атакующих его драконов, он изрыгает в мою сторону струю огня, что, надо думать, означает, что он понял меня.

Между тем Мэйси насылает заклятье сразу на нескольких драконов врага. Все их внимание занято Флинтом, так что они не имеют возможности увернуться, когда она атакует их одновременно. Пара секунд – и их крылья оказываются крепко прижаты к туловищам, обернутые пузырчатой пленкой, и они камнем летят к земле.

Но на их место прилетают другие, и положение Флинта становится еще более тяжелым.

– Сделай это еще раз! – прошу я Мэйси, но она качает головой.

– Я могу прибегнуть к этому заклятию только один раз.

– Что, у тебя закончились упаковочные материалы? – спрашивает Колдер. – В следующий раз тебе надо будет использовать розовую пленку с белыми цветами. Это красиво, и я люблю цветы.

– Я это учту, – отвечает Мэйси, и Колдер ухмыляется. Но, когда один из драконов над ее головой издает вопль, она сразу же превращается в мантикору и, высоко подпрыгнув, своими львиными когтями раздирает шеи двух из них.

Драконы в ярости ревут и бросаются на нее, но она уже снова стоит на земле, превратившись обратно в человека и крича:

– Давайте сюда! Давайте сюда!

Флинт следует за ней, так быстро, как только может, чтобы избежать следующей волны вражеских драконов, которые устремились к нему.

Одновременно Дауд на бегу превращается в волка и, подпрыгнув, кусает за хвост одного из драконов, которые летят ниже прочих. Дракон вопит, пытается сбросить его, но он не разжимает зубов и держится столько, чтобы дать Иден возможность скинуть с себя другого дракона, атакующего ее, и тоже спуститься к порталу.

– Давайте! – командует Реми, подталкивая Мекая и Колдер к порталу.

Тем временем Хадсон снова подпрыгивает, пытаясь добраться до драконов, окруживших Джексона. Но Джексон находится выше, чем были Иден и Флинт, и Хадсон не может допрыгнуть до него.

Меня охватывает злость, порожденная бессилием – мне отчаянно хочется взлететь, чтобы помочь Джексону. Но умение летать – не единственная моя способность, напоминаю я себе, вспомнив то, что я делала при Дворе горгулий.

Может быть, использовать воду, которую я видела в ручье, когда мы прибыли сюда? Но ручей течет на противоположной стороне луга, и до него слишком далеко, чтобы вода смогла быстро прийти сюда. Однако я умею направлять и силу других стихий, и я решаюсь прибегнуть к силе воздуха. Джексон сейчас бьется с драконом, который сомкнул пасть вокруг его шеи, вонзив зубы в его яремную вену.

Хадсон подпрыгивает снова, у него снова ничего не выходит, и я понимаю, что мне надо делать.

Вытянув руки вперед, я ощущаю ладонями ветер, чувствую, как по моей коже скользит теплый весенний воздух. Затем складываю ладони горстью и толкаю воздух, толкаю изо всех сил. От этого усилия у меня начинает ныть плечо с той стороны, где оторвано крыло, но, видимо, мне удалось создать ветер, потому что секунду спустя дракон, кусающий Джексона, сердито клекочет и, отпустив его шею, кубарем летит вниз.

Я пыталась направить ветер только на этого дракона, но, должно быть, он подействовал и на Джексона, и тот отлетает на несколько футов назад. А также опускается на несколько футов, так что теперь Хадсон допрыгивает до него, хватает его и тянет вниз.

Однако остальные драконы, атакующие его, опускаются вместе с ним. Я хочу наслать ветер и на них, но меня опережает Мекай.

Он с разбегу подпрыгивает, вскакивает на спину одного из них и, обхватив его шею, изо всех сил отгибает ее назад.

Дракон пугается, поскольку Мекай пережал его трахею, и взмывает ввысь. Мекай спрыгивает на землю, а Колдер, быстро подпрыгнув, своим скорпионьим хвостом жалит третьего дракона в нос.

Дракон вопит и улетает, а дракон Джексона – немного потрепанный, но целый – бросает на нас благодарный взгляд и спешит к порталу Реми.

Мы, остальные, следуем за ним, и Реми закрывает портал.

Глава 156. Пламя, прядай, клокочи! Зелье, прей! Котел, урчи![19]

Мы проходим через портал – и опять-таки у Реми получаются просто потрясные порталы – и оказываемся неподалеку от второй группы ведьм и ведьмаков. Драконы приземляются и превращаются в людей.

– Мы по-прежнему придерживаемся нашего плана? – спрашивает Иден, вытирая кровь с груди.

– Да, при условии, что у вас хватит на это сил, – отвечаю я.

Я знаю, военачальники так не говорят, но я не стану посылать моих лучших друзей в бой, в котором велика вероятность погибнуть, если они уже серьезно ранены.

Иден цокает языком.

– Ты об этой царапине? Для такого пустяка мне даже не нужна аптечка.

Флинт закатывает глаза.

– Чтобы Иден выказала хоть какую-то слабость? Упаси бог.

– Это потому, что сам ты готов выйти из игры? – насмешливо спрашивает она.

Это могло бы быть вполне допустимым вопросом, ведь вокруг яремной вены у Флинта красуются следы от когтей, и в некоторых местах его чешуя опалена, но мы все знаем, что он не из тех, кто сдается без боя.

– Да ладно, я еще даже не до конца размялся.

– Как бы то ни было, дайте мне вас подлатать, – говорю я и, положив на них ладони, вливаю в каждого из них немного магии земли, чтобы их раны затянулись. Это далеко не все, что им нужно, но так они хотя бы не истекут кровью.

– Извините, что я вас прерываю, но нам надо идти, – протяжно говорит Реми.

– Я готов, – отзывается Джексон, но прежде, чем он превращается в дракона, я жестом останавливаю его.

– Ты не против? – спрашиваю я. Он смотрит мне в глаза, затем кивает, и я кладу руку ему на плечо и залечиваю также и его раны.

Когда я отстраняюсь, он чуть заметно улыбается и снова превращается в дракона. Остальные два дракона делают то же самое и взмывают в небеса, где тотчас привлекают к себе внимание наших врагов.

Вся армия Сайруса бросается к нам, кровожадно вопя. Ну еще бы.

– Удачи! – кричу я нашим трем драконам, но они уже летят прочь.

Реми открыл еще один портал – поскромнее и куда менее заметный, чем предыдущий. И пока все пялятся на драконов, которые устраивают целое представление – спасибо тебе, Флинт, – мы, остальные, потихоньку ускользаем, направляясь к нашей истинной цели – третьему куполу силового поля.

Атакуя первый купол, мы использовали фактор внезапности, и это сработало. Сейчас мы не можем застать их врасплох – ведь они уже знают, что мы здесь, – но мы можем попытаться уравнять наши шансы. Дела пойдут плохо, я в этом не сомневаюсь, но я использую любую возможность, чтобы это отсрочить.

Выйдя из портала Реми перед третьим куполом, мы почти не встречаем сопротивления. Последние пару минут все только и делали, что спешили к тому из куполов силового поля, над которым летают драконы, оставив этот купол совершенно незащищенным.

Это продлится недолго, но Иден и Флинт уже несутся в нашу сторону, чтобы построить ледяную стену и отделить нас от наших врагов. Она отрезает нас от остальной части поля битвы и дает нам необходимую передышку прежде, чем нам придется сразиться с десятью тысячами сверхъестественных существ.

Прошли считаные секунды после того, как мы вышли из портала, и Реми снова проделывает свой трюк с энергией – создает световой шар, обволакивает светом свои ладони и предплечья, после чего бьет кулаком по силовому полю.

Но сейчас он более уставший, чем в первый раз – он предупредил нас, что выведение из строя этих силовых полей истощит даже его силу, как бы велика она ни была, – но я все равно морщусь, когда купол не гаснет.

– Как мы можем тебе помочь? – спрашиваю я, но он только качает головой. И всаживает в барьер второй кулак.

На сей раз купол гаснет. Но Реми совершенно вымотан – я вижу это по его лицу и по тому, как ссутулились его плечи. А значит, теперь уже не ему, а нам придется разбираться с пятьюдесятью ведьмами и ведьмаками внутри купола, которые атакуют нас, пустив в ход все средства в их арсенале.

В нас летят заклятия, и всем, кроме меня, приходится пригибаться – по крайней мере, в первом раунде. Я же просто превращаюсь в горгулью, поскольку этой моей ипостаси заклятия нипочем. И в очередной раз думаю, что быть горгульей – это круто.

Ведьмы и ведьмаки окружают нас, наступают на нас со всех сторон, и мы готовимся пробиться с боем – или погибнуть, в зависимости от того, как обернется дело. Я очень надеюсь, что мы пробьемся, но боюсь, что нам изменит удача.

Особенно когда одна из ведьм запускает заклятие, и оно поражает Мекая в грудь. Секунду на его лице отражается шок, затем он падает на землю и начинает биться в конвульсиях, как будто его тело бьет ток.

Следующей мишенью становится Дауд, его поражает заклятие, от которого все его тело начинает чесаться. А поскольку он сейчас находится в своей ипостаси волка, вид у него делается особенно несчастный – как будто его одолевают блохи.

Третье заклятие ударяет в Мэйси, и на ее коже выступают самые безобразные и болезненные на вид нарывы, которые только можно себе представить.

– Вы это серьезно? – рычит она. – Вы использовали нарывы?

Хадсон выходит вперед и шепотом начинает убеждать ближайших к нам ведьм и ведьмаков, что они хотят помочь нам, хотят остановить остальных ведьм и ведьмаков. Но остальные быстро смекают что к чему и, видимо творят какие-то чары, чтобы заблокировать его голос, потому что ему не удается их убедить.

Однако первые ведьмы и ведьмаки, услышавшие его, обращаются против своих сородичей.

Ведьмы и ведьмаки, перешедшие на нашу сторону, выводят из строя несколько бывших союзников, но врагов слишком много, и их быстро разбивают. И остальные ведьмы и ведьмаки снова сосредоточивают свои атаки на нас.

Но это не единственная наша проблема. Ледяная стена Иден сдерживает большую часть орды Сайруса, но несколько сотен врагов сумели преодолеть ее. К тому же другие приспешники короля вампиров наконец смогли обойти концы стены и спешат к нам с обеих сторон. Так что скоро нам придется иметь дело и с ними – это только вопрос времени.

Но трудно составить план на этот счет, когда следующее заклятие поражает Реми и он, упав на колени, истошно кричит от боли.

Черт возьми, черт возьми. Я очень верю в Хадсона, Колдер и себя саму, но все против нас. Я не хочу, чтобы Хадсону пришлось обращать людей в пыль, но я знаю – если ситуация осложнится, этого не избежать.

Когда ведьмы и ведьмаки начинают запускать в нас новые заклятия, я вижу по его глазам, что он тоже понимает, к чему все идет. И что он решил не откладывать неизбежное. Он поднимает руку и вытягивает ее вперед. Но прежде, чем он успевает сжать ее в кулак, мы все семеро вдруг взлетаем в воздух.

Глава 157. Вверх и прочь

– Какого черта? Это делаешь ты? – спрашивает Колдер Хадсона.

– Да, ведь я все это время скрывал от всех вас мой третий дар. Оказывается, если подумать о чем-то достаточно чудесном, любой человек может летать. – Он закатывает глаза.

– Что происходит? – спрашивает Мэйси. – Реми, ты…

– Это не Реми, – отвечаю я, когда до меня наконец доходит, в чем тут дело. Я поворачиваюсь и вижу, что на нас смотрит Джексон в своем обличье дракона.

Вражеские драконы атакуют его со всех сторон, но он все равно сумел вытащить нас из этой передряги.

Я устремляю на него взгляд, полный благодарности и восхищения, затем опять поворачиваюсь к остальным как раз в тот момент, когда он осторожно опускает нас на землю футах в пятидесяти от Сайруса и платформы с каменными столбами. Ее окружают солдаты, но если нам удастся прорваться сквозь их строй, мы окажемся рядом с большим куполом силового поля и постараемся вывести его из игры.

Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, не преследуют ли нас ведьмы и ведьмаки, и тут понимаю, что Джексон одним выстрелом убил двух зайцев – он не только спас нас от них, но и сделал это так внезапно, что заклятия, предназначавшиеся нам, угодили в них самих.

Когда наши ноги касаются земли, Мэйси разворачивается и творит собственные чары. Не проходит и минуты, как все возвращается в норму. Вернее, почти. Мекай все равно выглядит как выжатый лимон.

Но эта минута и есть вся наша передышка. Потому что по лугу к нам мчится огромная стая волков, сразу за которыми следует несколько вампиров.

– Вот зараза, – ворчит Хадсон, встав перед нашей группой, чтобы дать остальным возможность прийти в себя после действия заклятий.

Я становлюсь рядом с ним – я знаю, он хочет меня защитить, но я хочу защитить его самого. К тому же партнеры должны держаться вместе, что бы им ни противостояло, а мы и есть партнеры. Партнеры во всем.

– Реми слабеет. Нам надо пробиться сквозь эту стену из солдат, чтобы он вывел из строя большой купол прежде, чем он совсем обессилеет, – говорю я ему.

– Принято. – Он быстро улыбается мне, затем снова сосредоточивается на несущихся на нас волках.

За пару секунд до того, как они добегают до нас, Хадсон использует свой дар, чтобы создать между нами и ними траншею шириной тридцать футов.

И встречает первых двух волков, которые выскакивают из нее. Он хватает одного из них за шею и ломает ее, затем отбрасывает его в сторону. Второго волка он хватает другой рукой и перебрасывает его на противоположный край траншеи.

Но на нас набрасываются все новые и новые волки, и я выхватываю из-за пояса кинжал и вонзаю его в грудь волка, который кинулся на меня, оскалив клыки. Он по инерции продолжает лететь вперед и пытается вцепиться в меня зубами, но мой кинжал скользит ниже, до самого его брюха.

На мою руку течет горячая кровь, и я подавляю крик, вырвав кинжал из раны и оттолкнув волка. Глаза мои наполняются слезами – это первый человек, которого я убила, и это ужасно. Не так ужасно, как погибнуть самой, чего хотел этот волк, но определенно скверно.

Однако у меня нет времени думать об этом, потому что остальные волки уже обрушились на нас, и это схватка на выживание.

Самый крупный волк в группе сейчас в человеческом обличье, но его пальцы заканчиваются острыми когтями, которыми он пытается полоснуть Колдер. Она уворачивается, при этом ее собственные когти дерут вампира, который перебрался через траншею и только что попытался перегрызть ее яремную вену.

Вампир воет от боли, но не сдается. Сжимая пальцами ее бицепс изо всех сил, он старается подтащить ее к своим оскаленным зубам.

Лицо Колдер искажено от боли, но она не уступает. Она неистово размахивает своим скорпионьим хвостом, пытаясь ужалить его и одновременно вырываясь из его хватки. Но сопротивляться долго она не сможет, тем более что рядом с ней находится волк, ожидая просвета между взмахами ее скорпионьего хвоста, чтобы броситься к ней. Если кто-то ей не поможет, у нее не будет ни единого шанса.

На меня кидается еще один волк, но я обращаюсь в камень и с силой бью его в нос. Волк падает, истошно вопя, а я разворачиваюсь и впечатываю ногу в живот бросившегося ко мне вампира. Он ощеряется, рычит, пытается наброситься на меня, но между мной и ним становится Хадсон.

Предоставив разборку с этим вампиром моей паре, я несусь к Колдер. И на бегу, пустив в ход магию земли, вырываю из-под ее поверхности корни деревьев, затем опускаю руку, резко выбрасываю ее вперед, и один из корней с силой бьет вампира, атакующего Колдер, по затылку.

Он падает как подкошенный, и Колдер тотчас разворачивается, чтобы полоснуть волка своими львиными когтями. Тот рычит и когтем располосовывает ее прекрасное лицо.

Она в ярости ахает и, рыча, набрасывается на него. Но он готов к ее атаке и рассекает когтем ее грудь, пока она машет хвостом, стараясь ужалить его. Волк огромен, и я использую обе руки, чтобы направить на него корни.

Но тут Реми голыми руками отрывает его от Колдер. У него идет кровь, и очевидно, что он намного слабее, чем обычно, однако он только что сумел разобраться с двумя вампирами. А теперь превращает этого волка в мышь.

Несколько секунд – и другой волк съедает эту мышь, после чего Реми разбирается и с ним, перенеся его на верхушку ближайшего дерева.

Я бегу к Колдер, чтобы посмотреть, насколько серьезны ее раны, но прежде меня до нее добирается еще один человековолк. Он бросается ей под ноги, этот трюк срабатывает, и она падает.

Меня захлестывает гнев, и я подпрыгиваю, как меня учили горгульи во время боевой подготовки, изо всех сил бью его ногой в подбородок, и поскольку он не ожидал удара, он отлетает назад. После чего я превращаюсь в камень и еще раз ударяю его ногой в висок. На этот раз он падает и больше не встает.

Колдер сидит на земле уже в своей человеческой ипостаси. Она прижимает ладонь к своей окровавленной щеке и, похоже, не может встать.

Решив, что Хадсон, Реми, Дауд, Мекай и Мэйси смогут на несколько минут задержать этих волков, я встаю рядом с ней на колени и беру горсть земли. Прежней Грейс никогда бы не пришло в голову втереть в порез грязь, но у прежней Грейс не было целительной силы, идущей от земли, так что все относительно.

Отняв от щеки Колдер ее дрожащую руку, я смотрю в ее прекрасные карие глаза и прижимаю землю к ее ране. Затем прикрываю ее ладонью и направляю в нее энергию земли.

По сравнению с моими неудачными попытками залечить ногу Флинта и сердце Джексона это пара пустяков. Проходит всего лишь минута или около того, и рана Колдер затягивается, а шрам превращается в розовую линию, которая скоро исчезнет.

Но эта рана у нее не единственная, и я трачу еще пару минут на то, чтобы срастить ее сломанные ребра и порванные сухожилия в плече. У нее есть и другие повреждения, но они не так значительны, и теперь, когда ей лучше, мы обе снова рвемся в бой.

Но в это время на траву у наших ног падает Джексон, его тело обмякло, чешуя покрыта кровью. Я поворачиваюсь, и тут земля начинает трястись.

Глава 158. Возвращайся назад в свою (грудную) клетку

– Джексон! – кричу я и перепрыгиваю через двух разъяренных вампиров, чтобы добраться до него как можно скорее.

Его дракон лежит на боку, огромное тело дрожит. Я не знаю, потому ли это, что он тяжело ранен, или потому, что у него сбилось дыхание, и кладу руку на его дрожащее плечо, пытаясь понять, что к чему.

– Джексон? – говорю я, присев рядом с ним. – Как ты? Где у тебя болит?

Он не отвечает и даже не открывает глаз, не качает головой, чтобы показать, что он меня услышал.

Я не знаю, как можно пощупать у дракона пульс, но вижу, что он дышит. Вернее, я думаю, что он дышит. Трудно сосредоточить на нем внимание, когда Флинт расправляется со всеми, кто попадается ему на пути, пробиваясь к нему.

Стараясь не отвлекаться на крики Флинта и на то, как он крушит врагов, я провожу ладонью по боку Джексона от его шеи до бедра. Когда я касаюсь его ребер, он вздрагивает, и я решаю дополнительно ощупать больное место.

На этот раз он дергается и конвульсивно сжимается в попытке избежать боли.

– Все в порядке, – успокаиваю его я, чувствуя, как меня затопляет облегчение. Я боялась, что он тяжело ранен, что случилось то же самое, что на острове Неубиваемого Зверя. Но это не так. Он травмирован, но ничего страшного не произошло. Я кладу руку на его бок прямо под его правой передней лапой. – Я помогу тебе, Джексон, я обещаю.

Он устало кивает – если не считать вздрагиваний, вызванных болью, это первое свидетельство того, что он знает, что я рядом.

– Это ребро повреждено и болит, – говорю я, ощупывая больное место. – А как насчет остальных? – Я передвигаю ладонь ниже и прижимаю ее к его второму драконьему ребру, затем провожу рукой по всей его длине.

Он напрягается и вскрикивает, когда я нажимаю на второе ребро. Нажатие на третье и четвертое ребра не вызывает у него болезненной реакции, но я не знаю, как обстоят дела с другим его боком, и сейчас не хочу переворачивать его, боясь, что от этого ему станет хуже.

Я поднимаю взгляд и вижу, что Хадсон встал между Джексоном и приближающимися врагами с одной стороны, а Реми сделал то же самое с другой. Они разбираются с теми приспешниками Сайруса, которые пытаются атаковать нас, а Иден, Колдер, Мекай, Дауд и Мэйси отвлекают врагов, находящихся дальше.

Флинт в одиночку вывел из игры десять воинов Вампирской гвардии Сайруса, подпалив всех, кто мешал ему добраться до Джексона.

Несколько секунд спустя он приземляется рядом со мной и превращается в человека.

– Чем я могу помочь? Что с ним?

Услышав голос Флинта, Джексон напрягается, затем превращается в человека, окруженный свечением всех цветов радуги и россыпью разноцветных искр.

– Что у тебя болит? – спрашиваю я, едва он принимает человеческое обличье. Потому что, хотя лечение дракона и не является чем-то невозможным, я предпочитаю помогать тем, кто может говорить со мной.

– Мои ребра, – выдавливает из себя он и с трудом садится.

– Какого черта? – ворчит Флинт, когда мы осматриваем другой бок Джексона. – Почему ты не…

– Не начинай, – огрызается Джексон, затем делает глубокий вдох и поворачивается, чтобы я смогла лучше рассмотреть глубокую рану, зияющую между его ребрами. Он всегда был ужасным пациентом.

– Это похоже на колотую рану, – говорю я ему и направляю в кровоточащую рану магию земли, но на это уходит больше времени, чем на врачевание Колдер, потому что рана Джексона гораздо глубже. – Когда мы здесь закончим, тебе понадобится лошадиная доза противостолбнячной вакцины, – говорю я, чтобы отвлечь его, и одновременно залечиваю его рану, начав изнутри.

– Вампиры не болеют столбняком, – отвечает он с вымученным смехом.

– Похоже, вампирам везет, – поддразниваю его я, пытаясь использовать остатки его рубашки, чтобы промакнуть кровь. Здесь столько крови.

Вряд ли эта рана угрожает его жизни, но я еще никогда не видела, чтобы Джексон лежал и позволял кому-нибудь ухаживать за ним, что, если честно, пугает меня до усрачки. Я вливаю в него еще больше целительной энергии и одновременно пытаюсь понять, не повреждено ли что-то под его ребрами.

Флинт, который молчал с тех самых пор, как Джексон огрызнулся на него, быстро снимает с себя рубашку и протягивает ее мне.

– Вот, используй ее.

Джексон напрягается.

– Я в порядке…

– Ничего ты не в порядке, – рявкаю я, осторожно прижимая к ране рубашку Флинта. – Хватит, перестань изображать из себя крутого и не мешай мне делать мою работу.

