Сергей Смирнов

Дальневосточный тупик

Русская военная эмиграция в Китае (1920 — конец 1940-х годов)

Введение

В результате поражения Белого движения в Гражданской войне в России десятки тысяч военнослужащих Белой армии оказались за пределами родины, став людьми без гражданства. С самого начала пребывания в эмиграции в среде бывших военных проявилась сильная тенденция к консолидации. Особенно важную роль в деле сохранения боевого потенциала военной эмиграции и объединения бывших военных с целью продолжения борьбы против большевиков играло командование Русской Армии во главе с генералом П. Н. Врангелем. Оно не только стремилось удержать от распыления воинские части, эвакуированные из Крыма, но и превратить армию в консолидирующее ядро всей эмиграции. Благодаря деятельности созданного на базе подразделений Русской Армии и различных организаций бывших военных Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) в Европе было сформировано настоящее русское военное сообщество, обладавшее собственной организационной структурой, руководящими органами, учебными подразделениями, прессой; имевшее связи с общественными и политическими объединениями и эмигрантской молодежью. Несмотря на высокую степень территориальной рассредоточенности, внутреннюю неоднородность и конфликтность, русское военно-эмигрантское сообщество в Европе просуществовало вплоть до Второй мировой войны, предпринимая попытки продолжения борьбы с большевистским режимом в России.

В Китае, который стал вторым после Европы регионом наиболее массового расселения бывших военнослужащих Российской Императорской и Белой армий, ситуация для формирования военно-эмигрантского сообщества и поддержания его относительной целостности была многократно сложнее, чем в Европе. Степень разобщенности между основными эмигрантскими, в том числе военно-эмигрантскими центрами здесь была значительно выше, чем в Европе, что усугублялось постоянной внутриполитической вооруженной борьбой и развернувшейся с начала 1930-х гг. интервенцией со стороны Японии. Ситуация для радикальной эмиграции осложнялась и наличием в Китае, особенно в его северо-восточной части — Маньчжурии, постоянного советского присутствия, выражавшегося в проживании здесь десятков тысяч советских граждан, широкой деятельности легальных и нелегальных советских структур от администрации Китайской Восточной железной дороги (КВЖД), общественных и профессиональных организаций до резидентур всех советских разведывательных органов. Свою роль играло и более низкое «качество» оказавшихся в эмиграции в Китае воинских подразделений белого Восточного фронта с присущим им духом атаманчества и невысоким уровнем дисциплины.

Тем не менее, русская военная эмиграция в Китае, также как в Европе, при всей неоднородности и противоречивости ее характеристик являла собой специфическое сообщество, объединенное общим прошлым (главной смысловой частью которого выступала борьба против власти большевиков) и настоящим (основным смыслосодержащим элементом которого являлось утрата родины и неприятие советской власти), комплексом поведенческих и идентификационных признаков, имевшее свою организационную структуру, и способное к самоорганизации и самосохранению. Изучение русской военной эмиграции в Китае как специфического сообщества в динамике его развития от становления до исчезновения и стало предметом настоящего исследования.

Понятие «военная эмиграция» в нашем исследовании имеет достаточно широкий характер и включает в себя совокупность бывших военнослужащих Российской Императорской и Белой армий, прежде всего ее профессиональную часть — офицерство; организации и объединения бывших военных; воинские и военизированные подразделения из эмигрантов, состоявшие на службе на территории Китая; русскую военную молодежь, т. е. молодое поколение эмигрантов, получивших военное образование и опыт военной службы за рубежом.

Почему мы отдаем предпочтение определению «русский» по отношению к военной эмиграции, а не «российский»? Определение «российский» практически не использовалось в эмигрантской практике. Для китайской администрации все выходцы с территории бывшей Российской империи, независимо от их этнической принадлежности, являлись русскими. Кроме того, в этническом отношении подавляющая масса военных эмигрантов (офицерство почти на сто процентов) были русскими.

Начало изучению в России военной эмиграции было положено практически сразу после окончания Гражданской войны. Однако работы, изданные в 1920-е гг., не носили непосредственно научного характера, выступая скорее отражением ожесточенной политической борьбы между Россией советской и Россией зарубежной, эмигрантской. Именно в эти годы в оценках эмиграции оформились основные идеологические клише, сохранявшееся в той или иной степени на протяжении всего советского периода. Эмиграция, либо ее наиболее реакционная часть, обязательно включавшая военных, рассматривалась как непримиримый враг советского государства, носитель идей реставрации старого, «эксплуататорского» режима, приспешник империализма. Все внимание советских историков, обращавшихся к изучению эмиграции, было сосредоточено на деятельности эмигрантских контрреволюционных организаций, вынашивавших планы свержения советской власти, и борьбе с ними советского государства. Военная эмиграция нередко дифференцировалась на активную «антисоветскую головку» (в основном белое офицерство) и рядовую массу обманутых и запутанных. Указывалась продажность руководителей Белого движения и неприглядная судьба эмиграции, смрадно догнивающей в «харбинском тупике»[1]. В 1930-е гг. белая эмиграция, попав в разряд запрещенных тем, практически исчезла из исследовательского поля, упоминаясь разве что в контексте событий вооруженного конфликта 1929 г. вокруг КВЖД и захвата Маньчжурии в 1931 г. японской Квантунской армией в качестве «пылающего звериной ненавистью к Советскому Союзу» пособника белокитайских и японских милитаристов[2].

В отличие от советских авторов 1920–1930-х гг. эмигрантские исследователи (также большей частью непрофессиональные историки) пытались выявить причины поражения Белого движения и показывали трагедию поражения и исхода Белой армии. Среди эмигрантских авторов-дальневосточников особенно выделятся И. И. Серебренников, чья изданная в 1936 г. в Харбине книга «Великий отход», основанная на воспоминаниях участников событий 1919–1923 гг., достаточно подробно и объективно описывала процесс отступления частей Белой армии в различные районы Китая и первоначальное обустройство бывших военнослужащих[3].

Своеобразным приемником Серебренникова в историописании Белой эмиграции на Дальнем Востоке явился бывший белый офицер П. П. Балакшин. В его фундаментальном произведении «Финал в Китае»[4], охватившем весь период существования белой эмиграции в Китае и построенном на основе отдельных эмигрантских документов, периодики и воспоминаний целого ряда лиц (информация о которых сегодня практически утрачена), нашли отражение противостояние между советской разведкой и эмигрантскими активистами, участие русских в китайских междоусобных войнах в 1920-е гг. и советско-китайском конфликте 1929 г., сотрудничество представителей эмиграции с японскими спецслужбами, и была представлена целая галерея портретов крупных деятелей эмиграции в Китае.

Возвращение внимания советских исследователей к истории русской эмиграции началось с конца 1950-х гг. И хотя в изданных в 1960-е гг. воспоминаниях советских военных советников в национально-революционных армиях Китая времен революции 1925–1927 гг. их противник — русская военная эмиграция — по-прежнему представал в карикатурном виде, как «зараженная всеми пороками дна большого города, почти поголовно сифилитичная и насквозь развращенная»[5], в исторических работах семидесятых — восьмидесятых годов, опиравшихся на архивные документы и свидетельства вернувшихся на родину бывших эмигрантов, была дана более объективная картина безуспешных попыток радикальной эмиграции ликвидировать советскую власть в СССР[6]. Среди исследований этого периода особенно стоит отметить работу Л. К. Шкаренкова, лучшее из советских исследований деятельности антибольшевистского эмигрантского актива. Значительное место в работе было уделено военным организациям, прежде всего Русскому Обще-Воинскому Союзу. К сожалению, Шкаренков представил очень мало сведений о дальневосточной ветви эмиграции, ограничившись упоминанием наиболее ярких примеров антисоветского движения в 1920–1930-е гг., социальной базой которого во многом выступали бывшие военные, «масса безработных, не приспособленных к какому-нибудь труду людей, сроднившихся с насилиями и грабежами».

Дальневосточная ветвь русской эмиграции в советский период практически не являлась предметом самостоятельного научного изучения. Только в 1987 г. во Владивостоке под грифом «для служебного пользования» В. В. Сониным было издано учебное пособие «Крах белоэмиграции в Китае», дававшее краткий обзор истории русской дальневосточной эмигрантской колонии, выдержанное в строгих идеологических рамках советской школы[7].

На рубеже 1980–1990-х гг. в связи с политическими изменениями в России в отечественной исторической науке возник острый интерес к истории эмиграции «первой волны». В девяностые годы появилось большое количество исследований, лишенных прежних идеологических штампов и ориентированных на объективное и всестороннее изучение эмиграции. Исследование военной эмиграции в это время приобрело самостоятельный характер, а открытие государственных архивных фондов (прежде всего эмигрантских коллекций бывшего ЦГАОР) поставило его на серьезную документальную основу. Наряду с открытием доступа для исследователей к архивным фондам, началась подготовка и издание сборников документов, освещавших деятельность военной эмиграции[8], а также воспоминаний и исследований участников Белого движения, оказавшихся в эмиграции[9]. Вместе с тем, немало отечественных исследований военной эмиграции 1990–2000-х гг. отличались чрезмерной широтой географического и тематического охвата, страдая при этом недостаточной глубиной проработки тематики и узостью источниковой базы. Основное место в исследованиях деятельности военной эмиграции было отдано ее западной ветви, что объясняется преимущественным обращением исследователей к материалам хранящегося в ГАРФе Пражского архива, одного из крупнейших собраний документов русской эмиграции. Как известно, документы дальневосточной ветви эмиграции представлены в коллекциях Пражского архива достаточно фрагментарно. К достоинствам научных работ этого периода можно отнести предложенную авторами классификацию военных организаций российской эмиграции, описание процесса складывания, анализ организационной, военно-политической, образовательной, боевой деятельности военной эмиграции[10].

Обращаясь к истории русской военной эмиграции на Дальнем Востоке и описывая ее деятельность почти исключительно как реваншистскую и экстремистскую, исследователи дали русским военных организациям Китая очень поверхностную, фрагментарную и «статичную» (без какого-либо видимого развития и эволюции) характеристику. Основное внимание концентрировалось на фактах антисоветской борьбы военной эмиграции, преимущественно в Маньчжурии, и сосредотачивалось на нескольких временных периодах — начале 1920-х гг., советско-китайском конфликте на КВЖД 1929 г., конце 1930-х — начале 40-х гг. (от Хасана и Халхин-Гола до начала советско-германской войны). При этом описание антисоветской активности военной эмиграции было не лишено тенденциозности, фактологических ошибок, и близко в своих оценках к поздне-советской историографии, в частности, работам Л. К. Шкаренкова.

В 2000–2010-е гг. исследования российской военной эмиграции приобрели более узкую региональную и тематическую специализацию[11], существенно возросло внимание к судьбам руководителей и отдельных представителей военных организаций. Основные проблемы, к которым обращаются современные исследователи военной эмиграции, в основном остаются традиционными — это становление и организационные структуры военной эмиграции; деятельность военных организаций (прежде всего таких крупных, как Обще-Воинский Союз и Корпус Императорской Армии и Флота) по сохранению боевого и интеллектуального потенциала военной эмиграции и обеспечению преемственности ее традиций для молодого поколения эмигрантов; антисоветский эмигрантский активизм, в немалой степени представленный бывшими военными; отношение ко Второй мировой войне и участие в ней бывших русских военных[12].

Несмотря на то, что изучение российской эмиграции на Дальнем Востоке в 1990-е гг. приобрело самостоятельный и даже в чем-то самодостаточный характер[13], исследования, посвященные военной эмиграции в Китае, выглядят весьма скромно в сравнении с ее западной ветвью. Тем не менее, можно выделить ряд проблем истории военной эмиграции в Китае, получивших существенную разработку в исследованиях отдельных авторов.

Вопросы, связанные с отступлением воинских частей Белой армии в Китай и последующей репатриацией части бывших военных, количественным и качественным составом сообщества военных эмигрантов, организационной активностью и первичной адаптацией военных, нашли отражение в работах, освещающих историю Гражданской войны на востоке России, и оказались наиболее проработанными в отношении Северо-Западного Китая[14].

Большое внимание исследователей привлекает проблема участия русских военных в армиях и вооруженных формированиях на территории Поднебесной. К наиболее изученным в отечественной исследовательской литературе эмигрантским воинским подразделениям относятся Русская группа войск Шаньдунской армии маршала Чжан Цзунчана, Русская дивизия в составе китайских войск Синьцзяна, Русский отряд (полк) Шанхайского волонтерского корпуса, отряд Асано в армии Маньчжоу-го[15]. Как отмечают исследователи, мотивами появления части этих подразделений являлось как наемничество, так и антисоветский активизм, что порождало внутренний конфликт, а стремление внешних политических сил в лице китайской военно-политической администрации, японских оккупационных властей, руководства иностранных сеттльментов использовать военный потенциал русской эмиграции в своих интересах способствовало деградации антибольшевистского движения в военно-эмигрантской среде. Некогда обезличенная масса белогвардейцев на службе иностранных империалистов приобрела в этих произведениях личностное измерение, выраженное в индивидуальных судьбах отдельных представителей военной эмиграции.

То же личностное измерение в изучении истории военной эмиграции демонстрируют исследования, посвященные биографиям отдельных офицеров Белой армии, оказавшимся в Китае[16]. Среди крупных фигур военной эмиграции абсолютным лидером по числу публикаций является атаман Г. М. Семенов. При этом исследователи нередко пытаются идеализировать образ атамана, возможно, в противовес его демонизации в советский период[17]. Большой интерес представляют публикуемые отдельными исследователями материалы о судьбах военных эмигрантов не первой и зачастую не второй величины, нередко опирающиеся на уникальные документы[18]. Кроме того, стоит отметить наличие целого ряда справочных биографических изданий, где представлены сведения о военных эмигрантах, или исследования, имеющие обширные биографические приложения, относящееся к военным эмигрантам[19].

Еще одним объектом устойчивого интереса исследователей военной эмиграции являются корпоративные сообщества, к каковым с определенной долей условности можно отнести казачество, и организации бывших военных, а также их участие в антисоветской борьбе. В многочисленных публикациях, посвященных казачьей эмиграции в Китае, достаточно подробно обрисован процесс ее формирования, особенности приспособления казаков к новым условиям проживания, организационная структура казачества, общественно-политическая и культурно-просветительская деятельность крупных казачьих объединений в Маньчжурии и Шанхае и роль в этом наиболее выдающихся представителей казачьего сообщества[20]. Из военных организаций эмиграции и организаций преимущественно военных по своему составу, чья деятельность получила определенное освещение в исследовательской литературе, стоит выделить Дальневосточный отдел РОВС и его отдельные китайские подразделения, шанхайские Союз служивших в Российских Армии и Флоте (ССРАФ), Казачий Союз, Офицерское Собрание и Союз военных инвалидов, Братство Русской Правды[21].

Антисоветское движение в эмигрантской среде, в значительной мере представленное бывшими военными, и участие эмигрантов в открытой вооруженной борьбе против Советского Союза как и в советский период являются одной из важнейших тем для исследователей дальневосточной ветви Русского зарубежья, опирающихся на значительно более широкую источниковую базу и свободных от идеологических шаблонов в своих интерпретациях, а ставшая в последнее время животрепещущей проблема коллаборационизма в годы Второй мировой войны чаще всего решается отделением эмигрантских антисоветских активистов от коллаборантов[22].

В зарубежной историографии русской военной эмиграции[23], деятельность ее дальневосточной ветви нашла некоторое освещение только в трудах, посвященных истории Русского Китая, и в отдельных специальных статьях[24].

В целом, принимая во внимание большой вклад отечественных и зарубежных исследователей в изучение русской эмиграции «первой волны», необходимо отметить, что русская военная эмиграция в Китае в качестве самостоятельного и целостного предмета исследования никогда не рассматривалась. Военная эмиграция, как нередко и эмиграция вообще, в работах исследователей за редким исключением предстает в виде конгломерата отдельных организаций, социальных и политических групп, наиболее выдающихся личностей, деятельность которых детерминирована их политическими характеристиками, средой проживания и международным контекстом. Неразработанными или почти неразработанными остаются целый ряд проблем, как то роль личностного фактора в деятельности военной эмиграции, сохранение и поддержание корпоративной идентичности внутри военного эмигрантского сообщества, взаимодействие между военными и молодежными организациями, социальная адаптация военных, особенно в ее личностном измерении.

Комплексное исследование русской военной эмиграции в Китае потребовало обращения к широкому кругу исторических источников, к которым относятся опубликованные и неопубликованные документы эмигрантских организаций, воинских подразделений, а также советских спецслужб и дипломатического ведомства; документы личного происхождения; следственные материалы на репрессированных эмигрантов из Китая; материалы периодической печати, прежде всего изданий военных организаций, и другие эмигрантские печатные издания, также многочисленные фотоматериалы, обнаруженные нами в архивных коллекциях, частных собраниях и разнообразных печатных изданиях.

Процесс формирования русской военной эмиграции в различных районах Китая нашел отражение в документах Охранной стражи КВЖД, воинских частей Белой армии, эвакуировавшихся в 1920–1922 гг. на территорию Китая, агентурных сведениях управления Красной армии и советских спецслужб, а также в воспоминаниях отдельных эмигрантов[25].

Характеризуя начальную стадию оформления организационных основ военной эмиграции, проблемы жизненного выбора и стратегий его реализации представителями военного сообщества в условиях необходимости адаптации к новой социально-культурной среде, мы обратились как к документам, отражающим институциональную сторону этих процессов (например, документы эмигрантских организаций), так и свидетельствам, демонстрирующим индивидуальный опыт вхождения в новую среду[26]. Особенно ценными здесь являются документы, синхронно сформировавшиеся с протекавшими событиями, т. е. дневниковые записи. Если источники личного происхождения освещают проблему выбора индивидом той или иной жизненной стратегии, то обращение к материалам массовых источников (пусть и такому специфическому, как следственные дела бывших эмигрантов)[27] позволило нам выявить спектр вероятностных стратегий в конкретных исторических условиях.

Важное значение для реконструкции организационной, политической, боевой, благотворительной и других видов деятельности военной эмиграции имеют разнообразные документы организаций бывших военных (протоколы заседаний, докладные и служебные записки, переписка, обзоры и др.). Наиболее крупный комплекс документов и прежде всего официальная и личная переписка руководителей различного ранга относится к дальневосточным подразделениям РОВС, самой массовой военной организации во всех регионах рассеяния русских эмигрантов[28]. Достаточно много сохранилось документов, отображающих деятельность шанхайского Казачьего Союза и Союза служивших в Российских армии и флоте в Шанхае, Союза казаков на Дальнем Востоке, Офицерского Собрания в Шанхае, обществ русских военных инвалидов[29]. В меньшей степени повезло таким организациям, как китайские подразделения КИАФ, Дальневосточный союз военных и Восточный Казачий союз[30]. Некоторая информацию, касающаяся объединений военных, отложилась в документах «гражданских» организаций дальневосточной эмиграции — Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи, Харбинского комитета помощи русским беженцам, Антикоммунистического комитета в Тяньцзине[31].

Отдельные аспекты деятельности военных организаций нашли отражение в эмигрантской периодической печати, особенно в тех изданиях, которые были близки или принадлежали объединениям военных — «Русское слово», «Грядущая Россия», «Армия и Флот», «Часовой», «Друг инвалида»[32], и др. Кроме того, обращение к широкому кругу русских периодических изданий Китая помогло нам реконструировать обстановку и атмосферу жизни эмигрантских колоний.

Документы, позволяющие изучить деятельность военных организаций, дополняют, а иногда и восполняют материалы советских спецслужб, прежде всего военной разведки и Иностранного отдела Секретно-оперативного управления ОГПУ. В этих материалах особенно подробно освещается антисоветская деятельность эмиграции. Кроме того, антисоветская деятельность эмигрантского актива, где первенствующую роль играли бывшие военные, представлена, хотя и достаточно фрагментарно, в документах РОВС, БРП и организации сибирских областников[33].

Такой примечательный аспект деятельности русской военной эмиграции, как участие во внутри-китайских вооруженных конфликтах, позволяют осветить документы Русской группы войск Шаньдунской армии, включающие в себя приказы, рапорты, послужные списки, переписку и т. п.; воспоминания бывших военнослужащих Русской группы; агентурные сведения советской разведки; материалы периодической печати[34]. Служба русских эмигрантов в Шанхайском Волонтерском корпусе получила отражение в документах фонда «Тиме» Бахметьевского архива, периодике и изданной в США в 1984 г. истории русского подразделения ШВК, составленной «летописцем» Русского полка сотником Е. М. Красноусовым. Для описания военной службы русских эмигрантов в армии Маньчжоу-го, а также их участия в военизированных охранных структурах и волонтерских подразделениях в Маньчжурии были привлечены прежде всего многочисленные следственные материалы на эмигрантов, вывезенных из Китая в СССР в 1945–1946 гг., и хранящиеся сейчас в ряде государственных и ведомственных архивов, а также разрозненные документы из других архивов, материалы периодической печати и воспоминания[35].

Анализ взаимодействия военных организаций и молодежных объединений эмиграции, обеспечения военного образования для молодежи, характера межпоколенных отношений, участия русской молодежи в китайских военных конфликтах и антисоветском движении совместно с бывшими военными обеспечивают разнообразные документы и воспоминания участников молодежных организаций, периодическая печать[36], агентурные сведения советской разведки, следственные материалы, мемуарная литература.

Завершая вводную часть монографии, хотелось бы отметить, что появление данного исследования было бы невозможно без помощи отдельных крупных специалистов по истории русской дальневосточной эмиграции, краеведов-историков, сотрудников архивохранилищ. Персональную благодарность автор выражает А. М. Буякову (Владивосток), И. Франкьену (Сан-Франциско), А. Шмелеву (Стэнфорд), Т. Чебаторевой (Нью-Йорк), А. А. Краснощекову (Барнаул), В. А. Суманосову (Барнаул).

Глава 1. «Счастливая Хорватия»: Гражданская война в России и маньчжурская база Белого движения (1917–1919)

К началу ХХ века огромный и густозаселенный Китай утратил значительную часть своего суверенитета, превратившись в раздираемую державами полуколонию. Русское присутствие в Китае больше всего ощущалось на северо-востоке страны, в Маньчжурии. Азиатская политика С. Ю. Витте принесла России в 1896 г. очень выгодную концессию на строительство железной дороги по китайской территории, которая должна была стать продолжением Транссиба и связать российское Забайкалье с российским Приморьем. Территория вдоль строившейся Китайской Восточной железной дороги была выделена в особую зону — полосу отчуждения КВЖД, где русские осуществляли административные, судебные, охранительные функции [Подробнее см.: Исторический обзор Китайской Восточной железной дороги].

Для охраны российских объектов и имущества железной дороги, а также для упрочнения российского присутствия на северо-востоке Китая была создана Охранная стража КВЖД, преобразованная после восстания ихэтуней (1901 г.) в части специального Заамурского округа Отдельного Корпуса пограничной стражи со штабом в городе Харбине. В ходе последней реорганизации в 1910 г. войска Заамурского округа составили шесть пехотных и шесть конных полков, железнодорожную бригаду четырех-полкового состава, четыре конно-горные батареи и саперную роту. Воинские части были распределены на три отряда с центрами на ст. Бухэду, в Харбине и на ст. Ханьдаохэцзы. Все подразделения округа располагали хорошо оборудованными казармами, стены которых были способны выдержать огонь стрелкового оружия, зданиями Офицерских собраний, складами с большими материальными запасами. Как отмечал в своих воспоминаниях генерал А. И. Деникин, в 1904 г. в бытность свою капитаном служивший начальником штаба 3-й бригады Заамурского округа, «необычные условия жизни в диком краю, в особенности в первое время прокладки железнодорожного пути, выработали своеобразный тип „стражника“ — смелого, бесшабашного, хорошо знакомого с краем, часто загуливавшего, но всегда готового атаковать противника, не считаясь с его численностью». Кадры и традиции остались прежними и после преобразования Охранной стражи КВЖД в Заамурский округ пограничной стражи [Деникин], лишь заметно укрепилась дисциплина.

В 1915 г. в ходе Первой мировой войны воинские части Заамурского округа были направлены на фронт. В полосе отчуждения остались только одна кадровая сотня и железнодорожная бригада. Место ушедших на фронт подразделений округа заняли ополченческие дружины, гораздо хуже обученные и дисциплинированные. В дальнейшем личный состав этих дружин создал немало проблем администрации КВЖД.

Февральская революция 1917 г. была встречена в полосе отчуждения позитивно. Дело в том, что по своим социально-культурным характеристикам полоса отчуждения являла собой т. н. зону фронтира — зону освоения, порубежья с особым режимом социальных отношений [Замятина, 1998; Молодяков, 2006]. За предшествующий период здесь оказалось немало людей предприимчивых, авантюристичных, сочетавших в своем арсенале борьбы за благосостояние как законные, так и не вполне законные методы. Эти люди были настроены весьма демократично и возлагали большие надежды на ослабление прежних порядков. Впрочем, первоначально революция не принесла коренных перемен полосе отчуждения. Практически вся старая администрация во главе с генерал-лейтенантом Л. Д. Хорватом[37] (председатель Правления КВЖД), получившим теперь полномочия комиссара Временного правительства в полосе отчуждения, сохранила свои позиции. Но уже летом 1917 г. ситуация существенно изменилась. Началось противостояние между администрацией Хорвата и левыми организациями, чьи позиции были наиболее сильны в совете солдатских депутатов, возглавляемом членом РСДРП(б) прапорщиком М. Н. Рютиным. Совет располагал существенной вооруженной опорой в лице расквартированных в Харбине бойцов 559-й и 618-й ополченческих дружин.

В начале декабря 1917 г. большевистский революционный комитет полосы отчуждения потребовал от Хорвата сложить свои полномочия. Однако, будучи человеком большой личной смелости, как это отмечали и друзья и враги генерала, Хорват отказался принять требования [Подробнее см: Мелихов, 1997; Нилус, 2009]. Положение старой администрации спасло лишь вмешательство китайцев.

Китайские власти Маньчжурии умело воспользовались сложившейся ситуацией для постепенного восстановления своего суверенитета в полосе отчуждения. Использовав в качестве повода стремление не допустить захвата власти большевиками, китайцы с согласия администрации КВЖД ввели в полосу отчуждения свои войска. С помощью китайских войск в середине декабря 1917 г. бойцы 559-й и 618-й ополченческих дружин были разоружены и начали выводиться в пределы российского Забайкалья. При этом не обошлось без вооруженного столкновения. Личный состав 618-й дружины, помещавшийся в казармах на Офицерской улице, оказал сопротивление китайским частям. В ходе перестрелки погиб командир дружины подполковник Давыдов, застреленный китайским офицером Цао Чжичаном. Вместе с харбинскими ополченческими дружинами разоружению и выдворению из Маньчжурии подлежали и охранные подразделения, располагавшиеся на линии, а также части Заамурской железнодорожной бригады, требовавшие восстановления совета солдатских и рабочих депутатов и вывода китайских войск [Нилус, 2009, с. 27].