– Вот именно, – говорит ему Флинт с ухмылкой, одновременно и несносной, и милой. – Перестань изображать из себя крутого.

Секунду мне кажется, что сейчас Джексон огрызнется опять, но затем он пыхтит и опять ложится, чтобы мне было удобнее лечить его.

«Спасибо», – одними губами произношу я, обращаясь к Флинту, который смущенно пожимает плечами. Но я вижу, как на его лице появляется чуть заметная улыбка, и, покачав головой, направляю в Джексона энергию, которая должна исцелить его.

Некогда я считала, что наши с ним отношения сложны, но по сравнению с тем, с чем я столкнулась сейчас, это было так же естественно, как дышать.

Джексон морщится, когда я начинаю залечивать поверхностную часть его раны, но ничего не говорит, а только стискивает зубы и отводит глаза, делая вид, будто это пустяки. Но это отнюдь не пустяки – это видно по поту, текущему по его щекам, и сжатым кулакам.

– Как рассортированы контакты в записной книжке Дракулы? – спрашиваю я, и Джексон страдальчески смотрит на меня.

Он делает судорожный вдох.

– А что, мне надо это знать?

– По группам крови.

Это, определенно, не лучшая шутка в моем репертуаре, и, когда я проговариваю концовку, оба, Джексон и Флинт, стонут. Но она и не худшая, так что я показываю им обоим язык, затем снова перевожу взгляд на рану Джексона.

Я пытаюсь отвести от него боль, насколько это возможно, а остальную часть моей магической силы направляю на залечивание его раны. Однако это тонкий баланс, ведь, если я потрачу слишком много энергии, помогая ему избавиться от боли, у меня не останется магической силы, чтобы как следует вылечить его. А ведь его рана глубока, она немного задела и его внутренние органы.

Когда рана затягивается и по крайней мере частично заживает внутри, я переключаю внимание на то, чтобы срастить два его ребра на другой стороне. Он снова морщится, когда я нажимаю на место перелома, и даже издает чуть слышный стон.

– Ты справишься, – тихо заверяет его Флинт и, подавшись вперед, сжимает мое плечо. Я забираю энергию из земли, так что теперь непроизвольно беру ее и у Флинта, и татуировка, которая покрывает мою руку и в которой скапливается магическая сила, начинает светиться.

Джексон снова напрягается, и сперва я думаю, что сейчас он примется возражать против того, чтобы Флинт отдавал ему часть своей энергии, чтобы я могла лечить его. Но тут я замечаю, что Флинт положил руку на сжатый кулак Джексона и мягко сжимает его.

Джексон обнажает зубы, и я ожидаю, что сейчас он отстранится, но он не сбрасывает с себя ладонь Флинта и даже расслабляется, так что их предплечья соприкасаются.

Это не такой уж большой шаг навстречу, тем более что всю последнюю неделю Флинт старательно игнорировал Джексона либо просто грубил ему. Но это все же кое-что, и по тому, как плечи Флинта расслабляются, я вижу – он тоже это понимает.

Закрыв глаза и положившись на то, что Хадсон, Реми и Иден защитят нас, я заглядываю внутрь себя, чтобы понять, где должны сойтись края сломанных ребер.

Джексон вскрикивает, когда я соединяю обломки – судя по всему, он получил очень сильный удар лапой по ребрам, – и я чувствую, как рядом со мной шевелится Флинт. Мои глаза закрыты, так что я не вижу, что происходит, но проходит несколько секунд, и Джексон расслабляется.

Я делаю все, что могу сделать за пару минут, затем отстраняюсь и открываю глаза.

Джексон по-прежнему кривится от боли, но его кожа перестала быть серой.

– Как ты теперь? Как ты чувствуешь себя? – спрашиваю я.

Он состраивает небольшую гримасу, затем улыбается – это первая его улыбка за целую вечность.

– Лучше процентов на восемьдесят пять, – отвечает он. – Спасибо.

Я едва не обмякаю от облегчения.

– Постарайся больше не подставляться под удар, – говорю я Джексону и, взяв Флинта за руку, позволяю ему помочь мне встать на ноги.

– Можно подумать, у меня был выбор, – ворчит Джексон, намеренно игнорируя руку, которую протягивает Флинт, чтобы помочь ему встать. Но тут Флинт сам хватает его за руку и одним быстрым плавным движением поднимает его на ноги.

Я хочу отвернуться, чтобы дать им хоть какую-то возможность уединиться, но прежде, чем я успеваю шевельнуться, рядом с Хадсоном, который по-прежнему отбивается сразу от нескольких волков, оказывается один из личных телохранителей Сайруса.

Он заносит свой меч, готовясь вонзить его в спину Хадсона, и я истошно кричу и бегу к нему, хотя знаю, что мне не успеть.

Глава 159. Верность – мой лучший цвет

Мекай поворачивается на мой крик и тотчас переносится к Хадсону. Я молюсь, чтобы он очутился там вовремя, но, когда меч начинает опускаться, мне кажется, что даже вампир не сможет подоспеть вовремя.

Но тут, откуда ни возьмись, в спину телохранителя вонзается нож и, судя по тому, откуда он торчит и по тому, как вампир падает замертво, попадает прямо ему в сердце.

Хадсон, не подозревающий о том, что ему только что грозила смерть, отбрасывает на несколько ярдов атакующего его человековолка. Я оборачиваюсь, пытаясь понять, откуда прилетел нож, который спас его, и встречаюсь взглядом с Иззи.

Она все еще находится внутри силового поля, но стоит на его краю и смотрит прямо на нас. Она так хорошо метает ножи, что, спасая жизнь своего брата, сумела бросить нож в узкий просвет между линиями силового поля – и все это в мгновение ока.

Не успеваю я подумать о том, что это может значить, как вижу, что к Реми несется ведьмак в затейливых лиловых одеждах со знаками отличия на лацканах, и лицо его искажено яростью. Он посылает в Дауда заряд магической силы, и я сразу же понимаю, что его заклятия намного сильнее, чем все то, что мы видели сегодня на поле боя. Он едва не отрывает Дауду голову, и теперь тот задыхается. Реми протягивает к Дауду руку, не давая заклятию полностью овладеть его телом, но эта рука дрожит.

Ведьмак насылает на Дауда еще одно заклятие – и Реми блокирует его с помощью собственного заклятия, которое отбрасывает ведьмака на несколько футов назад. Но это дорого ему стоит.

Реми побледнел, его плечи поникли, и ведьмак приближается к нему. Я нахожусь слишком далеко и не смогу добраться до него вовремя, но все равно бегу к нему, молясь о том, чтобы он сумел продержаться еще какое-то время.

Ведьмак устремляет взгляд на Реми.

– Тебе конец.

Реми бледнеет еще больше и сжимает зубы, продлевая действие заклятия, которое дает Дауду возможность дышать. Но я чувствую – его магическая сила истощена.

Я бросаю взгляд на Мэйси, но она смотрит в другую сторону и не видит, что Реми в опасности. Я ускоряю свой бег, стараясь добраться туда вовремя.

Ведьмак заводит руки назад, затем, выбросив их вперед, посылает заряд магии прямо в Реми. Я выкрикиваю его имя и погружаю руки в землю, прибегая к силе земли, но знаю – мне не успеть.

У Хадсона округляются глаза. Он переносится к Реми и с силой отталкивает его, но я знаю – уже поздно. Нам его не спасти…

Колдер использует свои могучие львиные лапы, чтобы одним прыжком преодолеть двадцать футов, и в последний момент заслоняет Реми, приняв удар на себя.

Она висит в воздухе одну секунду, две, пока удар разрывает ее, затем падает на землю… мертвая.

Глава 160. Прощай, прощай, а разойтись нет мочи![20]

– Нет! – кричит Реми, упав на колени рядом с Колдер, но не перестав простирать руку к Дауду.

Но, должно быть, Мэйси услышала мой крик, потому что уже через несколько минут она оказывается рядом с Реми и снимает заклятие, свалившее Дауда с ног и не дающее ему подняться.

– Нет, нет, нет, нет, пожалуйста, нет, – молит Реми вселенную, которая, похоже, вознамерилась отнять у нас всех, кого мы любим. Его руки лихорадочно двигаются вокруг волос Колдер, но не касаются их, как будто он хочет удержать ее прекрасные локоны на месте, там, где они раскрылись веером вокруг ее головы. Все его тело бьет безудержная дрожь.

Реми вытирает слезы со щек и кладет ее себе на колени.

– Колдер, детка, проснись. Ты же еще не поплавала с дельфинами. Я знаю, как ты любишь дельфинов. А как насчет поездки в Париж? Мы ведь так и не поели макаронс в уличном кафе. – Он смотрит на нас безумными глазами. – Она так хотела украсить протез Флинта полудрагоценными камнями. И она записала на цифровой видеомагнитофон весь последний сезон сериала «Это мы», потому что, по ее словам, не хотела смотреть только печальные серии.

Мэйси судорожно всхлипывает. Рядом с ней, охваченные ужасом, прижимаются друг к другу Иден и Мекай. Когда к Реми подбегают Джексон и Флинт, меня покидают последние силы.

– У нее есть маленькая сестренка, Грейс, – говорит Реми, глядя на меня. – Что же я скажу ее сестренке?

Мои глаза тут же наполняются слезами, и мне хочется опуститься на землю рядом с ним и обнять его, пока рушится его мир, как Хезер обнимала меня, когда разрушился мой, но к нам приближаются сотни человековолков и вампиров. Их так много, что я не уверена, что вскоре мы все не окажемся на траве рядом с Колдер. У врага численное превосходство, к тому же мы сокрушены утратами.

И тут Реми испускает вопль, полный такой муки, что у меня разрывается сердце.

По его лицу катятся слезы; издав еще один вопль, он раскидывает руки, направляет во все стороны волны магической силы, и все враги в радиусе ста ярдов падают на землю, корчась от боли. И, только когда их вопли становятся еще более истошными, чем его собственный, Реми опускает руки и позволяет им умереть.

Он снова берет Колдер на руки, прижимает ее к груди и качает.

Реми дал нам передышку, но к нам бегут еще тысячи вражеских солдат. К тому же сам он теперь слишком слаб, чтобы пробить последний барьер.

Сайрус победил.

Глава 161. Пуф – получай

Я не знаю, что делать. Не знаю, как нам выбраться из всего этого, теперь уже не знаю. Колдер погибла, Джексон ранен, Реми сокрушен самопожертвованием Колдер. И бесчисленные приспешники Сайруса наступают на нас.

Мы встаем в круг, как делали много раз. Спинами к центру круга, чтобы защищать друг друга от того, что нам грозит.

Но врагов слишком много, и скольких бы мы ни убили, на смену им всякий раз приходят новые. И их все больше и больше.

У нас нет ни шанса.

Но мы не желаем сдаваться, не хотим, чтобы Сайрус победил – ведь он столько раз доказывал, насколько он порочен. К тому же мы уже потеряли стольких наших. Мы не можем допустить, чтобы их гибель оказалась напрасной.

Но когда нас, оскалив клыки, атакует еще одна группа вампиров, я не знаю, как мы сможем их победить. Не знаю, как мы выберемся из всей этой каши. Тем более, что за вампирами следует ковен ведьм и ведьмаков.

Я начинаю превращаться в камень, полная страха за Мэйси, Дауда и всех остальных. В этой волне столько вампиров – по меньшей мере полторы сотни, – и мы ни за что не сможем от них отбиться.

Вампиры атакуют нас, и у меня перехватывает дыхание – я жду, когда мой камень начнет царапать их зубы.

Но они так и не придвигаются ближе, не наносят ни одного удара. Потому что Хадсон вытягивает руку и в течение одной секунды уничтожает их всех.

– Ты был не обязан это делать… – начинаю я, но он даже не слушает.

Теперь он переключил свое внимание на ковен ведьм и ведьмаков и на свору следующих за ними человековолков. И на огромную стаю драконов, летящую над их головами.

Часть меня ожидает, что он обратит их в пыль, не дав им ни шанса, не дав им выбора. Но вместо этого он дожидается, чтобы они подошли ближе, чтобы ведьмы и ведьмаки посмотрели нам в глаза, запуская в нас заклятия, и только тогда проникает в их души. А затем, когда они уже так близко, что я почти что чувствую их дыхание на моем лице, он сжимает кулак. И уничтожает их всех. За Колдер.

Он падает на одно колено, судорожно дыша, на его лбу выступает пот.

– Не надо, – шепчу я. – Ты не должен этого делать.

Но я знаю – то, что я говорю, неважно. Это эндшпиль, и мы проигрываем. Нам остается только одно.

Вопрос стоит так: либо наши жизни, либо душа Хадсона, и он уже сделал свой выбор.

Глава 162. Потерять все, кроме своих мыслей

Я оглядываюсь по сторонам и не могу не думать, что мы в жопе. Но мы слишком упрямы, чтобы признать, что падаем от усталости.

О, мы можем продолжать сражаться еще какое-то время. Но тогда случится одна из двух вещей – либо мы погибнем один за другим, либо Хадсон убьет всех на этом лугу и, сделав это, навсегда потеряет свою душу.

Ни один из этих исходов для меня не приемлем.

Это мои друзья, моя семья. Те, кто пошел за мной в бой. Я должна их защитить и потому не могу быть слабой. Я должна спасти их жизни и потому не могу быть слишком упрямой.

На нас накатывается еще одна волна человековолков, и я готовлюсь к их атаке – или к тому, что Хадсон обратит их в пыль. Что бы ни произошло, я не могу этого остановить – ведь сейчас я стою в кругу спина к спине с моими друзьями, и мы все ожидаем, что будет дальше.

Мы стоим так близко от купола силового поля, в котором находится Сайрус – всего в пятидесяти или семидесяти пяти футах от него, – и часть меня хочет просто взять и напасть на него. Хочет сказать: «Ну и черт с ним», и просто взять этот купол штурмом и заставить Сайруса заплатить за все, что он сделал.

Это неплохая фантазия, но и только. Потому что, даже если я преодолею эти семьдесят пять футов, это все равно ничего не изменит.

Поскольку Реми сейчас выжат как лимон, у нас нет шансов пробиться сквозь купол Сайруса. А если мы не проникнем внутрь этого купола, то нам его не остановить. Мы просто будем убивать – или погибнем сами, – и это будет продолжаться бесконечно.

Мы действительно в полной жопе.

На нас накатывается следующая волна ведьм и ведьмаков, запуская в нас заклятия. Хадсон, не раздумывая, обращает их в пыль, но на этот раз я вижу, как он дрожит и падает на колени, вижу, как то, что он совершил, давит на него. Он подавлен, и думаю, сломлен.

Именно эта мысль заставляет меня принять решение – и я опускаю руки, оставляю мою позицию и иду прямиком к Сайрусу. Так или иначе, это надо остановить.

Так или иначе, я это остановлю.

– Грейс! – зовет меня Хадсон, и в его голосе звучат смятение и тревога. Но я не могу повернуть назад, не могу успокоить его. Если я это сделаю, Сайрус что-то заподозрит, а мне это сейчас ни к чему.

Поэтому я продолжаю быстро идти и за несколько секунд преодолеваю расстояние до круга каменных столбов. Я вижу, что небо светлеет, что кровавая суперлуна становится все больше.

Это похоже на предчувствие, но я не обращаю внимания на мурашки, бегающие у меня по спине.

Огромный луг по обе стороны от меня заполнен тысячами сверхъестественных существ, а передо мной возвышается большой купол.

Приближаясь к алтарю, который Сайрус поставил в середине своей маленькой каменной фантазии, я вспоминаю, как Лия в подземелье Кэтмира привязала меня к алтарю и попыталась принести в жертву, чтобы вернуть к жизни свою потерянную любовь, Хадсона. Я знаю, у Сайруса нет планов вызывать заклинанием Хадсона, но я боюсь, что он может решить, что принести меня в жертву – отличный вариант.

Но этого не произойдет. Мы это уже проходили, и мне не нужен повтор.

Я нахожусь на границе купола, и все больше людей на поле боя начинают понимать, что происходит что-то важное. Я стараюсь не обращать внимания на их взгляды, на то, что они пялятся на меня, но чем ближе я подхожу к каменному сооружению, тем больше становится этих взглядов. И вот – передо мной Сайрус.

– Надо же, смотрите, кто к нам пришел, – говорит он, и его голос зловеще разносится по всему лугу и наполняет кроваво-красное небо. – Грейс Фостер. Ты явилась сюда, чтобы помочь мне отпраздновать это важное событие в моей жизни?

– Я пришла, чтобы сдаться. – Эти слова едва не застревают у меня в горле, но я должна их сказать. Это в самом деле наилучший выбор.

– Нет! – кричит Хадсон, и мне следовало догадаться, что его вампирский слух уловит то, что я скажу, даже на таком расстоянии. – Грейс, не делай этого, не надо!

Но я даже не смотрю на него, не смотрю ни на кого из моих друзей. Я не могу на них смотреть, если хочу оставаться сильной.

Я должна оставаться сильной.

– Извини, Грейс, – насмешливо говорит Сайрус, и его голос опять разносится по всему лугу. – Ты не могла бы это повторить? По-моему, ты сказала, что ты сдаешься.

У меня есть последняя отчаянная идея, которая, если нам повезет, может сработать. Это не подарит нам победу, за которую мы столько сражались, но это может спасти жизни моих друзей. Для этого нужно только одно – чтобы Сайрус оставался тем, кто он есть, лживым, скользким эгоистом. Ну, и еще чтобы я смогла убедительно соврать – именно поэтому я делаю так, чтобы мой голос немного дрожал.

– Да, сказала. Но прежде, чем сдаться, я хочу заключить сделку. – Я смотрю ему прямо в глаза, показывая свою покорность.

– Сделку? – Он поднимает бровь. – Неужели ты в самом деле думаешь, будто ты в том положении, чтобы заключать сделки? У твоих друзей почти не осталось воли к сопротивлению, а у тебя ее, похоже, нет вовсе. Так зачем мне заключать с тобой сделку, если очень скоро ты либо погибнешь, либо опять станешь моей пленницей?

Когда он вот так озвучивает мои наихудшие страхи, они оживают во мне вновь, начинают грызть меня. Но я подавляю их и говорю:

– У меня есть информация, которая вам нужна.

Сайрус отшатывается. Мои слова удивили его и, возможно, даже возбудили его любопытство. Когда он склоняет голову набок и всматривается в меня, я вижу, что он пытается понять, что это может быть за информация и стоит ли ему заключать со мной сделку.

Однако в конечном итоге любопытство побеждает.

– Какую такую информацию ты вообще можешь мне сообщить? – спрашивает он тем же тоном, что и прежде. Но в его глазах читается настороженность. – Ведь я вот-вот стану богом.

Когда он произносит эти последние слова, толпа его приспешников, окружающая купол, приходит в неистовство. Луг наполняется восторженными кликами, и слышится такой громкий свист, что я едва могу слышать мои собственные мысли. Это вселяет в меня еще больший страх.

Проходит, наверное, минута прежде, чем крики и свист стихают в достаточной мере, чтобы я могла заговорить снова. Когда это происходит, я смотрю ему прямо в глаза и лгу:

– Я только что повидалась с Каргой и должна сказать, что на вашем месте я бы остерегалась ее.

Это заставляет Сайруса замереть, он щурит глаза, его тело на миг застывает. Я даже не уверена, дышит ли он. Но затем он, похоже, приходит в себя и делает знак двум гвардейцам, облаченным в такие же нейтрализующие доспехи, что и он сам. Они бросаются ко мне и хватают меня за локти.

Когда один из них сжимает мою шею, мои друзья тоже сдаются, и солдаты хватают их. Реми создает силовое поле вокруг тела Колдер, затем также сдается.

Убедившись, что мы нейтрализованы, Сайрус устремляет взгляд на ведьм и ведьмаков в последнем пузыре силового поля и кивает им. Еще несколько секунд – и купол вокруг него гаснет.

Слава богу.

Теперь мы на один шаг ближе к тому, чтобы положить этому конец, а для меня только это и имеет значение.

Стараясь изобразить страх – что нетрудно, – я не сопротивляюсь, когда подручные Сайруса тащат меня к нему, как преступницу, пока остальные его приспешники на лугу злорадно вопят.

Но, приблизившись к нему, я вижу в его глазах неподдельную настороженность, и у меня падает сердце. Успех моего плана зависит от того, поверит ли он в ту ложь, которую я собираюсь ему скормить. Надо думать, человек, который кинул всех, кто когда-либо работал с ним, не может не подозревать, что другие только и ждут случая кинуть его самого.

Но мне надо быть осторожной. Сайрус должен сам спросить меня, что мне известно. Если я предоставлю ему это без его требования, он поймет, что это неправда.

Более обеспокоенная, чем я готова признать, я смотрю на странный алтарь, который он воздвиг посреди этой аляскинской глуши. Рядом с этим валуном стоит Иззи.

– Ты возвращалась на остров, чтобы повидаться с моей матерью? – спрашивает она, и, услышав в ее тоне интерес, Сайрус удивленно поворачивается к ней.

– Да, возвращалась, – отвечаю я, и мой голос дрожит. Потому что это в тысячу раз хуже. Одно дело сказать Сайрусу, что Карга безутешна из-за потери своей дочери, и совсем другое – сказать это ее дочери.

Иззи заявила, что ей плевать на ее мать и она не желает иметь с ней ничего общего, но все равно тяжело использовать чью-то мать в качестве оружия, даже если это не направлено против нее и ее ребенка.

– Ну что ж, моя дорогая, скажи мне, что ты имеешь сообщить, – говорит Сайрус с выраженным британским акцентом. – Что тебе сказала эта женщина, которую я бросил? Похоже, Изадора хотела бы это узнать.

– Думаю, вам это нужно больше, чем ей, – отвечаю я. – Карга вам солгала.

– В самом деле? – В его голосе звучит насмешка, но в его глазах отражается нечто такое, что говорит мне, что он внимательно слушает меня. И начинает сомневаться во всем том, что Карга когда-либо говорила ему.

Разумеется, он готов поверить, что Карга обманула его, ведь сам он обманывал других тысячи раз.

– И о чем же, по-твоему, эта старая ведьма мне солгала? Потому что последнее, что я от нее слышал, были мольбы о том, чтобы я остался с ней.

Толпа смеется – даже женщины, – и меня охватывает отвращение. Как люди могут не видеть его гнусности? Как их может забавлять его жестокость? Нет ничего смешного в том, чтобы унижать другого человека, тем более если этого человека здесь нет и он не может себя защитить.

Карга отнюдь не вызывает у меня симпатии, но, когда Сайрус начинает передразнивать ее на потеху толпе, я не могу не желать, чтобы она появилась здесь и сокрушила его. Мужчине не следует говорить так о матери своего ребенка – тем более в присутствии этого ребенка.