Вместо выводимых за пределы полосы отчуждения ополченческих дружин генерал Хорват, заручившись поддержкой со стороны китайских властей, объявил в январе 1918 г. о формировании специальной Охранной стражи для обеспечения безопасности путей и имущества КВЖД, аналогичной той, которая существовала в полосе отчуждения до 1901 г. Набор в подразделения стражи должно было осуществлять вербовочное бюро при штабе еще существовавшего под руководством генерал-лейтенанта М. К. Самойлова Заамурского округа[38]. В осуществлении набора в Охранную стражу ставка делалась на бывших военнослужащих, особенно офицеров, количество которых в полосе отчуждения к этому времени было весьма значительным[39].

Разложение фронта, приход к власти большевиков и развернувшиеся репрессии против офицерства привели к бегству части офицеров на восточную окраину России и в относительно спокойную «Хорватию», как называли полосу отчуждения КВЖД. В Китае в это время сохранялись старые российские дипломатические, административные, хозяйственные учреждения, при российских дипломатических представительствах продолжали работать военные атташе и агенты. Прежде всего на Дальний Восток старались пробраться те офицеры, которые служили здесь еще до войны или имели в полосе отчуждения своих родственников, что в немалой степени относилось к бывшим чинам Заамурского округа пограничной стражи. Тот же генерал Самойлов, служивший в Заамурском округе в 1913–1915 гг., на фронте долгое время командовавший 1-й пограничной Заамурской пехотной дивизией, возвратился в Харбин в конце 1917 г. В это же время в Маньчжурию прибыли генерал-майор П. К. Межак, в прошлом командир 2-го Заамурского пехотного полка (1910–1914), на фронте — командир 1-й бригады 1-й Заамурской пехотной дивизии, и генерал-майор Д. Е. Чевакинский, бывший командир 1-го Заамурского конного полка [Купцов, 2011, с. 342, 599]. Несколько тысяч солдат и офицеров прибыли в Забайкалье и на Дальний Восток в составе возвращавшихся с фронта на старые места дислокации воинских частей. Так, в марте 1918 г. в Приморье через полосу отчуждения проследовала Уссурийская казачья дивизия, возглавляемая генерал-майором Б. Р. Хрещатицким. Практически весь штаб дивизии вместе с Хрещатицким остался в Харбине.

В военной среде полосы отчуждения царили неопределенность и растерянность у одних, разложение дисциплины и бесшабашный разгул у других. Прибывший в феврале 1918 г. в полосу отчуждения генерал-лейтенант А. П. Будберг на протяжении последующего года будет фиксировать в своем дневнике важнейшие события, происходившие здесь и на российском Дальнем Востоке, и свое отношение к ним. Взгляд генерала, приверженца строгой дисциплины и законности, весьма негативно отнесшегося к зарождавшемуся Белому движению, несомненно, субъективен, но тем не менее заслуживает внимания[40].

Будберг называл Харбин не иначе, как «помойницей, в которой гноятся и безвозвратно погибают последние остатки русской молодежи», и отмечал крайне нездоровое состояние обосновавшегося здесь офицерства: «город набит темными авантюристами и очень разболтанными офицерами. Все жаждут хороших штатов и назначений, достойных тех, кто первыми подняли знамя борьбы с большевиками; психология у большинства та же комиссарская, только под другим соусом» [Будберг, 1924, т.12, с. 278]; «…на улицах шатаются и носятся на извозчиках совсем разболтавшиеся офицеры (очень много в нетрезвом виде); по вечерам это явление усиливается; настроение у этих господ очень воинственное, с готовностью обнажать оружие и стрелять по первому подвернувшемуся под руку поводу…» [Там же, с. 281]. Есть в его дневнике и записи о пьяных драках между офицерами, стрельбе в ресторанах с жертвами и т. п.[41] В дальнейшем часть этих «разболтанных» офицеров оказалась на службе в Охранной страже КВЖД и в различных антибольшевистских отрядах.

Первым подразделением вновь формирующейся Охранной стражи стала 1-я Особая рота, созданная полковником Н. В. Орловым[42], который в конце 1917 г. наряду с есаулом Г. М. Семеновым[43] первым поднял знамя антибольшевистской борьбы на востоке России. В конце января 1918 г. орловская 1-я Особая рота имела в своем составе 4 взвода и пулеметную команду, общей численностью в 138 человек. Личный состав роты был сформирован из офицеров (95 человек), юнкеров, добровольцев и кадет Хабаровского корпуса (14 человек). Временным командиром роты являлся капитан 10-го Сибирского стрелкового полка Янкевич [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 127, л. 4 об — 6]. Вслед за 1-й Особой ротой стала формироваться вторая (командир — полковник Франк, бывший командир 78-го Сибирского стрелкового полка) [Там же, л. 8 об], конный дивизион (сотня) под командованием ротмистра В. В. Враштиля (офицер 2-го пограничного Заамурского конного полка) и артиллерийская батарея также заамурца, капитана Н. В. Ломиковского (2-я Заамурская конно-горная артиллерийская батарея). Однако самовольное участие «орловских» частей в неудачном февральском наступлении есаула Семенова вдоль линии Забайкальской железной дороги привело к исключению бойцов 1-й и 2-й Особых рот из состава Охранной стражи, а полковник Орлов, по приказу генерала Самойлова, был также исключен из списков офицеров Заамурского округа [Там же, л. 7, 22, 28].

Между тем, организация Охранной стражи продолжалась. Были учреждены пять территориальных отделов. Численность стражников предполагалось довести до 9–10 тыс. человек, но Правление КВЖД снизило количественный состав стражи до 4800 человек [Там же, д. 153, л. 6]. По состоянию на апрель 1918 г., 1-й отдел Охранной стражи (штаб — ст. Хайлар) возглавил участник антибольшевистского восстания юнкеров в Иркутске, Георгиевский кавалер генерал-майор В. И. Марковский[44], 2-й отдел (ст. Фуляэрди) — полковник Шварц, 3-й отдел (Харбин) — генерал-майор Д. Е. Чевакинский, 4-й отдел (ст. Имяньпо) — генерал-майор Л. Г. Подгорецкий, 5-й отдел (ст. Лаошаогоу) — бывший начальник Заамурской железнодорожной бригады, генерал-майор Г. К. Дориан [Там же, д. 16а, л.14; д. 127, л. 10 об]. Личный состав отделов формировался по ротам и сотням, имевшим единую нумерацию. Всего предписывалось организовать 25 рот и 6 сотен: 1-й отдел — 4 роты и 1 сотня, 2-й отдел — 4 роты и 1 сотня, 3-й отдел — 6 рот и 2 сотни, 4-й отдел — 8 рот и 1 сотня, 5-й отдел — 3 роты и 1 сотня [Там же, д. 127, л. 62]. Кроме того, развернулось создание артиллерийской части, возглавляемой полковником С. Н. Тверциным [Там же, л. 249 об].

В отличие от штабов, сформированных достаточно быстро, укомплектование рядовым составом подразделений Охранной стражи, особенно на линии, шло медленно. Нехватка русских охранников компенсировалась приемом на службу китайцев, которых насчитывалось в подразделениях до половины личного состава. Материальная база Охранной стражи оказалась сравнительно неплохой, поскольку в распоряжении командования находились склады (частично уже разворованные) Заамурского округа пограничной стражи. Помимо всех прочих подразделений в ведении штаба стражи находилась школа-приют.

В марте 1918 г. в связи с организацией в Харбине Штаба Российских войск на Дальнем Востоке под командованием генерала от кавалерии М. М. Плешкова[45] Охранная стража вошла в подчинение этому штабу, в каковом и оставалась до его расформирования в декабре 1918 г. После ухода воинских частей, ранее подчиненных Штабу Российский войск, в Приморье в конце 1918 г. Охранная стража осталась единственным русским вооруженным подразделением в полосе отчуждения.

В конце 1918 г. главный начальник Охранной стражи генерал Самойлов выдвинул инициативу увеличить численность стражи до 22 тыс. человек, сформировав в полосе отчуждения три пехотные бригады трех-полкового состава, кавалерию из четырех сотен и артиллерию в составе артиллерийской бригады (три дивизиона), конно-горного дивизиона и двух гаубичных батарей. Предполагалась набирать стражников не из вольнонаемных, а из военнообязанных, тем самым увеличив численность личного состава и сократив оклады для рядовых и унтер-офицеров[46].

Возможно инициатива Самойлова имела определенную поддержку в Омске. Так, в начале января 1919 г. Будберг в своем дневнике со слов того же генерала Самойлова указал, что отделы Охранной стражи предполагается развернуть в дивизии [Будберг, 1924, т. 12, с. 276]. В апреле 1919 г. приказом генерала Хорвата, Верховного уполномоченного Омского правительства на Дальнем Востоке, чинам Охранной стражи было присвоено окладное содержание чинов Российской Армии. В состав стражи было включено Управление коменданта Харбина, а также городская и линейная милиция [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 153, л. 19].

В июле 1919 г. Омское правительство объявило о восстановлении Заамурского округа пограничной стражи в составе двух дивизий. Для этого в Харбин был направлен Генерального штаба генерал-лейтенант С. Н. Люпов[47], служивший в 1906–1912 гг. в составе Отдельного корпуса пограничной стражи. Командующим Заамурского округа был назначен все тот же генерал Самойлов. Однако реализовать задачу создания в полосе отчуждения дивизий пограничной стражи не удалось. Катастрофически не хватало личного состава, все мобилизационные компании 1919 года оказались провальными. Единственно, осенью 1919 г. в составе Охранной стражи был создан железнодорожный отдел под руководством генерала Дориана. В его подчинение отошел формировавшийся на базе Отдельной Заамурской железнодорожной роты 1-й Заамурский железнодорожный батальон. Кроме того, был организован Отряд Особого назначения КВЖД [Там же, л. 60, 91].

Китайские власти отнеслись к воссозданию Заамурского округа резко негативно, требуя совместного управления охранными войсками в полосе отчуждения. В результате выросло число эксцессов на линии с участием китайских солдат. В своем докладе Хорвату от 20 сентября 1919 г. генерал Самойлов привел сводку наиболее характерных бесчинств и нарушений порядка китайскими военнослужащими в полосе отчуждения — захваты русских казарм и офицерских квартир, стрельба, драки с японскими солдатами, связи с хунхузами [Там же, л. 32]. Все это повышало требования к русским охранным войскам.

По распоряжению генерала Хорвата, в ноябре 1919 г. Генерального штаба генерал-лейтенанту Н. Г. Володченко[48], являвшемуся в свое время генералом для поручений при Верховном уполномоченном на Дальнем Востоке, было поручено произвести инспекционный осмотр Охранной стражи. Осмотр показал крайне неудовлетворительное состояние подразделений стражи в Харбине. Были выявлены не вызванный ничем сверхкомплект штаба [это была общая проблема всех штабов белого Восточного фронта и его тыла — С. С.], большой недокомплект частей стражи, полная неподготовленность пулеметной команды; дурное состояние вооружения, обмундирования и вообще снабжения; отсутствие занятий со стражниками, плохое несение караульной службы; неудовлетворительное ведение денежной отчетности [Там же, л. 2]. Более того, были обнаружены случаи хищения имущества с артиллерийского склада и неподчинения стражников своему начальству [Там же, л. 1].

Ситуация требовала срочного вмешательства командования Заамурского округа, однако развал Восточного фронта, падение Омского правительства и начавшаяся эвакуация гражданских и военных учреждений из Сибири в полосу отчуждения выдвинули на первый план другие проблемы. В марте 1920 г. китайский Главноначальствующий в полосе отчуждения генерал Бао Гуйцин вынудил администрацию Хорвата уйти в отставку. Было объявлено о ликвидации Охранной стражи КВЖД и передаче ее функций особому Бюро железнодорожной полиции, созданному распоряжением Пекинского Министерства внутренних дел. Официальной датой расформирования Охранной стражи стало 15 июля 1920 г.

Вместо Охранной стражи в бывшей полосе отчуждения КВЖД была создана железнодорожная полиция в составе внешней и внутренней охраны. Первая обеспечивала общественный порядок, а вторая охраняла имущество железной дороги. Начальником Железнодорожного полицейского управления был назначен начальник Харбинской городской полиции Чжан Цзэнцзюй (позднее этот пост занимали генералы Лю Дэцюань и Вэнь Инсин), а его помощником и начальником внутренней охраны — генерал Володченко. В 1921 г. главным инспектором железнодорожной полиции стал генерал-майор А. К. Митрофанов, заамурец, возглавлявший в 1917–1920 гг. в полосе отчуждения военную милицию[49]. В железнодорожной полиции, особенно во внутренней охране, служили в основном русские охранники, часть из которых до этого входила в состав Охранной стражи КВЖД. Численность железнодорожной полиции была определена в 1920 г. в 3375 человек [Там же, л. 4, 5]. Внутренняя охрана КВЖД действовала до начала 1925 г.

Наряду с сохранением административного управления в полосе отчуждения КВЖД в руках противников большевиков, что делало эту территорию островком относительного спокойствия в хаосе расширяющегося в России революционного насилия, другим важным фактором концентрации бывших военнослужащих Российской армии на территории Маньчжурии стало образование здесь одного из наиболее ранних и устойчивых центров антибольшевистского сопротивления, превратившего полосу отчуждения КВЖД в базу Белого движения.

Первыми организаторами антибольшевистского движения в полосе отчуждения стали полковник Орлов, есаул Семенов и подъесаул И. П. Калмыков. Их отряды, Особый Маньчжурский отряд (ОМО) Семенова на ст. Маньчжурия, отряд Орлова в Харбине и Особый Уссурийский казачий отряд (ОКО) Калмыкова на ст. Пограничная, начали формироваться в полосе отчуждения в конце 1917 — начале 1918 гг. Администрация Хорвата, а также российское консульство в Харбине, возглавляемое Г. К. Поповым, первоначально в тайне оказывали этим формированиям поддержку, рассматривая их в качестве инструмента в борьбе против большевизации полосы отчуждения. Однако, как оказалось в дальнейшем, контролировать эти разросшиеся и не желавшие никому подчиняться отряды (это относится, прежде всего, к формированиям объявивших себя атаманами Семенова и Калмыкова) было практически невозможно.

Основой семеновского Особого Маньчжурского отряда стал добровольческий Монголо-Бурятский конный полк, комплектовавшийся в Забайкалье осенью 1917 г. под командованием есаула Семенова. После неудачной попытки захватить Верхнеудинск в конце ноября 1917 г. остатки полка перебрались на ст. Маньчжурия. Как отмечал сам Семенов, первоначально в его распоряжении на ст. Маньчжурия оказалось 35 казаков, 40 харачин и 90 офицеров, но в дальнейшем численность отряда заметно выросла. В январе 1918 г. было объявлено о создании Особого Маньчжурского отряда. Командный состав ОМО формировался из офицеров 1-й Забайкальской казачьей и Уссурийской конной дивизий [Романов, 2013, с. 48, 49], часть из которых, имея более высокие воинские чины, тем не менее признали есаула Семенова командиром отряда. В число комсостава ОМО входили генерал-майор Д. Ф. Семенов, троюродный брат атамана[50], полковники Г. Е. Мациевский[51], И. Ф. Шильников[52], Л. В. Вериго[53], есаулы барон Р. Ф. Унгерн-Штернберг, А. К. Токмаков, подъесаул барон А. И. Тирбах, сотники Н. И. Савельев[54] и В. Л. Сергеев, а также офицер 23-го Сибирского стрелкового полка, подполковник М. М. Лихачев [Сергеев Вс., 1937, с. 36].

«Семеновцы» (особенно в их офицерском составе), также как представители других ранних антибольшевистских формирований, имели ряд характерных черт. Многие из них были людьми удивительной храбрости, кавалерами высоких боевых наград вплоть до ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия, воспитанными и жившими войной, при этом нередко не лучшими представителями русского офицерства[55]. Но главное, большинство из них объединяло крайнее неприятие власти большевиков, не вполне четко очерченного для них, но эмоционально окрашенного олицетворения зла, главную причину развала армии и превращения офицерства в маргиналов, зависимых от произвола новых властей.

Обосновавшись на ст. Маньчжурия, «семеновцы», несмотря на свою малочисленность, приступили к разоружению и вытеснению в Забайкалье, находившихся на западной ветке КВЖД ополченческих дружин и железнодорожных частей [Семенов, 2007]. По приказу Семенова в январе 1918 г. есаул Унгерн был назначен комендантом Хайлара. Новоиспеченный комендант встретил бойкот со стороны находившихся там русских офицеров и местных частей, поддержал Унгерна только штабс-ротмистр Межак, перешедший со своей сотней на сторону «семеновцев». Столкнувшись с неподчинением, Унгерн во главе с несколькими бойцами разоружил Хайларский гарнизон и даже попытался распространить свое влияние на соседнюю станцию Бухэду, но был здесь арестован прибывшими китайскими войсками. Теперь атаману Семенову пришлось договариваться с китайцами [Барон Унгерн, 2004, с. 291]. В результате достигнутой договоренности атаман сохранил контроль над ст. Маньчжурия и сильное влияние в Хайларе.

Формирование Особого Уссурийского отряда началось на ст. Пограничная в марте 1918 г. после того, как 5-й Войсковой круг Уссурийского казачьего войска отказался признать подъесаула Калмыкова войсковым атаманом и тот, опасаясь ареста, был вынужден бежать на территорию Маньчжурии. На ст. Пограничная Калмыков объявил о мобилизации уссурийских казаков для борьбы с советской властью и создании своего отряда. В формировании ОКО вместе с Калмыковым приняли участие хорунжие П. Н. Былков и А. П. Эпов [Савченко]. В июне 1918 г. к Калмыкову присоединился бывший командир взвода 1-й роты полковника Орлова поручик А. А. Осьминкин[56], возглавивший 1-ю пластунскую сотню ОКО [Буяков, 2015, с. 432]. С мая 1918 г. отряд Калмыкова начал набеги на советскую территорию, в связи с чем советские власти вынуждены были развернуть против калмыковцев т. н. Гродековский фронт.

Отряды Семенова и Калмыкова с самого начала своего создания оказались в сфере внимания представителей союзного (Антантовского) командования на Дальнем Востоке, особенно японцев. Японцы проявили интерес к есаулу Семенову еще в начале 1918 г. По заданию японского Генштаба изучить личность Семенова и его возможности в борьбе с большевиками было поручено подполковнику Куросава Хитоси, начальнику харбинской резидентуры. В ходе встреч Куросавы и забайкальского есаула выяснилось, что Семенов питает надежды на помощь со стороны японцев. Кандидатуру Семенова, в качестве антибольшевистского деятеля, которому стоило бы оказать помощь, поддержали генерал-майор Накадзима Масатакэ, сменивший Куросаву на посту главы харбинской резидентуры, и Нисихара Камэдзо, один из самых влиятельных японских предпринимателей на Дальнем Востоке, тесно связанный с разведкой. К концу февраля 1918 г. правительство Японии приняло решение об оказании помощи Семенову. Вскоре в семеновский штаб прибыли девять японских офицеров, занявших посты советников и инструкторов. Подполковник Куросава лично курировал Семенова в Харбине. Резидент японской разведки Андзё Дзюнъити занимался рекрутированием японцев в ОМО. К апрелю 1918 г. в отряде насчитывалось 346 японских военнослужащих запаса от офицеров до рядовых [Полутов, 2012, с. 75, 76].

Внимание японской разведки к Калмыкову было проявлено благодаря рекомендации японского агента Алексина. В феврале 1918 г. генерал Накадзима пообещал помощь Калмыкову и командировал из Владивостока в Иман капитана Ёко Нориёси, который безуспешно пытался оказать влияние на Войсковой круг Уссурийского казачьего войска в деле избрания Калмыкова войсковым атаманом. В дальнейшем капитан Ёко осуществлял связь с Калмыковым посредством разведывательного пункта Корейской гарнизонной армии на ст. Пограничная [Зорихин, 2015, с. 9]. Нужно отметить, что японские разведывательные органы, в частности Японская военная миссия (ЯВМ), прилагали большие усилия по созданию разведсети из русских сотрудников, вербуя их из числа офицеров и гражданских лиц. В 1921 г. ежемесячные выплаты японским агентам составили более 2 тыс. иен, разовое вознаграждение русским подданным колебалось от 30 до 150 иен. По неполным данным, к 1922 г. численность японских агентов в Маньчжурии и на российском Дальнем Востоке из числа русских, китайцев, японцев и корейцев составляла около 4 тыс. человек [Полутов, 2012, с. 79].

Всем добровольческим антибольшевистским формированиям были присущи некоторые черты, роднившие их с «запорожской вольницей», — отсутствие строгой воинской субординации, не очень высокая дисциплина, не вполне законные реквизиции. Но ведь и само понятие законности было поставлено революцией под сомнение. Несмотря на схожесть черт, каждый из этих отрядов имел свои особенности, свой уровень «вольницы»[57], что зачастую игнорировалось в оценках некоторых представителей Белого лагеря, не говоря уже о советской пропаганде, усиленно демонизировавшей зарождавшееся антибольшевистское сопротивление. Тот же генерал Будберг, крайне негативно относившийся к «отрядам спасителей родины под фирмами Семенова и Орлова», называл их самыми анархическими организациями, «так как для них не существует никаких законов и слушаются они только тех, кто дает им деньги, и до тех пор, пока дает…», а их командиров — «своего рода винегретом из Стенек Разиных двадцатого столетия под белым соусом», «послереволюционными прыщами Дальнего Востока» [Будберг, 1924, т. 13, с. 197].

И здесь не только личное отношение генерала. В данном случае мы видим обнаружившееся уже в начале Гражданской войны напряжение и даже конфликт между теми военными (преимущественно офицерами), кто по разным причинам встали на путь безоговорочной борьбы с большевиками [Гребенкин, 2015, гл. 13], и теми, кто, не питая к большевикам теплых чувств, тем не менее, были негативно настроены в отношении т. н. «белого большевизма», предпочитали ни во что не вмешиваться и ждать. Как показывают современные отечественные исследования, представителей второй группы было большинство. В конце 1917 — начале 1918 гг. менее 3 % из состава 250-тысячного корпуса офицеров Российской армии приняли участие в противостоянии советской власти [Там же, с. 436].

В феврале 1918 г. в Харбине образовалась политическая организация, громогласно назвавшая себя «Дальневосточным комитетом Защиты Родины и Учредительного собрания». Возглавлял Комитет бывший председатель Исполнительного Комитета полосы отчуждения 1917 года, присяжный поверенный В. И. Александров. Комитет, обещая поддержку и финансирование, сделал попытку объединить антибольшевистские формирования в полосе отчуждения и начать наступление на территорию российского Забайкалья. Возможно члены Комитета не знали, что Хорват «подкармливает» и опекает отряды, возможно хотели перехватить инициативу в руководстве антибольшевистским движением[58].

Побуждаемый к действиям Дальневосточным комитетом и союзниками отряд есаула Семенова в феврале 1918 г. перешел границу и двинулся по линии Забайкальской железной дороги. Чтобы обезопасить тылы наступающих полковник Орлов силами 1-й Особой роты предпринял разоружение остававшихся на западной ветке подразделений железнодорожной бригады. В дальнейшем 1-я рота совместно с семеновцами приняла участие в боях у ст. Шарасун и понесла первые потери.

Наступление белых оказалось неудачным, пришлось вновь возвратиться на китайскую территорию. Хорват был раздражен «самоволием» Семенова и потерей им значительной части вооружения. Кроме того, разгорелся конфликт между Семеновым и Орловым. Семенов, поддержанный представителями союзников, стремился к единоличному командованию всеми антибольшевистскими отрядами и пытался прибрать к рукам Орловские части, с чем Орлов был категорически не согласен. Произошла размолвка и орловцы возвратились в Харбин. Участие орловцев в боевых действия в Забайкалье стоило полковнику Орлову и его подчиненным увольнения из рядов Охранной стражи, после чего отряд Орлова стал самостоятельной боевой частью.

В период первого выступления отряда Семенова Комитет защиты Родины и Учредительного собрания объявил об обязательной регистрации всех офицеров, находившихся в полосе отчуждения, и их дальнейшей мобилизации. Данная инициатива вызвала горячее обсуждение на собрании офицеров Харбинского гарнизона, организованном представителями штаба Заамурского округа. При этом офицеры отряда Орлова, активно поддержавшие идею мобилизации, были подвергнуты критике. Особо резко выступил Генерального штаба подполковник К. К. Акинтиевский[59], старший адъютант отчетного отдела штаба округа, назвавший офицеров-добровольцев «распродажей торгового дома И. Я. Чурина и K°». Дело едва не кончилось потасовкой. В итоге приняли весьма обтекаемое постановление: когда генерал Хорват встанет во главе всего движения, офицеры Заамурского округа автоматически вольются в его ряды [Петров].

Мобилизация фактически провалилась и Хорват никоим образом здесь себя не проявил. Впрочем, обладая хорошим дипломатическим чутьем и гибкостью, за что получил от генерала Будберга наименование «двуликого Януса» [Будберг, 1924, т. 12, с. 279], Хорват, несмотря на личное бесстрашие, на роль диктатора не подходил. Даже о возглавлении Белого движения на Дальнем Востоке он так и не объявил. К тому же ему приходилось сдерживать устремления китайцев к возрождению их полного суверенитета в Северной Маньчжурии, не обладая для этого сколько-нибудь значительными вооруженными силами.

Неясная позиция Хорвата в отношении возглавления Белого движения на Дальнем Востоке привела к складыванию новых антибольшевистских отрядов в полосе отчуждения под эгидой Дальневосточного комитета Защиты Родины и Учредительного собрания, создавшего собственный штаб во главе с Генерального штаба подполковником И. Н. Никитиным[60]. Один из таких отрядов был создан на ст. Мулин под командованием штабс-капитана С. Н. Меди и капитана А. Н. Малачиханова. Первоначально этот отряд должен был стать четвертой ротой в составе отряда полковника Орлова, но Меди предпочел самостоятельность, что вызвало трения с Орловым, а в дальнейшем перешел под начальство атамана Семенова.

Только в марте 1918 г. Хорват объявил об учреждении в Харбине штаба Российских войск для командования всеми имевшимися отрядами. После чего военный штаб Дальневосточного Комитета Защиты Родины был расформирован[61]. Для руководства «всеми воинскими частями, отрядами, штабами, управлениями, учреждениями и заведениями как находящимися ныне, так и вновь формируемыми в полосе отчуждения КВЖД» был приглашен из Никольск-Уссурийска генерал М. М. Плешков [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 16а, л. 4].

Будберг по поводу назначения Плешкова, которого считал «некчемушней пустопорожностью», разразился следующим высказыванием: «Для возглавления всех отрядов сюда выписали Плешкова, но ничего путного от этого не получится; была одна дряблая безхарактерность [намекает на Хорвата — С. С.], а теперь стало их две, схожих еще и в том, что у обоих экстерьер великолепный и внушительный, и что оба в обхождении милы, обворожительны» [Будберг, 1924, т. 13, с. 198]. Впрочем, он был недалек от истины. Более поздние характеристики, данные генералу Плешкову, например, генералом А. С. Лукомским, подтвердят многое из сказанного о нем Будбергом.

При Плешкове стал формироваться штаб Российских войск, соответствовавший штабу корпуса. В его состав вошел целый ряд офицеров бывшего штаба Уссурийской конной дивизии. Генерал Хрещатицкий получил должность начальника штаба, заметное положение заняли служившие до этого в составе Охранной стражи КВЖД полковники А. Е. Маковкин[62], И. М. Токмаков, А. А. Иконников, М. М. Плешков (сын генерала), а также подполковник Акинтиевский из штаба Заамурского округа. Начальником артиллерии был назначен полковник Н. И. Яковенко-Маринич, начальником Артиллерийского склада — полковник А. В. Эглау[63], начальником военных сообщений — полковник Н. С. Всеволожский. Созданный позднее, в июне 1918 г., отдел речных операций штаба возглавил старший лейтенант В. В. Безуар[64].

Наряду с главным штабом шла работа по организации штабов подчиненных подразделений, не имевших своих войск, о чем не преминул упомянуть вездесущий генерал Будберг: «в штабах этих войск больше народу, чем во всех строевых их частях; есть полки по 50 солдат, а в батареях по два номера на орудие, зато штабные должности переполнены и всюду еще толпы прикомандированных; все начальство обзавелось стадами личных адъютантов; по городу носятся автомобили с супругами, содержанками и ординарцами высокого начальства и разных кандидатов в атаманы» [Там же, с. 205]. Когда уже позднее, в августе 1918 г., Будберг задал вопрос одному из начальников старшего штаба, «зачем они так раздувают формирование высоких штабов… для дела ненужных, он ответил (он очень прям и откровенен): „сие нужно для флага и для получения содержания: надо же как нибудь кормиться“» [Там же, с. 239]. Для большинства офицеров борьба за выживание, обеспечение собственных семей были гораздо важнее, нежели борьба против большевиков. Нежелание участвовать в гражданской войне заставляло многих офицеров искать должности в тылу, подальше от фронта.

Штаб Российских войск так и не объявил мобилизацию в полосе отчуждения, ставка делалась на уже существовавшие отряды и формирования из китайцев. Нужно отметить, что весной 1918 г. отряды Орлова и Семенова существенно выросли. У Орлова имелись три стрелковые роты, конный дивизион, две артиллерийские батареи, инженерная рота, автомобильный и санитарный отряды, пулеметная команда, служба связи, нестроевая и музыкальная команды, общей численностью до двух тысяч человек. Начальником штаба отряда являлся Георгиевский кавалер, полковник В. В. Ванюков (офицер 3-го пограничного Заамурского пехотного полка), командиром 1-й роты — полковник Рахильский, 2-й роты — полковник Франк, позднее — полковник Гуляев, 3-й роты — полковник Меньшов. Конный дивизион возглавлял ротмистр Враштиль, 1-ю и 2-ю артбатареи — капитаны Ломиковский и Карпенко. Финансирование отряда, поступавшее от хорватовской администрации, по воспоминаниям Орлова, было вполне приличным[65].

7 марта 1918 г. в Харбине на Соборной площади состоялся военный парад с участием отряда Орлова. Принимал парад начальник харбинской резидентуры японского Генштаба генерал-майор Накадзима в сопровождении консула Попова. Японец остался доволен состоянием отряда и распорядился о снабжении его японским оружием и боеприпасами со складов в Чанчуне, а также об отправке в отряд инструкторов для обучения бойцов стрельбе из японских пулеметов. Но в дальнейшем отношения между Орловым и японцами не заладились. Видимо, по некоторым вопросам он, также как позднее и адмирал Колчак[66], был весьма несговорчив.

Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова в апреле 1918 г. по некоторым данным составил около четырех тысяч человек и имел следующую структуру. Штабной отряд (начальник штаба — полковник Н. Г. Нацвалов, позднее — полковник Л. Н. Скипетров), 1-й Монголо-Бурятский конный полк (командир — полковник Мациевский), 2-й Даурский конный полк (командир — есаул Почекунин); 1-й Семеновский пеший полк (командир — подполковник Лихачев), 2-й Маньчжурский пеший полк (командир — капитан Малачиханов); пулеметная команда (командир — полковник Е. Б. Краузе); две отдельные офицерские роты; артиллерия в 15 орудий (командир — полковник Д. В. Загоскин[67]); дивизион бронепоездов (командир — штабс-капитан Шелковый), авторота поручика Подгорецкого и санитарно-эвакуационная часть (начальник — полковник А. В. Кобылкин) [Романов, 2013, с. 92–95]. Семеновское командование в значительной мере контролировало часть западной ветки КВЖД от ст. Маньчжурия до Хайлара, имея здесь свои гарнизоны и назначая своих комендантов. Это вело к постоянным трениям со штабом Охранных войск.

Итак, антибольшевистские отряды не только выросли, но и стали вполне самостоятельными боевыми единицами со своими начальниками, и подчиняться приказам штаба Российских войск о реорганизации они не спешили, а Плешков не очень-то и настаивал. Дело ограничилось приказом о разворачивании подразделений Орловского отряда в более крупные части. Предполагалось на базе орловской пехоты создать Егерскую бригаду в составе четырех батальонов, конницу ротмистра Враштиля развернуть в Конно-егерский полк, артиллерию — в Отдельный артиллерийский дивизион [Петров]. Одновременно полковник Маковкин получил приказ о наборе китайских добровольцев в 10-й Пластунский полк, а подполковник П. Д. Макаренко — о формировании Отдельной батареи на ст. Эхо. Самой деликатной задачей для Плешкова стало достижение договоренности с есаулом Семеновым.

В начале апреля 1918 г. Семенов предпринял очередное самостоятельное наступление на Забайкалье и быстро продвинулся до реки Онон. В разгар наступления генерал Плешков во главе своего штаба нанес визит атаману и в ходе обсуждения сложившейся обстановки любезно предложил помощь при наступлении на Нерчинск подразделениями отряда полковника Орлова. Тому ничего не оставалось делать, как подчиниться. В Особый отряд, выдвинувшийся в рейд на Нерчинск, были выделены конница, батарея капитана Ломиковского, инженерная полурота, четыре грузовые машины и санитарный отряд. Возглавил Особый отряд ротмистр Враштиль.

Инициатива Плешкова окончилась крайне неудачно. Орлов потерял грузовики и имущество инженерной полуроты, отошедшие Семенову. Штабс-капитан Квятковский[68], командир инженерной полуроты, перешел к атаману со значительной частью своих людей. Те, кто не хотел служить у Семенова, всеми правдами и неправдами стремились возвратиться в Харбин [Петров]. Но самое главное, Семенов предпочел сохранить самостоятельность и не подчинился Плешкову. Не помогло здесь и производство слишком самостоятельного есаула приказом генерала Хорвата в очередное звание войскового старшины. В дальнейшем столь же безуспешными будут попытки штаба Российских войск подчинить себе атамана Калмыкова. «Плешкова никто и ни в чем не слушает, — писал в апреле 1918 г. Будберг, — но, судя по его настроению, сие мало его беспокоит, он вообще принадлежит к разряду людей, не любящих беспокоиться» [Будберг, 1924, т. 13, с. 199].

Неспособность генерала Плешкова подчинить своему командованию антибольшевистские отряды и наладить нормальную работу штаба Российский войск заставили Хорвата назначить в мае 1918 г. новым Главнокомандующим Российскими войсками в полосе отчуждения вице-адмирала А. В. Колчака, оказавшегося в Китае по инициативе англичан и российского дипломатического корпуса.

Новое назначение мало изменило ситуацию, объединить отряды Колчаку также не удалось. Адмирала признали только орловцы. Ни атаман Семенов, ни Калмыков не желали ему подчиняться. Колчак в дальнейшем считал, что здесь не обошлось без влияния японцев. В конце мая 1918 г. отношения между Колчаком и Семеновым настолько обострились, что едва не произошло вооруженного столкновения между подчиненными им отрядами. Инцидент был разрешен вмешательством японцев, которые заявили, что в случае столкновения применят военную силу [Петров].

В этой ситуации Колчак обратился к Хорвату с просьбой об отставке. Хорвата, по-видимому, такой вариант устраивал. Дело в том, что Колчак так и не смог наладить отношения со штабом Плешкова. Здесь все были недовольны планом адмирала сосредоточить войска на ст. Пограничная и оттуда начать наступление на Владивосток. Против Колчака начались интриги, особенно со стороны генерала Хрещатицкого. Не уступал ему и генерал Самойлов, обиженный слишком прямым и вспыльчивым адмиралом. К тому же, Колчак, став главнокомандующим Российскими войсками в полосе отчуждения, практически сразу вступил в трения с Японской военной миссией, возглавляемой генералом Накадзимой [Луговая, 2012, с. 255].

В дело с отставкой Колчака вмешалось командование Орловского отряда и консул Попов, выступившие в поддержку адмирала. Стремясь лишить Колчака опоры, 1 июня 1918 г. отряд полковника Орлова был выдвинут на раз. Эхо для дальнейшего перемещения на ст. Пограничная, что соответствовало колчаковскому плану подготовки наступления на Приморье. После этого Хорват предпринял попытку восстановить генерала Плешкова в должности главнокомандующего, а Колчака назначить командующим войсками восточной группы [Там же, с. 266]. Колчак отказался выполнить приказ Хорвата.

Вероятно, отсутствие у Колчака надежной вооруженной опоры заставило его начать формирование в июне 1918 г. нового подразделения — морской роты. Созданием роты руководил старший лейтенант В. В. Безуар, прибывший в Китай с Колчаком из Северной Америки, а непосредственным командиром роты был назначен подполковник Л. М. Карамышев. Рота состояла из четырех взводов: трех стрелковых и одного минно-подрывного. На начало июля численность роты составляла более ста человек, из них более двадцати — офицеры, главным образом сухопутные. В июле морская рота получила в свое распоряжение два мобилизованных у российских граждан из Харбина катера — «Талисман» и «Рыболов», и осуществила первую боевую операцию на одной из проток Амура, в ходе которой был захвачен красный пароход «Сретенск» [Буяков, 2015, с. 91–93].

Трения между Колчаком и Хорватом были прекращены благодаря «посредничеству» японцев, предложивших Колчаку на некоторое время выехать в Японию, откуда он осенью 1918 г. уехал в Омск.

Японское командование, которое адмирал Колчак не устраивал своим нежеланием идти на определенные уступки в будущем после победы антибольшевистских сил при поддержке Японии, делало свою ставку в объединении отрядов в полосе отчуждения на атамана Семенова[69]. По воспоминаниям полковника Орлова, известно, что летом 1918 г. его посещал подполковник Куросава, курировавший атамана Семенова. Куросава добивался того, чтобы Орлов передал свой отряд под командование атамана, но своей цели не достиг [Петров]. Тогда, по-видимому, направляемые японцами китайские власти, уже давно стремившиеся ликвидировать все русские вооруженные отряды в полосе отчуждения, потребовали расформирования орловского отряда, к большому удовольствию генерала Самойлова, у которого Орлов со своими бойцами был, как кость в горле. Ко всеобщему, казалось бы, удовлетворению отряд Орлова будет расформирован в середине июля 1918 г.[70], но до этого произойдет еще ряд важных событий.

В начале июля, получив известия о свержении власти большевиков во Владивостоке чехословацкими частями под командованием Генерального штаба генерал-лейтенанта М. К. Дитерихса[71], штаб Российских войск выехал на ст. Пограничная, чтобы оттуда развернуть свою деятельность на территории Приморской области и помочь чехам во взятии Никольск-Уссурийского.

В это же время, 10 июля, после долгих уговоров генерал Хорват объявил себя Временным Правителем России «до тех пора, пока не будет восстановлена русская национальная верховная власть и созвано Учредительное собрание», и начал формировать свое правительство — «деловой кабинет»[72]. Хорват надеялся на поддержку союзников, намереваясь утвердиться во Владивостоке, но реальной поддержки не получил, впрочем, как и Временное правительство Автономной Сибири (ВПАС) эсера П. Я. Дербера[73]. Не получив поддержки со стороны командования интервентов, совет министров ВПАС поручил «управление всеми делами» Приморской области Областной земской управе под председательством А. С. Медведева, но фактически правительство Автономной Сибири продолжало действовать под прикрытием земской управы. По соглашению с генералом М. К. Дитерихсом (начальник штаба союзническими войсками), полковнику С. С. Толстову[74], командующему вооруженными силами ВПАС, было предложено возглавить все вооруженные сухопутные и морские силы Приморской области. Толстов согласился и начал формирование своего штаба, начальником которого был назначен Генерального штаба полковник П. Г. Бурлин[75] [Симонов, 2010, с. 253].

В это время генерал Хорвата со своим «правительством» и штабом оказался блокирован на ст. Гродеково. Дело даже дошло до вооруженной стычки между русскими и чехами, не улучшившей положение хорватовского штаба. Началось т. н. «гродековское сидение», обусловленное в том числе и отсутствием у Хорвата надежной вооруженной опоры, с которой стоило бы считаться. В июле 1918 г. в подчинении Временного правительства находился ОМО атамана Семенова (до 6 тыс. чел.), отряд полковника Орлова (1 тыс. чел.), отряд атамана Калмыкова (500 чел.), отряд полковника Маковкина (650 чел.), 3-й Туземный полк (до 700 чел.), конный полк полковника Враштиля[76] (500 чел.), отряд атамана Гамова (700 чел.) и Охранная стража КВЖД.

В реальности отряд полковника Орлова был расформирован, на базе его пехотных частей планировалось создать Егерский им. полковника Орлова полк, но уже без Орлова. Устранение любимого командира было воспринято многими орловцами весьма негативно, но Орлов не стал затевать смуту, сложил свои полномочия и уехал в Харбин[77]. Атаманские отряды Семенова, Калмыкова и Гамова Хорвату практически не подчинялись, а части, созданные в основном из китайцев (Туземный полк), в конце июля взбунтовались и их пришлось выводить в тыл для переформирования[78]. После этого случая было решено отказаться от широкого привлечения в регулярные части китайских добровольцев, среди которых попадалось немало хунхузов. Стремясь сохранить связь с атаманом Семеновым, Хорват произвел его в начале августа 1918 г. в полковники с переименованием, по занимаемой должности, в зауряд-генерал-майоры. Через две недели новым приказом Семенов был назначен Забайкальским областным комиссаром [MCR, box 2].

«Гродековское сидение» правительства Хорвата вызывало немало зубоскальства в Харбине. Генерала называли «Дмитрием I, самодержцем всея Гродековская станция и ея запасных путей» [Будберг, 1924, т. 13, с. 235]. В самом Приморье очень немногие высказались в поддержку Хорвата. В основном к Хорвату тяготели офицеры Владивостокского гарнизона, не желавшие подчиняться земской управе, возглавляемой эсерами.

В августе была предпринята попытка выйти из политического тупика путем переговоров между Временным правительством Автономной Сибири и «деловым кабинетом» при участии союзников. Генерал Плешков был выдвинут в качестве общего командующего Российскими вооруженными силами на Дальнем Востоке, что было встречено очень позитивно со стороны офицеров Владивостокского гарнизона. Полковник Толстов не возражал против объединения русских войск на Дальнем Востоке, но отказался подчиняться Плешкову, по-видимому, под влиянием эсеров. Тогда 23 августа 1918 г. Плешков, находившийся во Владивостоке, объявил о включении вооруженных сил Приморья в состав Российских войск Дальнего Востока под своим командованием. Толстов был отстранен от должности, новым командующим вооруженными силами Приморской области и комендантом Владивостокской крепости был временно назначен полковник Бурлин, возглавивший т. н. Владивостокскую группу Российских войск Дальнего Востока.

Руководители городского и областного самоуправления не признали полномочий Плешкова, ситуация грозила перерасти в вооруженное противостояние и была спасена только вмешательством иностранных держав. Военные представители держав на совещании 25 августа во Владивостоке под председательством генерала Накадзима, заявив о непризнании полномочий генерала Плешкова и нежелательности его присутствия во Владивостоке, потребовали, чтобы части Владивостокского гарнизона сложили оружие и перешли в распоряжение атамана Семенова или полковника Толстова. Полковник Толстов был восстановлен в своей должности [Симонов, 2010, с. 260].

Плешков немедленно ретировался из города, отправившись, по словам Будберга, с каким-то срочным поручением на «Даурский фронт» [Будберг, 1924, т. 13, с. 246], а полковник Бурлин был вынужден подчиниться требованиям интервентов. Переговоры между ВПАС и «деловым кабинетом» провалились. Сибирское правительство объявило Хорвата узурпатором, а Плешков назвал «сибиряков» изменниками.

В сентябре 1918 г. представители держав, стремясь «загладить» свою ошибку, возвратили оружие русским войскам Приморской области, но почти сразу после этого удалили части Владивостокского гарнизона в полосу отчуждения КВЖД. Вывезенные в Харбин 1-й и 2-й Сибирские стрелковые полки и 3-й дивизион 1-го Сибирского артиллерийского полка вскоре были перемещены на ст. Ханьдаохэцзы, где до декабря 1918 г. составляли местный гарнизон под командованием полковника Бурлина [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 16а, л. 42]. Вместе с Владивостокской группой войск в полосу отчуждения КВЖД были перемещены и части т. н. Уссурийской группы Российских войск Дальнего Востока, которой командовал генерал Хрещатицкий. Ядро этой группы, Отдельная Уссурийская бригада под командованием полковника Маковкина, составило на некоторое время гарнизон на ст. Эхо [Там же, л. 45]. Сам Хрещатицкий получил назначение начальником штаба к генералу Плешкову [Там же, л. 35].

На протяжении сентября во Владивостоке шла грызня за место главнокомандующего, на которое помимо полковника Толстова претендовали генерал Плешков, представитель атамана Семенова полковник Л. Н. Скипетров[79] и чешское командование генерала Р. Гайды. Более того, Гайда, командующий войсками Восточного фронта, даже попытался распространить свою власть на полосу отчуждения, назначив сюда в сентябре 1918 г. в качестве главноначальствующего своего представителя — полковника Э. Кадлеца. Это назначение вызвало протест со стороны российского дипломатического корпуса и администрации КВЖД, а также заявления китайских властей и японцев о нарушении суверенных прав Китая. Командующий войсками Гиринской провинции генерал Мэн предписал приостановить выполнение приказов Гайды и предложил сформировать новую бригаду для охраны железной дороги[80]. В сложившейся ситуации полковнику Кадлецу ничего не оставалось делать как покинуть Харбин.

Ситуация более или менее стабилизировалась в октябре после достижения договоренности между Временным Сибирским правительством (П. В. Вологодского) в Омске и Хорватом о признании последним полномочий Сибирского правительства и принятии должности Верховного уполномоченного этого правительства на Дальнем Востоке. Вскоре свои полномочия в пользу Временного Всероссийского правительства («Уфимской директории») сложило ВПАС, после чего директорию признал и Хорват. В начале октября командующим сухопутными и морскими силами Приморской области с правами командира корпуса был назначен полковник Х. Е. Бутенко [Симонов, 2010, с. 269].

Осенью 1918 г. деятельность антибольшевистских вооруженных формирований, некогда базировавшихся в полосе отчуждения КВЖД, окончательно переместилась на российскую территорию, Гражданская война заполыхала с новой силой. С этого времени больше чем на год полоса отчуждения стала далеким тылом Восточного фронта Белого движения. Штаб Российских войск в полосе отчуждения уже практически не играл никакой роли и в октябре 1918 г. генерал Флуг предложил ликвидировать все штабные структуры, но не был в этом поддержан Хорватом, который не хотел обижать генерала Плешкова. В это время в распоряжении штаба Плешкова находилась Отдельная Уссурийская бригада, расквартированная на ст. Раздольная, и Владивостокская группа войск генерал-майора Бурлина на ст. Ханьдаохэцзы. В состав Уссурийской бригады входили: 1-й Егерский полк, 2-й Пластунский полк, Конно-егерский полк, 1-й легкий артиллерийский дивизион, Отдельная гаубичная батарея, инженерная рота и подразделения связи. Всего 289 офицеров и 1646 солдат. Возглавлял бригаду генерал-майор Маковкин, начальником штаба являлся Генерального штаба капитан Я. Я. Смирнов [Там же, с. 279, 280]. Численность Владивостокской группы войск (1-й и 2-й Сибирские стрелковые полки, 3-й дивизион 1-го Сибирского артиллерийского полка, Артиллерийский склад) составляла 199 офицеров и 140 солдат. Кроме того, Плешкову подчинялась Морская рота, несколько судов Отдела речных операций, бронепоезд, сводный запасной полк (82 офицера) [Там же, с. 280] и Охранная стража КВЖД.

Несмотря на всю свою неэффективность, штаб Российских войск продолжал предпринимать определенные усилия по созданию новых воинских частей для антибольшевистского фронта. Так, генерал Хрещатицкий предложил идею организации смешанных русско-японских частей, желая, по мнению Будберга, обставить в этом англичан[81]. Будберг крайне негативно описывал инициативу Хрещатицкого: «Хрещатицкий совсем ушел в японское лоно и родил проект подъяпоненой русской армии, где в каждом полку одна рота будет японской (на случай усмирения), а при каждом штабе будет японский комиссар». При этом Будберг, опираясь на слухи, указывал, что у Хрещатицкого есть и личный к этому интерес, связанный с провозом во Владивосток контрабандного спирта, а оттуда в Маньчжурию — опиума, за что железнодорожники прозвали генерала «спиртовозом»[82] [Будберг, 1924, т. 13, с. 261].

По-видимому, японские круги выделили под реализацию проекта Хрещатицкого определенные деньги, поскольку, по словам того же Будберга, «у причастных к формированию [русско-японских частей] лиц прежде в карманах была аравийская пустыня, а сейчас они швыряются пачками пятисотрублевок» [Там же, с. 266].

В ноябре 1918 г. Омским правительством адмирала Колчака было принято решение о роспуске с 1 декабря «делового кабинета» Хорвата и расформировании штаба Российский войск в полосе отчуждения и всех подчиненных ему штабов, управлений и частей. Из подлежащих расформированию воинских частей было решено создать 9-ю Сибирскую стрелковую дивизию, части которой размещались на территории Приморья. Временно и. д. начальника дивизии, приказом Хорвата, был назначен генерал-лейтенант П. А. Кордюков[83], начальником штаба — подполковник Я. Я. Смирнов[84]. Отдел речных операций Российских войск был реорганизован в Амурский флот, базой которого стал Владивосток. Туда же перебазировалась Морская рота [Буяков, 2015, с. 99].

После роспуска «делового кабинета» генерал Хорват до июля 1919 г. продолжал выполнять функции Верховного уполномоченного Омского правительства на Дальнем Востоке[85]. Генерал Плешков получил новую, ни к чему не обязывающую должность, став русским Главноначальствующим в полосе отчуждения, а Хрещатицкий был назначен инспектором иностранных формирований русской службы, каковым являлся до августа 1919 г.

Осенью 1918 г., в связи с переходом под контроль белых сил Урала, Сибири и Дальнего Востока, основная масса желающих принять участие в борьбе против большевиков покинула полосу отчуждения. Однако в Маньчжурии и на российском Дальнем Востоке еще осталось много не находившихся на военной службе офицеров. В декабре, согласно поступившему из Омска приказу, Хорват объявил о мобилизации всех офицеров в возрасте до 43 лет, не состоявших в войсках и резерве. К 1 января 1919 г. они должны были явиться к комендантам городов и ближайшим воинским начальникам для назначения в ряды войск. Мобилизация оказалась не очень успешной. Как отмечал в своем дневнике Будберг, в Харбине «гоняются за подлежащими призыву офицерами, ловят их и отправляют в Никольск, а тамошнее строевое начальство чертыхается, так как не знает, что с присланными делать, так как у него нет ни войск, ни солдат, ни казарм… Среди взбаламученного офицерства волна недовольства» [Будберг, 1924, т. 13, с. 275].

Впрочем, качество офицеров, находившихся в это время в полосе отчуждения, также оставляло желать лучшего. Вполне естественно, что в этом глубоком тылу стремились осесть те, кто не желал принимать участия в гражданской войне и по идейным и по шкурным соображениям. Например, в дневнике все того же генерала Будберга за октябрь 1918 г. можно увидеть оценку, данную полковником В. А. Волковым (в свое время один из руководителей Офицерской организации Владивостока, командир Владимиро-Александровского отряда) после посещения им ст. Эхо тамошним офицерам. Эховским гарнизоном в это время командовал полковник Маковкин. По словам Волкова, «3/4 молодых офицеров распущены и развращены до полной невозможности их исправить, а некоторые из них готовые уже преступники, опасные для общества и государства, ибо за деньги на все способны» [Там же, с. 261].

В качестве альтернативы фронту многие офицеры предпочитали устраиваться в Охранную стражу КВЖД, где даже младшими офицерами рот служили полковники и подполковники[86], или в части атамана Семенова. Согласно заметкам Будберга от февраля 1919 г., «семеновские вербовщики шныряют всюду, пытаясь сманивать к себе кадровых офицеров; предлагают двойные против здешних оклады и высокие должности… Много харбинских военных потянуло в Читу, за последний приезд Семенова им куплено здесь немало ждавших, кто даст выгодную цену» [Там же, с. 285, 286][87]. Крайне негативное отношение Будберга к «обер-хунхузу» Семенову и другим атаманам переносится в его записях и на тех офицеров, которые выбрали службу в атаманских частях[88]. Данные Будберга[89] о деятельности семеновского вербовочного бюро подтверждаются сведениями контрразведки в полосе отчуждения от октября 1919 г. [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 38, л. 6].

Мобилизация в ряды Белой армии русского и туземного населения проводилась и в еще одном регионе Китая, в Синьцзяне.