– Что ж, в таком случае вы, похоже, знаете все, что вам нужно узнать. Хотя, думаю, я должна вас предостеречь, что некоторые женщины гневаются, когда у них крадут их детей. – Я смотрю на него с самой холодной и хитрой улыбкой, которую только могу изобразить – что нетрудно, ведь я научилась этому, наблюдая за ним самим – и говорю:

– Так что я, пожалуй, пойду.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, сбросив со своих рук гвардейцев, но успеваю пройти только пару шагов прежде, чем Иззи говорит:

– Не знаю, папа. Грейс такая паинька, что я не могу поверить, что она солжет.

– Хорошо. – Сайрус пытается сделать вид, будто ему все равно, но мне уже ясно, что он заглотил наживку. Теперь мне надо сделать только одно – подсечь его. Он поворачивается ко мне. – Говори, что ты хотела мне сказать.

– С удовольствием, но сначала мы должны заключить соглашение.

– Тебе нужны деньги? – презрительно спрашивает он, затем глядит на толпу, придав своему лицу выражение долготерпения. – И почему им всегда нужны от меня только деньги?

Толпа улюлюкает, а я тем временем ломаю голову над тем, что сказать ему теперь.

– Мне нужны не деньги – мне нужно, чтобы вы пообещали, что не убьете нас и не причините нам вреда, и тогда я скажу вам все, что Карга сказала мне об этом алтаре и обо всем, что связано с ним.

– Неужели ты действительно хочешь упустить удобный случай разбогатеть ради моих никчемных сыновей и нескольких шелудивых собак?

– Да, – просто отвечаю я. Потому что, если я скажу что-то еще, он увидит, как я разозлена тем, что он так пренебрежительно отзывается о моих друзьях. Да как он смеет?

– Ну что ж, если ты этого хочешь, – говорит он, медленно подходя ко мне, – то давай заключим сделку.

Он протягивает мне руку, и когда наши ладони соприкасаются, на моей руке появляется еще одна татуировка – изображение кроваво-красной луны.

Сколько же у меня татуировок, думаю я, и каждая из них за исключением татуировки Реми представляет собой сделку с дьяволом. Остается надеяться, что это последняя из них.

– Итак? – раздраженно спрашивает Сайрус. – Что эта старая стерва сказала о Божественном камне?

– Ничего, – отвечаю я, наслаждаясь яростью, которая вспыхивает в его глазах, когда он понимает, что я перехитрила его. – Она не сказала мне ничего – совсем ничего.

– Ах ты… – Сайрус бросается ко мне, и я понимаю, что мне несдобровать.

Глава 163. Ярость против бога из машины

Сайрус оказывается рядом со мной в мгновение ока, и его когтистая рука так быстро поднимается, чтобы перерезать мне горло, что у меня нет времени даже на то, чтобы закричать.

Но затем он спохватывается, качает головой и опускает руку. Видимо, это вступил в силу наш с ним магический уговор. Я вздыхаю с облегчением.

И смотрю, как моих друзей одного за другим затаскивают на платформу.

Когда один из гвардейцев Сайруса хватает меня, я вижу, что все они также облачены в доспехи, нейтрализующие действие магии. Хотя ни Хадсон, ни Джексон не стали бы ничего предпринимать против них, поскольку один из них держит меня за шею и приставил нож к моей яремной вене.

Может, лучше превратиться в сплошной камень, думаю я, чтобы дать Хадсону время уничтожить эту машину из камней, но столбы оснащены такими же металлическими пластинами, блокирующими действие магии, так что, скорее всего, наш план уничтожения этой машины все равно бы не сработал. Я заключила с Сайрусом сделку о том, что он пощадит нас, и, возможно, сейчас это наилучший исход, на который мы можем надеяться.

Я смотрю на Иззи, которая стоит, прислонившись к столбу, рядом с Далилой, и смотрит на все происходящее со скучающим выражением лица – но ее руки сжаты в кулаки. Что касается королевы вампиров, то у нее такой вид, будто сейчас она получит все, чего хотела, и меня гложут сомнения.

– Мы же не обязаны были оказаться здесь, – говорю я, повернувшись к Сайрусу. – Вы ведь приказали Далиле рассказать нам о ваших планах, не так ли?

– Разумеется. – Он смотрит на меня как на последнюю дурочку. – Вы находитесь здесь, потому что я так хотел. Я с самого начала хотел, чтобы все кончилось именно этим. Но ты была слишком глупа, чтобы это понять. Ты очень предсказуема, Грейс, и я этому рад. Ты здорово облегчила мне дело.

Он подтвердил мое подозрение, и у меня перехватывает дыхание.

Мы опять угодили в ловушку.

И даже хуже того, я сама завела нас в нее. А между тем все это время я воображала, будто наконец-то вижу на три хода дальше, чем Сайрус, что на этот раз у нас есть преимущество перед ним. Интересно, когда же он начал планировать свою месть?

Кровопускательница сказала, что он понял, кто я такая, когда укусил меня на арене турнира Лударес. Может, он тогда уже начал строить планы? Может, он тогда уже понял, что я безрассудна, что я действую наобум вместо того, чтобы размышлять?

А когда стало ясно, что мы проиграем, я сдуру сдалась – и сыграла ему на руку. Мне казалось, что, если он не убьет моих друзей, все образуется. Но теперь, глядя, как гвардейцы волокут их к каменным столбам, я не могу не думать, что, возможно, зря лишила их шанса пасть в бою.

Я отдала ему моих друзей и, хуже того, дала ему возможность стать богом. И мне ни разу не пришло в голову, что, если бы мы просто не явились сюда, он бы потерпел неудачу.

– Ты явилась, как делаешь всегда, Грейс. Похоже, ты ничего не можешь с собой поделать. Мне было достаточно сообщить Мэриз, что я собираюсь лишить учеников Кэтмира их магической силы, и ты сразу же решила, что должна прийти им на помощь, не так ли? И тем самым дала мне то, чего я хотел – себя саму. Что принесло мне Божественный камень. Так что я, разумеется, знал, что ты будешь настолько самоуверенна, что, узнав о моих плпнах, наверняка попытаешься мне помешать. Всякий раз, думая, что кому-то грозит опасность, ты, очертя голову, бросалась на выручку, не так ли, Грейс?

Он прав. Так и было. Я даже не колебалась. Даже когда мы знали, что нас будет всего десять против десятитысячной армии. Даже когда я узнала, что Армия горгулий не придет нам на помощь. Я все равно явилась. И привела с собой моих друзей.

Я перевожу взгляд на Джексона, на Иден, на Мекая, на Дауда, на Мэйси, на Флинта, Реми и Хадсона. И на душе у меня становится немного легче. Потому что в их глазах нет ни злости, ни сожаления, а есть только гордость. Неизменная гордость.

Да, я явилась сюда и привела с собой моих друзей – потому что я их сердце. Мой сердечный камень горгульи не может иначе, и они любят меня и следуют за мной именно поэтому. Именно благодаря тому, что Сайрус считает моей самой большой слабостью, у меня есть друзья, которые всегда будут поддерживать меня. Но Сайрусу, чья власть держится на страхе и себялюбии, никогда этого не понять.

– Верно, – подтверждаю я. Теперь он стоит прямо передо мной, и я смотрю ему в глаза – окидываю его взглядом с головы до ног – и не скрываю, что нахожу его жалким. И поскольку наш уговор придает мне смелости, делаю глубокий вдох и говорю ему, почему мы с ним так не похожи.

– Вы правы. Я всегда буду бросаться на выручку. – Я расправляю плечи, вздергиваю подбородок. – Но я не стыжусь, что я такая. Я не из тех, кто трусит, не из тех, кто прячется в кустах. Всякий раз, увидев, что вы пытаетесь отобрать что-то у того, кто слабее вас – я брошусь ему на помощь. Потому что я королева горгулий, и мой долг состоит в том, чтобы защищать беззащитных от вашего зла. Я всегда буду приходить им на выручку – потому что я такая, какая есть, и это у меня в крови. Вы чудовище, король, которому плевать на своих подданных и который думает только о себе. Человек, который хочет обрести максимальные силу и власть, но который никогда не узнает, что такое настоящая сила. А я горгулья, защитница невинных и беззащитных. И пока я жива, я никогда не оставлю вас в покое.

Несколько секунд он смотрит на меня так, будто не верит своим ушам – а вернее, не может поверить, что мне хватило смелости так разговаривать с ним.

И, наверное, прежняя Грейс, та, которая прибыла в Кэтмир столько месяцев назад, одинокая и раздавленная горем, не смогла бы сказать ему такое. Но это были долгие семь месяцев, и я уже не та, что прежде – и никогда не стану такой, какой была.

Он качает головой и чуть ли не со скорбным видом оглядывает луг.

– Если ты в самом деле королева горгулий, то где же твоя армия? – Он машет руками. – Или же им известно то, что уже знаю я – что ты слаба? Что ты готова пожертвовать ими всеми, чтобы спасти твоих драгоценных друзей?

Я вздрагиваю и вспоминаю тот день, когда я сказала Честейну, что для меня моя пара всегда будет важнее, чем Армия горгулий. Кажется, с тех пор прошла целая жизнь.

Я нахожу глазами Хадсона и вижу, что гвардейцы прижали его к каменному столбу напротив меня.

Моих губ касается улыбка, когда я вижу его родное лицо, вижу такую любовь и такое принятие в его глазах. Недавно он сказал мне, что когда-нибудь мне придется предпочесть ему мой народ, и он уже тогда понимал то, что я понимаю только теперь.

Я сжимаю нить уз нашего сопряжения и опять поворачиваюсь к Сайрусу.

– Вы правы – я бы пожертвовала Армией горгулий ради любого из моих друзей. Но все дело в том, что именно этого и хотел бы от меня мой народ. Потому что такова наша суть. Мы защитники. И это честь – погибнуть, защищая тех, кому грозит опасность. И, если будет необходимо, мои друзья тоже отдадут свои жизни за Армию горгулий. Это и есть честь, это и есть любовь. Самопожертвование ради тех, кому мы нужны.

Я смотрю на луг, заполненный сверхъестественными существами, и продолжаю:

– И воины Армии горгулий пожертвуют своими жизнями ради любого из вас, ради любого, кому это необходимо. Вам необязательно слепо следовать за Сайрусом. Армия горгулий может стать также и вашим голосом. Мы найдем способ мирно сосуществовать с обыкновенными людьми – я даю вам слово.

Но, когда мой взгляд снова падает на Сайруса, я понимаю, что перегнула палку.

Сайрус был готов пойти на риск, потому что был уверен – Армия горгулий ни за что не пойдет за «какой-то там девчонкой». Но по его глазам я вижу – больше он не готов рисковать.

– Хватит! – кричит он, больше не скрывая своей ярости. – Пристегните их к машине!

Мои глаза округляются, и у меня перехватывает дыхание.

– Но… но… – Я не знаю, как мне привести мои мысли в порядок, я даже не знаю, что это значит – «пристегнуть к машине», – но наверняка в этом нет ничего хорошего. – Но ведь у нас уговор, что вы не можете причинить нам вред.

От змеиной усмешки на его лице меня морозит.

– Моя дорогая Грейс, мне просто нужна твоя сила, чтобы активировать Божественный камень. Я не причиню вам вреда, нет. Вы просто станете обыкновенными людьми после того, как я заберу у вас вашу магическую силу.

Глава 164. Что не убивает нас, делает нас сильнее

– Нет смысла сопротивляться, Грейс, – продолжает Сайрус. – Я всегда знал, что все закончится именно так, знал, что вы явитесь, и ждал, когда вас измотают мои солдаты. Неужели ты в самом деле воображала, будто мы не могли сокрушить вас сразу? Но теперь, когда ваша воля к сопротивлению сломлена, все пойдет намного легче.

Я в ужасе смотрю, как моих друзей пристегивают к каменным столбам, обшитым металлическими пластинами. Гвардейцы Сайруса притягивают их к столбам кожаными ремнями – за плечи, за талию и за ноги. Хадсон пытается обратить эти путы в пыль, но у него ничего не выходит, и я с ужасом понимаю, что металлические пластины, к которым мы пристегнуты – а возможно, и вся эта машина, – были изготовлены Кузнецом. И как и цепи Неубиваемого Зверя – цепи Алистера – их нельзя нейтрализовать посредством магии, а можно только с помощью инструментов, изготовленных тем же Кузнецом.

Но мои друзья все равно пытаются – либо они еще не поняли то, что поняла я, либо они, подобно Неубиваемому Зверю, полны решимости преодолеть действие магии.

Мэйси накладывает заклятие за заклятием – безуспешно; Джексон сотрясает землю вокруг нас, тщась свалить столбы; Флинт пытается разорвать путы, как будто эту задачу может решить физическая сила, а Реми стоит совершенно неподвижно – наверняка это значит, что он сосредоточен на попытке разрушить столбы.

Мекай и Дауд тоже пытаются избавиться от пут, но тоже тщетно.

Мой мозг напряженно работает, я пытаюсь придумать, как мне им помочь. Я пытаюсь использовать магию земли, пытаюсь вырвать из глубины корни деревьев. Но как только первый корень вырывается на поверхность и заползает на платформу, держащий меня гвардеец прижимает нож к моему горлу и рычит:

– Перестань.

Лезвие находится в опасной близости от моей яремной вены, и секунду я думаю о том, не продолжить ли мне мои усилия, несмотря ни на что. Нет, дело не в том, что я хочу умереть – я этого не хочу, совсем не хочу. Но в этой каменной машине есть еще три незанятых столба, и я не сомневаюсь, что Сайрус планирует приказать пристегнуть меня к одному из них. Если он не сможет заполучить меня, не сможет использовать мою силу, чтобы запитать эту чертову штуку, то, быть может, у меня будет еще один шанс остановить его.

И действительно, гвардеец тащит меня к одному из столбов, и я начинаю бороться с ним всерьез. Но тут Хадсон выкрикивает мое имя, и его глаза полны мольбы. «Не делай этого, – говорят они. – Мы найдем другой путь, как бы трудно ни было».

Я не могу покинуть Хадсона, не могу бросить его еще раз. И я перестаю сопротивляться, когда меня пристегивают к столбу. Вместо этого я сосредотачиваюсь на том, чтобы придумать план, как нам всем выбраться из этой катастрофы.

Между тем Сайрус в своем репертуаре – он приказывает своим гвардейцам схватить Иззи и Далилу.

Далила вырывается, вопит – удерживать ее приходится трем гвардейцам, – а Иззи просто пристально смотрит на Сайруса, когда ее волокут прочь.

Сайрус качает головой.

– Я не собирался использовать и тебя, дочь, но из-за мантикоры появилось пустое место. И, возможно, я бы занял его кем-то другим, если бы ты не решила использовать свое искусство метания ножей и не предала меня. А ты знаешь, как я отношусь к предательству.

Сайрус смотрит на свои часы, в его глазах вспыхивает злорадство, и я понимаю, что наше время на исходе. Луна находится за нами и глядит на Сайруса, и по радости на его лице я вижу, что затмение уже началось. Он стоит перед алтарем и осыпает его каменную поверхность черным песком из мешочка, затем достает из нагрудного кармана Божественный камень и кладет его в ее центр. Камень приподнимается, словно привязанный к нитке, и повисает в футе от алтаря.

Я с трепетом и страхом смотрю, как тень земли наконец встает на свое место и по алтарю начинает двигаться луч лунного света – красный, как кровь. Свет медленно движется, словно стрелки часов, пока не доходит до Божественного камня.

И как только этот луч касается Камня, он оживает, начинает светиться ярким красно-оранжевым светом и вращаться все быстрее, пока зловещее свечение не омывает весь алтарь.

Словно деспот, принимающий поклонение вселенной, Сайрус обращает лицо к луне, и ее лучи освещают его. Затем он воздевает руки к небу, я слышу какое-то шипение в воздухе, и в один из каменных столбов ударяет молния. Флинт вскрикивает, я поворачиваюсь и вижу, что молния воспламенила металлическую пластину, раскалив ее добела.

Боже. Как он может это делать? У нас же уговор!

Я смотрю, как Флинт корчится от боли, и меня пронзает ужас. Молния не наносит Флинту вреда, но она причиняет ему боль. Его кожа не опалена, у него нет ни синяков, ни ссадин. Но молния мучает его, выжигает из его крови магическую силу и вливает ее в светящуюся металлическую пластину.

Еще один удар молнии, направленный в металлическую пластину Мэйси, и она истошно кричит.

Когда ее крики превращаются в стоны и судорожные рыдания, я вся дрожу. И из-за того, что происходит с моей кузиной и с моими друзьями, и из-за предчувствия того, что вот-вот произойдет со мной.

Сайрус снова и снова вызывает молнию, и она ударяет в один столб за другим. Когда она бьет в мой столб, это почти приносит мне облегчение, потому что отвлекает меня от ужаса моих друзей. Боль почти невыносима, как будто каждая клетка моего тела охвачена огнем, и я кричу, пока мой голос не становится хриплым. Но Сайрус все равно обрушивает на нас все новые и новые молнии.

Внезапно столбы, образующие внешний круг, начинают подниматься в воздух и кружиться вокруг нас. Свет от Божественного камня поднимается вслед за ними, камни словно окутаны пламенем, и их магический огненно-красный свет падает прямо на Сайруса.

И мы все смотрим – одни с ликованием, другие с ужасом, – как чудовище становится богом.

Глава 165. Фальшивые боги и настоящие чудовища

Молния бьет и бьет в металлическую пластину за моей спиной, и я начинаю терять ощущение боли. Словно сквозь туман я слышу стоны и оседаю, повисаю на своих путах, держащих меня в вертикальном положении. Воля к сопротивлению мало-помалу покидает мое тело… и вместе с ней уходит моя магическая сила.

Я чувствую, как она впитывается в эту машину, притягивается к столбам, кружащимся вокруг нас, и Божественный камень отдает ее Сайрусу. Я знаю, что должна сопротивляться, что мне нельзя сдаться и просто отдать ему то, чего он хочет. Но так бывает всегда, когда кто-то хочет украсть силу у других.

Такие люди просто рвут тебя на части, пока ты не начинаешь им верить, пока тебе не начинает казаться, что их ложь имеет больше смысла, чем любая правда, которую знаешь ты сама. Пока ты не начинаешь чувствовать себя такой раздавленной, такой разбитой, что позволяешь им забрать у тебя все, чего они хотят, потому что у тебя нет ни воли, ни сил, чтобы продолжать держаться за это. Чтобы продолжать бороться, когда все кажется таким бессмысленным.

Сайрус мастер в таких делах – я видела, что он сделал с Иззи и Далилой, что он пытался сделать с Хадсоном. И все это только для того, чтобы получить больше власти.

Теперь в него вливается все большая сила, пока он не начинает кричать, как будто его кожа горит, и от ужаса у меня по коже бегут мурашки. Он кричит и кричит, и, несмотря на всю мою ненависть к нему, я начинаю его жалеть. К счастью, эти крики продолжаются всего лишь минуту, после чего пламя, лизавшее его тело, превращается в корку из черной золы.

На лугу воцаряется тишина, потому что мы все смотрим на него. Лунный свет медленно продвигается дальше, покидает Божественный камень, и столбы, перестав гореть, встают на свои прежние места на земле. Теперь в небе светит обычная белая луна, освещая платформу и корку из золы, из-за которой Сайрус стал похожим на статую.

Но я не успеваю порадоваться тому, что Божественный камень сработал не так, как надеялся Сайрус, потому что тело короля вампиров начинает трястись, в корке образуются трещины, и из них начинает вытекать красно-оранжевая лава.

А затем твердая корка со свистом разлетается на куски, и Сайрус появляется снова, живой, дышащий – и, скорее всего, превратившийся в бога.

Сперва мне кажется, что ничего не изменилось. У него даже не поседели волосы, чего я в общем-то ожидала, поскольку смотрела слишком много фильмов о супергероях.

Мои плечи начинают расслабляться. Возможно, ничего не произошло. Возможно, все с нами еще будет в порядке.

Но тут он начинает расти.

Приспешники Сайруса на лугу одобрительно кричат, радуясь тому, что их король стал богом, и ошибочно веря, что, благодаря этому они неким странным образом тоже стали чем-то вроде божеств.

Мне невольно вспоминается тот день, когда я завоевала право быть членом Круга в качестве королевы горгулий. В тот день я выросла, как сейчас растет он. Я всегда считала, что это было потому, что к моей магической силе прибавилась сила Хадсона, но теперь я понимаю, что, скорее всего, дело было в том, что благодаря силе Хадсона во мне проснулось полубожество.

Какой же я была тогда наивной. В тот день я не имела ни малейшего понятия о том, что меня ждет. Мне казалось, что потерять Джексона и в одиночку выйти на поле для Лударес – это худшее, что может случиться со мной.

А теперь все это кажется пустяком.

Я смотрю на моих друзей, и у меня перехватывает дыхание. Они все обмякли и бессильно повисли на своих путах, которые не дают им упасть. Они окровавлены, разбиты.

У меня вырывается всхлип. Это мои друзья, моя семья, они всю дорогу следовали за мной.

У меня начинает ужасно шуметь в ушах – это в них гудит моя кровь.

В моей голове бьется одна мысль – мысль о том, что мы проиграли. Мы проиграли.

У тех, кого я люблю, отобрали то, что составляло саму суть их естества, и все это только затем, чтобы Сайрус смог получить все, что он хочет.

И я не могу сделать ничего, чтобы это остановить, никак не могу это изменить. Я столько работала, я так старалась. Я сделала все, что могла, но этого все равно оказалось недостаточно.

Возможно, этого всегда было недостаточно. Возможно, это и есть тот урок, который мне надо усвоить. Ты что-то выигрываешь, но в то же время что-то проигрываешь.

Просто я никогда не думала, что наш проигрыш окажется так велик.

Глава 166. Помни о том, что ты королева

Я закрываю глаза, не желая смотреть, как Сайрус злорадствует, повернувшись к толпе своих приспешников и подняв свои огромные руки в ожидании их похвал.

Я не могу на это смотреть.

Я уже вижу – платиновая нить моей горгульи потускнела. Как и нить моих уз сопряжения. Во мне не осталось ни капли магической силы.

Я не представляла, как больно мне будет осознавать, что мои друзья, последовавшие за мной в этот бой, чувствуют себя так же, как и я, от этого осознания мне становится трудно дышать. Я не могу заставить себя даже посмотреть на них. Я не могу снести эту боль и, возможно, не смогу никогда.

Я продолжаю просто висеть на ремнях и чувствую, как они врезаются в кожу, напоминая мне, что теперь я всего лишь обыкновенный человек. Я бы отдала все, чтобы развязать эти путы и вместе с моими друзьями отползти в сторону, чтобы зализать раны.

Если я права, если эти путы были изготовлены Кузнецом, то, как и в Этериуме, сопротивляться бессмысленно. Это место может отобрать у тебя что угодно, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Вот только… оно отобрало у меня не все.