В отдельных районах Синьцзяна, особенно в Илийском (Кульджийском) округе еще до революции стали формироваться русские общины из бежавших в Китай старообрядцев, торговцев и их семей. Численность выходцев с территории России существенно выросла в 1916–1918 гг. Особенно много здесь было казахов. Весной — летом 1918 г. в Илийский округ прибыло несколько групп военных беженцев-казаков — отряд полковника М. Е. Ионова, войскового атамана Семиреченского казачьего войска, группа хорунжего Грязнова и др. В дальнейшем часть из них возвратилась в Россию и приняла участие в боях против большевиков [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92, л. 28, 29].

Потребность пополнения боевых частей на фронте заставила белое командование весной 1919 г. организовать в Илийском округе мобилизационные мероприятия. От генерала Ионова на территории округа работал полковник Сапожников, сформировавший конный полк. Из Омска были присланы генерал-майор Карцев и полковник Брянцев. Генерал Б. В. Анненков также отправил в Кульджу своего представителя — полковника П. И. Сидорова. Формирование подразделений шло медленно и в постоянных склоках. В конце концов, в сентябре 1919 г. удалось выставить возглавляемую Брянцевым Особую Кульджийскую стрелковую бригаду в составе Текесского кавалерийского и Кольджатского пластунского казачьих полков. Кроме того, имелся отряд полковника Сидорова [Там же, л. 30–32; Крах белой мечты, 2016, с. 45, 102].

После ряда успешных боев в Джарткенском районе «кульджийцы» в январе 1920 г. потерпели сокрушительное поражение. Остатки частей бригады под командованием полковника Сидорова прошли по практически непроходимым зимой перевалам Джунгарского Алатау и присоединились к Семиреченской армии генерала Анненкова [Крах белой мечты, 2016, с. 102].

Таким образом, в первые послереволюционные годы ситуацию в Китае, и особенно в полосе отчуждения КВЖД, для российских военнослужащих нужно считать достаточно благоприятной. Здесь наряду с российскими дипломатическими представительствами сохранились некоторые воинские структуры и военные учреждения. До лета 1920 г. в полосе отчуждения действовала подчиненная только русскому руководству Охранная стража численностью до четырех тысяч человек. Будучи тылом белого Восточного фронта полоса отчуждения являлась местом проживания семей части офицеров, служивших в Приморье, Приамурье и даже в Забайкалье. Главный контингент военных, нашедших себе пристанище в Китае и оставшихся здесь после осени 1918 г., составили те, кто не желал участвовать в гражданской войне, избегая различными способами любых мобилизаций.

Падение Омского правительства адмирала Колчака, уход бывших союзников (за исключением японцев) с российского Дальнего Востока и из полосы отчуждения КВЖД открыли для китайского правительства возможность ликвидировать ранее сохранявшиеся у русских в Китае привилегии. Весной 1920 г. для бывших российских подданных были отменены экстерриториальность, собственные судебные учреждения, упразднялись дипломатические представительства и другие российские структуры, включая Охранную стражу КВЖД. Бывшие российские подданные, оказавшиеся на территории Китая, превратились в эмигрантов.

Глава 2. Эвакуация частей Белой армии в Китай в 1920 году и попытки сохранения русских воинских контингентов

Массовый исход русский военных в сопредельные с Россией регионы Китая — Маньчжурию, Синьцзян, Внешнюю Монголию — развернулся с начала 1920 года после разгрома белого Восточного фронта и гибели Омского правительства, а позднее — падения семеновского Забайкалья.

В начале 1920 г. в Маньчжурию, и прежде всего в Харбин, из Сибири начали прибывать эшелоны с раненными и больными, а также тысячами беженцев, среди которых было немало офицеров. В массе своей это были офицеры и чиновники военного времени из крайне раздутых штабных и тыловых служб Омского правительства. По подсчетам Е. В. Волкова, изучавшего офицерский корпус армии адмирала А. В. Колчака, в ее рядах насчитывалось около 30 тыс. офицеров, при этом на фронте находилось не более 12 тысяч [Волков Е., 2005, с. 47][90]. Значительная часть этих людей погибла и попала в плен во время отступления на восток и знаменитого Сибирского Ледяного похода. Из многотысячной колчаковской армии в Забайкалье пробилось около 25 тыс. солдат и офицеров, назвавших себя «каппелевцами» в честь умершего в период отступления главнокомандующего войсками Восточного фронта генерала В. О. Каппеля, одного из кумиров Белого движения на востоке России. Таким образом, в начале 1920 г. в Маньчжурию помимо части вывезенных из Сибири больных и раненных военнослужащих прибыли в основном офицеры и чиновники штабных и тыловых учреждений, среди которых было много тех, кто всеми правдами и неправдами не желали оказаться на фронте. В дальнейшем большинство из них не приняли участия в продолжавшейся на Дальнем Востоке Гражданской войне.

Другими районами, откуда в Маньчжурию перемещались отдельные воинские отряды и группы, являлись Приамурье и Приморье, вышедшие из-под контроля белой администрации. Так, в связи с переходом власти во Владивостоке в руки Приморской земской областной управы командующий войсками Приамурского военного округа генерал-лейтенант С. Н. Розанов (начальник штаба — генерал Будберг) с частью своего штаба покинул город, выехав в Японию. Неудачную попытка уйти в Китай после того, как Никольск-Уссурийский оказался в руках левых сил, предприняло командование Уссурийской отдельной конной бригады. Большая часть состава бригады перешла на сторону левых, а остававшиеся с генералом Маковкиным и полковником Враштилем бойцы не были пропущены на китайскую территорию местными казаками [Ципкин, 2012, с. 144]. В дальнейшем полковник Враштиль и большая часть офицеров Конно-егерского полка будут зверски убиты красными партизанами на реке Хор.

В середине феврале 1920 г. сформированный на добровольческих началах Особый Уссурийский отряд атамана Калмыкова, насчитывавший более 600 человек (казаки, офицеры, добровольцы, кадеты, моряки под командованием старшего лейтенанта И. Э. Вуича и морские стрелки Амурской речной флотилии), покинул Хабаровск с намерением вступить в бой с красными партизанами. Командование Хабаровским гарнизоном Калмыков временно передал Генерального штаба полковнику М. А. Демишхану[91], начальнику штаба Хабаровского воинского района. Осознавая, что его отряд не сможет противостоять красным, Калмыков отказался от открытого столкновения и приказал своим подчиненным уходить в Китай.

Переход был очень тяжелым — часть бойцов отряда погибла от обморожения, ампутации нередко приходилось делать подручными средствами. В начале марта отряд был разоружен китайцами в Фугдине (Фуцзине), атаман Калмыков, генерал Суходольский и капитан 1-го ранга Безуар были арестованы. Ситуация для «калмыковцев» складывалась крайне неблагоприятно — китайцы готовы были их всех передать красным. Около 200 бойцов в самом деле были выдворены на советскую территорию, где их сразу уничтожили. Напряжение было настолько велико, что генерал Суходольский скончался от острого психического расстройства. Калмыкова спасло от выдачи, возможно, то обстоятельство, что он объявил китайцам о спрятанных им 37 пудах золота, местонахождение которого было известно лишь ему [Кручинин, 2014, с. 36, 40, 48]. Калмыков и Безуар были отправлены в Гирин. В сентябре 1920 г., согласно официальной версии, Калмыков при попытке к бегству был убит, а Безуар благодаря ходатайству Русского Морского Агента в Японии и Китае контр-адмирала Б. П. Дудорова получил свободу [Военная мысль, 1920, 27 сент.].

Помимо группы старшего лейтенанта Вуича в Маньчжурию в начале 1920 г. прибыло еще несколько небольших групп моряков: группы капитана 1-го ранга Н. Ю. Фомина и контр-адмирала Старка из Омска, группа капитана 1-го ранга Б. К. Шутова из Благовещенска и группа из Приморья.

В начале февраля 1920 г. в Харбине в связи с большим наплывом военных был организован «Комитет по разработке вопросов об устройстве, службе и довольствии офицеров, прибывших в полосу отчуждения из мест захваченных большевиками» под председательством генерала Плешкова [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 153, л. 116]. Впрочем, комитет не обладал достаточными денежными средствами и практически не имел жилищного фонда.

Большинство беженцев первые месяцы пребывания в Харбине жили в железнодорожных вагонах, размещавшихся на запасных путях Харбинского вокзала. Как отмечал в своем дневнике полковник И. С. Ильин[92], прибывший с семьей в Харбин в начале февраля 1920 г., «наш вагон стоит в длинном ряду других вагонов, в которых все такие же беженцы, как и мы…» [Там же, ф. Р-6599, оп. 1, д. 8, л. 7]. Стоимость гостиничных номеров и сдаваемых в наем квартир была невероятно высока, местные домовладельцы стремились нажиться на вновь прибывших. Даже номер гостиницы Офицерского гарнизонного собрания стоил 2–3 иены, что составляло около 300 сибирских рублей [Там же, л. 1]. Контр-адмирал М. И. Федорович, бывший командующий морскими силами на Дальнем Востоке, следовавший во Владивосток, но из-за случившегося там переворота застрявший в Харбине, устроил в своем вагоне, стоявшем на запасных путях в т. н. «Адмиральском тупике», общежитие для морских офицеров, оказывая материальную помощь особо нуждавшимся из тех скромных денежных средств, которыми располагал сам [Жемчужин, 2005, с. 149, 150].

Чтобы помочь выжить офицерам и их семьям командование Охранной стражи охотно брало офицеров на службу. Жалование простого стражника составляло 42 китайских (мексиканских) доллара в месяц [ГАРФ, ф. Р-6599, оп. 1, д. 8, л. 2]. Иногда к частям Охранной стражи прикомандировывались отдельные воинские подразделения. Например, в феврале 1920 г. к 1-му Заамурскому железнодорожному батальону было прикомандировано Управление воздушного флота Восточного фронта в составе пяти офицеров и одного классного чиновника (начальник — полковник П. Самойло) [Там же, ф. Р-6081, оп. 1, д. 153, л. 131].

Между тем, дни самой Охранной стражи были сочтены. 16 марта китайские солдаты захватили Главный штаб стражи в Харбине, сорвав с крыши здания российский флаг. На линии начались захваты китайскими войсками казарм и имущества Охранной стражи. Генерал Самойлов, обратившись с запросом к Хорвату о дальнейших действиях, получил указание подчиниться китайской администрации [Там же, д. 126, л. 73]. Вскоре Пекинское Министерство внутренних дел объявило о создании особого Бюро железнодорожной полиции.

Весной 1920 г. на территорию китайского Синьцзяна начали прибывать русские воинские части, отступавшие из Семиречья. Это были подразделения Отдельной Семиреченской армии генерал-майора Б. В. Анненкова (заместитель — генерал-майор А. И. Бакич), в состав которой входили и части бывшей Отдельной Оренбургской армии атамана А. И. Дутова, а также разрозненные небольшие отряды.

Первыми на китайскую территорию в районе города Чугучак 27 марта 1920 г. вышли части под командованием генерала Бакича (Северная группа Семиреченской армии): 1-я и 2-я Оренбургские казачьи дивизии и Отдельная Сызраньская Егерская бригада, составлявшие в Семиречье Отряд им. атамана Дутова. Численность отступавших исчислялась в 1814 офицеров и военных чиновников, 8039 солдат и казаков, 785 членов семей военнослужащих и около пяти тысяч гражданских беженцев из Оренбургской и Уфимской губерний. Обязательным условием интернирования, выдвинутым китайскими властями, стала сдача практически всего оружия, включая револьверы и шашки офицеров. Было разрешено оставить лишь по четыре винтовки на часть для охраны денежных ящиков [Ганин, 2004, с. 111, 112].

Интернированные русские части и беженцы были размещены в 10-верстовой зоне на правом берегу реки Эмиль в 40 верстах от Чугучака. Первым делом беженцы стали обустраиваться на месте, поскольку здесь не было никакого жилья. Строили бараки, шалаши, землянки. Китайскими властями были выделены для размещения беженцев сто юрт. Также были сооружены столовые и церковь. Вскоре на берегу Эмили сформировался своеобразный беженский город с правильной планировкой и русским комендантом.

Бакичу было разрешено сохранить в отряде прежнюю организацию и управление. В условиях неминуемого разложения командование отрядом стремилось поддерживать дисциплину, в отряде существовал военно-полевой суд, чем китайцы были весьма недовольны. Важным средством поддержания дисциплины и улучшения отношений с китайскими властями являлось соглашение Бакича с китайцами о возможности ареста любого чина отряда за оставление лагеря без особого разрешения и наказания провинившихся «без всякого снисхождения» [Там же, с. 113].

Практически одновременно с частями Бакича на китайскую территорию в районе Кульджи перешла Южная группа Семиреческой армии под командованием генерал-майора Н. П. Щербакова, последнего атамана Семиреченского казачьего войска, а также отряд полковника П. И. Сидорова, имевший самостоятельное управление и державшийся ранее в районе Хоргоса и Кольджата [Шулдяков, 2004, с. 72]. По другой версии, приводимой в воспоминаниях сотника В. Н. Ефремова, небольшая группа семиреченских казаков во главе с генералом Щербаковым и полковник Сидоров с несколькими офицерами Отдельной Кульджийской стрелковой бригады ушли в Китай вместе с отрядом атамана Дутова [Крах белой мечты, 2016, с. 36].

Партизаны генерала Анненкова совместно с несколькими оренбургскими казачьими частями численностью более четырех тысяч человек первоначально обосновались у перевала Сельке в горах Джунгарского Алатау недалеко от русско-китайской границы, сформировав лагерь, получивший название «Орлиное гнездо», с намерением развернуть партизанскую войну против красных [Шулдяков, 2004, с. 87]. Вынужденное полуголодное сидение в горах вело к быстрому разложению анненковских частей. Вскоре между анненковцами и оренбуржцами разгорелись распри, поводом для чего стало жестокое уничтожение анненковцами нескольких семей оренбургских казаков. Оренбуржцы расправились с насильниками, после чего в конце апреля 1920 г. Орлиное гнездо покинул 1-й Оренбургский казачий полк, возглавляемый войсковым старшиной Н. Е. Завершинским. В конце мая остававшиеся под командованием Анненкова около 1,5 тыс. человек (бывшие лейб-атаманцы, кирасиры, личные конвойцы, артиллеристы и личный оркестр генерала) покинули Орлиное гнездо и перешли китайскую границу в районе села Джимпань [Шулдяков, 2004, с. 91].

Генерал Бакич, узнав об интернировании анненковцев, обратился с просьбой к китайским властям не размещать их ближе чем на сто верст от лагеря на реке Эмиль, в противном случае такое соседство грозило эксцессами и столкновениями. Китайцы сочли за лучшее разместить Анненкова и его людей на берегах реки Боротала, значительно южнее Чугучака. Здесь был создан еще один русский лагерь, вскоре получивший название «Веселый» [Наземцева, 2013, с.20].

В мае 1920 г., преодолев практически непроходимый в это время года высокогорный перевал Кара-Сарык, русско-китайскую границу пересек небольшой отряд под командованием атамана Дутова (около 300 человек). Дутов после передачи в начале 1920 г. командования армией атаману Анненкову выполнял в Семиречье формальные функции гражданского губернатора и не имел под своим началом войск. Оренбургский атаман и часть его людей были размещены в Суйдине (40 км к северо-западу от Кульджи), где они заселились в остававшихся незанятыми китайскими войсками казармы на территории бывшего русского консульства. Часть беженцев расположилась в китайских поселках поблизости — Мазаре и Чимпанцзы. Вскоре к Дутову присоединились Оренбургский казачий полк Завершинского (разместился в Мазаре) и отдельные группы оренбуржцев.

Летом 1920 г. под руководством атамана Дутова сосредоточилось более тысячи человек. Генерал Щербаков и полковник Сидоров со своими людьми перебрались в Кульджу. Однако Дутов, несмотря на поступавшие ему предложения, в Кульджу переезжать отказывался, будучи крайне негативно настроенным против местных притонов и разгула, которому предавались некоторые беженцы [Ганин, 2006а, с. 348].

Положение военных беженцев, оказавшихся в Синьцзяне, было очень тяжелым. Найти работу было практически невозможно, денежные средства и продовольственные припасы, которыми располагало руководство русскими воинскими частями, были крайне невелики. В этой ситуации в мае 1920 г. генерал Бакич конфисковал в Чугучаке все серебро бывшей Семиреченской армии (243 пуда), а также реквизировал скот (8 тыс. баранов), закупленный колчаковским правительством на нужды армии[93]. Эти действия были вполне оправданными, но Бакич не поделился серебром с другими отрядами, о чем ему мягко выговорил в одном из писем атаман Дутов [Ганин, 2006а, с. 350]. Некоторые средства поступали беженцам от русских консульств[94] и из Забайкалья от атамана Семенова через представителя Оренбургского казачьего войска в Забайкалье генерал-майора Н. С. Анисимова. Однако кардинально это ситуацию не меняло, а отсутствие перспектив на будущее подталкивало людей к возвращению на родину. Свою лепту в разложение беженской массы вносили и большевистские агитаторы, проникавшие в беженские лагеря.

Первоначально Бакич, имевший в своем подчинении самый крупный воинский контингент, пытался препятствовать уходу беженцев, но уже в мае отказался от этих попыток. Возвращавшихся в Россию провожали всем лагерем с молебнами и клятвами не поднимать оружия против своих братьев, остававшихся в эмиграции. В результате массовой репатриации к концу лета 1920 г. в лагере на реке Эмиль осталось только 6746 человек, из них 1468 офицеров и 3557 солдат [Ганин, 2004, с. 119]. Часть офицеров, имея разногласия с Бакичем, были откомандированы из отряда или ушли сами, с целью пробраться в Маньчжурию[95]. Отток беженцев наблюдался и из «Веселого» лагеря генерала Анненкова, где к августу 1920 г. осталось 670 человек [Шулдяков, 2004, с. 91].

Разложение и распыление белых частей в Синьцзяне существенно снижали шансы на продолжение антибольшевистской борьбы. Между тем, часть военных руководителей рассматривали пребывание в Китае, как временную передышку, накапливание сил для нового витка противостояния. Наиболее деятельное участие в подготовке нового антибольшевистского выступления принимал атаман Дутов. Попытки наладить связь с востоком оказались неудачными. Для этой цели в Забайкалье еще в конце декабря 1919 г. был командирован генерал И. Ф. Шильников (командир 1-го Оренбургского казачьего корпуса). Однако атаман Семенов не принял прибывшего в начале мая 1920 г. в Читу Шильникова, предписав ему покинуть Забайкальскую область в течение 48 часов. Семенов, видимо, не забыл конфликта с Шильниковым в июне 1918 г. и соперничества за пост Войскового атамана Забайкальского казачьего войска[96]. После неудачи своей миссии Шильников остался на ст. Маньчжурия. В феврале 1920 г. Дутов отправил в Маньчжурию и Пекин специальную военно-дипломатическую миссию во главе с генерал-майором И. М. Зайцевым. Эта миссия также закончилась безрезультатно, генерал Зайцев осел в Шанхае.

Не имея большой надежды на поддержку с востока, Дутов установил связи с несколькими подпольными офицерскими организациями в Семиречье, наиболее известной из которых была организация в Верном, возглавляемая войсковым старшиной С. Е. Бойко[97]. Существовали контакты и с басмачами Ферганы. В августе 1920 г. Дутов издал приказ об объединении всех русских воинских частей в Илийско-Тарбагатайском крае в составе Отдельной Оренбургской армии под своим командованием и потребовал подчинения себе со стороны командиров отдельных отрядов [Ганин, 2004, с. 129]. Однако атаман Анненков к этому времени уже договорился с китайцами о переброске его отряда в Маньчжурию, а генерал Бакич, считая план Дутова поднять восстание в Семиречье утопичным и не желая терять самостоятельности, отказался подчиниться. Острый конфликт разгорелся между Дутовым и генералом Щербаковым, который провел около месяца в китайской тюрьме якобы по доносу оренбургского атамана. Дело дошло до того, что Щербаков вызвал Дутова на дуэль и тот ответил согласием. Впрочем, благоразумие восторжествовало и было решено перенести поединок до возвращения на родину [Ганин, 2006а, с. 359]. По-видимому, наиболее деловые отношение у Дутова установились с полковником Сидоровым, чей отряд периодически делал вылазки на советскую территорию[98].

Несмотря на первые неудачи подчинить себе командиров самостоятельных отрядов, Дутов не сложил руки и занялся реорганизацией находившихся под его командованием частей. К концу 1920 г. отряд Дутова состоял из 1-го Оренбургского казачьего полка (Мазар), Семиреченского пластунского батальона численностью в 80 человек (Суйдин), кадрового пластунского батальона (Чимпанцзе, 2 сотни), атаманской батареи, конвойной и особой сотни, инженерной и комендантской команд. Существовали отрядный суд чести и гауптвахта [Там же, с. 355].

Летом 1920 г. китайские власти Тарбагатайского уезда, стремясь добиться распыления русских воинских частей, приложили немало сил, чтобы уговорить генерала Анненкова перебраться в Пекин, а его части перевести вглубь китайской территории. В конце концов, Анненков дал согласие на перемещение своих бойцов в район Урумчи. В середине августа три эшелона с анненковцами двинулись вглубь Китая [Наземцева, 2013, с. 31].

В Урумчи китайцы развернули работу по разложению отряда, добившись ухода части анненковцев в Россию. В феврале 1921 г. была достигнута договоренность о продолжении перемещения русских подразделений. Эшелоны с офицерами и бойцами были направлены в Гучен, где китайские власти, узнав, что русские незаконно сохранили у себя много оружия, отказались от дальнейшего их снабжения продовольствием. В ответ на это анненковцы взяли город в осаду. Достичь перемирия удалось только в апреле в обмен на сдачу русскими оружия (кое-что из оружия все-таки вновь удалось спрятать). После возобновления снабжения русские части двинулись дальше на восток. Но после отбытия первых эшелонов с лейб-атаманцами и кирасирами из Гучена Анненков был арестован китайцами и водворен в тюрьму в Гучене, позднее переведен в Урумчи, где находился до января 1924 г. [Там же; HIA. Serebrenikov Papers, box 21, f. 21.6].

Сначала оставшиеся без командира анненковские части хотели возвратиться в Гучен и отбить атамана силой, но не все поддержали эту идею. Два месяца лейб-атаманцы и кирасиры находились в Хами, после чего решили следовать дальше на восток. По требованию китайской стороны продвижение разрешалось только небольшими группами по 20–30 человек по маршруту Аньсичжоу — Ланьчжоу — Гуйхуачен — Баотоу — Пекин — Тяньцзин. Весь конный состав анненковцами был продан, поэтому до Баотоу добирались на арбах, далее до Пекина — по железной дороге [Шулдяков, 2004, с. 107].

Часть Лейб-атаманского полка во главе с полковником П. Д. Илларьевым в апреле 1922 г. прибыла в Южное Приморье, где анненковцы присоединились к 3-му «каппелевскому» корпусу Дальневосточной армии[99]. Атаманский конвой (40 человек), возглавляемый начальников штаба Анненкова полковником А. Н. Денисовым, остался в Гучене, надеясь на скорое освобождение атамана. Другие части распылились по китайской территории [Наземцева, 2013, с. 32].

Осенью 1920 г. очень тяжелое положение сложилось в отряде генерала Бакича. Бойцы практически не имели работы. Скудное финансирование, плохое снабжение продовольствием постоянно создавали угрозу голода, особенно большие опасения вызывала приближающаяся зима. Тяжелые условия способствовали дальнейшему разложению отряда. Некоторые офицеры уехали в Монголию, обосновавшись в Урге. Участь многих их них была трагичной — одни были убиты китайцами, другие — мобилизованы на службу в Азиатскую конную дивизию генерала Унгерна[100] и погибли в монгольских степях. Часть ушедших из отряда Бакича военнослужащих объединялись в банды, действовавшие в районе Чугучака. По некоторым данным, осенью 1920 г. у Бакича осталось менее трех тысяч человек, около половины из которых являлись офицерами. Из оружия в распоряжении бойцов имелось лишь 108 винтовок [Ганин, 2004, с. 133].

В середине осени 1920 г. к поредевшему отряду генерала присоединились повстанцы, отступившие через Монголию в район Чугучака с территории Алтайской и Семипалатинской губерний. Один из отрядов возглавлял есаул Сибирского казачьего войска Д. Я. Шишкин. Всего под его командованием было около 800 человек. Повстанцы имели в своем распоряжение некоторое количество оружия [Там же].

Китайские власти, первоначально настроенные дружелюбно в отношении Бакича, постепенно стали проявлять все большее недовольство действиями разлагающегося русского воинства и недоверие к русскому военному руководству, особенно после обнаружения нескольких складов оружия и боеприпасов, закопанных у границы. Бакич отрицал принадлежность оружия его бойцам, сваливая все на анненковцев, но китайцы ему не поверили. Окончательно настроила китайские власти против белых русских военная авантюра генерала Унгерна в Монголии, предпринявшего в начале 1921 г. попытку создания независимого монгольского государства[101].

Кроме того, отношения между генералом Бакичем и атаманом Дутовым продолжали оставаться очень напряженными. Нежелание Бакича признать верховенство Дутова и готовить совместное вторжение на советскую территорию заставили атамана в январе 1921 г. объявить об отстранении Бакича от командования и назначить новым начальником отряда генерал-майора А. С. Шеметова, а начальником штаба — полковника С. И. Кострова [Там же, с. 138, 139]. Бакич приказу не подчинился. Ситуация грозила перерасти в более серьезное противостояние, но в начале февраля 1921 г. атаман Дутов был убит агентами-чекистами в его штаб-квартире в Суйдине. Ликвидация атамана стала частью развернувшейся еще осенью 1920 г. активной борьбы ЧК с белым вооруженным подпольем в Семиречье и эмиграции. Чекисты имели своих агентов в ближайшем окружении Дутова, Бакича и других белых руководителей. Известно, что на Семиреченскую ОблЧК работала гражданская жена Бакича, А. М. Ишимова, отец которой М. П. Поверяев являлся секретным сотрудником ЧК, имевшим задание способствовать разложению белой эмиграции [Ганин, 2011, с. 71].

После гибели Дутова его отряд возглавил полковник Т. В. Гербов, начальником штаба стал подполковник П. П. Папенгут[102]. Однако Гербов продержался недолго. В отряде разгорелись интриги, не последнюю роль в которых играл главный отрядный священник — игумен Иона[103], поддерживавший в борьбе за лидерство начальника хозяйственной части отряда подъесаула А. Я. Арапова. Важным было и то, что игумен Иона имел доступ к отрядным деньгам, хранившимся в Кульдже[104]. В конце концов, Иону удалось командировать в Китай с докладом о тяжелом положении беженцев в Синьцзяне[105].

После гибели атамана Дутова генерал Бакич предпринял попытку поставить во главе дутовского отряда своего ставленника генерал-майора Н. П. Карнаухова, но потерпел неудачу. Тем не менее, в апреле 1921 г. полковник Гербов сложил свои полномочия в пользу войскового старшины А. З. Ткачева, в прошлом штаб-офицера для поручений при Походном атамане всех казачьих войск [Ганин, 2006а, с. 382]. Вскоре Ткачев избавился от своего конкурента в лице есаула Арапова, обвинив того в подготовке вооруженного выступления совместно с полковником Сидоровым и добившись заключения Арапова в Куринскую тюрьму, где тот провел полгода [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92, л. 34].

В отряде Бакича, который после смерти Дутова был переименован в Отдельный Оренбургский корпус, ситуация тоже была неспокойной. Часть офицеров высказывала недовольство конфликтом Бакича с атаманом Дутовым и выступала за смещение Бакича и присоединение к дутовцам. В роли главных «раскольников» выступили полковник Е. Д. Савин, командир Атаманского полка, неоднократно пытавшийся уйти со своими людьми к Дутову, но так и не получивший разрешения Бакича, есаулы Остроухов и Шишкин. При помощи китайской администрации генерал Бакич все же сумел нейтрализовать заговорщиков, они были арестованы и помещены в китайскую тюрьму [Ганин, 2004, с. 141].

В начале мая 1921 г. в лагерь на реке Эмиль прибыла очередная партия отступивших с российской территории повстанцев — «Народная армия» подхорунжего С. Г. Токарева, насчитывавшая более двух тысяч человек. Повстанцы имели достаточно оружия, включая четыре пулемета. Токарев принял главенство Бакича и был произведен в полковники, а его «армия» включалась в состав Оренбургского корпуса в качестве 1-й Сибирской дивизии [Там же, с. 144].

Появление в лагере на Эмили «токаревцев» подтолкнуло китайские власти Тарбагатайского округа к принятию решения о ликвидации отряда Бакича. Для этого было заключено соглашение с красным командованием Туркестанского фронта, получившим возможность ввести свои войска на территорию округа для разгрома белых. У Бакича оставалась одна возможность — уйти на восток. Первоначально планировалось захватить Чугучак, чтобы обеспечить себя оружием. Но сосредоточение большого количества советских войск у границы, заставило отказаться от этой затеи и отступать с тем оружием, которое имелось.

В конце мая красные вошли в Чугучак и устроили здесь настоящую охоту за белыми офицерами, но лагерь на Эмили был уже пуст. Отряд Бакича численностью около 8,5 тыс. военных и гражданских беженцев в это время продвигался в глубь китайской территории навстречу пустыне Гоби. В результате тяжелейшего похода от голода, болезней и боевых потерь в столкновениях с красными до китайского Алтая добралась только половина беженцев [Там же, с. 149]. В июле 1921 г. корпус Бакича захватил крупный город Шарасумэ, центр китайского Алтая. Здесь генерал установил связи с Русско-инородческим отрядом Горного Алтая есаула А. П. Кайгородова.

Небольшой отряд Кайгородова обосновался на границе русского и китайского Алтая в начале 1921 г. (местечко Оралго), образовав что-то вроде «Алтайской сечи» [Серебренников, 1936, с. 128]. Первоначально в отряде было очень мало офицеров, но вскоре их количество увеличилось за счет беженцев. Начальником штаба есаула Кайгородова в марте 1921 г. стал бежавший с семьей из Кобдо во время резни русских монголами полковник В. Ю. Сокольницкий[106]. В конце весны 1921 г. в ходе наступления войск генерала Унгерна на Кяхту и Троицкосавск, втянувшего в свою орбиту целый ряд белых отрядов в Монголии и на китайской Алтае, отряд Кайгородова захватил Кобдо. В июне кайгородовцы выступили в «поход на Россию», намереваясь пробиться в Сибирский Алтай. Однако успешные действия красных частей против войск Унгерна и выдача самого барона его же взбунтовавшимися бойцами красным[107], привела к изменению планов. Отряд Кайгородова, к которому в августе присоединился партизанский отряд атамана И. Г. Казанцева [Там же, с. 162], развернул боевые действия против красных в районе Кобдо.

В августе 1921 г. китайские провинциальный власти заключили новое соглашение с советским командованием об открытии границы для красных войск. Их целью являлось уничтожение частей генерала Бакича. В свою очередь, Бакич 4 сентября объявил приказ о выступлении своих войск в Россию. В это время в составе его корпуса (1-я и 2-я Оренбургские казачьи дивизии, 1-я Сибирская (Народная) дивизия, Сызраньская дивизия, конвой) находилось 2250 человек [Ганин, 2004, с. 164]. Через несколько дней корпус Бакича и отряд Кайгородова (800–900 бойцов) соединились у занятого красными монастыря (хурэ) Сарыл-гун.

Попытка захвата хурэ штурмом окончилась для белых неудачей. Не принесла успехов и последующая осада. Все это очень негативно сказалось на настроениях бойцов Кайгородова и Бакича. Целые группы, выйдя из подчинения командирам, покидали осаждаемый монастырь. В конце сентября часть распавшегося отряда Кайгародова[108] перешла под руководство полковника Сокольницкого и расположилась в Кобдо. В октябре казаки из 1-го и 2-го Оренбургских дивизионов Бакича (сформированы из Оренбургских дивизий) оставили своего начальника и ушли в Кобдо к Сокольницкому [Серебренников, 136, с. 137]. Во главе этой группы стояли полковник Д. В. Кочнев и войсковой старшина Эпов [Ганин, 2006, с. 167]. Бакич снял осаду Сарыл-гуна и с остатками своего отряда попытался пробиться в Россию, но был разбит и сдался монголам. Монголы выдали Бакича, Токарева и еще 20 руководителей отряда красным [Шулдяков, 2004, с. 338].

В конце октября 1921 г. отряд полковника Сокольницкого эвакуировался из Кобдо и двинулся на юг к китайскому Туркестану. В отряде находилось 670 человек, из «которых бойцов было 488 человек, сбитых в четыре сотни и пулеметную команду; около 100 человек было нестроевых и раненных и около 80 женщин и детей» [Сереберенников, 1936, с. 183]. Добравшись с большим трудом до территории Китая, отряд в начале декабря был интернирован и размещен в лагере на реке Булугун [Там же, с. 192]. Начальником лагеря был назначен подъесаул И. А. Вощило [Краснощеков, 2015, с. 88]. В дальнейшем отряд партиями начали переводить в район Гучена. Последним туда в ноябре 1922 г. прибыл штаб Сокольницкого. В конце ноября 1922 г. своим последним приказом полковник Сокольницкий ликвидировал отряд. На протяжении декабря 1922 — февраля 1923 г. члены отряда были вывезены во Внутренний Китай, где осели в основном в Пекине, Тяньцзине и других населенных пункта Северного Китая [Серебренников, 1936, с. 196, 197].

После разгрома Бакича единственным крупным руководителем антибольшевистского движения в Синьцзяне оставался полковник Сидоров. Осенью 1921 г. полковник перешел к строгой конспирации. Распустив слух о своей смерти, он жил в Кульдже и работал под вымышленным именем в одной из небольших кузниц[109]. Возможно, Сидоров имел связи с генералом Щербаковым, которого агентура Туркестанского фронта считала председателем тайного военного совета, готовившего вооруженное вторжение на советскую территорию [Наземцева, 2013, с. 99]. В сотрудничестве с китайским генералом У Тайчжи, бывшим командиром Маньчжурской бригады Семиреченской армии, Сидоров разрабатывал план нового партизанского рейда в Семиречье. Однако в августе 1922 г. советским агентам, среди которых находился и один из бывших сослуживцев Сидорова, прапорщик К. Мухамедов, удалось заманить полковника на конспиративную квартиру, где он был убит [Крах белой мечты, 2016, с. 131, 132].

Гибель Сидорова заставила генерала Щербакова покинуть Кульджу с семьей и небольшим отрядом семиреченских казаков. Материальную помощь Щербакову оказал губернатор Синьцзяна Ян Цзэнсинь, передав ему через своих людей четыре тысячи китайских долларов серебром. Во время путешествия генерал заболел тифом и умер в сентябре 1922 г. в городе Сучжоу, где и был похоронен. Семья Щербакова и часть его офицеров добрались до Тяньцзина, откуда впоследствии выехали в США [BAR. Vorobchuk Papers, box 2]. Часть семиреченских казаков из окружения генерала обосновались в Шанхае.

Осенью 1920 г. белые воинские подразделения Забайкалья, находившиеся под общим командованием атамана Семенова, потерпели окончательное поражение и были вынуждены эвакуироваться на территорию Маньчжурии. В общей сложности китайскую границу перешли 8511 офицеров и 16 289 солдат из «семеновских» и «каппелевских» частей [Фомин, 2000, с. 36]. В ноябре 1920 г. на ст. Цицикар генерал-лейтенант Г. А. Вержбицкий, командующий Дальневосточной армией, издал приказ, объявлявший войну с большевиками законченной и переводивший армию на трудовые начала [Ципкин, 2012, с. 163]. В январе 1921 г. было достигнуто соглашение с представителями Приморского областного управления о размещении частей бывшей Дальневосточной и Семеновской армий в Гродеково, Никольск-Уссурийском, ст. Раздольная и Владивостоке. Более 18 тыс. человек из подразделений этих армий были переброшены по железной дороге в Приморье. Первыми были отправлены 2-й и 3-й «каппелевские» корпуса. Из «семеновского» 1-го Забайкальского корпуса в Приморье перебрались 2300 человек, т. е. примерно половина личного состава. Остальные во главе с генерал-майором Г. Е. Мациевским осели в Трехречьи и районе Хайлара. На основе частей 1-го корпуса и других подразделений, сосредоточенных на западной линии КВЖД, стали формироваться новые белые соединения, которые атаман Семенов планировал использовать для возобновления боевых действий в Забайкалье.

Однако для многих офицеров и солдат, даже перебравшихся в Приморье, гражданская война казалась оконченной. Покидать армию не воспрещалось, поэтому многие оставляли военную службу и переходили к мирной жизни. Это одинаково относилось и к офицерам и к нижним чинам. Так, например, генерал-лейтенант В. А. Кислицин, бывший начальник 1-й Сводной Маньчжурской дивизии 1-го Забайкальского корпуса[110], после нескольких дней пребывания на ст. Маньчжурия оставил военную службу и уехал с женой в Харбин [Кислицин, 2010, с. 13].

Во время следования через полосу отчуждения целые подразделения Дальневосточной армии оставались в Харбине. Например, большая часть «уральцев» из состава Урало-Алтайского конного полка (3-й и 4-й эскадроны и пулеметная команда) после расформирования полка и распродажи лошадей на ст. Маньчжурия отказалась следовать в Приморье и осела в Харбине. В Харбине остался практически весь драгунский полк из состава Отдельной Волжской бригады [Восточный фронт, 2004, с. 607]. Иногда сами командиры частей стремились убрать из своих подразделений непригодный для продолжения антибольшевистской борьбы «материал» и побуждали тех, у кого были родственники в полосе отчуждения, оставить военную службу. По воспоминаниям бывшего штабс-капитана В. А. Морозова, являвшегося в то время офицером Сибирского казачьего полка, командир полка полковник Ф. Л. Глебов, узнав, что у Морозова есть родственники в Харбине, настоял на том, чтобы Владимир Александрович, юрист по образованию, офицер военного времени, уволился из части и уехал в Харбин [РГАЛИ, ф. 1337, оп. 5, д. 17, л. 60].

Большую активность в разложении остатков Дальневосточной армии проявили большевики. Опираясь на обещание советского правительства о прощении участникам Белого движения, они агитировали военнослужащих Белой армии возвращаться на родину. Благодаря большевистской пропаганде в конце 1920 г. в Харбине под руководством полковника М. Г. Смыслина (бывший помощник командира Добровольческого Егерского отряда) при участии харбинских коммунистов была создана «Главная комиссия по реэвакуации бывших белых армий на родину». Руководство комиссии в результате переговоров с представителями правительства ДВР на ст. Маньчжурия достигло соглашения о гарантиях неприкосновенности возвращающимся на родину офицерам и солдатам. Вскоре подкомиссии по реэвакуации были созданы на нескольких станциях КВЖД. Они вели регистрацию военнослужащих и членов их семей. Первая партия бывших белых в количестве 236 человек выехала в ДВР в конце декабря 1920 г. Всего удалось реэвакуировать около полутора тысяч человек. Большая часть из них сразу по возвращению в Россию были репрессированы — расстреляны или направлены на принудительные работы [Ципкин, 2012, с. 35–37]. Подлость большевиков способствовала сплочению остававшихся в рядах Белой армии бойцов и активизации антисоветской борьбы [Последние бои, 2005].

В мае 1922 г. Военный совет Народно-революционной армии ДВР создал «Комиссию по эвакуации военнопленных и добровольно перешедших белоармейцев», которая должна была развернуть широкую агитацию по возвращению русских военнослужащих на родину и выработать план по их эвакуации в ДВР и Советскую Россию. Уполномоченные Комиссии работали как на фронте, так и на линии КВЖД, согласовывая свои действия с политорганами НРА, подпольщиками Харбина и партизанами. За период своей деятельности до сентября 1922 г. Комиссия организовала выезд в ДВР 3400 солдат и офицеров Белой армии [Ципкин, 2012, с. 231].

Сохранение старых и формирование новых воинских подразделений из белых русских в бывшей полосе отчуждения КВЖД было возможным только благодаря давлению на китайские власти японцев, заинтересованных в сохранении своих позиций на российском Дальнем Востоке. Согласно сведениям советской стороны (впрочем, относится к ним нужно с известной долей осторожности), к организации новых белых отрядов в полосе отчуждения имели отношение бывший командующий Дальневосточной армией генерал-лейтенант Н. А. Лохвицкий, являвшийся до 1923 г. представителем белых в Харбине[111], и ряд офицеров Генштаба, направленных в Маньчжурию из Гродеково, где располагались штаб и части бывшей Семеновской армии (командующий до сентября 1921 г. — генерал-лейтенант Н. И. Савельев, бывший командир 1-го Забайкальского корпуса). Как сообщают документы штаба РККА, в районе пос. Маньчжурия генералом Мациевским и полковником Хребтовым был сформирован из оставшихся 560 татар Уфимской стрелковой дивизии 2-й Маньчжурский стрелковый полк. Этот полк включался в состав формирующейся в Цицикаре 2-й Маньчжурской дивизии наряду с Цицикарским стрелковым полком. Здесь же располагалась 1-я Забайкальская пехотная дивизия [РГВА. ф. 7, оп. 2, д. 544, л. 5]. На участке от ст. Маньчжурия до Хайлара шло формирование охранной стражи [вероятно, имеется ввиду внутренняя охрана железнодорожной полиции — С. С.], на начало 1921 г. была набрана тысяча. По сообщениям информатора, «ожидался наплыв людей армии противника, поступивших в распоряжение „Домов Трудолюбия“, где насчитывалось до 4 тысяч офицеров и солдат, вооруженных огнестрельным оружием, которое скупается белогвардейцами не только в Маньчжурии, но и в Приморье. Помимо этого в Хайларе, видимо, существует целая артбаза, которая снабжает также белогвардейцев в Монголии» [РГВА, ф. 7, оп. 2, д. 544, л. 5].

На февраль 1921 г. боевое расписание штаба РККА давало сведения о нескольких белых отрядах, располагавшихся на западной линии КВЖД. Отряд Сербиновича на тракте Сахалян — Цицикар в 700 человек, отряд Шильникова на Далай-Норе в 50 человек, отряд А. Погадаева в пос. Маньчжурия в 400 человек, отряд Комаровского в Ван-Курене, отряд Галинова на реке Ульдза в 200 человек и отряд Топхаева в Кирылуне в 60 человек [Там, л. 8]. Существовали связи между белыми отрядами в Западной Маньчжурии и войсками барона Унгерна в Монголии. В качестве представителей Унгерна в Маньчжурии некоторое время работали есаул А. Погадаев и войсковой старшина А. П. Костромин [Барон Унгерн, 2004, с. 104, 628].

В Харбине к формированию нового Забайкальского корпуса летом 1921 г. был привлечен генерал Кислицин. Находившийся в это время в Гродеково атаман Семенов назначил его корпусным командиром [Кислицин, 2010, с. 13]. Начальником Забайкальской казачьего бригады в составе корпуса был назначен генерал-майор Т. И. Артамонов [Купцов, 2011, с. 30].

В это же время, также как в 1918 г., в Харбине стали появляться организации, призывавшие к объединению эмигрантов-патриотов для дальнейшей борьбы против большевиков. Одна из таких организаций — Военно-Народный Национальный Союз — была учреждена в марте 1921 г. пятью находившимися не у дел генералами: П. А. Бобриком, А. Н. Вагиным, Е. К. Вишневским, С. М. Изергиным и Н. В. Лебедевым. Целью создания Союза объявлялось «оказание посильной помощи делу Национального возрождения России, широкого объединения антикоммунистических сил, создания единой Народной армии на подлинно национальных началах, армии, скованной единым стремлением отдать себя на бескорыстное служение Народу и Родине» [MRC. Varguin Papers, box 1, f. 1.13]. Однако в условиях крайнего падения популярности Белого движения в Харбине и полосе отчуждения КВЖД подобного рода организации не могли рассчитывать на серьезную поддержку со стороны общественности. Вскоре один из учредителей Союза генерал Вишневский уехал в армию в Приморье, генерал Бобрик перебрался в Тяньцзин и организация прекратила свое существование, практически и не начав ее.

Также нужно учитывать, что в белом лагере существовали глубокие противоречия, крайне негативно сказывавшиеся на перспективах продолжения вооруженной борьбы против советской власти. Особенно напряженными были отношения между семеновцами и каппелевцами. Каппелевцы после прихода в Забайкалье хотя и признали главенство атамана Семенова, как преемника адмирала Колчака, но тем не менее считали атамана одной из главных причин крушения Восточного фронта, а его попытки начать переговоры с правительством ДВР восприняли как предательство и после перемещения в Приморье заявили о своем полном разрыве с Семеновым.

Постоянные междоусобицы и крайне неблагоприятное материальное положение стали причинами ухода части офицеров с военной службы в Приморье[112]. Так, например, один из наиболее выдающихся кавалерийских командиров, генерал-лейтенант К. П. Нечаев[113] (командир Сводной кавалерийской бригады Южно-Уссурийского района), весной 1921 г. уволился из армии и уехал в Харбин, где вместе с женой занялся извозным промыслом [Купцов, 2011, с. 372].

В результате майского 1921 года военного переворота во Владивостоке, организованного семеновскими частями под руководством генерал-майора Д. А. Лебедева[114], к власти в Приморье пришло Временное Приамурское правительство братьев Меркуловых. Не желая расставаться с властью в пользу атамана Семенова, Меркуловы оперлись на каппелевцев, запретив, в конце концов, Семенову въезд в Приморье[115]. Семеновская Гродековская группа войск, подчинявшаяся только Главнокомандующему всеми вооруженными силами Российской Восточной окраины, осенью 1921 г. была вынуждена признать новое правительство[116].

Падение влияния атамана Семенова в Приморье негативно сказалось на положении его частей, располагавшихся в бывшей полосе отчуждения КВЖД. Генерал Кислицин после отбытия Семенова из Гродеково отказался от попыток сформировать корпус в Харбине и окончательно отошел от дел [Кислицин, 2010, с. 13]. Часть находившихся в его подчинении офицеров выехала в Приморье. Приамурское правительство, стремясь контролировать вооруженные формирования на западной линии КВЖД, объявило их Забайкальским фронтом и поставило во главе фронта своего представителя генерала Шильникова, известного антагониста атамана Семенова. По советским данным, численный состав белоповстанцев в конце лета — начале осени 1921 г. составлял около двух тысяч человек [Фомин, 2000, с. 38].

Приамурское правительство возлагало на Забайкальский фронт большие надежды, стремясь поднять антибольшевистское движение в Забайкалье. В этих целях Шильников разделил Забайкальскую и Прибайкальскую (Бурятия) области на оперативные районы, во главе которых стояли организаторы. Из документов, перехваченных советской разведкой, известно, что организатором Сретенско-Нерчинско-Удинского оперативного района являлся некто Богатырев, Акшинского — Топорков, Верхнеудинского — Вольдемаров, Селенгинско-Чикойского — Марков. В эти районы для развертывания подпольной деятельности со ст. Маньчжурия тайно направлялись офицеры. Особое внимание уделялось работе в среде бывших красных партизан, недовольных приказом главнокомандующего Народно-революционной армии ДВР В. К. Блюхера о роспуске партизанских отрядов. При этом подчеркивалось, что ни о каком воскрешении семеновщины не может идти и речи, фигура атамана Семенова также не приемлема для белоповстанцев, как и для красных партизан и населения. Антибольшевистское выступление в Забайкалье планировалось осуществить летом 1922 г. [Соловьев].

Вместе с тем, положение генерала Шильникова, как командующего Забайкальским фронтом, было весьма непрочным. Те казаки-эмигранты, которые ориентировались на атамана Семенова, не особо поддерживали его. В январе 1922 г. атаман Семенов назначил своего командующего Забайкальским фронтом — генерал-майора Ф. К. Мыльникова [Шильников и Мыльников — нарочно не придумаешь! — С. С.], штаб которого располагался в Хайларе. Здесь же в Хайларе с конца 1920 г. размещался особоуполномоченный атамана генерал-майор С. А. Бирюков. Даже подчинение Шильникову приказом Приамурского правительства в мае 1922 г. войскового атамана Забайкальского казачьего войска Г. М. Семенова и Войскового правления в лице генерал-лейтенанта А. П. Бакшеева[117], а также наделение правом призывать в войска как беженцев, находившихся на территории Китая, так и население в самом Забайкалье, мало изменили ситуацию.

По-видимому, главной опорой Шильникова в белоповстанческой среде являлся фельдшер Забайкальского казачьего войска З. И. Гордеев. Шильников и Гордеев знали друг друга еще по службе в Читинском казачьем полку до Германской войны. Гордеев был фигурой весьма популярной и имел достаточно широкие связи на территории Забайкалья и Прибайкалья. По приказу Шильникова, Гордеев весной 1922 г. создал в Чите подпольную организацию, руководил которой на месте полковник Т. Г. Васильев. Для организационных целей Гордеев, согласно советским данным, получил от Шильникова девять тысяч иен [Между Первой и Второй мировыми войнами].

В конце июня 1922 г. отряд Гордеева перешел советскую границу и двинулся по Витимскому тракту. Рейд оказался неудачным, поднять, как планировалось, население Забайкалья против советской власти не удалось. Не получил Гордеев и обещанной Шильниковым поддержки из Маньчжурии. Дело в том, что Шильников под давлением МИДа ДВР был арестован китайскими властями в августе 1922 г. и помещен в тюрьму. Чекисты при поддержке китайского дипломатического комиссара на ст. Маньчжурия сумели заполучить секретные документы, принадлежавшие генералу [Чепик, 2015, с. 272][118]. Преследуемый милицией и чоновцами отряд Гордеева в августе прорвался в долину реки Онон и ушел в Монголию, откуда перебрался в Китай [Соловьев]. Советские органы, в свою очередь, развернули активную борьбу по уничтожению белого подполья в Забайкалье и Прибайкалье[119].

В октябре 1922 г., в условиях агонии белого Приморья, руководство Забайкальского фронта (Шильников к этому времени был освобожден из тюрьмы) приняло решение выступить всеми имевшимися военными силами в Забайкалье. Выступление должны были поддержать своими действиями на советской территории партизаны Гордеева и есаула Токмакова, стоявшие у советской границы.

Опасаясь китайского вмешательства, Шильников вывел свои подразделения с линии КВЖД. Штаб Забайкальского фронта, возглавляемый полковником Е. Л. Трухиным[120], располагался в это время в долине реки Ган. Фронт включал в себя две войсковые группы — Хайларскую и Маньчжурскую. Штаб Хайларской группы размещался в районе Хайлара, возглавлял группу генерал Мациевский. Группа была сформирована из двух бригад, составленных отдельными отрядами. В состав 1-й бригады (Аргуньская группировка, командир — полковник Зимин) [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 26] входили отряды полковников А. Д. Размахнина[121], Шадрина, Гладышева и сотника Ивачева. Общая численность белых партизан доходила до 50 штыков и 755 сабель. В состав 2-й бригады (Хайларская группировка, командир — генерал-майор П. А. Федосеев[122]) входили отряды сотника Аникаева, полковников Малкова и Сорокина, генерала Богатырева, численностью в 540 штыков и 90 сабель. Кроме того, Хайларской группе были приданы отряды полковника Углова в районе Цицикара (150 штыков), и хорунжего И. С. Вагина в районе пос. Якеши (50 штыков) [Фомин, 2000, с. 41].

Маньчжурская группа с центром на ст. Маньчжурия находилась под командованием генерал-майора А. Г. Сабеева[123] и была представлена 3-й бригадой (комбриг — генерал-майор М. Е. Золотухин[124]). В состав бригады входили отряды капитана Брагина, штабс-капитана Бондарева, прапорщика Зябликова, полковников Сабанова, Топоркова и Савицкого. Всего в Маньчжурской группе насчитывалось 430 штыков и 770 сабель [Фомин, 2000, с. 41]. Кроме того, в Харбине полковником Д. Ф. Карловым был сформирован отряд в 200 человек добровольцев для отправки в Приморье. Однако из-за начавшейся эвакуации Приморья он остался не у дел [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 24, 25].

Таким образом, численность личного состава подразделений Забайкальского фронта едва превышала три тысячи человек. По другим сведениям, белые боевые группы в Маньчжурии насчитывали 4667 бойцов. В подразделениях остро ощущалась нехватка оружия и денежных средств. Вместо требовавшихся 30 тыс. рублей повстанцы получили из Приморья только 5 тысяч [Ципкин, 2012, с. 230].