В Этериуме меня никогда не затягивало в кошмары, подобные тем, которые мучили Хадсона, Флинта и Колдер.

Потому что во мне было что-то, отличавшее меня от них.

Моя нить полубожества.

То, что досталось мне от моей матери. А ей от ее матери. То, что передавалось от поколения к поколению – древняя сила, которую не может сдержать магия Кузнеца.

Я шевелюсь, натягивая свои путы. У меня, возможно, еще есть шанс.

Я заглядываю внутрь себя, почти что боясь того, что могу там найти, и вот она – светящаяся ярко-зеленая нить, ожидающая, когда я схвачусь за нее и освобожу ее.

Так что я могу остаться у этого столба и позволить Сайрусу и дальше отбирать все у меня и тех, кого я люблю. А могу взяться за мою зеленую нить и вернуть все, что он украл.

Оказывается, это проще, чем я думала. Потому что я ни за что не позволю ему причинять вред моей семье и мне самой. Хватит.

Эта мысль придает мне смелости схватиться за мою зеленую нить.

Мою руку бьет электрическим разрядом, и нервные окончания начинают гореть, как в огне. Мою руку сотрясает дрожь, сила в моей зеленой нити становится неистовой, но я не отпускаю ее. Я не могу этого сделать. Эта сила бурлит в моей крови, сжигает кислород в моих венах, и у меня подкашиваются ноги.

Я вспоминаю, как тетя Ровена говорила, что эта часть меня – моя древняя магия – будет гневаться из-за того, что ей пришлось так долго оставаться взаперти, и, судя по тому, как эта нить бьется в моей руке, я бы сказала, что «гнев» – это еще слабо сказано.

Оба раза, когда я по-настоящему бралась за зеленую нить прежде, у меня была определенная цель. Тогда я пыталась использовать мою силу, взять ее под контроль – пыталась вытеснить яд из нитей горгулий.

Но с меня хватит – я больше не буду держать эту часть взаперти. Мне надоело бояться, кто я такая на самом деле. Я знаю кто я, и, какую бы силу я ни обрела, как бы кто-то ни боялся этой силы – я больше не буду бояться ее. Ведь это часть меня, а я прекрасна, во мне прекрасно все.

И я сжимаю нить еще крепче. Не для того, чтобы сдержать ее, а для того, чтобы дать ей знать, что я здесь, что я готова принять эту часть себя. И честное слово, сжимая ее, я чувствую, как она растет.

Что-то начинает разворачиваться внутри меня, и я чувствую, как у меня слегка кружится голова, как бывает, когда смотришь с высокого утеса на землю далеко внизу. Это ощущение едва не заставляет меня отпустить мою зеленую нить, но тут я вспоминаю самодовольную ухмылку на лице Сайруса, когда он понял, что победил.

И сжимаю нить еще крепче.

Я позволяю ощущению падения захватить меня целиком, позволяю ему повести меня за собой. И вот уже моя зеленая нить оборачивается вокруг моей талии и опускает меня на землю. И я оказываюсь рядом с ярко-зеленым семенем, по жесткой ярко-зеленой оболочке которого течет сиреневый эликсир Слез Элеоса. И из его середины выглядывает крошечная фиолетовая веточка, на ней распускается листочек и тянется к свету луны.

Это так красиво, что я рефлекторно сжимаю мою зеленую нить еще крепче, и фиолетовая веточка становится больше, на ней распускаются еще два листка.

Это странное ощущение, но теперь я понимаю, что Кровопускательница имела в виду. Это и есть магия полубожества, наследие, доставшееся мне от хаоса, и оно прекрасно. И неистово. И сильно.

Я делаю глубокий вдох и отдаюсь обещанию всего того, чем я должна была стать, если бы эта сторона меня не была скрыта.

Мою кожу начинает покалывать, словно меня бьет током, я широко раскидываю руки и позволяю этой силе захватить меня целиком.

И тут листок становится веточкой.

Веточка становит суком.

А сук становится… всем.

Внутри меня распускается жизнь, она следует изгибам и линиям – мышцам и жилам – моего тела.

Ветки и сучья начинают изнутри царапать мою кожу.

Листья и цветы – так много прекрасных цветов – щекочут края моих артерий, и все внутри меня расцветает.

Все внутри меня становится таким, каким и должно было быть всегда.

Я чувствую, как в земле подо мной пульсирует энергия. История. Жизнь. Я черпаю все это, окутываюсь всем этим. Вбираю это в себя. Впитываю это каждой порой. Вдыхаю это.

И отдаю эту силу – столько немыслимой силы – обратно земле. Отдаю ей то, чем она так щедро делится со мной, пока я продолжаю цвести.

Когда сила нарастает во мне, я первым делом берусь за потускневшую синюю нить внутри себя и посылаю по ней электрический разряд моей паре. Магия ушла из уз нашего сопряжения, но сами узы были так крепки, что могли выдержать все – и я снова вливаю в них магическую силу.

Теперь я так крепко связана с Хадсоном, с этой землей, со всем окружающим миром, что чувствую, когда сила доходит до него. Чувствую, как его тело выгибается и дрожит. Как сила окутывает его.

Я жду, когда он вберет ее в себя, когда она напитает его умирающие клетки. А затем отправляю ему еще и еще. Я использую все, что у меня есть, чтобы спасти парня, который столько раз спасал меня саму.

Чтобы спасти мою пару.

Моего Хадсона.

При этой мысли во мне расцветает любовь и изливается на все вокруг. Любовь к Хадсону, самому сильному, самому доброму – и скажем прямо – самому остроумному суженому, о котором я когда-либо могла мечтать.

И любовь к моим друзьям, которые пытаются отыскать выход из этого кошмара, в котором мы оказались. К Джексону, Мэйси, Иден, Реми, Флинту, Дауду, Мекаю. Всем тем, кто за такое короткое время стал для меня целым миром.

Я посылаю энергию каждому из них, взявшись за их нити и отправляя электрические разряды по каждой из них. Это не истощает меня, как бывало прежде, не делает меня слабей. Наоборот, чем больше энергии я отдаю, тем сильнее становлюсь.

Еще недавно я висела на моих путах, но эта энергия помогает мне снова твердо встать на ноги. Я больше ни секунды не буду стоять на коленях перед чудовищем и безумцем, пусть он даже король вампиров или бог. Только не теперь, когда мое прежнее естество и то, чем мне всегда было предназначено быть, наконец сливаются воедино.

Я полубожество хаоса.

Я дитя Матери Земли.

Я королева горгулий.

Я владелица Короны.

Я сопряжена с вампиром.

И при всем том я Грейс. Я навсегда останусь Грейс.

И я поднимаюсь, чтобы противостоять тому, кто хочет отнять у меня все, если я ему позволю.

Я поднимаюсь ради моей матери, которая так никогда и не узнала о своей магической силе и которая погибла, чтобы я могла узнать о моей.

Я поднимаюсь ради моей бабушки, которая так и не узнала, кто она и что таилось у нее внутри.

Я поднимаюсь ради моей прабабушки. Ради моей прапрабабушки. Ради десяти поколений женщин в моем роду, чья сила была заглушена. Которым приходилось скрывать сам факт своего существования, чтобы остаться в живых. Которые сковывали свою силу, чтобы умиротворить того, кто страшился их сути.

Но я не боюсь. И больше не стану прятаться.

Глава 167. Ты – сила природы

Я открываю глаза, готовая противостоять Сайрусу.

Все вокруг потрясенно смотрят на меня. Сайрус. Его гвардейцы. Мои друзья. Даже орда, только что вопившая, приветствуя своего вождя, притихла, потому что они тоже видят, что я создала. Мой взгляд скользит по каменным столбам, и я улыбаюсь.

Куда бы я ни посмотрела, везде вокруг камней обвились лианы. Они прорастают сквозь металлические пластины, пока они не распадаются и мои друзья не освобождаются от пут.

И лианы продолжают разрастаться, они разрушают все, сооруженное Сайрусом, пока свидетельства его экспериментов не исчезают и на зеленых стеблях не расцветают тысячи фиолетовых цветов.

Только Хадсон, похоже, не удивлен, и когда наши взгляды встречаются, я читаю в его глазах: «Давно пора». Как будто он знал, что все это есть внутри меня, еще тогда, когда сама я этого не понимала. Или не хотела принять.

– Очень… – Голос Сайруса срывается, он прочищает горло и пытается опять. – Очень мило, Грейс. Возможно, эта маленькая демонстрация силы была бы более эффектной, если бы ты не была по-прежнему пристегнута к этой машине.

– К какой такой машине? – спрашиваю я и, наклонившись, отстегиваю ремни, как будто они игрушечные. Передо мной расцветают цветы – желтые, красные, лиловые и даже ярко-розовые.

Это прекрасное зрелище, и я чувствую, как вся эта жизнь и сила взывают ко мне, пока я приближаюсь к этому фальшивому богу. Я не останавливаюсь, пока не оказываюсь прямо перед ним.

– Ты думаешь, какие-то там цветы могут сделать тебя сильной? – презрительно усмехается он, давя каблуком красивый желтый цветок. – Это пустяки по сравнению с тем, что могу делать я.

Я вскидываю бровь.

– Да ну? И что же ты можешь?

Он выбрасывает вперед кулак и, пока я тянусь к моей платиновой нити, бьет меня в грудь с такой силой, что кажется, у меня трескается ребро.

Его лицо краснеет, он пытается сделать шаг вперед, но застывает на месте. Он явно ожидал, что я отступлю и он займет пространство, на которое не имеет никакого права, но которое хочет объявить своим. Вот только я не сдвигаюсь ни на дюйм. Больше я не отступлю.

Пусть он теперь и бог, но и у меня есть кое-какая сила, и я не уступлю ему ни пяди, сколько бы он ни старался сделать своей добычей весь мир.

И вместо того, чтобы пятиться, я иду вперед и вклиниваюсь в его пространство. Я не отталкиваю его – отчасти потому, что это не в моем стиле, а отчасти потому, что он только и ждет первого акта агрессии с моей стороны, чтобы ответный взрыв был спровоцирован.

Но я не отступлю и никуда не уйду. Ему придется жить со мной и с тем, что ожило благодаря его козням.

– Я бог, – презрительно изрекает он. – Я могу делать то, что тебе и не снилось.

– Ты фальшивый бог, – так же презрительно отвечаю я и снова тянусь к своей нити полубожества. Но ее больше нет – во всяком случае, в том виде, в котором она существовала прежде. Теперь она сплетена с нитью моей горгульи, сплетена так туго, что их невозможно разъединить. – Все, что ты можешь делать, ты украл у вселенной. И уверяю тебя, она не скажет тебе спасибо.

Его глаза вспыхивают, и я вижу, что мои слова злят его. Но затем он снова смотрит на меня сверху вниз и говорит:

– Да кто ты такая, чтобы выступать от имени вселенной? Тем более судить меня?

– Я была рождена полубожеством хаоса, идиот, и я здесь не единственное полубожество.

Я поворачиваюсь к Иззи, которая все еще стоит на платформе, и спрашиваю:

– Ты хочешь помочь мне с этим?

Она поднимает бровь и смотрит на своего отца.

– Значит ли это, что мы сможем расхреначить его?

Я смеюсь.

– Золотце, это значит, что мы сможем расхреначить все.

Глава 168. Иногда молния ударяет дважды

– Мне нравится такая перспектива, – говорит Иззи, отойдя от столба и подойдя ко мне.

– Мне тоже, – отвечаю я, и это немного удивляет меня, потому что это правда. Видимо, во мне больше хаоса, чем я полагала.

Сайрус устремляет на свою дочь злобный взгляд, но на этот раз Иззи не отводит глаза, как она делала прежде. И не сдает назад. Вместо этого она тоже смотрит на него волком, что только злит его еще больше.

И дело не только в том, что мы не хотим пресмыкаться перед ним – хотя я знаю, что и это раздражает его. Главное заключается в том, что мы делаем это на глазах у всех тех, кто собрался на этом лугу. Мы не боимся его, не боимся совсем. И не собираемся делать вид, будто боимся. Более того, мы показываем этим людям, что и они могут не бояться его.

Должно быть, что-то внутри Сайруса щелкает, когда мы демонстративно бросаем ему вызов, потому что он опять воздевает руки к небу, как будто планирует вызвать еще одну молнию.

Но не тут-то было.

– Возможно, ты и сделал себя фальшивым богом, – говорю я ему, взявшись за мою сплетенную нить. – Может, ты и способен вызвать несколько хилых молний, но я же сказала тебе, что полубожество хаоса – это я, и молния – это я сама.

Я беру Иззи за руку, а вторую руку воздеваю к небу. И собрав всю свою силу, пытаюсь вызвать молнию.

И все небо взрывается.

Его освещает тысяча молний, и они ударяют в поле битвы вокруг нас.

Когда они врезаются в землю, люди кричат и бросаются врассыпную, так что пространство между Сайрусом и его сторонниками и воинством становится шире, но я еще не закончила. Я вызываю еще молнии, и небо опять раскалывают электрические разряды. Но на этот раз я не разбрасываю их по лугу, а вбираю в себя.

Они ударяют в меня, словно афтершок Большого взрыва, взрываются в каждой моей клетке, и всю меня сотрясает сила вселенной. Сайрус не может даже представить себе эту силу, но в моих жилах и жилах Иззи она течет, как ртуть.

Вобрав в себя силу молний, я протягиваю руку к Сайрусу и начинаю медленно, но неуклонно выкачивать из него его неправедно полученную божественную силу. Его лицо искажается от ярости, он вопит, затем зычно приказывает своему воинству схватить нас. Но на сей раз Вампирская гвардия не выказывает абсолютно никакого желания выполнять приказ своего короля. Потому что все они уставились на меня.

Вот и хорошо – ведь сейчас у меня есть дела поважнее.

Я отпускаю руку Иззи и поворачиваюсь лицом к моим друзьям. И, продолжая протягивать одну руку к Сайрусу, другую простираю к ним и вливаю в них всю магическую силу, которую он у них украл. Сначала я сортирую ее, находя силу каждого, чтобы возвратить ее ему. У каждого она своя, все они разные, и поэтому делать это намного легче, чем я ожидала.

Первым делом я нахожу магическую силу Хадсона, она огромна – в ней острый ум и огромная физическая мощь.

Затем следует магическая сила Джексона, большая и полная стремления заботиться и защищать.

Найти магическую силу Мэйси легко – она сияет сердечностью и оптимизмом.

За Мэйси следует Мекай – его доброту и преданность друзьям нельзя не узнать.

Так же легко узнать ясный ум и доверие Дауда, и, возвращая ему его магическую силу, я понимаю, что в нем скрыты качества настоящего вожака.

К твердости, выдержке и крутости Иден прилагаются немалые способности, и кончики моих пальцев немного жжет, когда я возвращаю ей все это.

Магическую силу Флинта окружают бодрость и целеустремленность, и, возвращая ее ему, я испытываю радость.

Магическая сила Реми практически безгранична, и ее трудно удержать, хотя она и смягчена его мудростью и чувством юмора.

А Иззи… я чувствую, что магическая сила Иззи, горящая внутри меня, почти беспредельна.

Я возвращаю ей ее целиком, каждую каплю, которую украл у нее Сайрус. А затем нехотя отдаю то, что у меня осталось, Далиле. Пусть она и гнусная личность, но никто не заслуживает, чтобы у них против его воли отбирали его магическую силу. Никто.

Возвратив им все, что у них было до безумного эксперимента Сайруса, я делаю глубокий вдох и заглядываю внутрь себя. Потому что сила молний все еще бьется во мне, и мне надо ее немного угомонить, чтобы сделать то, что должно быть сделано.

Надеясь вобрать ее глубоко внутрь себя, я берусь за свою зелено-платиновую нить и начинаю вливать эту силу в нее. И сразу же чувствую тепло в разорванных мышцах на моей спине.

Я резко втягиваю в себя воздух и повожу плечами, пытаясь понять, что происходит. Но уже через считаные секунды тепло превращается в жар – такой сильный, что я начинаю бояться, как бы он не сжег меня.

– Боже, Грейс, – потрясенно выдыхает Иззи, уставившись на что-то за моей спиной.

Я оборачиваюсь, и теперь потрясена уже я сама.

– Как такое возможно? – шепчу я, слыша, как в моих ушах ревет кровь.

– Твое полубожество и твоя горгулья слились, – говорит Иззи.

Я знаю, что она права. Я вижу это по своей двухцветной нити, чувствую это глубоко внутри себя. Две очень разные части меня наконец стали единым целым.

Но даже в самых смелых мечтах мне не приходило в голову, что, слившись воедино, мои нити – мои прекрасные сплетенные вместе нити – найдут способ вернуть мне то, что так много для меня значит. Но это произошло. И теперь за моим левым плечом красуется великолепное светящееся ярко-зеленое крыло.

Глава 168. Я сделала это по-своему

Мгновение я потрясенно смотрю на новое крыло. А затем полностью превращаюсь в горгулью, чтобы проверить, что произойдет. Чтобы понять, реально ли это крыло.

Оно реально – потому что никуда не исчезает. Но оно не похоже на другое мое крыло – оно выглядит и ощущается иначе. Нет, это не протез, это что-то совершенно иное, и что бы это ни было, я его приму.

Чтобы доказать себе, что это не сон, приснившийся мне посреди этого кошмарного поля битвы, я взлетаю в воздух. Часть меня ожидает, что я рухну на землю, и я, затаив дыхание, жду, что произойдет. Видимо, Хадсон думает о том же, потому что он переносится прямо под меня, и я понимаю – это затем, чтобы поймать меня, если я упаду.

Но я не падаю. Я лечу. И ничто никогда еще не казалось мне таким приятным.

Я делаю небольшой штопор, и да, мое новое крыло ощущается и действует по-другому. Но я больше не прикована к земле, и этого достаточно.

Я пикирую к земле и приземляюсь рядом с Хадсоном, который улыбается до ушей. И я отвечаю ему тем же.

Что до Сайруса, то он, разумеется, совсем не рад. Он выходит из себя, вопит, чтобы его войско атаковало меня. Само собой, без божественной силы он уменьшился до своих обычных размеров, но я напоминаю себе, что и до того, как стать богом, он был грозным противником. А теперь он вне себя.

Не знаю, как, по его мнению, его войско должно меня атаковать, если все мои друзья стоят сейчас рядом со мной – и рядом с ним. Солдаты его армии явно в замешательстве.

Но, когда Сайрус переносится к Хадсону и пытается укусить его, я решаю, что с этим пора кончать. Я поднимаю руку и использую свою силу, чтобы снова вызвать молнию. Но на этот раз не только молнию, а целую грозу. На небе появляются грозовые тучи, и между Сайрусом и моей парой встает гигантская ветровая стена.

Сайрус бросается на эту стену из шквалистого ветра, но она отбрасывает его на несколько шагов. Он пытается снова, пустив в ход всю свою вампирскую силу. Но куда ей до силы разгневанного полубожества. Она и рядом не стояла.

Чтобы гарантировать, что какое-то время он меня не побеспокоит, я верчу рукой в воздухе, и ветер превращается в смерч, кружащийся вокруг него, так что Сайрус не может вырваться за его пределы. А затем движением одного пальца я запускаю ветер под его доспехи, машу рукой, и они слетают с него и падают за границами ветровой воронки.

Теперь, когда у него больше нет защиты ни от дара Хадсона, ни от грозной силы остальных моих друзей, я кладу буре конец.

– Только пошевелись, и я опять обращу твои кости в пыль, – рычит Хадсон. – Это было прикольно, не так ли, говнюк?

Сайрус застывает на месте, но это не мешает ему крикнуть своим войскам:

– Взять их! – И на этот раз они впервые за последнее время вроде бы готовы послушать его.

Вампирская гвардия начинает двигаться к Хадсону, Иззи и мне, но прежде, чем они успевают добраться до нас, к нам присоединяются остальные мои друзья. Теперь мы противостоим им вдесятером, и впервые за эту ночь мне нравится соотношение сил. Во всяком случае, пока я не вспоминаю, через что только что прошли мои друзья. И, судя по тому, как шатается Мекай, они еще не полностью восстановились.

Я нахожу внутри себя красивую желтую нить Мекая и отправляю ему целительную энергию. Я вижу – он чувствует ее и смотрит на меня с чуть заметной улыбкой, но как только я перестаю посылать ему энергию, он опять начинает шататься.

Похоже, даже моя сила полубожества не может излечить его от укуса жука – значит, нам нужно доставить его к целителю, притом быстро. Я поворачиваюсь к Реми, чтобы попросить его открыть для Мекая портал, но, видимо, Мекай догадывается, что я хочу сделать, и качает головой.

Один уголок его губ приподнимается в улыбке, и он говорит:

– Думаю, мы все заслуживаем того, чтобы увидеть, как ты врежешь Сайрусу, Грейс. Так что не разочаровывай нас. – Все начинают забиваться, и он добавляет: – Что такое несколько тысяч солдат, если мы можем увидеть, как ты разберешься с ним?

Все присоединяются к потоку шуток о том, как я вмажу Сайрусу, как будто у нас в распоряжении целый день и к нам не приближаются несколько тысяч обученных солдат, и я не знаю, в том ли дело, что я еще не привыкла к моей силе полубожества, или в чем-то другом, но у меня раскалывается голова. В висках бьется кровь, бухает все громче и громче. Так громко, что я едва могу думать.

Этот звук заполняет мой слух, отдается в моей груди. Хуже того, удары становятся все чаще – теперь они не похожи на барабанный бой, они больше напоминают вибрацию крылышек колибри. И все мое тело, мои собственные крылья, сердце и душа вибрируют на той же частоте.

Когда я чувствую, что больше не могу этого терпеть, то кричу Хадсону:

– Ты это слышишь?

– Слышу что? – спрашивает он, недоуменно оглядываясь по сторонам.

Что только пугает меня еще больше… пока я не вижу их.

Огромные крылья, машущие над горой за этим лугом: тысячи горгулий, летящие к нам, прижав к себе мечи и щиты. Вокруг, на земле и в небе, открываются порталы. Этих порталов так много, что я уже почти не вижу деревьев. Они открываются один за другим, и из них выныривают тысячи горгулий.

Я сглатываю ком в горле, чувствую ужасное стеснение в груди и беру Хадсона за руку. Его теплые пальцы сжимают мою ладонь, затем отпускают, и он ставит меня перед собой.

И шепчет мне на ухо:

– Твоя армия прибыла, моя королева.

Глава 170. Girlboss

В первую секунду я слишком потрясена, чтобы двигаться. Я просто стою, разинув рот, и смотрю, как горгульи всех форм и размеров быстро летят над полем битвы.

Они прилетели. Они все-таки прилетели.

Мои колени слабеют, глаза наполняются слезами, но я смаргиваю их. Сейчас не время для сантиментов. Сейчас время действий.