Намеченное выступление Забайкальского фронта так и не состоялось. Не последней причиной этого стала деятельность китайских властей, по-видимому, координировавших свои действия с большевиками. Китайцы провели ряд арестов, взяв под стражу генерала Шильникова (находился в тюрьме до начала 1925 г.), полковника Трухина, сотника Пальшина и др. Генерал Золотухин, его жена (являлась сестрой генерала А. Е. Маковкина, также участвовавшего в белоповстанческом движении) и брат были убиты советскими агентами на ст. Маньчжурия [Голдин, 2010, с. 280]. Убийство генерала Золотухина было организовано столь тщательно, что разведка НРА ДВР даже не знала о том, кто осуществил эту операцию, подозревая в убийстве руководителей отдельных белопартизанских отрядов — Токмакова, Фролова, Колтунова [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 46]. Заместитель Шильникова генерал А. Н. Вагин[125], получив приказ начальника «коней в табуны, оружие и патроны в землю», выехал в Харбин, откуда, находясь под угрозой ареста, вместе с семьей перебрался в Японию, а позднее — в США [MRC. Varguin Papers, box 6, f. 11]. Аресты также производились в Хайларе и близлежащих поселках. Известно, например, что в 1923 г. в лагере города Цицикара находилось 140 русских офицеров и солдат, среди которых были генералы Мациевский и Евсеев, полковник Евтин и др. [HIA. Petrov Papers, box 1, f. 7] Отряды, входившие в состав Забайкальского фронта, рассыпались. Даже такие известные партизанские вожаки, как Гордеев и Размахнин, были вынуждены временно отказаться от активных действий.

Еще один крупный белоповстанческий центр располагался в районе китайского Сахаляна. Здесь в начале 1921 г. был создан штаб Амурской военной организации (АВО), поддерживавший связи с антибольшевистскими силами на территории советской Амурской области. Возглавлял организацию заместитель войскового атамана Амурского казачьего войска, генерал-майор Е. Г. Сычев[126]. Первоначально АВО ориентировалась на атамана Семенова, но в 1922 г. стала сотрудничать с правительством Приморья. Представителем Сычева во Владивостоке являлся генерал-майор Р. А. Вертопрахов.

По предположениям советской стороны, Амурская организация планировала крупное восстание на апрель 1921 г., но силы повстанцев советские агенты чрезмерно завышали. В июне того же года, по некоторым данным, на верхнем Амуре под командованием генерала Сычева сосредоточилось более двух тысяч человек и орудийная батарея [Абелянцев, 2005]. Белоповстанцами была предпринята попытка прорыва на советскую территорию, окончившаяся неудачей. Отступивших бойцов Сычева китайские власти интернировали в Чикаде, а позднее разместили в Цицикаре. В марте 1922 г. бойцы отряда были отправлены во Владивосток [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 34 728, л. 19].

На протяжении 1922 г., согласно документам советской стороны, несколько белоповстанческих отрядов (отряды Телина, Новикова, Рязанцева, Сараева и Сапожникова) вторгались на советскую территорию из района Сахаляна, но были уничтожены [Абелянцев, 2005]. Одной из причин неудач в работе АВО являлось наличие в ее рядах большевистских агентов (в частности, Брагина) [Филимонов, 2005, с. 714]. Это позволило чекистам осуществить ряд дерзких акций на китайской стороне. Так, в декабре 1921 г. сотрудники государственно-политической охраны красных захватили в Сахаляне и тайно переправили в Благовещенск есаула Бетенева, одного из руководителей белоповстанческих групп [Чепик, 2015, с. 271].

Несмотря на ряд неудач, генерал Сычев в конце 1922 г. сумел сохранить АВО от распада. В это время в его распоряжении находилось около 500 штыков и 170 сабель при шести пулеметах и трех орудиях [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 39]. Партизаны снабжались продовольствием и обмундированием, иногда даже получали денежное довольствие. Известно, что в ноябре 1922 г. Сычеву через Китайский банк были переведены 16 тыс. рублей, которые он распределил между бойцами. Для того, чтобы не иметь формальных трений с китайскими властями, всем членам отряда было предписано выправить для проживания китайские охранные листы [Там же, с. 45].

Падение белого Приморья в конце 1922 г. для подавляющей части участников Белого движения стало показателем несостоятельности дальнейшей борьбы против большевистского режима вооруженным путем и поставило на повестку дня вопрос репатриации или приспособления к новой среде.

Глава 3. Последний исход: отступление белых частей Приморской Земской Рати в Китай и их рассеяние

В октябре — ноябре 1922 г. в связи с крахом последнего белого правительства Дальнего Востока — правительства Приамурского Земского края, возглавляемого генералом М. К. Дитерихсом, состоялся последний крупный исход русских военных в Китай.

Неудачные боевые действия частей Земской рати против красных на юге Приморья летом — осенью 1922 г. показали со всей очевидностью необходимость эвакуации войск и семей военнослужащих за границу. 17 октября 1922 г. генерал Дитерихс издал знаменитый приказ № 68, окончательно решивший судьбу Земского края. Эвакуация войск предполагалась двумя путями. Сушей — на ст. Пограничная (Сибирская группа генерал-майора И. С. Смолина[127] и Дальневосточная казачья группа генерал-лейтенанта Ф. Л. Глебова) и, пересекая реку Суйфэнь, к Новокиевску (Поволжская группа генерал-майора В. М. Молчанова и Сибирская казачья группа генерал-майора В. А. Бородина). Морем — из Владивостока в порт Посьет на стыке границ России, Китая и Кореи.

В связи с образовавшимся вакуумом власти сибирские областники во главе с А. В. Сазоновым попытались взять власть во Владивостоке в свои руки, поддержанные некоторыми генералами. Главную роль в военном обеспечении переворота должны были сыграть генерал Д. А. Лебедев (бывший помощник воеводы Земской рати) и генерал Глебов, нарушивший приказ Дитерихса о выводе находившейся под его командованием Дальневосточной казачьей группы в район ст. Пограничная. Вместо этого он привел своих людей во Владивосток.

О своей поддержке областникам высказались и военные в Мукдене. Еще в сентябре 1922 г. тесно связанный с областниками полковник П. И. Блукис писал из Мукдена Сазонову, «что в данное время здесь все русские, как старожилы, так и недавно прибывшие сюда инструкторы-офицеры на нашей стороне» [HIA. Moravskii Papers, box 7, f. 41]. В городе от имени Сибирского правительства действовал Комитет оказания помощи беженцам. В него, в частности, входили бывший помощник Российского военного агента в Китае полковник В. В. Блонский, генералы В. Л. Томашевский и Н. Ф. Петухов, подполковник Е. В. Грегори[128], являвшийся в то время наиболее доверенным лицом из русских при генерале Чжан Цзолине. Блукис заявлял, что с Дитерихсом здесь никто разговаривать не будет (намекая на Мукденское правительство), а Чжан Цзолинь больше всего интересуется флотом, поэтому адмиралу Старку теперь не остается ничего как связать себя с Сибирским правительством [HIA. Moravskii Papers, box 7, f. 41].

В самом деле, при попытке октябрьского переворота во Владивостоке контр-адмирал Ю. К. Старк, командующий Сибирской флотилией и ответственный за проведение эвакуации из Владивостока, склонился в сторону областников. Кроме того, Сибирское правительство поддержали начальник штаба Сибирской флотилии, капитан 1-го ранга Н. Ю. Фомин[129], прибывший из Мукдена атаман Сибирского казачьего войска П. П. Иванов-Ринов, представитель Уссурийского казачьего войска генерал Н. И. Савельев. Однако, не получив никакого отклика со стороны местного населения и, самое главное, со стороны японцев, несостоявшиеся заговорщики 22–24 октября покинули со своими частями Владивосток на кораблях эскадры Старка [Аблажей, 2003, с. 37–44].

18 октября 1922 г. китайскую границу у ст. Пограничная первыми перешли бойцы Сибирской группы генерала Смолина. В состав Сибирской группы входили следующие подразделения. Западно-Сибирский отряд (командир — полковник А. Г. Аргунов[130], начальник штаба — полковник Волков) в составе Томской (бывший 6-й добровольческий стрелковый полк, командир — полковник В. Б. Урняж) и Омской (бывший 4-й Омский стрелковый полк, командир — полковник Шильников) пеших дружин. Восточно-Сибирский отряд (командир — полковник М. Г. Ктиторов, начальник штаба — полковник Б. И. Попов) в составе Иркутской (бывший 3-й Иркутский стрелковый полк, командир — полковник С. Г. Золотарев) и Красноярской дружин. Сибирская артиллерийская дружина (Воткинская и добровольческая артдружины), Сибирская инженерная дружина (бывший 2-й Сибирский инженерный дивизион), а также отряд Пограничной стражи (командир — полковник Мейер). Численность группы составляла около двух тысяч человек [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 31, 37].

На ст. Пограничная располагался штаб командующего войсками Суйнинского военного пограничного округа Трех Восточных провинций генерала Чжан Цзунчана, поддерживавшего хорошие отношения с белыми (с весны 1922 г. на ст. Пограничная находился представитель Приамурского правительства подполковник В. А. Чехов). Китайцы приняли от русских оружие и военное снаряжение, выплатив командованию Сибирской группы часть суммы, в которую было оценено сдаваемое имущество. Часть конного состава и эвакуированного имущества были проданы русскими военнослужащими здесь же на базаре ст. Пограничная [Зубец, 2009, № 33, с. 23; Русская военная эмиграция, т. 7, с. 32]. Снабжение группы было налажено крайне плохо, интендантство почти не имело муки и другого продовольствия. Солдаты и офицеры голодали.

Неясность дальнейшего положения Сибирской группы и необходимость договариваться с китайскими властями вызвали проведение совещания на ст. Пограничная с участием генерала Лохвицкого и ряда офицеров из Харбина. Возможно, тогда возникла идея усилить за счет смолинцев части Забайкальского фронта генерала Шильникова, для чего было необходимо перебросить их на западную линию КВЖД [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 35].

По приказу главноначальствующего в полосе отчуждения генерала Чжан Хуансяна, русских военных стали перевозить на западную ветку КВЖД, а тех, кто выразил желание возвратиться на родину, направлять в Забайкалье. Последними ст. Пограничную покинули красноуфимцы и омичи [HIA. Moravskii Papers, box 9, f. 48]. К началу декабря на Пограничной не осталось ни одной организованной части за исключением нескольких сотен человек, которые сумели заручиться поручителями из местных жителей или испросили у китайских властей право на жительство в полосе отчуждения. Известно, например, что по заданию начальника контрразведки Сибирской группы полковника Изотова, подпоручик Б. И. Порошенков оформил при помощи русского полицейского ст. Пограничная Сергиенко двадцать китайских паспортов для отдельных офицеров группы [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 40 789, л. 62].

Полковник Аргунов, опасаясь высылки в Россию или заключения в Цицикарском лагере, организовал из остатков своей Западно-Сибирской группы отряд в 250 человек и нанялся на работы на лесную концессию. Отряд имел на вооружении винтовки и один пулемет [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 44].

Стремясь как можно быстрее избавиться от новых русских военных беженцев, из-за которых нередко случались эксцессы по причине широкого пьянства в частях, китайцы не стали обременять себя тщательной сортировкой их на желающих и нежелающих возвращаться в Россию и решили всех направить на советский 86-й разъезд. Возможно, здесь был сговор с советской стороной, так как советские источники с сожалением отмечали, что три эшелона со смолинцами дошли до советской территории с 30–40 % составом [Там же, с. 60].

По сообщению генерала И. И. Попова[131], работавшего по заданию Сибирского правительства на западной линии, один из эшелонов смолинцев на ст. Чжаланьтунь взбунтовался после того, как офицеры были отделены от солдат и пронесся слух, что всех солдат вывезут в Забайкалье [HIA. Moravskii Papers, box 9, f. 48]. Взбунтовавшихся силой поместили в вагоны, но удержать русских под контролем не удалось. Большая часть рядовых чинов из подразделений Сибирской группы различными способами покинули перевозившие их эшелоны и рассеялись по территории Маньчжурии. Офицеры Сибирской группы были размещены в лагере для интернированных в Цицикаре, откуда в дальнейшем группами разъехались по различным местам Китая. Генералу Смолину было запрещено оставаться в Маньчжурии, поэтому он выехал в Пекин [Серебренников, 1936, с. 213], а позднее обосновался в Циндао.

24 октября основная часть Земской рати (штаб рати, группы генералов Молчанова и Бородина) во главе с генералом Дитерихсом, и гражданские беженцы в общей сложности около 9 тыс. человек сосредоточились в Новокиевске[132] (недалеко от порта Посьет). Поволжская группа генерала Молчанова состояла из двух пехотных отрядов: Прикамского (бывшая Ижевско-Воткинская бригада, командир — полковник А. Г. Ефимов) и Приволжского (бывшая Поволжская бригада, командир — генерал-майор Н. П. Сахаров), Московского конного отряда (бывшие 1-й и 2-й кавалерийские полки и Анненковский конный дивизион, командир — генерал-майор А. М. Хрущев), Поволжской артиллерийской дружины (бывший 3-й стрелковый артиллерийский дивизион, командир — полковник С. С. Смольянинов) и Поволжской инженерной дружины (бывший 3-й отдельный инженерный дивизион). Сибирская казачья группа генерала Бородина включала в себя Оренбургский (бывшая Оренбургская казачья бригада) и Сводный (бывшая Сводная казачья бригада) отряды, Восточно-Сибирскую артиллерийскую дружину и Уральскую казачью сотню.

Огромная скученность войск и гражданских беженцев на крохотной территории сразу привела к ряду инцидентов. За мародерство, отбирание седел и лошадей Отряд Пограничной стражи под командованием подполковника Г. К. Эльснера был расформирован, а его командира хотели привлечь к военно-полевому суду. За самовольное изъятие лошадей чинами партизанского отряда генерала Савельева (заместитель — генерал-майор Тирбах) командир отряда был отстранен от командования и получил приказ первым катером отправиться во Владивосток, а бойцов отряда включили в состав Анненковской конной дружины [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 227, л. 90].

В тот же день, 24 октября, в Посьет прибыла первая партия из Дальневосточной казачьей группы генерала Глебова. Около 300 человек с лошадьми были высажены на берег. На следующий день в порт вошла основная часть флотилии адмирала Старка. На 25 кораблях размещалось более 7 тыс. человек военных и гражданских беженцев. Наиболее крупными соединениями являлись Дальневосточная группа генерала Глебова (около 2500 человек вместе с семьями) и Урало-Егерский отряд генерала Лебедева (около 1200 человек). Дитерихс своим приказом запретил высаживать на берег людей Глебова и Лебедева по причине неисполнения ими приказа об отступлении и поддержки сазоновского Сибирского правительства. В дальнейшем Сибирской флотилии было предписано направиться в Гензан, а оттуда в Инкоу. 28 октября эскадра Старка вышла из Посьета, взяв курс на корейский Гензан [Аблажей, 2003, с. 78].

С прибытием русских беженцев в Новокиевск начались переговоры с китайскими властями. В конце октября с разрешения китайской администрации из Новокиевска в Хуньчуньскую долину были отправлены раненные и больные (около 4 тыс. человек), а также женщины и дети. В начале ноября к ним присоединились интернированные солдаты и офицеры Земской рати. Согласно приказу Дитерихса, воинские части были переименованы в беженские группы: Приволжская, Прикамская, железнодорожная, артиллерийская, Московская, Оренбургско-Уральская, Сибирско-Енисейская, Забайкальская беженские группы, семьи Сибирской беженской группы генерала Смолина. Также в состав лагеря входили санитарная часть, управление и комендатура. В декабре 1922 г. русские интернированные и беженцы начали переводиться из необорудованного для проживания большого количества людей Хуньчуньского лагеря в район города Гирин (Цзилинь). Здесь сформировались четыре беженских лагеря — Западный, Восточный, Северный и Южный, просуществовавшие до осени 1923 г. Численность русских беженцев в Гиринских лагерях насчитывала до 10 тыс. человек [Серебренников, 1936, с. 211].

Отдельные лица, не желая оставаться в Гиринском лагере, пробирались в Чанчунь, Мукден и даже в Харбин. Но в Харбине власти арестовывали беглецов и выдворяли из города под конвоем. По сообщениям генерала Попова, из находившихся в Чанчуне русских треть оказалась размещена в японских казармах и устроилась хорошо, остальные — в двух китайских гостиницах, «где они перепились и теперь отношение к ним резко ухудшилось» [HIA. Moravskii Papers, box 9, f. 48]. Позднее, в середине 1923 г., комендантом всех русских военнослужащих, проживавших в Чанчуне и на ст. Куанчэнцзы, был назначен генерал-майор М. Ф. Ястребцов, бывший комендант Восточного лагеря[133], который сумел здесь наладить надлежащий порядок. Ястребцов находился на этой «должности» вплоть до своей скоропостижной смерти в июне 1924 г. [Купцов, 2011, с. 639; Русское слово,1934, 7 июня].

В Мукдене, столице Трех Восточных провинций, в декабре 1922 г. сосредоточилось около 400 беженцев. Среди них находилось 97 кадет и офицеров-воспитателей с их семьями из состава Хабаровского кадетского корпуса, переброшенные сюда из Гензана. Возглавлял группу полковник А. А. Иванов. В состав офицеров-воспитателей входили полковники Б. А. Шкапский, А. Д. Кузнецов, подполковники Л. А. Сейфуллин, А. А. Балицкий, В. И. Шеффер, поручики Гребенщиков, Кирьяков и др. «Хабаровцы» были размещены в железнодорожных казармах вместе с бойцами из группы генерала Лебедева. По воспоминаниям кадет, «кормили плохо и жить приходилось в тесноте. Бани не было… На дворе мусор, грязь и всякие отбросы валялись перед бараками, где копошились китайцы». Помощь кадетам оказал бывший помощник Российского военного агента в Мукдене полковник Блонский. Воспитанников корпуса стали особо снабжать продовольствием, а позднее отвели отдельный барак. Несмотря на тяжелые условия беженского существования, занятия в корпусе продолжали идти своим ходом, строго поддерживалась дисциплина. В июле 1923 г. «хабаровцы» во главе с полковником Грудзинским были вывезены японцами в Шанхай. Семь преподавателей и сотрудников корпуса уволились из корпуса и остались в Мукедене (подполковники В. И. Иванов, Теляковский, Шкапский, Зеленой, есаул Еремеев, поручики Кирьяков и Мефодеев) [Хабаровский кадетский корпус, с. 99, 202].

Первоначально функции управления воинскими беженскими группами находились в руках бывшего штаба Земской рати. Дитерихс считал, что необходимо сохранить личный состав Рати от распыления по территории Китая, а также поддерживать тесную связь между офицерами и солдатской массой. Это было одним из необходимейших условий для быстрого восстановления боеспособности бывших подразделений Земской рати в случае возобновления вооруженной борьбы против советской власти. Дитерихс предписал «на ближайшее время всем начальникам задачею: забота о занятии людей и приискании и организации работы. Поэтому во главе групп беженцев „старшими“ должны быть поставлены бывшие начальники, пользующиеся популярностью среди определенной массы людей и обладающие способностями по организации работы, занятий, развлечений» [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 227, л. 52 об].

Сохранение компактного контингента русских военных на китайской территории вызывало недовольство большевиков, обвинявших белых в вынашивании планов возобновления гражданской войны. Советская сторона стремилась внести разложение в ряды Рати (в лагеря с ведома китайских властей засылались большевистские агитаторы) и оказывала давление на китайскую администрацию. Сами китайцы, как это было и в случае с предшествующими волнами русской военной эмиграции, также стремились расчленить бывшие русские воинские формирования. Для этого в январе 1923 г. в лагерях было проведено анкетирование с целью выявить желающих возвратиться в Россию. Китайская миссия, в состав которой входил подполковник Грегори, была встречена военными беженцами с большим раздражением и генералу Дитерихсу даже пришлось издать обращение, в котором разъяснялась задача миссии и указывалось, что ее члены (в частности, Грегори) не имеют никакого отношения к большевикам [HIA. Petrov Papers, box 1, f. 7].

Дитерихс полагал, что в условиях изменения характера антибольшевистской борьбы после поражения в открытой войне необходимо освободиться от случайного элемента в рядах антибольшевиков. Поэтому обращался к старшим начальникам не препятствовать желающим уйти. «Организация наша для дальнейшего будущего должна очиститься, выбросить из своего состава все, что представляет мало-мальски несознательное, неидейное, а следовательно для нас совершенно не нужное в будущем», — писал Дитерихс генералам Лохвицкому и Смолину [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 227, л. 52].

В конце января 1923 г. китайские власти стали перемещать военных беженцев из гиринских лагерей в другие города. Дитерихс добился включения русских представителей в состав распределяющих структур и предписал офицерам выезжать на новые места пребывания вместе с солдатами. Но добиться желаемого оказалось очень сложно. Уже первая партия переводимых в другой место бывших военных, состоявшая из казаков, была проигнорирована офицерами, что, по словам Дитерихса, подрывало авторитет офицерства в среде простых казаком и показывало «недостаточную жертвенность командного состава в трудный период нашей жизни» [HIA. Petrov Papers, box 1, f. 7].

Беженская масса, практически не обладая материальными средствами, не имея возможности устроиться на постоянную, а зачастую и временную работу, не видя перспектив дальнейшего существования, стала очень быстро морально разлагаться. Разлагающийся, обольшевичивающийся (словами Дитерихса) элемент изгоняли из подразделений, но эти люди по-прежнему оставались в расположении лагерей, негативно влияя на еще «здоровых» бойцов. Нередко безысходность положения бывших военных прорывалась в пьянстве и дебоше, с чем китайская администрация всемерно боролась, используя меры дисциплинарного воздействия вплоть до угрозы выдворения в Советскую Россию [Ibid].

Русское руководство лагерей интернированных делало все возможное в поисках работы для беженцев. В феврале 1923 г. по приказу генерала Дитерихса был создан русский комитет помощи беженцам Земской рати, сотрудничавший с представителями Американского Красного Креста[134]. Но административных полномочий и финансовых средств у бывшего штаба Земской рати было крайне немного. Помощь беженцам оказывало Особое совещание Красного Креста, представители которого работали в Харбине и на линии КВЖД. Так, в Чанчуне с конца декабря 1922 г. постоянно находился санитарный поезд, который распределял хлебные пайки, горячую пищу, белье, обувь; оказывал помощь амбулаторную, стационарную и банную [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 227, л. 47 об].

В знак признательности за большие расходы, понесенные в благотворительных целях для русских беженцев Красным Крестом, Дитерихс передал безвозмездно Красному Кресту два принадлежавших ему автомобиля. Кроме того, для маршала Чжан Цзолиня, его сына и начальника штаба Михаил Константинович отправил в подарок четырех чистокровных кобыл, японский карабин, шашку и два автоматических револьвера [Там же, л. 64, 70].

В начале апреля 1923 г. Дитерихс обратился с приказом к комендантам беженских лагерей всем чинам Земской Рати снять погоны на все время нахождения в пределах Китая в соответствие с международными законами. Бывшим военным разрешалось носить гражданскую одежду. В то же время, чтобы не смешиваться с русскими гражданами, признавшими советскую власть, устанавливался специальный значок «для ношения при всякой одежде на левой стороне груди»: четырехконечный равносторонний белый крест на желтом квадратном поле, окаймленном черной тесьмой. Право выдачи удостоверения на ношение знака принадлежало бывшим командующим группами. При этом лица нетрезвого поведения лишались возможности получить знак [Там же, л. 60].

Генерал Дитерихс, считавший, что борьба против большевиков не окончена, но лишь приобрела новую форму, стремился сохранить для этой борьбы военный контингент, объединенный единой идеей. Будучи человеком глубоко религиозным, Дитерихс отдавал приоритет духовному единству, основанному на «братстве во Христе». В своей программной статье «Что делать?», написанной в апреле 1923 г., он указал то, что необходимо для победы над советской властью в России: «Чтобы ныне победить советскую власть — надо победить идеи коммунизма, надо победить дух антихриста. Победить его может только воскресшее с новой силой стремление народной массы к объединению в сильнейшей по духу идее — России Христа, с принятием принципами своего объединения: стремление оградить чистоту Православной Церкви и возрождение братьев борцов за историческую отцовскую Христианскую веру… Возрождение братьев-борцов за отцовскую веру требует принятия на себя ответственного служения честному Кресту Господнему в путях исторического Российского Государственного строительства и личной жертвенности от каждого брата, в Святой великой задаче пробуждения сознания России, что она есть прежде всего Россия Христа» [HIA. Petrov Papers, box 1, f. 7].

Духовные искания Дитерихса были восприняты даже людьми из его близкого окружения как душевный надлом, уход в мистицизм, мешавший генералу трезво оценивать сложившуюся обстановку. Все это привело к усилению уже имевшегося разлада в руководстве бывшей Земской рати и изоляции бывшего главнокомандующего.

В мае 1923 г. по приказу китайских властей из гиринских лагерей были удалены Дитерихс, Вержбицкий (являлся заместителем Дитерихса), Молчанов, Ястребцов и другие высшие офицеры. Их переселили непосредственно в Гирин. В конце года китайцы прекратили продовольственную помощь гиринским беженцам. Это вызвало несколько акций протеста. Дитерихс, желая привлечь общественное мнение к нуждам беженцев, объявил голодовку [Аблажей, 2003, с. 79].

В этих условиях все больше бывших военнослужащих, особенно среди рядового состава, принимали решение о возвращении на родину. Как сообщал в своем письме к Сазонову генерал Попов в июне 1923 г., «солдатский материал постоянно течет в Совдепию. Всю эту громадную утечку можно было бы провести с громадной пользою для дела [имеет в виду организацию партизанского движения в Забайкалье и Приморье — С. С.]. Сейчас все это распыляется. Течет высокой ценности идейный материал — солдатский, который иногда по идейности выше офицерского…» [HIA. Moravskii Papers, box 9, f. 48]. Те, кто не хотел возвращаться в Россию, уезжали в Европу, Америку или Австралию[135]. Целый ряд высокопоставленных офицеров Земской рати в 1923 г. оставили Китай, выехав за границу. Тот же Попов рассказывает, что «весьма дурное впечатление на солдат и офицеров произвела процедура проводов Молчанова… При прощании в Гирине Молчанов загнул отвратительную речь с призывом ехать в Совдепию. Впечатление на солдат это произвело потрясающее. В Чанчуне же пошли проводы за проводами с попойками. Ваха — в Австралию, Ефимова — в Шанхай…» [Ibid]. В дальнейшем генералы Молчанов, Сахаров, полковники Ефимов, Смольянинов и др. обосновались на территории Соединенных Штатов. В конце 1923 г. гиринские лагеря прекратили свое существование. Генерал Дитерихс с группой офицеров покинул Маньчжурию, выехав в Шанхай.

В отличие от других групп военных беженцев из Приморья особая ситуация сложилась для Гензанской группы. При отплытии из Посьета руководство группой не имело четкого плана дальнейших действий после прибытия в Гензан. Генерал Глебов считал, что после высадки части людей в Гензане необходимо дальше направиться в Инкоу и передать корабли Сибирской флотилии Чжан Цзолиню, а военных перебросить в Мукден. Против передачи кораблей Чжан Цзолиню активно выступал адмирал Старк. Генерал Лебедев под влиянием областников предлагал, высадив гражданских беженцев в Гензане, выдвинуться на Охотск для поддержки военной экспедиции генерала А. И. Пепеляева в Якутию, что было, по мнению Старка, совершенно невозможно технически.

По прибытию в Гензан русские встретили весьма холодный прием. Японские власти не желали принимать их на своей территории, но после переговоров все же согласились на устройство лагеря для беженцев, расположив большую часть их в бараках в прибрежной зоне, попасть из которой в город без особого разрешения властей было практически невозможно. В лагере были размещены Смешанный госпиталь с раненными и персоналом (250 человек), одиночные неорганизованные беженцы (300 человек), Организация инвалидов (120 человек), чины флотилии Старка (700 человек), Омский и Хабаровский кадетские корпуса (700 человек), группа генерала Лебедева (около 1 тыс. человек), беженцы из Забайкальской области (1,5 тыс. человек), Дальневосточная казачья группа генерала Глебова (2,5 тыс. человек), морские стрелки (300 человек), чины морских учреждений (200 человек), Русско-сербский отряд (100 человек), десантная рота (100 человек), милиция с побережья Татарского пролива (100 человек) [Аблажей, 2003, с. 82].

Для оказания помощи русским беженцам по инициативе еще действовавшего в Сеуле российского Генконсульства был образован Международный комитет, развернувший сбор средств среди иностранных благотворительных организаций. Большую помощь беженцам оказал Комитет Красного Креста под председательством уполномоченного Особым совещанием Красного Креста А. Е. Уссаковского. В распоряжении Комитета имелись средства, отпущенные через Особое совещание управляющим Российским посольством в Токио Д. И. Абрикосовым (20 тыс. иен) и адмиралом Старком (5,2 тыс. иен). Кроме того, 10 тыс. иен были направлены Административному комитету генерала Лебедева генералом М. П. Подтягиным из Токио [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 227, л. 47 об].

Между тем, советское правительство пыталось добиться у японцев возвращения кораблей Сибирской флотилии в Россию. В этой ситуации Старк решил увести флотилию из Гензана. Единственными из иностранцев, на которых еще можно было рассчитывать, являлись, по мнению Старка, американцы, поэтому адмирал предполагал вывести корабли через Шанхай на Филиппины.

Резко против инициативы Старка выступили генералы Лебедев (являлся командующим сухопутными войсками) и Глебов. Имея заверения со стороны атамана Семенова и областников, генералы требовали сохранить воинские части в боеготовности как можно ближе к России. Разгоревшийся конфликт был несколько охлажден передачей в распоряжение частей Лебедева и Глебова пяти судов. Обслуживание кораблей обеспечивалось группой морских офицеров под командованием согласившегося остаться в Гензане контр-адмирала В. В. Безуара [Аблажей, 2003, с. 84].

В середине ноября 1922 г. адмирал Старк получил известия от Дитерихса, который рассчитывал, что Сибирская флотилия прибудет в Инкоу. Дитерихс настаивал на совместном визите к Чжан Цзолиню, для чего в Мукден был предварительно отправлен Генерального штаба генерал-майор П. П. Петров[136]. В Мукдене была сформирована штаб-квартира Гиринской и Гензанской воинских групп. Старк, в свою очередь, направил в Мукден в качестве представителя от Гензанской группы полковника А. И. Ярона. Сам же продолжил готовить эскадру к отплытию.

Переговоры между представителями маршала Чжан Цзолиня и делегатами от беженских групп начались тогда же в ноябре 1922 г., но не принесли определенного результата. В апреле 1923 г. в Мукдене состоялась новая встреча, на которой присутствовали от Гензанской группы генералы Лебедев и Иванов-Ринов, от Шанхайской группы — полковник Иванов, от Гиринской — генерал Петров. На встрече была предпринята попытка подписать соглашение с маршалом и тем самым решить судьбу всех беженских лагерей на территории Маньчжурии. В прессе данное совещание получило характеристику сговора для осуществления нового похода в Приморье [Там же, с. 88].

20 ноября 1922 г. адмирал Старк издал приказ о выходе флотилии из Гензана. Временный командующий сухопутными частями генерал Глебов (Лебедев в это время находился в Токио на совещании с членами Сибирского правительства) попытался воспрепятствовать этому, но Старк проигнорировал его требование задержать выход до прибытия генерала Лебедева и 21 ноября флотилия из 16 кораблей покинула Гензан, направившись в Шанхай. Во время перехода в результате шторма один из кораблей, охранный крейсер «Лейтенант Дыдымов», погиб вместе с командой; несколько кораблей было повреждено.

В Шанхае после долгих переговоров с руководством иностранными концессиями удалось высадить учащихся и преподавателей кадетских корпусов, а также гражданских беженцев (около 800 человек). Часть военнослужащих сошла на берег самовольно (например, команда канонерской лодки «Магнит» во главе с лейтенантом Д. А. фон Дрейером). В январе 1923 г. двенадцать кораблей под командованием адмирала Старка, имея на бортах около 900 человек, ушли на Филиппины [Там же, с. 84, 85].

После ухода флотилии Старка численность беженцев в Гензанском лагере составила чуть более пяти тысяч человек, из которых около 1,5 тыс. были женщины и дети [ГАРФ, ф. Р-4325, оп. 1, д. 4, л. 124]. Беженцы находились на обеспечении японских властей. Несмотря на то, что японцы контролировали лагерь, автономное внутреннее управление сохранилось. Генерал Глебов стал помощником особоуполномоченного по общему управлению беженцами Гензанской группы. Иванов-Ринов одно время был управляющим делами, но вскоре уехал к атаману Семенову в Циндао. Помощником Глебова стал заместитель войскового атамана Оренбургского казачьего войска генерал Н. С. Анисимов. Полковник Сибирского казачьего войска А. Г. Грызов был назначен начальником канцелярии управления гражданской части Гензанской трудовой группы русских добровольцев. Штабы отдельных воинских частей располагались в кают-компаниях на транспортах [Аблажей, 2003, с. 85, 86]. В состав русской беженской группы в Корее входили следующие воинские подразделения: Атаманская конная дружина из двух сотен, 2-й Забайкальский казачий полк, Урало-Егерский отряд, Отдельная Забайкальская пластунская дружина, Отдельный Амурский казачий дивизион, Иркутская казачья дружина, Офицерская дружина Дальневосточной казачьей группы, 1-я Пластунская дружина, школа подхорунжих им. атамана Дутова Оренбургского казачьего войска [ГАРФ, ф. Р-4698, оп. 1, д. 3, л. 2–110].

Зимой 1922/1923 гг. в Гензане разгорелась эпидемия, в связи с чем часть беженцев (около 1,5 тыс. человек) была переселена в порт Лазарев. Это были преимущественно чины Урало-Егерской группы.

С весны 1923 г. японские власти стали привлекать русских беженцев к работам по прокладке каналов, постройке железнодорожных насыпей (район Тансен) и шоссейной дороги. Стоимость работ только по строительству железной дороги в районе Тансен составила 24,5 тыс. иен. В счет оплаты работ включались поставка продовольствия и медицинская помощь. Генерал Глебов в качестве задатка получил 1 тыс. иен [Там же, д. 2, л. 2, 3]. В дальнейшем Глебов был обвинен в присвоении и растрате огромных средств, якобы полученных от Дитерихса, Семенова и японцев[137].

Несмотря на наличие оплачиваемой работы, финансовое положение Гензанской группы было весьма трудным. В то же время осуществить безоговорочное интернирование, после чего можно было получить международную помощь, военное руководство группы отказывалось. Атаман Семенов неоднократно заверял гензанцев о скором использовании их в качестве военной силы. В апреле 1923 г. Глебов встречался с Семеновым в Нагасаки, где атаман приказал готовить бойцов к выступлению в июле. Никакого выступления, конечно, так и не состоялось[138].

Постепенно численность Гензанской группы существенно сократилась. Гражданским беженцам было разрешено перебраться в Маньчжурию, часть военных были переправлены туда же, другие покинули лагерь самовольно. К лету 1923 г. в Гензане оставалось всего 850 человек и еще около 700 человек в порте Лазарев. В руководстве группой царили разногласия, а японцы выражали стремление ликвидировать Гензанский лагерь. В июне 1923 г. Урало-Егерская группа, дислоцировавшаяся в порте Лазарев, без разрешения генерала Глебова вышла в море на судне «Эльдорадо», взяв курс на Шанхай. В начале августа на оставшихся трех кораблях порт Гензан покинули остатки Дальневосточной казачьей группы генерала Глебова, также направляясь в Шанхай.

В Шанхае до начала 1920-х гг. находилось едва более тысячи русских беженцев. Военных среди них тоже было немного. Настоящий наплыв военных беженцев пришелся на конец 1922–1923 год. Первыми в Шанхай в ноябре 1922 г. прибыли 15 кораблей адмирала Старка, на которых разместились 1800 взрослых беженцев и 390 кадет. После долгих переговоров с руководством иностранных концессий в Шанхае остались все учащиеся Хабаровского и Сибирского кадетских корпусов и их преподаватели, а также еще несколько сотен человек. На Манилу со Старком в январе 1923 г. ушли, по разным сведениям, от 650 до 900 беженцев [Аблажей, 2003, с. 90, 91: Ван, 2008, с. 36][139]. В дальнейшем, большая их часть оказалась в Америке. Некоторые морские офицеры в 1924–1925 гг. выехали из Манилы в Шанхай. Среди возвращенцев наиболее крупную группу составила группа капитана 1-го ранга Н. Ю. Фомина (около 20 человек), в которую входили капитан 1-го ранга Б. М. Пышнов, капитан 2-го ранга А. П. Ваксмут, ст. лейтенанты В. А. Буцкой и С. Я. Ильвов, лейтенант С. В. Куров, капитан А. А. Билюкович и др. [Буяков, 2015, с. 555].

Кадеты Хабаровского и Сибирского корпусов первое время нахождения в Шанхае были размещены на вилле некоего иностранца на Джефильд-род. Общая численность воспитанников и сотрудников корпусов вместе с прибывшими из Мукдена в 1923 г. составляла 590 человек. Их содержание обеспечивалось средствами от благотворительных сборов, пособиями, направляемыми генералом Подтягиным из Японии, и благотворительными обществами Тяньцзина и Ханькоу. Некоторые деньги давал корпусный оркестр, игравший на скачках и по приглашению в других местах. Тем не менее средств не хватало и корпуса имели перед городской администрацией большую задолженность [Хабаровский кадетский корпус, 1978, с. 104, 106]. С самого начала пребывания в Шанхае в кадетских корпусах продолжались занятия. Хабаровский корпус осуществил в Шанхае два выпуска кадет старших классов: в 1923 г. — 41 человек и в 1924 г. — 68 человек [Там же, с. 223, 224]. С сентября 1924 г. кадеты перебрались в новое помещение на Авеню Жоффр, при котором были устроены походная церковь и мастерские (столярная, слесарная, сапожная и переплетная), принимавшие частные заказы [Там же, с. 115].

В начале 1924 г. было достигнуто соглашение о перемещении кадетских корпусов в Сербию. Первая партия в 35 кадет во главе с директором Сибирского корпуса генералом Е. В. Руссетом выехала в Европу в феврале 1924 г. Основная масса кадет и юнкеров численностью в 335 человек была отправлена из Шанхая на пароходе «Портос» в начале ноября 1924 г. Из преподавательского штата Хабаровского корпуса по различным причинам не смогли выехать в Европу 21 человек [Там же, с. 118, 121, 125].

В июне 1923 г. в Шанхай прибыло судно «Эльдорадо» с группой генерала Лебедева. Отказавшись от интернирования и репатриации в СССР, «лебедевцы» были вынуждены покинуть порт, некоторое время находились в нейтральных водах, живя за счет денег, вырученных от продажи оружия одному из китайских генералов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 48 750, л. 68], и вновь возвратились в Шанхай в конце сентября. Теперь они были сговорчивее и согласились на интернирование. Всего в Урало-Егерском отряде находилось около 700 человек [Аблажей, 2003, с. 90].

В это же время в город из корейского Гензана прибыла группа генерала Глебова, насчитывавшая 842 человека. В состав глебовской группы входили остатки Забайкальской казачьей бригады генерала Г. Г. Эпова, Оренбургской казачьей бригады генерала Н. С. Анисимова и части Гродековской группы войск (в большинстве уссурийские казаки) генерала Н. И. Савельева [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 709]. Узнав о прибытии генерала Глебова в Шанхай, часть казаков, входивших в свое время в Гензанскую группу и сейчас проживавших в Чанчуне, выехали в Шанхай [Там же, с. 657].

«Глебовцам» было предложено в 48 часов покинуть город или интернироваться и сдать оружие. Глебов отказался выполнить требование администрации Международного сеттльмента и развернул лагерь на берегу Вампу на полпути к порту. Около года продолжались переговоры, пока власти Французской концессии не разрешили за счет средств группы снять квартиру на территории концессии и устроить здесь лазарет. Теперь русские военные получили возможность небольшими группами сходить на берег.

Генерал Глебов, не распыляя свою группу и сохраняя оружие, которого на кораблях было немало (более 800 винтовок, 12 пулеметов, орудия, большое количество патронов и снарядов) [Там же, с. 709], первоначально надеялся на возобновление вооруженной борьбы против большевиков, которую возглавит атаман Семенов. Однако Семенов, не имевший денег и боровшийся в это время в японском суде с генералом Подтягиным за получение «колчаковского золота»[140], заявил в апреле 1924 г. Глебову о необходимости передачи трех кораблей, находившихся в распоряжении Дальневосточной казачьей группы, в аренду иностранцам, и о том, что не рассматривает группу, как военную силу [Аблажей, 2003, с. 91]. Семенов снял с руководства группой Глебова и назначил на его место генерала Анисимова, что было сделано с подачи советских представителей в Китае, которые налаживали контакты с Анисимовым. Сам Семенов в это время искал возможности для сотрудничества с Советами.

Вмешательство Семенова привело к конфликту между ним и Глебовым. В пику Семенову Глебов предпринял попытку консолидации казачества на территории Китая, для чего был организован Совет войсковых атаманов Казачьих войск во главе с самим Глебовым. Проект провалился [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 711, 712]. В марте 1925 г. вышедший из подчинения Глебову генерал Анисимов со своими сторонниками (240 человек), имея поддержку со стороны советского консульства, увели судно «Монгутай» в Советский Союз [Подробнее см.: Наземцева, 2016].

Положение офицеров и бойцов группы Глебов, проживавших на старых судах, было очень тяжелым. Как следует из сообщений ИНО ОГПУ, Глебов «очень экономно ведет хозяйство группы — питание плохое, одежда ветхая, вдобавок пьют воду из мест стоянки, пропуская ее через квасцы. В результате у многих во рту появились язвы… Большинство солдат и казаков Глебовской группы измучены, тяготятся своим положением, стремятся к возвращению на родину. Оставить же Глебова не решаются с одной стороны под угрозой тяжелой дисциплины, с другой — из боязни остаться в Шанхае без крова и куска хлеба…» [Русская эмиграция, т. 7, с. 658]. Для обеспечения своих людей Глебов постепенно продал оружие, находившееся на кораблях, и оба остававшихся в его распоряжении судна. Большая часть «глебовцев» разными способами сумела обосноваться в городе. Окончательно свое существование группа прекратила в 1927 г.

Как отмечалось ранее, тяжелое положение эвакуированных в Китай бывших военнослужащих белых войск и нежелание многих приспосабливаться к чуждой им среде способствовали процессу репатриации. Уже в первой половине 1923 г. китайскими властями Маньчжурии было репатриировано в Советскую Россию на добровольных началах 1185 человек, в сентябре 1923 г. число репатриантов из Маньчжурии составило 1325 человек. За 1924 г. количество бывших белых возвратившихся в Россию из Маньчжурии превысило 4 тыс. человек [Аблажей, 2007а, с. 58, 59].

В 1924 г. НКИД в очередной раз поставил перед ОГПУ вопрос о плановой массовой репатриации из Китая, что требовало упрощенной подачи виз на амнистию и распространение таковой на новые группы белых. В частности, это касалось военнослужащих Белой армии, эвакуировавшихся в Синьцзян. В июне 1924 г. ВЦИКом были амнистированы «рядовые участники белогвардейских организаций, ушедшие в Китай и Монголию». Создание с 1925 г. советских консульств на китайской территории заметно упростило процесс репатриации. Поток репатриантов с 1924 г. заметно увеличился и практически иссяк к 1927 г. За период 1921–1927 гг. только легально из Синьцзяна возвратились на родину 17,5 тыс. человек [Там же, с. 60], примерно столько же прибыли нелегально. Так, согласно сведениям А. П. Воробчука, к 1928 г. в Синьцзяне осталось не более трех тысяч русских эмигрантов [BAR. Vorobchuk Papers, box 2].

Что представляла собой обосновавшаяся на территории Китая русская военная эмиграция в количественном и качественном отношении?

В связи с отсутствием со стороны китайских властей строго учета военнослужащих, прибывших на территорию Китая в 1920–1922 гг., а также полных сведений о движении контингента военных беженцев (репатриация, реэмиграция, смертность), определить точно численный состав бывших русских военных, находившихся к середине 1920-х гг. в разных частях страны, достаточно сложно. Тем не менее, подсчеты, сделанные на основании имеющихся у нас данных, показывают, что информация, приведенная в отчете генерала А. С. Лукомского, эмиссара великого князя Николая Николаевича, побывавшего на Дальнем Востоке в 1924–1925 гг., в целом была близка к истине. Лукомский определил число русских военных эмигрантов в Китае в 1925 г. в 25 тыс. человек [HIA. Lukomskii Papers, box 1, Report][141]. Эта цифра может быть несколько увеличена и доведена до 30–35 тыс. (не менее половины из них составляли бойцы, боровшиеся с большевиками вплоть до конца 1922 г.), 7–8 тыс. из этого состава представляли офицеры, наиболее устойчивый к репатриации и «идейный» элемент военной эмиграции. Рядовой состав военной эмиграции в Китае больше чем наполовину был представлен казаками, первыми по численности среди которых являлись забайкальцы и оренбуржцы. Другая крупная группа рядового состава военных эмигрантов была представлена бывшими военнослужащими Ижевских и Воткинских частей, многие из которых являлись рабочими Ижевского и Воткинского заводов и жителями окрестных районов[142].

Большая часть военных эмигрантов разместилась в Северной Маньчжурии, бывшей полосе отчуждения КВЖД. Среди населенных пунктов Северной Маньчжурии с большим русским населением особенно выделялся Харбин — главный центр полосы отчуждения. Харбин был построен русскими по образцу российского провинциального города и долгое время сохранял колорит русской жизни. Это был крупнейший эмигрантский центр в Китае. Кроме Харбина, большое количество русских, в том числе и военных эмигрантов, проживало в городах и поселках на западной и восточной линиях КВЖД. К таким населенным пунктам относились прежде всего станции Маньчжурия, Пограничная, Ханьдаохэцзы, город Хайлар, а также приграничный с Забайкальем район Трехречья (притоки Аргуни — реки Ган, Дербул и Хаул), где особенно массово были представлены казаки-забайкальцы.

В Южной Маньчжурии русские эмигранты расселялись преимущественно в крупных городах — Мукдене, Гирине, Чанчуне, а также небольшое количество эмигрантов проживало в Дайрене, находившемся на территории арендованной японцами Квантунской области. В тех городах, где имелись иностранные концессии, русские размещались преимущественно в их границах. Например, в Мукдене основная часть эмигрантов была зарегистрирована на территории японской и международной концессий. Согласно сведениям советского консульства, в Мукдене и его окрестностях в начале 1928 г. проживало около 2 тыс. эмигрантов, больше половины из которых были офицерами и солдатами Белой армии [АВПРФ, ф. 0100, оп. 12, п. 152, д. 48, л. 39]. В Чанчуне и Гирине в середине 1924 г. находилось около полутора тысяч бывших военных, многие из которых входили в свое время в состав Ижевско-Воткинских частей [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 75]. После смерти генерала Ястребцова объединение стало распадаться, многие покинули эти города. Летом 1928 г. численность русских эмигрантов, проживавших в Чанчуне, составляла всего 434 человека, в конце 1929 г. — 486 человек. Большая часть мужского населения (241 человек в 1929 г.) в прошлом служила в Белой армии [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 253, л. 1, 10].

По сведениям советских агентов, в Шанхае в 1924 г. находилось 4–4,5 тыс. бывших военных [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 657]. Более тысячи русских военных проживало в городах Северного и Центрального Китая — Тяньцзине, Пекине, Калгане, Циндао, Ханькоу и др. В большинстве крупных городов этих регионов существовали иностранные концессии, имевшие собственное муниципальное управление. Русские концессии имелись в таких городах, как Тяньцзин и Ханькоу, и существовали до 1920 г. Однако и после отмены экстерриториальности и особых прав для бывших русских подданных в Китае русские концессии Тяньцзина и Ханькоу вплоть до весны 1925 г. сохраняли самоуправление. Особенно важную роль в качестве руководителя небольшой эмигрантской колонии (300–400 человек) сыграл русский консул в Ханькоу А. Т. Бельченко, имевший самые хорошие отношения с китайцами [Кононов, 2016, с. 82–92]. Русские в Ханькоу, наравне с другими иностранцами, участвовали в концессионной охране. В 1922 г. был создан Отряд Русских добровольцев (волонтеров) в составе 23 человек, в 1923 г. численность волонтеров увеличилась до 43 человек. Командовал отрядом генерал Бурлин[143]. Русские также входили в состав концессионной стражи, имевшей полицейские функции, вольно-пожарной дружины, содержали свою среднюю школу [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 137, л. 149].

Ситуация в Синьцзяне была, пожалуй, наиболее сложной. Небольшое количество крупных городов, удаленность от международной транспортной инфраструктуры, отсутствие иностранных концессий и значительной русской диаспоры, бедность и глубокая традиционность местного населения делали этот регион малопривлекательным для расселения русских военных беженцев, особенно офицеров. После разгрома отряда Бакича и эвакуации его остатков в Северный Китай наиболее крупная группа бывших русских военных, преимущественно «дутовцев», осталась на территории Илийского (Кульджийского) округа. По данным советской разведки в марте 1922 г. в Илийском округе насчитывалось 1080 беженцев (Кульджа — 200, Суйдин — 350, Мазар — 300, Чимпанцзе — 100, долина реки Боротала — 130 человек) [Ганин, 2006а, с. 387]. Общая численность русских военных в Синьцзяне, вероятно, не превышала тысячи человек.

Анализируя качественный состав военной эмиграции, необходимо отметить, что в отличие от европейского контингента военной эмиграции, количество кадровых военных (главным образом, офицеров) на Востоке было сравнительно небольшим. Е. В. Волков, исследуя офицерский корпус армии адмирала Колчака, указывал, что кадровых военных в колчаковской армии было не более 6 % от общего числа, более трети офицеров получили офицерские чины в годы Первой мировой войны [Волков Е., 2005, с. 51], следовательно остальные 60 % были произведены в офицеры из юнкеров и нижних чинов, или получили военное образование в военных училищах и военно-инструкторских школах Восточного фронта в период Гражданской войны. В общей сложности таких военных заведений насчитывалось тринадцать: Оренбургское казачье военное училище, Хабаровское, Читинское, Иркутское военные училища, военное училище на о-ве Русском (школа Нокса, позднее — Корниловское училище), Омские артиллерийское и техническое военные училища, Морское военное училище во Владивостоке, Челябинская кавалерийская школа, Екатеринбургская, Тюменская и Томская военно-инструкторские школы, юнкерская сотня Уральского казачьего войска [Еленевский].

Опираясь на данные архивно-следственные дел русских эмигрантов, депортированных из Маньчжурии в 1945 г., мы можем предположить, что количество офицеров, получивших офицерские чины в годы Первой мировой войны, составляло более половины всего офицерского состава в Китае, тогда как офицеры производства Гражданской войны — около 40 %. Также нужно отметить, что большая часть русских генералов, оказавшихся в Китае, были произведены в свои чины в годы Гражданской войны, нередко не имея даже штаб-офицерского чина в старой армии. Особенно много «новоиспеченных» генералов дали войска атамана Семенова[144].

Двумя основными центрами, где сосредоточилось большое количество кадровых военных и офицеров, окончивших академию Генштаба, являлись Харбин и Шанхай[145]. В остальных местах массового расселения военных кадровых офицеров было немного. Характерным примером здесь может служить Тяньцзин, самый крупный центр русской эмиграции в Северном Китае, где к концу 1920-х гг. проживало 3–4 тыс. эмигрантов. В 1928 г. в своих письмах в Париж к генерал-лейтенанту Н. Н. Головину двое видных русских офицеров Тяньцзина, гвардии полковники П. А. Веденяпин и А. П. Бендерский отмечали, что из нескольких сотен офицеров, проживавших в городе, кадровых набиралось 20–25 человек. К тому же большинство из них, включая и генерал-лейтенанта Г. А. Вержбицкого, бывшего командующего Дальневосточной армией, не имели высшего образования. Настоящим генералом, т. е. получившим это звание еще в Императорской армии (1914 г.), Веденяпин называл только М. В. Колобова, который уже давно отошел от строя. Высшее образование, по словам Бендерского, имели Веденяпин [окончил Военную академию по 1-му разряду с дополнительным курсом в 1911 г. — С. С.] и полковник М. А. Михайлов [в 1917 г. окончил ускоренный курс Военной академии 1-й очереди — С. С.], «полуобразование (Сибирская Академия) — пьяный [К. Л.] Соболев [в 1919 г. окончил ускоренный курс Военной академии 4-й очереди — С. С.]. Итого 2 ½ [человека]» [HIA. Golovin Papers, box 12, f. Association of military science in emigration II]. Остальные высшие офицерские чины являлись преимущественно «атаманской» (главным образом семеновской) формации, из писарей, фельдшеров и т. д., которые «не имеют даже самых элементарных познаний по военному делу и по своим моральным качествам элемент для строя опасный — разлагающий» [Ibid].