Как может быть иначе, когда небо над полем битвы заполнено горгульями, летящими в боевом порядке? Когда они подлетают ближе, я сдвигаюсь с места, чтобы лучше рассмотреть тех, кто летит впереди… Вот он! Впереди Армии горгулий летит Честейн, и все они направляются прямо ко мне.

Они летят быстро, быстрее, чем во время тренировок, и рассредотачиваются над полем битвы, составляя силу, с которой нельзя не считаться.

Это внушает благоговейный трепет, и я еще никогда не видела ничего подобного, даже в кино. Они нигде не задерживаются, пока не долетают до того места, где перед каменным кругом стоим мы. И только теперь Честейн отделяется от Армии и летит прямо ко мне.

Я ожидаю, что остальные горгульи приземлятся, но вместо этого они зависают над полем битвы, как боевые самолеты, выполняющие задачу по поиску и уничтожению противника. И, хотя ни одна из них не нападает на войско Сайруса, исходящая от них угроза очевидна. И какой умелой ни была бы Вампирская гвардия, эта Армия вполне способна разделаться с ней.

Честейн опускается передо мной, встает на одно колено и почтительно склоняет голову.

Я потрясена. Я поражена уже и тем, что Армия горгулий прибыла и находится здесь, но чтобы Честейн вел себя со мной с таким почтением? Впечатление такое, будто я оказалась в альтернативной вселенной.

– Моя королева, – говорит он и целует мое кольцо.

– Генерал. – Я киваю.

Мне хочется задать ему тысячу вопросов, начиная с вопроса о том, почему он здесь, если только сегодня утром он заявил, что никогда не станет служить мне. Но сейчас не время для расспросов, ведь Сайрус приказывает своим войскам атаковать мою армию.

Потому что теперь это моя армия, и за них отвечаю я.

– Мне нужен твой приказ, – говорит Честейн.

– Во-первых, встань, – приказываю я. И поверх его плеча смотрю на луг, с которого уже поднимаются драконы Сайруса и быстро летят к горгульям.

Оказывается, я была права. Мои друзья и я только что продемонстрировали им, что он всего лишь жалкий прохиндей, однако они все равно готовы следовать за ним, готовы драться за него. Более того, они готовы умереть за него, умереть за человека, которого интересует только собственная власть.

Что ж, пускай. Владычество Сайруса должно закончиться сегодня, и именно наша армия положит ему конец.

– Твой приказ состоит в том, чтобы разгромить это войско. Им пришел конец, как и их командиру. И пора им это понять.

Мои слова только распаляют Сайруса. Он кричит еще громче, обращаясь к своему войску:

– Убейте всех этих горгулий!

– Я рассредоточу наших людей, – отвечает мне Честейн, бросив на Сайруса презрительный взгляд. – Но один отряд я оставлю здесь, чтобы они защищали тебя.

– В этом нет необходимости, – возражаю я.

– Но наш долг велит нам защищать нашу королеву. Так было всегда.

– Да, конечно, но ваша королева вполне может защитить себя сама. К тому же я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал, защищая меня. Я никогда не стану просить вас сражаться вместо меня.

– Как повелишь, моя королева. – Честейн еще раз кланяется мне и возвращается к Армии.

– У нас есть приказ, – говорит он им, взмыв в воздух. – Нынче ночью мы разобьем нашего врага.

Глава 171. Реки крови

Тренируясь вместе с ними, я узнала, что Армия горгулий относится к своему долгу серьезно – серьезнее, чем к чему бы то ни было. И сегодня, на этом поле битвы я окончательно понимаю, что это значит.

Потому что эта армия – моя армия – беспощадна, когда у нее есть приказ.

Честейн берет своих самых метких стрелков, и, сея смерть, они разделяют войско врага на две части. Тем временем Родриго ведет полк из тысячи воинов налево, а Артелия возглавляет тысячу, которая движется направо.

Я сразу же понимаю, что у них на уме. Это классический захват в клещи – Родриго будет теснить людей Сайруса с одной стороны, а Артелия – с другой. А Честейн и его летуны и стрелки станут обрабатывать середину, так что воинам короля вампиров будет некуда бежать.

И спастись они смогут, только сдавшись.

Но Сайрус все равно посылает их в бой, вопя:

– В атаку! В атаку!

Это ужасно. Впрочем, вся эта битва ужасна, от начала и до конца.

Мои друзья и я возвращаемся на платформу, заставив Сайруса пойти вместе с нами, чтобы не путаться под ногами у Армии горгулий. К тому же я надеюсь, что, если войско Сайруса не сможет слышать, как он выкрикивает приказы, они наконец сдадутся. Хадсон стоит слева от меня, Джексон справа, и мы смотрим, как Армия горгулий берется за дело.

Это жестокая битва, одна из самых жестоких, которые мне доводилось видеть.

Да, я знаю, война вообще жестока. Я сражалась в стольких битвах и видела столько смертей тех, кого люблю, что не могу этого не понимать. Но это сражение отличается от того, что я наблюдала прежде. Передо мной отлаженный боевой механизм в действии, механизм, работа которого оттачивалась две тысячи лет в ходе постоянных тренировок.

Более двух тысяч воинов-горгулий сражаются на земле, орудуя мечами и убивая всех на своем пути. Я вижу, как на землю падают отрубленные крылья, отсеченные руки, как катятся головы, снесенные с плеч.

И еще тысяча воинов-горгулий летают в воздухе, поражая стрелами всех, кто привлекает их внимание. Я смотрю, как эти стрелы выкалывают глаза, как мечи разрубают грудные клетки, как внутренности вываливаются на землю.

В Армии горгулий сражаются три тысячи воинов, сосредоточенных на одном – поразить врага, используя любые средства. Их цель – полное уничтожение, чтобы никто, никто не уцелел.

И, словно подчеркивая это, воздух наполняет красная мгла, и на мгновение у меня делается такое чувство, будто недавнее затмение предвещало именно это. Будто кроваво-красный окрас неба и луны был просто анонсом последующих событий – анонсом этого момента, когда с небес льется кровь, а на земле идет бойня.

Это резня, настоящая резня, и я больше не могу на это смотреть.

Я знаю, что войско Сайруса все еще сражается, знаю, что они будут биться за него, пока не погибнут. Но это жестокость, которая не знает жалости, и это неправильно. Нет, не таким командиром я хочу быть.

– Я должна это остановить, – шепчу я Хадсону и самой себе.

– Да, мы должны это остановить, – отвечает он. Похоже, ему не по себе, как и мне.

Я хочу приказать моей армии отойти назад, но тогда они подставят себя под удар. Если они попытаются отступить, то некоторых из них могут ранить или убить. А я не могу этого допустить, ведь они всего-навсего делают то, ради чего так долго тренировались.

И вместо этого я заглядываю внутрь себя. Я точно не знаю, что ищу, но я уверена, что стоит мне увидеть это, как я пойму – это мне и нужно.

Я не касаюсь светящихся нитей, которые обычно привлекают мое внимание, не касаюсь ни уз моего сопряжения, ни нитей моих друзей, ни нитей моих родителей, ни даже тончайших нитей Армии горгулий. Все они прекрасны, все важны, но я знаю – внутри меня есть что-то еще. То, что я хочу отыскать.

И я заглядываю в себя все глубже, пока наконец не нахожу их – занавес из тонких нитей всех цветов. Бесконечный каскад жизни. И я тотчас понимаю, что они собой представляют. Это нити всех людей на этом поле битвы.

Потому что война меняет тебя.

И все, кто сегодня ступил на этот луг, тем самым установил связь с остальными. Нити наших жизней переплелись, и мы изменили друг друга навсегда. Дружба, закаленная в огне. Смерть, вырезанная в наших душах. Зависть. Злость. Поддержка. Боль. Страдания. Все это здесь, во мне, в тысячах переливающихся разноцветных нитей.

Я сгребаю их в охапку и прижимаю их к груди. А затем касаюсь другой рукой моей зеленой нити – и мгновенно замораживаю Сайруса и все его войско.

Глава 172. Корона

Очень странно видеть целое войско замороженным – воины занесли свои мечи, ведьмы и ведьмаки успели произнести свои заклятия лишь до половины. Они просто застыли, как те, кого засыпало вулканическим пеплом, и их тела обнаружили в таком виде много лет пустя.

– Что с ними произошло? – спрашивает Мэйси, округлив глаза.

Хадсон тихо присвистывает.

– Должен признаться, детка, что такого я не ожидал. Но это хорошее решение.

– Да, очень хорошее, – соглашается Иден. – Хотя мне любопытно узнать, что произойдет, когда ты разморозишь их.

– Ничего, – пожав плечами, отвечаю я. – Потому что нас здесь уже не будет.

– Очень хорошее решение, – повторяет Иден, пока воины Армии горгулий стоят на лугу, вертясь волчком.

На их лицах написана растерянность, как будто они не поняли, что могло произойти с их противниками – и это несмотря на то, что сами они были заморожены во времени на протяжении тысячи лет. Еще более странно то, что они не опускают свои мечи и луки, словно ожидая, что вражеские воины могут ожить в любой момент.

Я направляюсь к Честейну, ведь он имеет полное право узнать, что я сделала, но не успеваю я сделать и пары шагов, как появляется Джикан.

И он. Разъярен. Всерьез.

– По крайней мере на этот раз он не был в отпуске, – замечает Флинт.

– Я не уверен, что это хоть чем-то лучше, – возражает Джексон.

И я не могу не согласиться. Потому что уверена – если и есть что-то хуже, чем прервать отпуск бога, то это прервать его сон. А Джикан явно спал – это видно по тому, как он одет.

На нем пижама с принтом из резиновых утят, светло-желтые тапочки, на которых изображены зонтики, и атласная маска для сна, которая сейчас сдвинута на его лоб. Добавим к этому тот факт, что его волосы растрепаны и торчат во все стороны. Да, я однозначно разбудила его.

Упс.

– Что. Ты. Натворила? – вместо приветствия орет Джикан, решительно шагая ко мне, и, честно говоря, после такого тяжелого дня мне совсем не нравится его тон.

– Сбавь тон, – говорю я, как будто увещеваю ребенка.

Его брови взлетают вверх так резко, что маска спадает со лба, а лицо искажается от ярости.

– Что ты сказала?

– Я сказала сбавь тон, – отвечаю я, закатив глаза. – Сегодня не самый удачный день для того, чтобы орать на меня из-за того, что я не могу контролировать.

Джикан так крепко стискивает зубы, что, кажется, они должны раскрошиться. Я надеюсь, что они выдержат – ведь если он зол сейчас, то я даже представить себе не могу, как он будет рвать и метать с зубной болью, если виноватой в ней окажусь я.

Но к его чести, он делает глубокий вдох и медленный выдох. И уже куда более вежливо спрашивает, как будто он искренне хочет узнать ответ:

– Что мне надо сделать, чтобы ты перестала изгаживать время?

Я уверена, что это притворство, но решаю все-таки дать ему честный ответ.

– Ничего. Ты ничего не можешь сделать.

Он моргает.

– Как это ничего? Я мог бы отправить тебя на какой-нибудь карибский остров на двадцать лет, чтобы преподать тебе урок. И посмотреть, как тебе это понравится.

– Да ладно, чувак, – говорит Флинт. – Уж это точно никакое не наказание.

Джикан устремляет на него ледяной взгляд.

– Разве я тебя спрашивал? – спрашивает он.

Флинт не отвечает, но прячется за спину Джексона. Трус.

– Я мог бы выбрать и другое место. – Джикан вскидывает бровь. – Может, Антарктиду?

– Это не самый предпочтительный для меня вариант, – отвечаю я. – Но ты бы имел на это право, если бы я в самом деле нарушила какой-то универсальный закон или причинила какой-то ущерб. Но я ничего такого не сделала, так что…

– Я же здесь, не так ли? – Он качает головой и возмущенно раскидывает руки. – А это значит, что ты действительно причинила ущерб. Я не имею привычки являться без веских причин.

– Да ну? – спрашиваю я, потому что вполне могу с ним потягаться. – И что же такого я совершила?

– Ты… ты… – бессвязно бормочет он. Но больше ничего не говорит, потому что у него нет ответа.

– Я всего лишь заморозила тех, кто сражался против нас. – Я взмахом руки показываю на поле битвы, как будто в этом есть какая-то нужда. – Но ведь я контролирую стрелу времени, и это моя прерогатива, разве не так? В любом случае, если я изгажу время, то буду иметь в виду этот карибский остров.

Джикан опять что-то бессвязно бормочет, пытаясь придумать ответ на мой вопрос.

Наверняка он хочет сказать мне, что я не знаю своего места или что-то в этом же духе, но в том-то и дело, что теперь я точно знаю свое место. И мне надоело беспокоиться о том, что обо мне думают другие, и позволять им указывать мне, в каких рамках я должна держаться.

Всю свою жизнь я жила по правилам. Но теперь мне пора начать создавать собственные чертовы правила. Начать прямо здесь и сейчас.

– Я полубожество хаоса, Джикан. Я точно знаю, что я могу делать, а чего не могу, и сейчас мне надо преподать урок вот этому гнусному ублюдку… – Я показываю на замороженного Сайруса. – …Урок, который собьет с него спесь. Если хочешь, ты можешь остаться и посмотреть, что я делаю с теми, кто бесит меня. И вот еще – на этой неделе я потеряла многих из тех, кто был мне дорог, и меня задолбали люди, которые рассказывают мне, как я должна жить. – И, если ты хочешь остаться и понаблюдать… – Я показываю на участок слева от меня, где сейчас стоит около дюжины замороженных вампиров. – Думаю, это хорошее место. Не дожидаясь его ответа, я опять поворачиваюсь к Сайрусу и к моим друзьям, которые смотрят на меня, разинув рты.

– Что теперь? – спрашиваю я, но они все только качают головами.

Между тем Честейн наконец понял, что происходит, и они с Артелией ведут Армию горгулий прямо к нам. Честейн держится за левую часть груди, и я боюсь, что в последней битве он получил серьезное ранение.

– Я вижу, ты унаследовала способности своей бабушки, – произносит Честейн, растягивая слова, но я не могу понять, впечатлен он или просто констатирует факт. – Полагаю, у тебя есть план, Грейс?

– Пожалуй, план – это слишком сильно сказано, – отвечаю я, закатив глаза. Но я просто шучу, и я уверена, что он это знает. – Мне надо, чтобы ты вывел Армию на позицию.

Несколько секунд Честейн пристально смотрит мне в глаза, будто пытаясь понять, хочет он выполнять мой приказ или нет. Это пробуждает во мне прежнюю досаду.

– Я могу разморозить его и дать ему десять секунд, чтобы показать, на что он способен, если ты этого хочешь, – говорю я, подняв одну бровь.

– Ты ошибочно приняла мое молчание за осуждение, моя королева, – отвечает Честейн, отвесив мне низкий поклон. – Я лишь пытался понять, с какого угла мне будет лучше видно его лицо, когда до него дойдет, что с ним происходит.

– Это хороший вопрос. – Я слегка улыбаюсь и показываю ему налево, туда, куда я отправила Джикана, который принял мое предложение и прямо из воздуха достал себе стул. В настоящий момент он горстями ест попкорн и следит за представлением с таким видом, будто давно не видел ничего интереснее. – Однако, возможно, ты предпочтешь передать эту честь Артелии, а сам составишь компанию нашему гостю?

Я не пытаюсь лишить его хорошей потехи, но в битве его потрепали, и ему точно ни к чему участвовать в том, что должно произойти.

Должно быть, он понимает мою логику, потому что, хотя на миг на его лице отражается удивление, в конце концов он кивает. И говорит:

– Артелия, ты готова возглавить нашу Армию?

Артелия кивает, кланяется ему, затем опять поворачивается к Армии и повелительно командует:

– Летуны, постройтесь кругом.

Самые грозные летуны – включая Артелию и Родриго – выдвигаются вперед и образуют круг вокруг Сайруса, моих друзей и меня. Тем временем остальные горгульи встают в более широкий двойной круг вокруг Стоунхенджалайт.

И, как только они выстраиваются таким образом, что края их крыльев соприкасаются, как только последняя горгулья занимает свое место в кругу, по нему проходит мощный электрический разряд.

Я чувствую, как он проходит через каждую из горгулий, и его энергия всепоглощающа, невероятна. Я ощущаю это еще до того, как разряд доходит до меня.

Как только крылья горгулий соприкасаются, Корона на моей ладони, которая горит уже несколько часов, внезапно нагревается так, будто ее объяло пламя. И я сразу понимаю, что мне надо делать.

Теперь, когда моя Армия находится на позиции, я перебираю нити, прижатые к моей груди. Одна из них намного толще остальных и окрашена в золотой цвет. Сайрус. Я отпускаю ее.

И тут до него доходит, что его обыграли.

И он в ярости.

Глава 173. Шах и мат

Я иду к Сайрусу, который вертится на месте, отчаянно пытаясь отыскать выход из круга горгулий. Но фишка в том, что выхода нет. Все, что происходило, все, что сделал он, и все, что сделала я – все, что сделали мы – и привело нас сюда, к этому моменту.

Я спокойна перед лицом его паники и невозмутима перед его злобой.

– Ты воображаешь, будто можешь меня победить? – рычит он, пятясь. – Так вот, это невозможно. Меня не может победить какая-то там девчонка.

– В этом всегда и состояла твоя проблема, – говорю я ему, тесня его, припирая к стенке. – Ты видишь вещи такими, какими они, по-твоему, должны быть, а не такими, какие они есть на самом деле.

На секунду я делаю паузу и оглядываю всех горгулий, которые явились нам на подмогу. Затем перевожу взгляд на моих друзей, измученных и потрепанных, и думаю, что я никогда еще не испытывала такой гордости. Гордости за всех нас.

– Потому что на самом деле мы уже победили. Мы разгромили тебя. И, если ты до сих пор этого не понял, то ты еще более жалок, чем я полагала. – С этими словами я кладу ладонь на его грудь.

Он пытается убрать ее, но едва моя ладонь касается его, как он теряет способность двигаться. Теряет способность говорить. Он не может сделать ничего, кроме как стоять неподвижно, пока я сужу его.

– Сайрус Вега, ты стремился к войне в то время, как тебе надлежало охранять мир. Ты причинял зло тем, кого тебе надлежало беречь и защищать. Ты разрушал жизни, которые тебе надлежало делать лучше. За твои многочисленные злодеяния ты лишишься своей магической силы. – Мой голос звучит уверенно и ровно.

А затем я делаю глубокий вдох и отбираю у него всю силу до последней капли.

Я смотрю – мы все смотрим, – как он скукоживается у нас на глазах. Затем наступает момент, когда я начинаю отстраняться. Я уже выкачала из него все то, что дало ему Сошествие, уже отобрала у него его вечный укус. Теперь можно было бы отойти в сторону и предоставить моей Армии разделаться с ним. В своем нынешнем виде он не продержится против них и пяти минут.

Но подарить ему быструю смерть было бы несправедливо, к тому же нельзя оправдать убийство. Быстрая смерть – это несправедливо по отношению к Колдер, по отношению к моей Армии, которая была заморожена тысячу лет, по отношению к тысячам горгулий, которые погибли, пока их двор был заморожен.

Это недостаточное наказание за все те годы мук, которые пришлось пережить Хадсону, Джексону и Иззи.

Это недостаточное наказание за гибель стольких людей, сгинувших из-за него.

Это недостаточное наказание за все злодеяния, которые он совершил, за все страдания, которые он принес, за все то, что привело нас сюда.

Но я знаю, что будет достаточным наказанием за всю ту боль, которую он причинил.

И я не отнимаю ладони от его груди, пока вся его магическая сила не покидает его и он не становится одним из тех, против кого он науськивал своих приспешников веками.

Пока он не становится обыкновенным человеком – на тысячу лет.

Потому что я оставила ему его бессмертие.

Глава 174. Королеве – царство

Это закончилось.

Этому действительно пришел конец.

Это единственное, о чем я могу думать, чувствуя, как меня заливает облегчение и мои плечи расслабляются, потому что с них наконец-то упал тяжелый груз. Я обхожу поле битвы и наблюдаю, пока выжившие собирают раненых и погибших.

Я знаю, что нужно сделать гораздо больше, нужно решить куда больше проблем, но худшее наконец миновало, и я готова к тому, что будет дальше.

Я делаю глубокий вдох, считаю до пяти и медленно выдыхаю. Меня переполняют эмоции, но среди них нет радости – возможно, пока, а возможно, ее не будет вообще. Стоя на этом лугу, полном тел погибших, трудно испытывать нечто, напоминающее радость.

Успокоение, да. Благодарность – конечно. Но только не радость. Напротив, меня терзает печаль. Горе из-за всех потерянных жизней, из-за всех бед, которых уже не исправить, что бы в итоге ни произошло.

Из круга над нашими головами спускается Артелия и подходит ко мне. Глядя на меня с высоты своего немалого роста, она говорит:

– Ты сделала мудрый выбор. – В ее тоне слышится уважение – и из-за того, как я обошлась с Сайрусом, и из-за того, как я решила исход битвы, но я не хочу, чтобы меня уважали за резню, следы которой я вижу вокруг себя.

Я гляжу на них и тихо говорю:

– Мне кажется, что, лишь ступив на поле этой битвы, мы уже проиграли, Артелия.

Поначалу она ничего не отвечает, затем отвешивает мне низкий поклон.

– Для меня будет великой честью служить тебе, моя королева.

От меня не укрывается тот факт, что сейчас она, как до нее Честейн, впервые назвала меня королевой.

Вот лежит погибшая горгулья… Я не знаю, сколько их осталось и как много полегло. И от этой мысли у меня начинает щемить сердце.

– Скольких мы потеряли? – спрашиваю я, и все мое тело дрожит, пока я жду ответа, хотя я стараюсь говорить спокойно. Я мало что знаю о том, что это значит – быть королевой, но понимаю, что мне нельзя уходить от трудных вопросов, какими бы тяжелыми они ни были.

– Двадцать семь человек, раненых гораздо больше.

Двадцать семь. Мне хочется сгорбиться, но я не позволяю своим плечам опуститься. Это слишком много, слишком, если учесть, что это я послала их в бой. Это я поставила их жизни под удар – и в конечном итоге именно я несу ответственность за то, что эти жизни оборвались. Этот груз давит на меня.

– Я… – начинаю я, но обрываю свою речь до того, как успеваю спросить, знала ли я кого-то из них. Я их королева, так что я в ответе за них всех, и мне важен каждый. – Ты не могла бы собрать для меня сведения об их ближайших родственниках? – прочистив горло, спрашиваю я. – Мне бы хотелось выразить соболезнования их семьям.

– Конечно, – отвечает Артелия.

– Нам надо собрать трупы, – помолчав секунду, продолжаю я. – Мы должны унести отсюда тела всех, кто сражался на нашей стороне.

– Разумеется. – Артелия кивает, и лицо ее печально. – До сих пор мы искали раненых, но теперь начнем также собирать мертвых.

– Спасибо. – Я оглядываю поле битвы и понимаю, что теперь, когда Сайрус разбит, здесь не осталось никого, кто мог бы унести отсюда их мертвых. Ведь все, кто выжил, либо сбежали, либо были взяты в плен – и теперь мне придется иметь дело и с этим, хотя я к такому совсем не готова.

Но, к счастью, Артелия знает, что делать.

– Мы прикажем пленным ведьмам, ведьмакам и человековолкам позаботиться о своих мертвых. И я поговорю с твоей парой о вампирах.

– Это хорошая мысль, – соглашаюсь я. Я совсем не учла, что теперь, когда Сайрус и Далила перестали быть королем и королевой вампиров, их место должен занять Хадсон. Строго говоря, первая в линии наследования Иззи, однако она незаконнорожденная. Я отмечаю про себя, что надо будет узнать у Хадсона, что об этом говорит монарший протокол.

Артелия говорит, что ей надо проконтролировать сбор тел, и, повернувшись, уходит.

Я смотрю ей вслед одну секунду, две, готовясь ко всему тому, что мне еще надо сделать. Потом я делаю глубокий вдох, смотрю на татуировку, появившуюся на моем предплечье, когда с Сайрусом было покончено, и понимаю – у меня осталось еще одно дело.

И связано оно с Кровопускательницей.

Глава 175. «Конец» игры

– Ты это серьезно? – спрашивает Флинт, выйдя из портала Реми и поняв, куда мы попали. – Я думал, что уж с этим местом мы распрощались навсегда.

– Так и будет. Но у нас осталось еще одно дело. – Я поворачиваюсь к Джексону и Хадсону. – Вы можете снять здешние защитные заклятия, чтобы мы могли пройти?

Джексон смеется.

– Да, думаю, с этим я справлюсь. Хотя… – Он смотрит на своего отца и Далилу, которых Честейн заковал в цепи и окружил охраной из трех воинов. – Я до сих пор не понимаю, почему ты решила доставить их сюда.

– Потому что у меня есть план, – отвечаю я. – Так что вам придется просто довериться мне.

– Я верю тебе, – шепчет мне на ухо Хадсон.

Я закатываю глаза.

– Ты просто хочешь заняться каким-нибудь делом.

– Я всегда стараюсь заниматься делом. – Он обвивает рукой мою талию и притягивает меня к себе. На секунду я прижимаюсь к нему, наслаждаясь его близостью теперь, когда мы оба выжили в самом ужасном сражении в нашей жизни.

– Где мы? – спрашивает Честейн, когда мы ступаем на ледяную тропинку, ведущую к пещере Кровопускательницы.

– Я думала, что ты захочешь навестить своего старого друга, – отвечаю я. Во всяком случае, я надеюсь, что он здесь. Я не могу представить себе, что эти двое не нашли друг друга.

Мы, петляя, заходим все глубже в пещеру, и я напрягаюсь, готовясь увидеть то место, где висят трупы, из которых в ведра стекает кровь. Но, когда мы подходим туда, где Кровопускательница обычно держит свои снеки, там ничего нет. Не видно даже крюков и ведер.

– Как это понимать? – спрашивает Флинт и забивается с Иден. – Хотя нельзя сказать, что я жалуюсь.

– Скоро ты все увидишь сам, – отвечаю я. И действительно, как только мы делаем последний поворот, я вижу, что мое чутье меня не подвело.

Кровопускательница больше не одна в своей ледяной тюрьме.

– Вот как! – восклицает Джексон, когда мы входим в ее гостиную, которая теперь выдержана в красивых зеленых тонах.

Правда, ни я, ни остальные не обращаем внимания на новый интерьер. Ведь мы видим, что сейчас Кровопускательница пьет кровь из шеи Алистера, сидя на прелестном диване в цветочек.

Она, вздрогнув, отстраняется – значит, сейчас она впервые не смогла почувствовать наше прибытие. Правда, она была немного занята.

– Что ты тут делаешь? – зло спрашивает она. Но ее злость направлена не на нас – она направлена на Сайруса, который в настоящий момент пытается отступить от нее так далеко, как ему позволят конвоиры-горгульи. Но у него ничего не выходит.

– У меня есть для вас подарок, – говорю я, подойдя к ней вместе с Хадсоном.

– Ты имеешь в виду его? – спрашивает она, все так же зло глядя на Сайруса. – Если да, то я не прочь получить такой подарок.

– Не совсем, – отвечаю я, – но думаю, мой подарок понравится вам не меньше. Преподнести его вам меня попросила ваша пара.

Я касаюсь ее руки и передаю Корону с моей на ее ладонь.

Она ахает, когда Корона переходит на ее кожу, затем смотрит поочередно на Алистера и на меня, и по ее щекам текут слезы.

По правде говоря, слезы Кровопускательницы приводят меня в некоторое замешательство, ведь она всегда была так нереально крута. Я даже не знала, что она может плакать, что это возможно. Но думаю, свобода и возвращение ее пары после тысячи лет разлуки способны заставить девушку так расчувствоваться, что она заплачет.

Я думаю о том, каково бы мне было, если бы у меня не было возможности видеть Хадсона в течение тысячи лет, но тут же выбрасываю эту мысль из головы. Это слишком ужасно, чтобы размышлять об этом хоть одну секунду.

Видимо, он чувствует себя так же, как и я, потому что его рука сжимает мою, и он шепчет:

– Я никуда не собираюсь от тебя уходить.

– Вот и хорошо, ведь теперь у меня есть целая армия, чтобы отыскать тебя.

– Извините, – говорит Кровопускательница, взяв Алистера за руку. – Думаю, нам пора переместиться отсюда.

– А куда? – с любопытством спрашивает Мэйси.

– Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь, – отвечает она, с отвращением оглядывая свою пещеру.

– Да, тысяча лет может сотворить такое с человеком, – соглашается Флинт.

– Тысяча лет может сотворить с человеком многое, – смеется Хадсон. – И не самое хорошее.

– Я и сейчас могу сокрушить тебя, – замечает Кровопускательница, но в этой угрозе не чувствуется гнева. Похоже, свобода смягчила ее… А может быть, дело в том, что она воссоединилась со своей парой. Как бы то ни было, теперь она выглядит более счастливой, чем когда-либо прежде, и это хорошо для Хадсона, и для всех нас.

– Не хочу прерывать встречу друзей, – надменно вступает в разговор Далила, – но я не понимаю, как ваш маленький приступ ностальгии может помочь тебе выполнить твою часть нашего уговора, Грейс?

– Да неужели? – спрашиваю я. – А мне казалось, что это очевидно.

– Да, очевидно, – соглашается Джексон, и, похоже, он впечатлен дьявольским коварством моего плана. – И очень умно.

– Что очень умно? – недоумевает Флинт.

Я хочу ответить ему, но тут Джексон обвивает рукой его талию и шепчет ответ ему на ухо. Мы все обмениваемся многозначительными взглядами, тем более что вместо того, чтобы отстраниться, Флинт прислоняется к нему.

Тут явно скрывается нечто интересное, и я намерена выяснить, что именно, как только разделаюсь с этой последней, неприятной задачей.

Я поворачиваюсь к Кровопускательнице.

– У меня есть одна догадка. Мне кажется, я знаю, почему Алистер хотел, чтобы я пообещала передать вам Корону. Вы не хотите рассказать мне, в чем тут дело?

Кровопускательница проводит пальцами по своему тату, как будто никак не может поверить, что Корона действительно находится на ее ладони.

– Заморозив Армию горгулий и спрятав среди них Божественный камень, я понимала, что, если бы Сайрус когда-нибудь захватил меня, он смог бы сломить меня и разморозить их. – На ее глазах выступают слезы, и она поворачивается к Алистеру. – Я не могла допустить, чтобы Армия погибла, пока мой суженый числился пропавшим без вести. Я не знала, где Сайрус спрятал его, и мне надо было быстро принять решение. И я создала эту тюрьму, крепость которой определялась границами моей души. Поэтому я не могла покинуть это место, разве только в том случае, если бы сила моей души вдруг возросла. Есть лишь несколько вещей, благодаря которым сила души может возрасти, – она опять смотрит на Корону, – и это одна из них.

– Вы заточили себя здесь, чтобы защитить Армию горгулий? – спрашивает Флинт, явно не уверенный, что он расслышал ее правильно. То есть да, мы догадывались об этом, но не знали таких деталей.

– Ради моей пары я готова на все, – тихо говорит она, и я встречаюсь взглядом с Хадсоном.

– Разумеется, – добавляет она, – то, что моя сестра тоже оказалась заточена в тюрьме и больше не могла вредить тем, кого я сотворила, стало приятным бонусом.

– Что ж, я рада за тебя. – Далила явно не испытывает восторга. – Но как все это может помочь тебе выполнить обещание и дать мне возможность заставить его страдать?

– А вот как – ты, разумеется, будешь заперта здесь вместе с ним, – говорю я. – Правосудие должно свершиться: вы должны заплатить за те злодеяния, которые совершили. И я не верю, что хотя бы одна из ваших душ когда-нибудь станет такой же сильной, как душа моей grand-mère. Однако, – продолжаю я, видя, что она собирается возразить, – в том, что ты будешь заперта с ним здесь тысячу лет, есть одно неоспоримое преимущество.

– Какое? – с опаской спрашивает она.

– Он был все еще связан с Армией горгулий, когда я выпила эликсир и избавила их от яда, а значит, он бессмертен. И я не стала отбирать у него бессмертие. Но теперь он обыкновенный человек. А это значит…

– Я знаю, что это значит, – перебивает меня Далила, и ее глаза алчно блестят.

Она тут же оказывается на другой стороне комнаты, и ее клыки вонзаются в шею Сайруса еще до того, как его конвоир успевает снять с него цепи.

– И думаю на этой ноте, – резюмирует Хадсон, – нашу работу здесь можно считать завершенной.

– Полностью согласна, – говорит Мэйси, завороженно глядя, как Далила остервенело пьет кровь своего мужа.

Кровопускательница щелкает пальцами, и несколько секунд спустя мы уже стоим за пределами ее ледяной пещеры – все мы, кроме самой Кровопускательницы, которая предпочла выйти из пещеры без помощи магии.

Через несколько секунд она, Алистер и Честейн выходят из ледяной пещеры вместе. Увидев меня, Алистер широко улыбается, затем поворачивается к своему старому другу.

– Думаю, нам пора прогуляться – говорит он ему.

– Вам необязательно… – начинаю я.

– Все в порядке, внучка. – Алистер подмигивает. – Я провел тысячу лет, тоскуя по солнечному свету. Думаю, мне пора наверстать упущенное.

– Ты хорошо поработала, Грейс, – говорит мне Кровопускательница, глядя, как Алистер идет по летнему лугу, который появился там, где обычно лежал один только снег.

– Я допустила множество ошибок.

– Верно, – соглашается она, невесело кивнув. – Но такова жизнь. Если ты полубожество, это не значит, что у тебя нет недостатков. Это означает только одно – что, когда ты допускаешь ошибку, она обычно бывает большой.

– Звучит феерично, – бормочу я.

– Все дело в соблюдении баланса, Грейс. И так было всегда.

– Хорошее вместе с плохим, да? – спрашиваю я.

Она улыбается.

– Да, что-то в этом духе.

– Поэтому вы и проделали все это?

– Проделала что?

– Я знаю, что это вы спланировали всю эту шахматную партию. Это вы запустили процесс.

– Я? – Она качает головой, но в ее глазах сияет радость, которой я никогда не видела в них прежде. – Я всего лишь старая женщина, Грейс. Как я могу быть кукловодом, который все это задумал, если в конечном итоге королевой стала ты?

Она протягивает руку и быстро проводит своей ладонью по моей. И я чувствую, как Корона опять впечатывается в мою кожу. К счастью, это одна из тех татуировок, избавиться от которой я не хочу.

– Пока вы не ушли… – Я делаю глубокий вдох. – Скажите, Иззи и я так же связаны, как вы и Карга? Я хочу знать: если одна из нас умрет, должна ли умереть и другая?

– Нет, это не так. Точнее, имея Корону, ты больше вообще ни с кем не связана. – Кровопускательница улыбается, и я тоже не могу сдержать улыбки. Кто знает, возможно, иметь бабушку, которая является Богиней хаоса, все же не так страшно, как это звучит.

Она подмигивает, затем делает шаг назад, щелкает пальцами и исчезает.

– И что теперь? – спрашивает Иден. Мы начинаем мало-помалу осознавать, что все кончено. По-настоящему кончено.

– Теперь мы будем делать то, что захотим, – отвечает Мэйси и кружится, раскинув руки.

После всего, что произошло, что привело к этому моменту, эта мысль потрясает. И в то же время радует.

– На тот случай, если это кому-то интересно, – говорю я, виновато взглянув на Хадсона, – у нас есть маяк на берегу океана. Думаю, это идеальное место для того, чтобы отдохнуть и понять, что будет дальше.

Хадсон устремляет на меня взгляд, как бы говорящий: «Какого черта?» – и я смущенно пожимаю плечами. Мне кажется, что нам еще не время расставаться и идти разными путями. Ведь мы так долго были вместе.

– Мне это очень интересно, – говорит Флинт, глядя на Джексона.

– Мне тоже, – соглашается Джексон.

– Я в деле, – с улыбкой добавляет Иден. – Я напишу на телефон Дауду и приглашу его и Амира.

– Я тоже! – Мэйси начинает создавать портал. – А как насчет Реми? Может, отправим приглашение и ему? А еще Мекаю?

– Я с ними свяжусь, но Реми сейчас навещает семью Колдер, – тихо отвечаю я. – А Мекай лечится у целителей Двора вампиров.

– Ты ведь тоже отправишься с нами, не так ли? – спрашивает Хадсон Иззи, и трудно сказать, кто из них испытывает большую неловкость по поводу этого приглашения, он или она.

– Вряд ли… – начинает она, и я понимаю, что после того, как мы покинули поле боя, она заговорила впервые. Но я этого не допущу. Хадсон и Джексон всю жизнь прожили без своей сестры и друг без друга. Но сейчас этому будет положен конец.

– Ты отправляешься с нами, – говорю я ей. – Ты не обязана оставаться там, но ты однозначно отправляешься с нами сейчас. Кто еще поможет мне держать Хадсона и Джексона в узде?

Сперва мне кажется, что она будет возражать, но в конце концов она просто засовывает руки в карманы и пожимает плечами. Это нельзя назвать горячим одобрением, но это все-таки прогресс, и я приму этот ответ.

Видимо, другие тоже принимают его, потому что Флинт смотрит на нее с лукавой улыбкой и говорит:

– Спорим, я раньше тебя добегу до океана, – и тут же ныряет в портал Мэйси.

Иззи вскрикивает и запрыгивает туда вслед за ним, за ней следуют Джексон и Иден.

Хадсон глядит на меня с широченной улыбкой и протягивает мне руку. Я беру ее, и мы входим в портал. Вместе.

Эпилог. Решающий удар

– ХАДСОН —

ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ

Это невероятно, что она делает со мной.

Сейчас она сидит под деревом с вишневым «Поп-Тартс» в одной руке и бутылкой воды в другой, и я чувствую себя как долбаная дебютантка. Я едва могу дышать.

Она не делает ничего особенного, и в ее прикиде тоже нет ничего особенного, просто белые шорты и бирюзовый топик, и на ее коленях лежит открытая книга по морской биологии. Но все это неважно, потому что она идеальна – во всяком случае для меня.

Прошел почти год с тех пор, как я встретил ее.

Прошло пять месяцев с тех пор, как она была коронована.

Прошло три месяца с тех пор, как мы переехали в Сан-Диего, чтобы она могла получить степень бакалавра по международной политике и органам государственного управления, чтобы это образование помогло ей стать хорошей правительницей.

Дует легкий ветерок, бросая ей в лицо ее чудесные кудряшки, и она смеется, убирая их. При этом она поднимает глаза, и наши взгляды встречаются. Она улыбается сияющей улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание, и машет мне рукой.

«Моя пара», думаю я, идя к ней по траве. Грейс Фостер – моя пара, а значит, при виде нее у меня будет захватывать дух каждый день, и это будет продолжаться вечно.

Я не могу ждать.

– Как учеба? – спрашивает она, подавшись ко мне для быстрого поцелуя, когда я усаживаюсь на землю рядом с ней.

– У нас разгорелась целая дискуссия по поводу различий между теориями Хомского, Чамера и Брэндома о языке.

– А был ли при этом кулачный бой? – спрашивает она, подняв брови.

Я смеюсь.

– Не в этот раз.

– Значит, в общем и целом, в том, что касается философии, день прошел спокойно. – Она смотрит на меня с озорной улыбкой, и я целую ее опять, на сей раз уже не так быстро.

– Да, день прошел очень спокойно, – соглашаюсь я, когда мы наконец отстраняемся друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. Мое сердце бьется слишком быстро, и я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на голос в моей голове, призывающий меня отвести ее в наш таунхаус, а точнее, в нашу спальню, причем как можно скорей.

– Над чем ты работаешь? – спрашиваю я, глядя на книгу, лежащую у нее на коленях.

Она закрывает книгу и кладет ее в ярко-розовый рюкзак, который она носит только потому, что его ей подарила Мэйси, чтобы отметить начало ее учебы в университете.

– На следующей неделе мне надо будет сдать реферат по биологии. Вот я и пытаюсь понять, о чем захочу написать.

– По биологии, да? – Я наклоняюсь к ней для еще одного поцелуя. – Пожалуй, я могу помочь тебе с этим.

– Это же морская биология, а не анатомия человека, – отвечает она, закатив глаза, и, подавшись вперед, целует меня снова.

Но тут гудит ее телефон, и она отстраняется, чтобы прочитать сообщение.

– Ого! – взвизгивает она. – Архитектор хочет встретиться со мной – у него уже готовы эскизы для нового Двора горгулий. Ну разве это не чудесно?

– Да, совершенно чудесно, – соглашаюсь я. Но мне немного не по себе от ее решения перенести Двор горгулий в Сан-Диего, которое она приняла, потому что знала, что я хотел учиться именно здесь. Я ничего ей об этом не говорил, ожидая более подходящего времени. Но если уже готовы эскизы, то наверняка время вышло.

При этой мысли я отстраняюсь.

– А ты уверена, что в самом деле этого хочешь?

– Быть королевой горгулий? – спрашивает она, и на ее лице отражается недоумение. – Я уверена, что теперь уже поздно менять решение. К тому же надо учесть, что ты отрекся от престола вампиров, чтобы присоединиться ко мне в качестве короля. – Она делает паузу, и у нее округляются глаза. – А почему ты вообще задал мне этот вопрос? Ты что, передумал?

– Насчет того, что ты должна быть королевой горгулий? Нет. Насчет переноса Двора в Сан-Диего? Возможно. Я хочу быть уверен, что ты делаешь это не только ради меня.

– Ты это серьезно? Ты единственный из всех, кого я знаю, кто будет беспокоиться из-за того, что кто-то хочет переехать в Сан-Диего. – Она раскидывает руки, словно желая обнять этот великолепный теплый день. – Тебе же известно, что большинство людей считают этот город раем, не так ли?

– Да, известно, – отвечаю я и теперь уже сам закатываю глаза. – Но я по-прежнему хочу удостовериться, что это именно то, чего хочешь ты сама. Ты же королева, и твой Двор должен находиться там, где хочешь ты.

Она вздыхает и наклоняется, так что все ее дивные кудряшки падают ей на лицо. Я протягиваю руку и убираю их, чтобы видеть ее глаза. Это важно, и я должен видеть, о чем она думает.

– Знаешь, будущий доктор Вега, я уверена, что мы оба знаем – в ближайшее время ты не собираешься бросать университет. А поскольку ты предпочитаешь Калифорнийский университет в Сан-Диего и Лос-Анджелесе, выходит, что жизнь в Сан-Диего подходит нам больше всего.

Именно этого я и боялся – что она делает это ради меня, а не ради себя.

– Да, но я не хочу…

Она жестом прерывает меня.

– К тому же на тот случай, если ты этого еще не заметил, я обожаю Сан-Диего. Ведь это как-никак мой родной город. К тому же после стольких месяцев на Аляске я больше никогда не стану принимать здешнюю погоду как должное. А кроме того, раз у горгулий есть крылья, они могут летать, куда хотят – так что, расположив мой Двор здесь, мы не ограничиваем себя. Тем более что Реми подарил тебе кольцо, благодаря которому ты можешь без вреда бывать на солнце. – Говоря это, она слегка краснеет.

При этих словах мои клыки удлиняются, и мой взгляд останавливается на двух крохотных проколах у основания ее горла, которые я проделал сегодня утром. Потому что да, я часто использую то кольцо, которое мне подарил Реми все эти месяцы назад. Очень часто.

Она замечает, куда я смотрю, и ее румянец становится гуще, а глаза немного затуманиваются – это верный знак того, что она думает о том же, о чем и я. Мне везет.

– Может, нам лучше вернуться домой? – спрашиваю я так небрежно, как только могу, если учесть, какие мысли занимают сейчас мой ум. Мысли о том, чтобы целовать Грейс, касаться ее, пробовать ее на вкус…

– Домой? – Ее голос звучит недоуменно, но, судя по блеску в глазах, она отлично понимает, о чем я.

– Или мы можем сесть на нашу яхту и отправиться в Коронадо на всю вторую половину дня.

Произнеся эти слова, я понимаю – это самое оно. Грейс тратит столько времени, заботясь о других людях, а мне надлежит заботиться о ней. И после напряженного заседания Круга, в котором она участвовала вчера вечером и на котором они окончательно утвердили отправку тайной делегации в ООН (Грейс старается выполнить свое обещание вывести сверхъестественных существ из тени на свет), было бы неплохо провести вторую половину сегодняшнего дня, плавая по заливу и гуляя по маленьким магазинчикам, которые она так любит.

Еще более привлекательной эта мысль кажется мне потому, что на нашей яхте есть очень удобная каюта с огромной кроватью.

– Коронадо? – повторяет она, встрепенувшись при упоминании одного из ее любимых мест в Сан-Диего. – А я смогу купить капкейк в…

– В той маленькой пекарне, которую ты любишь? – договариваю я и, поднявшись с земли, помогаю ей встать. – Сам я подумал о дюжине капкейков.

Она смеется.

– Поэтому-то я и люблю тебя.

При этих словах меня всего словно озаряет свет. Грейс любит меня. Она действительно любит меня даже после всего того, что я натворил. После всего, что я заставил ее пережить. Это кажется мне настоящим чудом, и я никогда не буду принимать это как должное, всегда буду это ценить.

Я ничего не говорю, потому что не могу. Мое горло сжимают эмоции, так что мне трудно дышать, трудно говорить. Я чувствую себя как идиот, но мне все равно, потому что Грейс рядом. И она любит меня, как бы глупо и сентиментально я себя ни вел.

Хотя это не мешает ей закатить глаза, когда она видит, насколько я размяк. Она вкладывает свою изящную маленькую руку в мою.

– Ты ведешь себя просто смехотворно. Ты же это понимаешь, правда?

– Это ты заставляешь меня вести себя смехотворно, – отвечаю я и тру большим пальцем ее обетное кольцо, чтобы привлечь удачу. – Ты делаешь это со мной с той самой минуты, когда я впервые увидел тебя.

– Так я тебе и поверила, – парирует она. – Ведь ты до сих пор отказываешься сказать мне, что означает мое кольцо.

– А как это связано с тем, что я без ума от тебя? – спрашиваю я, когда мы начинаем двигаться к университетскому кафетерию. У Грейс есть планы на обед, и я знаю, что она терпеть не может опаздывать.

– Я просто говорю, что, если бы ты действительно был без ума от меня, ты рассказал бы мне, какой дал обет, даря это кольцо. – Она строит мне глазки, но я только смеюсь, хотя одновременно гадаю, как она отреагирует, когда я скажу ей правду.

Я знаю, что должен ответить на ее вопрос – прошло уже много месяцев с тех пор, как я надел это кольцо ей на палец, – но не могу не гадать, какие чувства у нее вызовет мой ответ. Часть меня все еще боится, что она слетит с катушек, узнав, какой обет я дал тогда, еще не зная, ответит ли она на мою любовь. Ее возможный гнев мне совсем ни к чему, ведь дела у нас наконец обстоят хорошо. Я имею в виду не только наши отношения, но и жизнь вообще.

Прежде со мной никогда такого не было – никто никогда не любил меня, как любит Грейс – и, если она уйдет от меня… если она уйдет, я не знаю, что буду делать.

Но я не могу больше скрывать это от нее, потому что иначе буду чувствовать себя как гребаный трус.

– Если ты действительно хочешь это знать… – начинаю я, но прежде, чем я успеваю договорить, кто-то сзади дергает Грейс за рюкзак.

Мы оба напрягаемся, когда нас пронзают воспоминания о том, что произошло в минувшем году. Черт возьми, я на две минуты расслабился, и вот…

– Ура, я не опоздала! Вы можете в это поверить? – Между нами втискивается Хезер, лучшая подруга Грейс.

Я приказываю моему неистово бьющемуся сердцу угомониться и вижу, что Грейс старается угомонить свое.

– Это просто шок, – без тени улыбки шутит Грейс.

Хезер только фыркает и мотает головой. Затем говорит мне:

– У тебя симпатичные клыки, – после чего опять поворачивается к Грейс. – Моя пара по математическому анализу закончилась рано – ура. В самом деле, разве можно давать женщине столько математических задач?

– Это вопрос на все времена, – отвечаю я.

– Ой, с вами не повеселишься. – Она толкает в плечо сначала Грейс, потом меня. – Надо мне опять начать везде опаздывать.

– Возможно, Хадсону стоит заплатить за твой обед, положительное подкрепление еще никому не вредило, – говорит ей Грейс, когда я придерживаю перед ними дверь.

– Я займу для нас столик, – предлагаю я, отдав Грейс мою кредитную карточку, когда они с Хезер поворачиваются к стойке кафетерия.

– Я просто шутила, – начинает она, но я качаю головой.

О том, что я заплачу за обед моей пары и ее подруги, не стоит даже заикаться, ведь больше всего на свете мне нравится, когда Грейс позволяет мне заботиться о таких мелочах. Она так сильна, так уверена в себе, что редко дает мне возможность ей помогать. И это тоже мне по душе. Я люблю и ее внутреннюю силу, и ее магические способности, с которыми она продолжает осваиваться все больше и больше.

Но в этой мелочи я могу ей помочь и намерен это сделать.

Она закатывает глаза, но не спорит со мной. Вместо этого она берет Хезер за руку и увлекает ее за собой. Последние ее слова, которые я успеваю расслышать сквозь царящий в кафетерии гвалт, это то, что раз уж за все плачу я, то им надо взять самые большие порции молочного коктейля.

Я надеюсь, что так они и сделают. Мне нравится вызывать на лице Грейс улыбку, а что до ее подруги, то я всегда буду благодарен ей за то, что в прошлом ноябре, когда Грейс была так убита горем, что не могла мыслить ясно, Хезер отправила от ее имени заявление о приеме в Калифорнийский университет в Сан-Диего. Если бы она этого не сделала, нас бы сейчас здесь не было, а ведь это отличное местечко.

Не говоря уже о том, что она смогла проглотить всю эту историю о вампирах и горгульях как нечто само собой разумеющееся. Так что она молодец.

Я занимаю столик у окна и начинаю просматривать сообщения на моем телефоне, ожидая возвращения Грейс и Хезер.

Приходит сообщение от Иден с вопросом о том, где мы сейчас.

Я: А что? Тебе нужна экскурсия по Сан-Диего?

Иден: Возможно. Но сначала я сообщу вам одну новость.

Я: Погоди, ты что, здесь?

Иден: А как же.

Иден: Зачем еще мне было спрашивать, где вы сейчас?

Я: А, ну тогда ясно.

Я: Мы в Калифорнийском университете.

Иден: Принято.

У меня есть примерно две минуты, чтобы попытаться понять, что к чему – у Иден не было ни одного выходного с тех пор, как она начала свою учебу в академии. Потому что она уже с решительным видом входит в кафетерий, одетая в форму курсанта Академии гвардии драконов.

Она подходит к нашему столику одновременно с Грейс и Хезер. И черт возьми, перед тем, как сжать Грейс в медвежьих объятиях, бросает на Хезер такой пылкий взор, что от его жара все здание могло бы загореться.

Тем более, что, представляясь, Хезер отвечает ей еще более страстным взглядом.

Иден кивает и дарит ей широкую улыбку, в которой читается явный интерес. Но эта улыбка тут же исчезает, когда она поворачивается к Грейс и ко мне.

– Теперь мы знаем, как связаться с королевой теней и как уговорить ее вылечить Мекая.

– Что? В самом деле? – Грейс сжимает ее предплечье. – Давай, рассказывай.

Она рассказывает нам все, и это звучит так дико, что думаю, может сработать. Я начинаю строить планы, как мне прогулять оставшиеся занятия до конца недели, и слышу, как Иден говорит:

– Собирайте вещи. Нам надо заскочить в Галвестон и вытащить Реми и Иззи из этой вонючей школы. Они будут нам нужны.

– Вряд ли Реми и Иззи захотят вместе находиться в одной комнате. Если честно, я вообще не понимаю, как эта школа до сих пор выстояла, – говорит Грейс. – А как насчет остальных?

– Они уже собрались и ждут только вас. – Она поворачивается ко мне. – Кстати говоря, Джексон просил передать тебе, что вообще-то ни один уважающий себя вампир не стал бы селиться в одном из самых солнечных городов страны. И что ты настоящий козел, раз до сих пор не пригласил нас на свою яхту.

Я вскидываю бровь.

– О, в самом деле?

– Ну ладно, насчет козла – это мои слова. – Она ухмыляется. – Ну так как? Мы добудем исцеляющее снадобье, вытащим Мекая из этой гребаной гробницы для Сошествия, которая не дает Проклятию теней убить его и в которую его уложила Кровопускательница – я до сих пор не могу в это поверить, – а затем отпразднуем его выздоровление круизом в Мексику. Как вам такая перспектива?

– Отлично, но только если с вами поплыву и я, – вставляет Хезер, накручивая волосы на палец и строя глазки Иден.

– Я очень на это рассчитываю, – отзывается Иден.

– Хорошо. – Грейс встает и берет свой рюкзак. – Мы с Хадсоном отправимся домой, чтобы собрать вещи. Хезер, почему бы тебе не купить Иден тот большой молочный коктейль, пока вы будете ждать?

– Точно, – отвечает Хезер.

Мы с Грейс уходим, но что-то подсказывает мне, что в ближайшее время мы будем видеться с Иден намного чаще.

Теперь, когда мы знаем, где находится королева теней, возникает ощущение, что все происходит быстрее. Вместе с Грейс я переношусь в наш таунхаус. Но, когда мы начинаем складывать вещи в рюкзаки, Грейс смотрит на меня с улыбкой, которая одновременно разбивает мое сердце на куски и снова склеивает его.

Я понимаю, что не существует идеального момента для того, чтобы сказать ей, какой обет я дал, когда подарил ей кольцо. Есть только сейчас, и на этот раз я позволяю себе поверить, что этого достаточно. Что меня достаточно.

Взяв ее за руку, я притягиваю ее к себе, подношу ее руку к губам, целую ее ладонь, затем переворачиваю и целую кольцо, которое я подарил ей много месяцев назад посреди секвойного леса.

Ее глаза широко раскрываются, губы начинают дрожать, у нее перехватывает дыхание. Однако она ни о чем не спрашивает меня. Она вообще ничего не говорит, а просто ждет, глядя на меня, пока между нами тянется вечность.

– Много лет назад я прочитал одно малоизвестное стихотворение Баярда Тейлора под названием «Любовная песнь бедуина», и, хотя большую его часть я забыл, несколько последних строк сохранились в моей памяти – я помню их уже почти сто лет. Эти строки пронеслись в моей голове, когда я увидел тебя впервые, и продолжают приходить мне на ум всякий раз, когда ты улыбаешься мне, – говорю я. – Потому что уже тогда мое сердце, похоже, знало, что что бы ни произошло, заслужу я твою любовь или нет … – Я замолкаю, делаю глубокий вдох, затем целую ее обетное кольцо и повторяю тот обет, который дал ей все эти месяцы назад. – Я буду любить тебя, Грейс, пока солнце не остынет, а звезды не постареют, – тихо говорю я.

Грейс вскрикивает и смотрит на меня глазами, полными слез, на лице ее написано потрясение.

У меня обрывается сердце – значит, я был прав. Это было сказано слишком сильно и слишком рано. Но тут она протягивает ко мне дрожащие руки, берет мое лицо в ладони и шепчет:

– Я вспомнила. Боже, Хадсон, я вспомнила все.

НО ПОДОЖДИТЕ – ЭТО ЕЩЕ НЕ ВСЕ

ЧИТАЙТЕ ЭКСКЛЮЗИВ – ДВЕ ГЛАВЫ, НАПИСАННЫЕ ОТ ЛИЦА ХАДСОНА.

КОНЕЦ – ЭТО ВСЕГО ЛИШЬ НАЧАЛО…

Твоему недовольному сердцу

– ХАДСОН —

– Я думал, ты спишь, – слышится голос Джексона за моей спиной.

– То же самое я мог бы сказать о тебе. – Это не очень-то любезный ответ, но СЕЙЧАС настроение у меня самое паршивое. Потому я и нахожусь не в той комнате, где остановились мы с Грейс. Ей надо поспать, что было бы невозможно, если бы рядом с ней лежал я, ворочаясь с боку на бок.

И поскольку мне совсем не хочется, чтобы она беспокоилась за меня, я устроился в гостиной маяка. Я бы предпочел побыть на свежем воздухе, но поскольку уже встало солнце, об этом не может быть и речи. Я не могу находиться на солнце, потому что у меня никак не получается удержаться от того, чтобы пить кровь Грейс.

Правда, о последнем я не жалею. Как я могу об этом жалеть, если чувствую, что все в ней словно создано специально для меня, включая ее кровь?

– Ты в порядке? – спрашивает Джексон, и в его устах этот вопрос звучит натянуто, принужденно. Впрочем, когда наши отношения не были натянутыми? Конечно, теперь они стали лучше, но, когда дела принимают скверный оборот, нас, бывает, тянет к старым привычкам.

А может быть, дело в том, что ни он, ни я не привыкли показывать свои слабости – ни друг другу, ни всем остальным.

– Разве не я должен задавать тебе этот вопрос? – Я поворачиваюсь к нему и устремляю выразительный взгляд на его грудь.

– Со мной все путем, – с задиристой ухмылкой отвечает он. Но в его глазах мелькает что-то такое, что наводит меня на мысль, что с ним происходит что-то неладное. Более того, у него все далеко не так хорошо, как он меня уверяет.

И, хотя в моей голове роятся десятки мыслей, потому что я пытаюсь понять, как мне помочь Грейс, не потеряв себя, не дав тьме поглотить себя, я не могу оставить его один на один с его тоской.

Может быть, Джексон и придурок – и даже не «может быть», а точно, – но он все равно мой младший брат, и я просто не могу не обращать внимания на то, как он изображает благополучие, тем более что за последние несколько дней он столько всего потерял – в том числе одного из тех немногих людей, которым он доверял и которых любил.

И, конечно, дело усугубляет чувство вины, терзающее меня из-за того, что Грейс выбрала не его, а меня. Нет, я бы не стал ничего менять – потому что Грейс моя. Моя пара, мое сердце, моя душа. И так будет всегда. Я не могу и никогда не буду сожалеть, что она выбрала меня.

Но это не значит, что я не переживаю из-за Джексона. Я знаю, каково это, когда ты познал любовь Грейс, а затем оказался вынужден жить без этой любви. Я бы никогда не смог разлюбить Грейс, если бы потерял ее, так что если ему нужно время, чтобы справиться с этим, то я вполне его понимаю.

Поэтому я спрашиваю:

– А ты уверен, что у тебя все путем?

Сейчас мне совсем не хочется вести разговор по душам, ведь меня неотступно преследуют лица – преследуют души – тех человековолков, которых я уничтожил в Кэтмире, но ради Джексона я пойду на такой разговор. Это я должен для него сделать.

– Да, все путем. – Но он, сгорбившись, плюхается на диван, крутя между ладонями бутылку с водой и по кусочкам сдирая с нее этикетку.

– Тебе больно? – спрашиваю я.

Его взгляд на мгновение встречается с моим, и опять в его глазах отражается боль, пока этот чертов сопляк не заставляет себя скрыть ее.

– Мое сердце в порядке.

Я не знаю, что он имеет в виду – тот факт, что наш отец едва не убил его своим вечным укусом, и он получил драконье сердце, или же он говорит о метафизической части своего сердца. О той части, которая разорвалась, когда узы его сопряжения с Грейс распались, что едва не уничтожило его душу.

Вместо того, чтобы добиваться от него ответа, который не был бы отговоркой, я, решив удовольствоваться малым, спрашиваю:

– На что это похоже?

– О чем ты? О том, как я едва не погиб? – Он поднимает одну бровь.

– Нет, рассказывать об этом мне не нужно – наш дорогой папаша сделал так, что я прошел через это еще до того, как мне исполнилось пять лет. Я говорю о том, каково это – иметь сердце дракона.

Но пол падает еще один кусок этикетки. Вероятно, с этим придурком все-таки не все путем. И немудрено.

– Все нормально. – Он продолжает крутить в ладонях бутылку. – По крайней мере я жив. Только это и имеет значение, не так ли?

– Если ты просишь у меня подтверждения…

– Хватит. Отвали, – ворчит он.

В эту минуту он говорит с таким сильным британским акцентом, что у меня вырывается смех. Что только делает его сварливей.

– Ты смеешься потому, что я остался жив? Или потому, что я едва не погиб?

Я едва удерживаюсь от того, чтобы закатить глаза, как это делает Грейс. Как же этот парень любит драматизировать.

– А сам ты как думаешь?

– Я думаю, что я разбит в хлам. – Но как только эти слова слетают с его уст, ему, похоже, хочется взять их обратно.

Но я не дам ему это сделать. Ведь это первые правдивые слова, которые я сегодня услышал от него.

– Мне кажется, мы все сейчас в разбиты в хлам. Ведь мы столько всего пережили за последние дни.

Я стараюсь не думать о том, как в Кэтмире на Грейс напали человековолки и как я в мгновение ока уничтожил их. Я стараюсь не думать о том, кем они были, о том, были ли у них семьи, мечты или пары, которые ждали их дома.

Джексон фыркает.

– И за последние месяцы.

– Согласен. – Я делаю паузу. – Когда тебя убивают – это то еще приключение.

– Ты это серьезно? – Он выпрямляется, и его меланхолия, так беспокоившая меня, уступает место раздражению. – Ты опять хочешь завести эту волынку?

– Ты имеешь в виду, поговорить о том, что ты пытался убить меня?

– Наверное, ты хотел сказать, что мне удалось убить тебя? – Он вскидывает бровь.

– М-м-м, нет, я хотел сказать не это. Я позволил тебе думать, что ты убил меня, но на самом деле ты всего-навсего на год уложил меня в эту гребаную гробницу. Что тоже было чертовски скверно, тупой ты засранец.

– В самом деле? – Джексон пристально вглядывается в мое лицо. – Значит, я тебя не убил? Это точно?

– Нет, не убил. – Я ухмыляюсь. – Как бы ты ни старался.

– Я не так уж и старался, – отвечает он. – К тому же, если бы ты не вел себя как социопат, мне бы вообще не пришлось этого делать.

Это избитый аргумент, мы обсуждали его не один раз, но теперь, после тех человековолков, он звучит иначе. Все вообще стало иным после тех человековолков и после того, как Флинт обвинил меня в том, что я позволил Луке умереть.

Я пытаюсь ничем не выдать своих мыслей, но, видимо, это получается у меня недостаточно хорошо, потому что усмешка сползает с лица моего брата.

– Я имел в виду не это.

– Знаю. – Я изображаю на своем лице улыбку.

– Знаешь, на твоем месте я сделал бы то же самое. Если бы мог.

– Нет, ты бы этого не сделал. И это хорошо…

– Чушь! – взрывается он. – Я уже был готов обрушить на наши головы весь этот чертов замок…

– Ты и обрушил его на наши головы, – сухо напоминаю ему я.

– С твоей помощью, – парирует он. – К тому же это не то, что я имел в виду, и ты это знаешь.

Да, я это знаю, но доставать его слишком занятно, чтобы упустить такую возможность. Тем более, что это отвлекает его от разговоров обо мне и о том, что я чувствую сейчас.

– Я серьезно, Хадсон. Если бы я мог…

– Я понимаю, о чем ты, – перебиваю его я, потому что сейчас мой брат похож на пса, которому досталась кость. К тому же, раз игнорирование этой темы не дает результата, возможно, если признать этот факт, он угомонится.

– В самом деле? – спрашивает он. – Потому что, умей я делать то, что умеешь делать ты, я бы прикончил любого, кто хотел бы напасть на Грейс или Ф… – Он запинается, и я настораживаюсь. Это что-то новенькое и к тому же чертовски интересное.

– Или на кого? – спрашиваю я, подняв брови. – На Флинта?

Но Джексон только качает головой и трет ладонью затылок.

– Не знаю.

– Не знаешь? – не унимаюсь я. – Или не хочешь знать?

– Его мать отдала мне свое сердце. Она попросила меня использовать ее драконье сердце, чтобы оберегать его, и я буду это делать, несмотря ни на что.

Он пребывает в таких расстроенных чувствах, что я слегка удивлен тем, что он еще не обрушил этот чертов маяк на наши головы. И, разумеется, едва только мне приходит в голову эта мысль, как земля под нами немного дрожит. Но он быстро прекращает эту дрожь, и я делаю вид, будто ничего не заметил.

Однако, когда я снова заговариваю, я проявляю осторожность.

– Я понимаю, что такое обязательство, понимаю, что иногда тебе приходится делать что-то, потому что ты считаешь, что это твой долг. Но, когда ты сейчас говорил о Грейс и Флинте, было не похоже, что речь идет об обязательстве. Речь явно шла о чем-то большем.

Джексон раздраженно хмыкает, затем запрокидывает голову на спинку дивана и смотрит в потолок.

– У него только что погиб бойфренд. И этот бойфренд был одним из моих лучших друзей.

В этом предложении заключено многое – очень многое. Но я все равно продолжаю гнуть свое.

– Вообще-то это не объясняет твои чувства…

– Он был моим лучшим другом, это понятно? Моим лучшим другом. И я разрушил его жизнь. Мой брат убил его брата. Несмотря на всю мою силу, я не смог спасти ни его бойфренда, ни его ногу. А затем я забрал у его матери ее драконье сердце…

– Она сама отдала тебе свое сердце, – напоминаю ему я.

Он пожимает плечами.

– Это одно и то же.

– Нет, – возражаю я. – Это не одно и то же. Совсем.

– А по-моему, это одно и то же. У меня такое чувство, что все произошедшее – это моя вина. – Он закрывает глаза и с усилием сглатывает.

Я понимаю, о чем он. Потому что у меня тоже такое чувство, будто во всей этой хрени виноват я. Я не уничтожил силы Сайруса на острове, и в результате случилось много дерьма. Я уничтожил тех человековолков в Кэтмире, и в результате случилось еще больше дерьма. Так что это однозначно моя вина. Тем более что я чувствую, как души тех, кого я уничтожил, разрушают мои защитные механизмы и проникают в мою душу.

– Знаешь, все считают, что было бы здорово обладать такой силой, какую имеем мы, – говорит Джексон, и, судя по его тону, он сейчас так же разбит, как и я. – Но иногда мне кажется, что это не преимущество, а жесть, настоящая жесть.

А по-моему, так бывает не иногда, а всегда. Иметь такие способности – это всегда жесть, поэтому-то я все чаще и чаще и задумываюсь о том, как бы мне избавиться от них навсегда.

Из-за двери вдруг доносится топот, и мы оба выпрямляемся, насторожившись.

– Кто это? – спрашивает Джексон, вскочив на ноги, и я чувствую, как он напрягается, готовый броситься в бой.

Но, посмотрев в окно, я вижу, что это просто курьер, который уже возвращается к своей машине, и жестом показываю Джексону, чтобы он опять сел на диван.

– Это просто завтрак для Грейс и остальных. Я попросил оставить его на террасе.

Джексон бросает на меня понимающий взгляд и идет к двери, чтобы забрать кофе и пирожные, которые я заказал. Затем ставит стаканчик кофе и пакет с едой на журнальный столик рядом со мной, а остальное оставляет в кухне на барной стойке.

– Я напишу им, чтобы они спустились и забрали свою еду.

– Спасибо.

Он кивает, а я беру завтрак Грейс и иду к лестнице. Но прежде, чем я успеваю сделать пару шагов, он спрашивает:

– А ты никогда не думал о том, чтобы отказаться от всего этого?

Ему не нужно ничего добавлять – я и так знаю, что он говорит о наших способностях.

– Я думаю об этом каждый день, – отвечаю я, начав подниматься по лестнице. – Каждый божий день.

Прямо в опасную зону

– ХАДСОН —

– Это что, скелеты? – шепчет Мэйси, и в ее шепоте звучит ужас.

Пожалуй, они не очень похожи на обыкновенные скелеты, пожалуй, это нечто похуже. Вот только я пока никак не пойму что.

Должно быть, Грейс думает о том же, потому что ее бьет дрожь. Я обнимаю ее одной рукой и прижимаю к себе, глядя, как эти непонятные твари начинают лезть на стены.

Я никогда в жизни не видел ничего подобного этим существам – с изломанными несопряженными костями и разбитыми черепами. И, если это будет зависеть от меня, никогда больше не увижу.

Судя по их виду, некогда они, возможно, были людьми, но это если не обращать внимания на то, что одни их кости торчат под странными углами, а другие просто отсутствуют. К тому же они полностью лишены разума и зациклены только на одном – штурме замка и уничтожении всех, кто встанет на их пути.

Они быстро взбираются по стенам, и их кости издают звук, которого я никогда прежде не слышал. Это странный щелкающий стук, от которого по коже бегают мурашки – что-то вроде царапания гвоздями по грифельной доске, только намного хуже.

Они подбираются все ближе, и я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что предпринимают горгульи. Вряд ли Честейна устраивает, что эти твари – чем бы они ни были – массированно атакуют Двор горгулий. Но тогда почему никто не отбивается от них? Да, лучники обстреливают их горящими стрелами, но какой смысл каждый день тренироваться в схватках на мечах, если воины не пускают их в ход, чтобы защитить себя?

Тем более, такое чувство, что ни одна из горящих стрел не попадает в этих чертовых тварей. Почему? Это же нетрудно – их тысячи, и все они держатся рядом, поднимаясь на стену одной огромной волной. Странно, лучники должны были попасть в какой-то скелет хотя бы случайно.

Но проходит, кажется, целая вечность прежде, чем стрела – наконец-то – попадает в цель и одно из костяных существ испускает жуткий вопль.

Этот вопль тянется так долго, что, когда он стихает, я не сразу понимаю это. Но молчание длится недолго – следующая стрела поражает еще один скелет, который издает такой же леденящий крик.

За этими звуками слышится хруст костей, за которым следуют новые вопли. Это как замкнутый круг – вопли и хруст повторяются снова и снова, и жуткие твари взбираются все выше.

В воздух поднимаются все новые горгульи, и я думаю, что это уж точно решит дело, но тут Грейс напрягается, и у нее вырывается испуганный вскрик. Я смотрю туда, когда смотрит она, и вижу, что одну из воинов-женщин – кажется, ее зовут Мойра – атакует костяная тварь. У нее сносит крышу, она истошно вопит. Но никто не спешит ей на помощь.

Я хочу принять меры – если сами горгульи не защищают своих сородичей, то за них это сделаю я. Но тут я вижу нечто такое, от чего у меня стынет кровь и сдержанность остальных горгулий становится куда более понятной.

Костяная тварь вцепилась зубами в запястье Мойры, и ее рука рассыпается на глазах. Ее плоть гниет и обращается в прах, который развеивает ветер. И чем дольше эта тварь кусает ее, тем больше плоти она теряет.

Это самая жуткая и тягостная картина, которую я когда-либо видел – здоровая сильная горгулья, гниющая на глазах. Распадаются ее пальцы, предплечье, бицепс, плечо… Эти твари выводят понятие чудовищного на совершенно новый уровень.

– Мы должны ей помочь! – кричит Грейс, бросается к Мойре, и крик застревает у меня в горле.

– Нельзя! – хриплю я и рывком притягиваю ее к себе и подальше от этих гребаных тварей, чем бы они ни были.

– Мы должны ей помочь! – опять вопит она, царапая меня, пытаясь вырваться из моей хватки, но я не отпускаю ее.

– Мы не можем ей помочь, – шепчу я, и она смотрит на меня так, будто я трус. Это больно ранит меня, как и ее неверие в мои силы, но я все равно продолжаю крепко держать ее.

– Еще не поздно! – умоляет она, и ее голос звучит пронзительно и исступленно. – Мы можем ее спасти!

– Нет, не можем. – Я наклоняюсь над одной из амбразур, подтянув Грейс к себе, чтобы она смогла увидеть то, что все это время наблюдал я.

– Боже, – шепчет она. – Оно убивает ее. Оно убивает ее.

Ее слова, испуганные, горестные, наполняют собой воздух. И даже до того, как она поворачивается ко мне – с поникшими плечами, лицом, мокрым от слез, и глазами, молящими о чуде, – я знаю, о чем она хочет меня попросить.

Более того, я знаю, что ей необходимо, чтобы я это сделал.

И я не могу сказать ей нет, только не сейчас, когда она охвачена мукой, паникой и отчаянием.

Она моя пара, и мне надлежит заботиться о ней. А значит, когда ей что-то необходимо, я должен делать это, не дожидаясь просьб. Она смотрит мне в глаза, и я показываю ей ответ еще до того, как она успевает сформулировать вопрос.

Теперь она плачет по-настоящему, и вид ее страданий мучает меня. Я начинаю поворачиваться, чтобы сделать то, что должен. Но затем она шепчет:

– Прости.

И это снова разбивает мне сердце.

Я беру ее лицо в ладони и большими пальцами вытираю ее слезы.

– Я ведь уже говорил тебе, Грейс. Никогда не извиняйся передо мной за то, что ты хочешь спасти свой народ.

Она вскрикивает и мотает головой.

Но это продолжается уже слишком долго. Я должен положить этому конец до того, как пострадают эти люди – до того, как пострадает моя пара.

Секунду я смотрю вниз на этих уродов с их изломанными костями и безумным стремлением к уничтожению. Чудовища, говорю я себе. Они чудовища, только и всего.

Но даже у чудовищ есть сердца – я знаю это лучше, чем кто-либо другой. И я закрываю глаза и вытягиваю руку. Затем открываю сознание и выпускаю свою силу на волю. Я медленно и осторожно отделяю энергию каждого из скелетов от всего остального, что здесь есть, и всех остальных.

Этих скелетов тысячи, и каждый из них живет некой извращенной и бессмысленной жизнью. Когда я понимаю это, это как удар под дых, хотя какая-то часть меня этого ожидала. Каждый из них имеет сознание. Каждый из них имеет душу. И я проникаю в каждого из них. Я ощущаю боль от раздробленных костей, жажду крови, грызущую тоску по тому времени, когда они были живыми людьми.

Это так больно, больнее всего, что я когда-либо мог себе представить, больнее, чем если бы меня раздирали тридцать тысяч когтей. Я пытаюсь блокировать эту боль, пытаюсь сосредоточиться только на том, что должен сделать, но это невозможно. Их слишком много, и каждый из них желает заполучить кусочек меня. Крохотный уголок моей души, который мне уже никогда не вернуть.

Но это необходимо Грейс. Ее народу.

Когда я проникаю в их сознание, всех трех тысяч ста двадцати семи скелетов, когда я могу чувствовать их сердца и тела, их умы и души, предчувствие того, что сейчас произойдет, сокрушает меня.

Но это необходимо Грейс, и это единственное, что имеет значение. И я делаю то, что должно быть сделано.

Я сжимаю руку в кулак.

И умираю три тысячи сто двадцать семь раз.

Благодарственное слово

Д ля того, чтобы написать серию романов с таким количеством героев и сюжетных линий, требуется столько людей, что хватило бы на целую деревню, поэтому я должна начать с выражения благодарности двум женщинам, которые сделали это возможным: Лиз Пеллетье и Эмили Сильван Ким.

Лиз, я знаю, что это было нелегко, но я благодарю тебя за все то, что ты делаешь для меня и для серии романов, начало которой положила «Жажда». Ты поистине замечательный редактор и друг, и мне очень, очень повезло, что ты на моей стороне. Спасибо тебе за то, что ты свернула горы для того, чтобы эта книга увидела свет.

Эмили, когда ты стала моим литературным агентом, мне достался настоящий джекпот. На нашем счету шестьдесят восемь книг, и я очень признательна, что ты на моей стороне. Твои поддержка, ободрение, дружба, целеустремленность и восторг по отношению к этой серии романов помогали мне держаться, когда я не была уверена, что у меня вообще может что-то получиться. Спасибо тебе за все то, что ты думаешь обо мне. Мне очень, очень повезло, что ты взяла меня на борт все эти годы назад.

Стейси Кэнтор Абрамс, я не знаю, как благодарить тебя за все, что ты сделала для меня, для этой книги и для этой серии книг. Я испытываю гордость и радость от того, что спустя столько лет мы с тобой все еще работаем вместе. Мне так повезло, что ты на моей стороне.

И всем остальным в Entangled, кто внес свой вклад в успех серии романов «Жажда», спасибо, спасибо, спасибо от всего сердца. Спасибо тебе, Хезер Хауленд, за то, что в твоем плотном графике нашлось время, чтобы решить сюжетные проблемы этой книги, и ты помогла мне сделать так, чтобы эта махина стала осмысленной и логичной. Джессика Тернер, спасибо тебе за твою неустанную поддержку. Бри Арчер, спасибо за ВСЕ твои великолепные обложки и художественное оформление. Мередит Джонсон, спасибо за твою помощь в работе над этой серией книг, ты так облегчила мне задачу. Спасибо потрясающей команде корректоров: Джессике, Грете, Дебби, Мишале, Лидии и Ричарду, спасибо вам за то, что мой текст засиял! Спасибо тебе, Тони Керр, за то, как прекрасно ты заботилась о моем детище. Это потрясающе! Спасибо тебе, Кертис Свелак, за то, что ты снова и снова творишь чудеса на издательском фронте – ты просто отпад! Спасибо тебе, Кэти Клэпсэдл, за то, что исправляла мои ошибки и всегда поддерживала меня. Спасибо тебе, Рики Кливленд, за то, что ты всегда на высоте. Спасибо тебе, Хезер Риччо, за твое внимание к деталям и твою помощь в координации самых разных вещей, которые связаны с производством и продвижением. Отдельное спасибо Хайме Боде и потрясающей команде по продажам Macmillan за всю ту поддержку, которую они в последние годы оказали в работе над этой серией книг. Спасибо вам, Бет Меррик и Грейн Дейли, за то, как усердно вы работали, чтобы эти книги оказались в руках читателей.

Спасибо тебе, Иден Ким, ты лучший ридер, которого только может пожелать писатель. И спасибо, что ты терпишь, что мы с твоей матерью ВЕЧНО донимаем тебя.

Ин Ку, Эвери и Фиби Ким, спасибо вам за то, что вы одалживали мне вашу жену и мать поздними вечерами и ранними утрами, на завтраки, ланчи и ужины, благодаря которым была создана эта книга.

Спасибо тебе, Стефани Маркес, за любовь, поддержку и энтузиазм, которые ты дарила мне, плавая по приятным, но мутным водам этой серии книг (и нашей жизни). Ты великолепна.

Спасибо трем моим мальчикам, которых я люблю всем сердцем и всей душой. Спасибо за то, что вы с пониманием относились к тому, что мне приходилось проводить долгие вечера за работой в моем кабинете вместо того, чтобы общаться с вами, за то, что вы поддерживали меня, когда это было мне особенно необходимо, за то, что вы оставались рядом на протяжении всех трудных лет, и за то, что вы лучшие дети, которых я когда-либо могла желать.

И наконец, спасибо вам, фанаты Грейс, Хадсона, Джексона, Флинта, Мэйси и всей их команды. Спасибо, спасибо, спасибо за ваши неизменные энтузиазм и поддержку серии книг «Жажда». Я не могу выразить, как много для меня значат ваши письма, личные сообщения и посты. Я так вам благодарна за то, что вы приняли нас в свои сердца и решили отправиться в это путешествие вместе со мной. Я надеюсь, что вы прочли «Испытание» с таким же удовольствием, с каким я писала его. Я люблю и благодарю каждого из вас. Целую и обнимаю вас. XOXOXOXO.

Об авторе

Автор бестселлеров по версии New York Times и USA Today Трейси Вульф любит вампиров, драконов и всякую чертовщину. В прошлом преподаватель английского языка и литературы, теперь она посвящает все свое время написанию таинственных и романтических историй с непростыми героями и крутыми героинями. Все свои шестьдесят с лишним романов она написала в своем доме в Остине, Техас, в котором она живет вместе со своей семьей.

tracywolffauthor.com

Примечания

1

«Сан-Диего падрес» – профессиональный бейсбольный клуб из Сан-Диего. (Прим. ред.)

2

Тони Гвинн – игрок «Сан-Диего падрес» в 1982–2001 гг. (Прим. ред.)

3

«Есть тьма чудес на небе и земле, Гораций, не снившихся философам твоим» – слова Гамлета: Уильям Шекспир, «Гамлет», действие 1, сцена 5. Пер. Е. Сомина. (Прим. ред.)

4

Grand-mére (фр.) – бабушка. (Прим. ред.)

5

Отсылка к песне группы Beatles «Try to See It My Way», название которой можно перевести как «Попробуй посмотреть на это моими глазами». Автор меняет слово «see» на созвучное «seed» – «засеивать». (Прим. ред.)

6

«What a Time» (англ. «Что за время») – песня участника британского бой-бэнда «One direction» Нила Хорана в соавторстве с Джулией Майклс. (Прим. ред.)

7

Отсылка к рассказу «Желтые обои» (англ. «The Yellow Wallpaper»), впервые опубликованному в январе 1892 года в The New England Magazine. Рассказ ведется от первого лица в виде дневника некой женщины, помещенной в комнату с желтыми обоями из-за послеродового психоза. (Прим. ред.)

8

Имеются в виду слова Полония из акта 2 сцены 2 «Гамлета» Уильяма Шекспира: «Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность», пер. М. Лозинского.

9

60 градусов по Фаренгейту = 15,56 градуса по Цельсию. (Прим. ред.)

10

Все сюда! (Гэльск.)

11

Ma chère (фр.) – моя дорогая. (Прим. пер.)

12

«Butter» – название сингла южнокорейского бой-бэнда BTS. (Прим. пер.)

13

Каджуны – франкоязычные жители Луизианы. (Прим. ред.)

14

Аарон Соркин – известный американский сценарист, автор сценария фильма «Несколько хороших парней». (Прим. ред.)

15

Цитата из романа Фрэнсиса Скотта Фитцджеральда «Зимние мечты». Пер. Ю. Жукова. (Прим. ред.)

16

«Руна, где это произошло» (англ.) – отсылка к заголовку и припеву песни «The Room Where It Happened» (англ. «Комната, где это произошло») из бродвейского мюзикла «Гамильтон» Лина-Мануэля Миранды. Автор меняет слово «room» на созвучное «rune» – руна. (Прим. ред.)

17

«Story of My Life» (англ. «История моей жизни») – песня бой-бэнда «One Direction», выпущенная в 2013 году. (Прим. ред.)

18

Гарри Стайлз – участник группы «One Direction». (Прим. ред.)

19

«Пламя, прядай, клокочи! Зелье, прей! Котел, урчи!» – слова ведьм: Уильям Шекспир, «Макбет», акт 4, сцена 1. Пер. Ю. Корнеева. (Прим. ред.)

20

«Прощай, прощай, а разойтись нет мочи!» – сцена на балконе: Уильям Шекспир, «Ромео и Джульетта», акт 2, сцена 2. Пер. Б. Пастернака. (Прим. ред.)

Content

Трейси Вульф
Испытание

Глава 0. Играй роль, пока роль не сломает тебя

Глава 1. Иногда две правильности вместе дают одну очень большую неправильность

Глава 2. Противостояние

Глава 3. У постели больного

Глава 4. Слишком близки к катастрофе

Глава 5. Голос во сне

Глава 6. Щелканье, треск и «Поп-Тартс»

Глава 7. Что-что?

Глава 8. Полный дурдом

Глава 9. Может ли гугл перевести язык горгулий?

Глава 10. Переверни мой мир

Глава 11. Легкие, как перышко, твердые, как камень

Глава 12. Много рока и немного ролла

Глава 13. Время – не единственная вещь, которая искривлена

Глава 14. Пора нам прекратить так терзать себя

Глава 15. И ты, Мэриз?

Глава 16. У каждого волка бывает свой праздник

Глава 17. Не все псы попадают в рай

Глава 18. Иногда любому человеку бывает нужен небольшой толчок

Глава 19. Вкус радуги

Глава 20. Обрушение

Глава 21. Не кусай вампира, кормящего тебя

Глава 22. Не пустая угроза

Глава 23. Много шума из ничего

Глава 24. Если нет желания, то нет и сделки

Глава 25. Нет GPS для не-таких-уж-нечестивых

Глава 26. Нет выбора

Глава 27. Куда ведут проселочные дороги

Глава 28. Ирландское счастье

Глава 29. В полете с драконами

Глава 30. Ну как вам эти руины?

Глава 31. Мой маленький маяк

Глава 32. Я просто хочу отключить подачу энергии

Глава 33. Порой перерыв на кофе бывает роковым

Глава 34. Теория (зеленых) струн

Глава 35. Давай, соберись

Глава 36. Ты будишь во мне зверя

Глава 37. Все путем

Глава 38. Разделяй, и тебя завоюют

Глава 39. Это жесть

Глава 40. Бабушка, какие у тебя большие зубы

Глава 41. Наверное, ты хочешь сказать «Дарт Мейдер»?

Глава 42. Не думаю, что для этого есть своя хромосома

Глава 43. Не самая милая бабуля

Глава 44. OMG

Глава 45. Ты можешь выбирать своих друзей, но ты не можешь выбрать свой яд

Глава 46. Список гостей на день Благодарения вышел из-под контроля

Глава 47. Try to See It My Way

Глава 48. Дергая за все нити

Глава 49. Храбро идя туда, где прежде не бывала ни одна сосулька

Глава 50. Думал, ты в сказку попал?

Глава 51. Строчка на ткани времени спасает мою задницу

Глава 52. Я и теория Большого взрыва

Глава 53. Шопинг до упаду

Глава 54. Не хухры-мухры

Глава 55. Дверь

Глава 56. Суд случайным ударом

Глава 57. Куда ни кинь, всюду клин

Глава 58. Да, черт возьми, я сделал это

Глава 59. Уйти по-английски

Глава 60. Очарование быть выброшенным на обочину

Глава 61. Криповатая крипота

Глава 62. С ножом к горлу

Глава 63. Темницы и кинжалы

Глава 64. Папа не знает лучше

Глава 65. Убийца и вор

Глава 66. Вот что значит вернуться в Средневековье

Глава 67. Лжец и грудь в огне

Глава 68. Есть такие вещи, которые нельзя найти онлайн

Глава 69. Эпизод, в котором все могут умереть

Глава 70. Бежать что есть мочи

Глава 71. Замороженный двор меня никогда особо и не беспокоил

Глава 72. Здоровый скептицизм

Глава 73. Смерть от тафты

Глава 74. Только не ночные горшки

Глава 75. Ешь, пей и берегись

Глава 76. Почему ты заговариваешь мне зубы?

Глава 77. Обоюдоострый широколезвый меч

Глава 78. Подиум вон там

Глава 79. Что упало, то пропало

Глава 80. Шепчи милые непустячки

Глава 81. Костяные твари

Глава 82. Не твой мальчик на побегушках

Глава 83. Сопряженный с судьбой

Глава 84. Давид и Голиаф

Глава 85. Кому нужна химия, когда есть физика?

Глава 86. Камень, ножницы, клык

Глава 87. Сначала метай нож, а потом думай

Глава 88. Не говорит о любви красноречивее, чем кинжал в сердце

Глава 89. Долой старое, да здравствует новое

Глава 90. Неожиданный поворот сюжета

Глава 91. Возраст Сошествия

Глава 92. Tomb of Doom зловещая гробница

Глава 93. Попей мою кровь еще раз, детка

Глава 94. Поиски милосердия

Глава 95. Некоторые любят погорячее

Глава 96. Смертельный поединок

Глава 97. На волосок

Глава 98. Время и прилив никого не ждут… или ждут?

Глава 99. Более мягкая сторона камня

Глава 100. Другое где и другое когда

Глава 101. Колдовство и расцвечивание

Глава 102. На честном слове и на одном кольце

Глава 103. Невкусная заморозка

Глава 104. О войне и обормотах

Глава 105. Немного туда и сразу (с криками)

Глава 106. Из огня да в тюремную камеру

Глава 107. Отчаянная попытка

Глава 108. В самом аду нет фурии страшнее, чем вампирша, которую отвергли

Глава 109. ДНК полубожества

Глава 110. Возможно, ближайший экзистенциальный кризис уже позади

Глава 111. Ненавижу похищения и побеги

Глава 112. Домой возврата нет

Глава 113. Закоулки памяти ведут в ад

Глава 114. Выбирай свои иллюзии

Глава 115. Девчачья битва: крылья против клыков

Глава 116. Нож и пряник

Глава 117. Нынче здесь, завтра там

Глава 118. Объятия и проклятия

Глава 119. Нет ничего высеченного в камне, даже если речь идет о горгульях

Глава 120. Руна, где это произошло

Глава 121. Умри на пунктирной линии

Глава 122. Наш поединок

Глава 123. Пан или пропал

Глава 124. За одним удачным раундом следует еще три

Глава 125. Сыплющиеся камни

Глава 126. Стыдно загадывать такие загадки

Глава 127. Надпись на стене

Глава 128. Используйте репеллент

Глава 129. Отбрасывая тени

Глава 130. Птицы одного полета

Глава 131. Скользкая дорожка

Глава 132. Думай лучше

Глава 133. А я бы с удовольствием отказалась

Глава 134. Нравится, не нравится, терпи, моя красавица

Глава 135. И-йа-и-йа-оу, нет

Глава 136. Лунная походка кукареку

Глава 137. Прибывающий песок

Глава 138. Незабываемый кошмар

Глава 139. Волшебные руны

Глава 140. Собственная руна

Глава 141. Нечего терять

Глава 142. Не время умирать

Глава 143. Встаньте в круг

Глава 144. Тебе, правда, хочется со мной подраться?

Глава 145. Смерть и дисориентация

Глава 146. В бурю хорош любой портал

Глава 147. Оторванное крыло

Глава 148. Не время убивать

Глава 149. Слезы, слезы, много слез

Глава 150. Трудности обучения

Глава 151. Кровь луны

Глава 152. План «А», план «Б», план «Мы все умрем»

Глава 153. Американские горки

Глава 154. Imagine dragons

Глава 155. Некоторые вещи нельзя вызвать

Глава 156. Пламя, прядай, клокочи! Зелье, прей! Котел, урчи!

Глава 157. Вверх и прочь

Глава 158. Возвращайся назад в свою (грудную) клетку

Глава 159. Верность – мой лучший цвет

Глава 160. Прощай, прощай, а разойтись нет мочи!

Глава 161. Пуф – получай

Глава 162. Потерять все, кроме своих мыслей

Глава 163. Ярость против бога из машины

Глава 164. Что не убивает нас, делает нас сильнее

Глава 165. Фальшивые боги и настоящие чудовища

Глава 166. Помни о том, что ты королева

Глава 167. Ты – сила природы

Глава 168. Иногда молния ударяет дважды

Глава 168. Я сделала это по-своему

Глава 170. Girlboss

Глава 171. Реки крови

Глава 172. Корона

Глава 173. Шах и мат

Глава 174. Королеве – царство

Глава 175. «Конец» игры

Эпилог. Решающий удар

Твоему недовольному сердцу

Прямо в опасную зону

Благодарственное слово

Об авторе

Примечания