Осознанность выбора военной профессии (кадровые военные) оказывала большое влияние на формирование и поддержание особой идентичности на индивидуальном уровне. Как правило, именно кадровые офицеры формировали костяк многих организаций военных эмигрантов. Корпоративная идентичность в среде «офицеров военных лет» была выражена значительно слабее и быстрее разрушалась. Особый слой среди офицеров-эмигрантов, имевший свою идентификационную специфику, составляли офицеры-казаки, впрочем, слой также не единый, поскольку большую роль в данном случае играла войсковая принадлежность казака. Наиболее массово в Китае были представлены казаки Забайкальского и Оренбургского казачьих войск, помимо этого здесь находились казаки Сибирского, Иркутского, Енисейского, Уральского, Семиреченского, Амурского, Уссурийского, а также отдельные представители Донского, Кубанского и Терского казачьих войск. Другой особый, в значительной мере консолидированный слой среди эмигрантского офицерства составляли офицеры военно-морского флота. Эта группа численно была сравнительно небольшой и размещалась главным образом в Шанхае и Харбине[146].

Важным фактором, обуславливавшим внутреннюю неоднородность военной эмиграции, являлась т. н. «партийная» (групповая) принадлежность, сформировавшаяся в среде военнослужащих (не только офицеров) в годы Гражданской войны. Наиболее крупными «партиями», отношения между которыми были откровенно враждебными, являлись «каппелевцы» и «семеновцы»[147]. Существовали и другие «атаманские партии» — «анненковцы» (наиболее консолидированные), «дутовцы», «глебовцы», «калмыковцы». В некоторых случаях «партийная» принадлежность оказывала влияние на формирование организаций военных эмигрантов.

Собственно политическая принадлежность в среде военных эмигрантов, в массе своей далеких от политики, была выражена очень слабо. Основную часть бывших военных можно было бы причислить к стихийным монархистам. В то же время в офицерской среде встречались сторонники конституционных демократов, левых (в частности, эсеров), сибирских областников.

По этнической принадлежности подавляющее большинство военнослужащих (особенно офицеров) являлись русскими. Кроме того, среди военных были украинцы, татары и башкиры (тюрко-татары), грузины, буряты[148]. Известно, что в конце 1920 года в составе белых войск, отступивших в Маньчжурию из Забайкалья, находилось до двух тысяч башкир. В феврале 1921 г. десять офицеров из башкир и татар, в том числе полковник (позднее генерал-майор) Султан-Гирей Бикмеев и капитан Галимьян Таган, выехали в Токио [Юнусова, 2001, с. 89, 90]. Еще одним представителем татар являлся поручик И. А. Мамлеев, проживавший с 1927 г. в Шанхае. Мамлеев, являясь сотрудником газеты «Слово», возглавлял национально-духовную общину тюрко-татар Шанхая (1928–1933) [Шаронова, 2015, с. 164].

Часть бурятов, служивших в войсках атамана Семенова, ушли на территорию Барги (западная часть провинции Хэйлунцзян), где расселились в основном в Шэнэхэнском хошуне Хулун-Буирского округа. Наиболее важную роль в местной бурятской среде играли отдельные семеновские офицеры. Особенно Уржин Гармаев, служивший в годы Гражданской войны в 1-м Бурятско-Монгольском полку и штабе Отдельной кавалерийской дивизии им. генерала Крымова. Будучи человеком, имевшим хорошее образование (окончил Читинское городское училище и сдал экстерном экзамен на звание народного учителя) и большой авторитет среди земляков, Гармаев в 1927 г. стал выборным правителем (угурдой) Шэнэхэнского хошуна [Базаров, 2001].

Большая разнородность военной эмиграции, отсутствие единого консолидирующего центра, а также «груз прошлого» — стремление отыскать виновного в неудачах Белого движения, создавали условия для внутренней борьбы в среде бывших военных. Противоречия существовали не только между т. н. «партийными» группировками, но и между старшим и младшим офицерством[149], казаками и не-казаками, представителями различных казачьих войск. Забегая вперед, нужно отметить, что все попытки преодолеть внутреннюю разобщенность и объединить военную эмиграцию окажутся не вполне удачными.

Глава 4. Продолжение борьбы или переход к мирной жизни: военные эмигранты в первой половине 1920-х гг

Одной из важнейших проблем, с которой сталкивается эмигрант, оказавшийся в новой для него социально-культурной среде, является проблема социальной адаптации. Значительная часть русских военных, эвакуированных на территорию Китая, не хотели оставаться в этой стране (особенно в долгосрочной перспективе), поэтому предпочли репатриацию и реэмиграцию в другие страны. При этом необходимо учитывать, что далеко не все, кто желал возвратиться на родину или выехать за пределы Китая, могли себе это позволить. Репатриация была закрыта для офицеров, отъезд за границу связан с большими финансовыми затратами и т. п.

Огромную роль в процессе адаптации играли существовавшие ресурсы, как индивидуальные, так и групповые (не только наличие денежных средств и имущества, но и связей, кооперации внутри эмигрантского сообщества, устойчивого социально-правового статуса, помощи со стороны принимающего государства и общественных структур), а также личностные и групповые установки. Одной из доминантных групповых установок в среде бывших военнослужащих Белой армии являлось неприятие советской власти и стремление продолжить борьбу с нею, что шло вразрез с основной доминантой процесса социальной адаптации, ориентированной, как показывают наши изыскания, на включение индивида в экономические сферы региона проживания, дополнявшееся достижением устойчивого правового статуса и отказом от участия в «политике» [Подробнее см.: Смирнов С., 2007]. Поэтому политическая активность эмигранта выступала скорее дезадаптационной стратегией. Что касается личных установок, то их существовало множество.

Чтобы разобраться с тем, что определяло выбор человека в пользу адаптации или отказа от нее, а также тип социального поведения, мы с известной долей условности выделили несколько основных типов военных эмигрантов, взяв в качестве основных характеристик социально-психологическое состояние и отношение к советской власти. Выделенных типов оказалось пять: «люди войны»; активные антибольшевики; пассивные антибольшевики; «перерожденцы» и «шкурники».

К первому типу относились не только и даже не столько люди, ничего не знавшие кроме войны, ушедшие на фронты еще Первой мировой буквально со школьной скамьи, сколько жившие атмосферой и состоянием войны, получая от этого психологические и материальные дивиденды. Чаще всего «люди войны» были чужды дисциплине и даже понятию «чести и долга» в традиционном значении, характерном, например, для кадрового офицерства. Такие люди не лезли в политику, хотя зачастую с ненавистью относились к большевикам. В массе своей это были молодые военные (20–30 лет), не имевшие семей и часто гражданской профессии, не ориентированные на отказ от прежней деятельности и долговременное приспособление к новым условиям существования.

Второй тип представляли сторонники продолжения активной борьбы против советского режима, главным образом из среды офицерства, хотя среди активистов было немало и бывших нижних чинов. Борьба против советской власти выступала для них как осознаваемая необходимость и главное средство возрождения России. Для военных активистов служение Родине ассоциировалось с верностью присяге и собственной совести, присутствовало осознание особой роли офицерства в антибольшевистской борьбе (идея «чистой борьбы») в сравнение с политиками — демагогами и предателями [Подробнее см.: Robinson, 2002]. Эти люди также были мало ориентированы на долговременное приспособление к новой социальной среде.

Пассивные антибольшевики, в отличие от активистов, не признавая легитимности советского режима в России, в то же время отказались от дальнейшей борьбы против него. Как показывают разнообразные биографические материалы, таких и в среде западной и восточной военной эмиграции было большинство. Пассивные антибольшевики больше других стремились адаптироваться к новой среде в более или менее длительной перспективе, поэтому обычно сторонились деятельности «политических» организаций, объединявших бывших военных.

«Перерожденцы» приняли (здесь тоже существовали градации) советскую власть, восприняв Советский Союз преемником дореволюционной России на Дальневосточных рубежах. Для большинства из них главной целью являлось возвращение на родину, ради чего многие из них готовы были сотрудничать с советскими спецслужбами[150]. Наконец, «шкурники» являли собой тип людей, готовых служить кому угодно, лишь бы за это хорошо платили. Такие успешно приспосабливались в любых условиях и в любой среде.

Кроме того, нужно учитывать, что помимо «чистых» типов из предложенной нами типологии существовали и их разнообразные вариации.

Поражение Белого движения на Дальнем Востоке не означало полного отказа эмигрантов от продолжения антибольшевистской борьбы. Главной силой антибольшевистского движения в эмиграции стали те, кого мы причислили к активным антибольшевикам и «людям войны».

У некоторых антибольшевистских лидеров после падения Приморья еще сохранялась надежда на подъем широких слоев населения против советской власти, в связи с чем территория Китая рассматривалась как плацдарм для накопления сил. В то же время китайские власти, не заинтересованные в сохранении на своей территории ни русских воинских контингентов, ни подпольных партизанских групп, проводили аресты и высылку за пределы Маньчжурии наиболее активных «белогвардейцев». По одной из версий, высылка из пределов полосы отчуждения КВЖД генералов Лохвицкого и Смолина в конце 1922 г. помешала созданию в Харбине штаба, который был призван контролировать белопартизанскую активность в Приморье и Забайкалье. Советские агенты к инициаторам создания подобного штаба также относили полковников Озолина и Михайлова и генерал-майора С. Н. Барышникова [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 48]. В приграничных с СССР районах китайскими властями предпринимались попытки установить особый учет бывших русских военных. Например, в декабре 1923 г. было объявлено о регистрации всех русских офицеров, проживавших на ст. Маньчжурия [Заря, 1923, 12 дек.]. Любой «прокол» со стороны тех, кто вел подпольную антибольшевистскую деятельность, мог привести к высылке в Советский Союз[151].

Тем не менее, на протяжении всего 1923-го и части 1924 года в приграничье сохранялась достаточно высокая активность белых партизанских отрядов. В Трехречьи действовали партизанские отряды есаула Бессонова и сотника И. С. Шадрина [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 32 474, л. 10], отряд Захарова размещался в районе ст. Якеши [Там же, л. 21 об — 23]. Кроме того, существовали отряды полковника А. Д. Размахнина, хорунжего Номаконова, прапорщика Горулева, подъесаула Сотникова [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 725] и др. Одним из крупных центров белоповстанческой активности оставалась ст. Маньчжурия.

Связи с партизанским движением и стремление им руководить имели многие крупные деятели эмиграции. В частности, атаман Семенов, члены Временного Сибирского правительства (областники) в лице Сазонова и Моравского и тесно с ними связанный генерал Лебедев, генералы Сычев, Глебов, Бурлин, некоторые представители духовенства (епископы Иона[152] и Нестор). Кроме того, существовал ряд монархических организаций, также имевших связи с партизанами, хотя и не всегда располагавших большим авторитетом в их глазах. Так, например, в Харбине с декабря 1922 г. действовал Окружной Совет объединенных монархических организаций Дальнего Востока и Сибири под председательством генерал-майора (ветеринарный врач) Д. В. Мурзаева. Окружной Совет ориентировался на Высший Монархический Совет (ВМС) и включал в свою орбиту целый ряд монархических организаций, численный состав которых был крайне незначителен. Одним из активных деятелей монархического объединения являлся «семеновец», полковник И. А. Патиешвили[153]. Став в 1923 г. членом Артели труда и взаимопомощи офицеров, Патиешвили объединил вокруг себя ряд офицеров и в июне того же года организовал Дальневосточный комитет по борьбе с большевиками. В организации Комитета приняли участие полковники К. И. Арчегов, Г. В. Енборисов, Николаев, войсковой старшина Т. Т. Попов, капитан Пономарев и др. Осенью 1923 г., как следует из сообщений советской разведки, был сформирован «Свободный отряд бесстрашных бойцов», насчитывавший якобы около тысячи человек. В составе Окружного совета объединенных монархических организаций Патиешвили некоторое время возглавлял военную организацию, начальником штаба при нем являлся генерал Д. В. Загоскин[154] [Фомин, 2004, с. 129, 133].

Другим объединением монархистов, конкурировавшем с ВМС, выступала организация легитимистов, сторонников в. кн. Кирилла Владимировича, объявившего себя в 1922 г. Блюстителем Государева престола. В Харбине отделение организации легитимистов было создано во второй половине 1922 г. генералом Ф. А. Риттихом и возглавлялось полковником Н. Л. Жадвойном[155].

Одной из наиболее сложных проблем, стоявших перед руководителями партизанского движения, была проблема финансов. Многие отряды жили на «подножном корму», промышляя охотой и разбоем. В поисках финансирования партизанские вожаки нередко обращались к представителям тех или иных эмигрантских белых организаций. Известно, например, что полковник Размахнин в апреле 1924 г. посещал Харбин, где встречался с полковником Токмаковым, представителем Забайкальского казачьего войска в Восточном Казачьем союзе, и председателем Окружного Объединенного совета монархических организаций Мурзаевым [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 721, 722].

Значительными денежными суммами в это время не располагала ни одна из эмигрантских группировок, а надежды на помощь партизанскому движению со стороны частных лиц были очень слабы. Едва ли не единственным примером активной поддержки Белого движения частным лицом являлась деятельность крупного чаеторговца из Ханькоу С. В. Литвинова (умер в феврале 1925 г.) и в дальнейшем его вдовы, Е. Н. Литвиновой. Литвинова, имея близкое знакомство с епископами Нестором и Ионой, генералом Бурлиным и другими, оказывала через них финансовую помощь белоповстанческому движению[156].

Большие надежды политическая эмиграция возлагала на получение денег, отданных в 1920 г. на хранение японской стороне, или переведенных в Японию в счет военных поставок Омским правительством. Двумя наиболее реальными претендентами на обладание «колчаковским золотом», как считалось в эмигрантских кругах, являлись атаман Семенов и глава Сибирского правительства «дед» Сазонов (оба находились на содержании японской стороны). Поэтому все, кто жаждал продолжения борьбы с большевиками или надеялся перехватить немного денег для первоначального обустройства в Китае, стремились наладить с ними связи.

На западной линии официальным представителем Семенова и командующим Забайкальским фронтом до лета 1924 г. оставался генерал Мыльников. После его гибели новым представителем атамана на западной ветке КВЖД, где сосредоточилось большое количество забайкальских казаков, среди части которых авторитет Семенова продолжал оставаться достаточно высоким, был назначен генерал-лейтенант Н. В. Никонов [Купцов, 2011, с. 379].

Первоначально на Семенова ориентировались и эвакуированные в Корею казачьи части, руководимые генералом Глебовым. Однако их ожидания быть переброшенными всей группой к российской границе для продолжения боевых действий против большевиков не оправдались. Были предприняты, вероятно, не без участия японцев, лишь ограниченные наборы в партизанские отряды для перемещения в Маньчжурию. Весной 1923 г. в район ст. Пограничная из Гензана прибыли до 30 человек для организации партизанского движения. Среди них были полковник В. Л. Дуганов[157], есаул А. И. Овечкин (сподвижник атамана Калмыкова), офицеры Шипицин и Семенов. Тесные связи с Глебовым имел обосновавшийся в районе Пограничной подполковник В. А. Емлин[158], крупный руководитель партизанского движения еще в годы Гражданской войны. По сообщению ИНО ОГПУ, средства в сумме 7 тыс. иен на формирование и содержание этого отряда генерал Глебов получил от японцев [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 713]. Кроме того, в Приморье успешно действовал доходивший до тысячи человек партизанский отряд уссурийца войскового старшины Ширяева [Там же, с. 77]. Уже позднее, летом 1924 г., находясь в Шанхае, генерал Глебов направил две группы казаков в распоряжение генерала Сычева (40 человек) и генерала Мыльникова (60 человек) [Там же, с. 714]. Но поскольку организации Сычева и Мыльникова в это время были разгромлены, партизаны оказались не у дел.

При Сибирском правительстве существовал возглавляемый генералом Лебедевым военный совет, призванный координировать деятельность белоповстанцев. Первоначально, связь с Сазоновым и его штабом поддерживал целый ряд офицеров, проживавших в Харбине и на линии. Уже упоминавшийся нами генерал Попов сумел наладить на западной линии отношения с заместителем арестованного генерала Шильникова — Генерального штаба полковником М. А. Михайловым[159] и партизаном З. И. Гордеевым (в 1923 г. проживал в Харбине), стремясь втянуть их в орбиту деятельности областников [HIA. Moravskii Papers, box 9, f. 48][160]. Попытки завязать отношения с областниками предпринимали полковник Ф. Ф. Мейбом (находился в 1923 г. в Циндао), генералы А. И. Андогский (в 1923 г. в Мукдене) и И. Н. Никитин. Никитин, некоторое время живший на ст. Ханьдаохэцзы, был связан с партизанами в Приморье, особенно с командиром наиболее крупного отряда в Иманском районе войсковым старшиной Ширяевым. По словам Никитина, приводимым генералом Поповым, ситуация в Приморье была такова, что в любой момент можно было ожидать широкого антибольшевистского выступления. Недовольство советской властью позволяло вести партизанскую работу не только таким популярным командирам, как Ширяев, но и далеко непопулярному Овечкину и совсем неизвестному Емлину. Ширяев, который в отличие от многих подвизавшихся на почве партизанщины авантюристов считался руководителями антибольшевистского актива «человеком серьезным», сообщал, что может собрать до 7 тыс. человек и предлагал Никитину «управлять всем этим» [Ibid].

Областники, сделав ставку на якутскую военную экспедицию генерала А. Н. Пепеляева, не имели финансовых средств для поддержки партизанского движения в приграничных районах Маньчжурии и смелости признаться в этом. Они постоянно отодвигали присылку несуществующих денег и умышленно не отвечали на послания очередных повстанческих начальников. Летом 1923 г. в отношениях между Сибирским правительством и связанными с ним представителями военных кругов в Маньчжурии назрел кризис[161]. К тому же областники не располагали прочными связями с японцами, по-прежнему игравшими большую роль в поддержании антибольшевистской оппозиции, и отдававшими предпочтение атаману Семенову. В одном из своих писем к Сазонову генерал Попов сообщал о попытках японцев привязать Гордеева, обещая тому финансовую помощь, к атаману Семенову. Также чувствуется обеспокоенность Попова тем фактом, что японцы знают об отсутствии влияния областников на партизанское движение в Приморье [Ibid]. В конце концов, ни Сазонов, ни Семенов не дождались от японцев обещанных денег. Партизанское движение на российской территории, не имея финансирования и оружия из-за границы, пошло на спад.

Большую роль в ослаблении белоповстанческого движения играли также успешные действия советской разведки и частей специального назначения. Еще в конце 1922 г. советской стороной были созданы несколько отрядов по борьбе с белыми на китайской территории. Один из таких отрядов возглавлял Г. И. Мордвинов. Красные делали закладки оружия на китайской территории и устанавливали связи с хунхузами, планируя совместные удары по частям маршала Чжан Цзолиня. В феврале 1923 г. в связи с протестами китайских властей красные отряды пришлось из Китая вывести [Голдин, 2010, с. 280, 281].

Летом 1923 г. чекисты сумели разгромить «глебовских» партизан в районе ст. Пограничная. Часть их была арестована китайской полицией по надуманным обвинениям. Так, подполковник Емлин был обвинен в убийстве пограниченского учителя Гладких. При аресте подполковник пытался бежать, но был серьезно ранен в руку. Емлин находился в тюрьме до начала 1925 г. и был освобожден за недоказанностью преступления. В то же время есаул Овечкин, помощник Емлина, избежал ареста, проживая без излишней конспирации вблизи ст. Мациохэ [Русская эмиграция, т. 7, с. 742–744]. Войсковой старшина Ширяев, оперировавший в районе Имана, был захвачен сотрудниками ОГПУ после того, как о месте его пребывания стало известно через жену генерала Никитина, упомянувшей о неких письмах из этих мест своему новому знакомому, якобы недавно прибывшему из Европы, Гетовту, на самом деле советскому агенту [Голдин, 2010, с. 291].

В конце 1923 г. советскими органами было подавлено подготовленное Амурской военной организацией восстание в Благовещенске [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 742–744]. Еще одной громкой акцией советской разведки стала ликвидация в 1924 г. в районе границы с Приморьем т. н. Таежного штаба, якобы имевшего связи с легитимистами [Между Первой и Второй мировыми войнами][162]. Это заставило полковника Жадвойна спешно покинуть Харбин и перебраться в Мукден.

В начале 1924 г. в рамках реализации плана давления на китайское правительство с целью склонить его к подписанию межправительственного соглашения советским руководством было решено усилить активность по разложению белой эмиграции. Для это в Харбин была направлена т. н. ударная тройка под председательством В. А. Антонова-Овсеенко. Для реализации задачи по разложению белой эмиграции и репатриации бывших военных (предполагалось создание репатриационной комиссии) ударная тройка располагала крупной суммой в местной валюте. Особенно большое внимание отводилось разложению Амурской военной организации генерала Сычева [Буяков, 2013, с. 198–200].

Опасения в отношении этой организации были связаны с тем, что в январе — феврале 1924 г. в Благовещенском уезде произошло крупное крестьянское восстание, известное как Зазейское. Большевики боялись поддержки повстанцев со стороны АВО. Однако эти опасения оказались необоснованными, восстание стало неожиданностью для самой АВО. Руководство организации не имело надежных связей с лидерами восстания, происходившими в основном из зажиточных крестьян Благовещенского уезда, и оказать сколько-нибудь существенную помощь повстанцам не смогло. Сычеву это восстание стоило значительного снижения авторитета [HIA. Lukomskii Papers, box 1, Report]. Он отошел от руководства организацией, которая еще некоторое время, как показывают советские документы [Наземцева, 2016, с. 348–350], функционировала, но к концу 1924 г. окончательно исчезла. Разгромив АВО, чекисты создали в Сахаляне мощный разведывательный центр, развернувший в 1924 г. операцию «Маки», одну из крупнейших и наиболее успешных операций советских разведывательных органов против белоэмиграции на Дальнем Востоке [Хабаровские чекисты, 2011].

Чекисты, работавшие в Мукдене, сумели через свою агентуру в японских спецслужбах получить архив белой разведки всего Дальнего Востока, который был благополучно вывезен в Москву [Голдин, 2010, с. 283].

В мае 1924 г. Забайкальское ОГПУ получило сообщение из Маньчжурии об активизации деятельности белых. Генерал Мыльников по приказу атамана Семенова приступил к организации повстанческих баз на советской территории [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 92, 93]. Под его командованием действовали полковники Размахнин и В. И. Деревцов. Также к Мыльникову присоединился каппелевец, подполковник М. Г. Ктиторов. Для этого он уволился со службы во внутренней охране КВЖД в Харбине и выехал на ст. Маньчжурия. Главная база Мыльникова была создана в глухой тайге Сретенского уезда. Гордеев отказался присоединиться к Мыльникову, ориентируясь на тактику маневренных боевых действий. Его отряд вместе с присоединившимся к нему небольшим отрядом полковника В. Л. Дуганова вел самостоятельные действия на территории Сретенского и Нерчинского уездов.

Повстанцы Мыльникова были разгромлены уже в начале июня 1924 г. (операция «Аркийские столбы»). Полковник Деревцов погиб, а сам Мыльников был взят в плен. Избежали ареста и гибели только Размахнин и Ктиторов, находившиеся в это время на территории Маньчжурии. Захваченный в плен генерал Мыльников написал обращение к своим соратникам в Маньчжурии, называя борьбу против советской власти бесцельной и преступной. Возможно, это обращение было лишь очередной советской агиткой. В дальнейшем Мыльников был осужден советским судом и расстрелян.

Отряд Гордеева, продержался до начала июля, перемещаясь по уездам, проводя митинги и распространяя листовки, но, в конце концов, был разгромлен. Гордеев и еще трое партизан после нескольких недель скитания по тайге все-таки сумели возвратиться в Маньчжурию [Там же, с. 732, 733; Соловьев]. Полковник Дуганов и его люди, еще ранее отколовшиеся от Гордеева, двинулись на восток. В августе 1924 г. они перешли Амур в четырехстах километрах выше Сахаляна, были арестованы китайскими властями и помещены в Сахалянскую тюрьму, где содержались до начала 1926 г. [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 451, л. 22, 23].

Таким образом, в середине 1924 г. основные белоповстанческие центры на советской территории были разгромлены, большинство их руководителей либо погибли, либо были захвачены советскими органами, либо арестованы китайскими властями по возвращению на территорию Маньчжурии. Большая часть партизанских отрядов распалась или сильно сократилась в своей численности, промышляя теперь в основном контрабандой или грабежом приграничных территорий. Многие вчерашние партизаны были вынуждены сосредоточить свое внимание на поисках постоянной работы.

Возвращаясь к проблеме социальной адаптации представителей русской военной эмиграции в Китае, мы должны отметить, что важную роль в процессе первичной адаптации военных эмигрантов сыграли ситуация, характерная для территории размещения, наличие русских и европейских колоний и соответствующей инфраструктуры, самоорганизация военных беженцев, помощь со стороны государственных и общественных организаций.

Материальное положение большинства русских военных, оказавшихся на территории Китая, было очень непростым. Отсутствовали денежные средства, у многих не было гражданской профессии и необходимых в условиях Китая квалификации и знаний, в сфере неквалифицированного труда наблюдалась острая конкуренция с дешевой китайской рабочей силой. К тому же сильное давление на психологическое состояние беженца оказывала чужая культурная среда и неопределенность настоящего положения[163].

Конечно, среди офицеров был небольшой процент тех, кто сумел стать обладателем крупных сумм денег, чаще всего не вполне законным способом. Как отмечал в своем дневнике в марте 1920 г. полковник И. С. Ильин, «все больше съезжается авантюристов белого движения. Харбин кишит ими, золото Семеновское и Колчаковское течет рекой. Одни, продав свои романовские и сибирские, спешат уехать, другие, хорошо хапнувшие, уже уехали, третьи открывают какие-то предприятия, пускаются в какие-то дела… Кафэ, рестораны, кабарэ растут как грибы и все полны и все делают блестящие дела…» [ГАРФ, ф. Р-6599, оп. 1, д. 8, л. 16]. Однако эта волна быстро схлынула. Мало кто из имевших большие деньги сумел заложить прочные основы своего будущего безбедного существования за границей.

Бывшая полоса отчуждения КВЖД и прежде всего Харбин, где проживало большое количество бывших российских подданных, существовала русская экономическая и социально-культурная инфраструктура, потенциально являлась наиболее привлекательным регионом для расселения военных беженцев. Однако неудачи Белого движения и большевистская пропаганда, активно проникавшая в Северную Маньчжурию, настроили против беженцев, особенно военных, значительную часть русских старожилов полосы отчуждения. Профсоюзы, действовавшие на КВЖД, были откровенно враждебно настроены против старой администрации и белых, и способствовали падению генерала Хорвата.

Среди военных беженцев, эвакуировавшихся в полосу отчуждения КВЖД в 1920–1922 гг., в наиболее благоприятном положении оказались те, кто прибыл в Маньчжурию в начале двадцатого года, на излете «правления» генерала Хорвата. Часть из них, по крайней мере, сумели найти работу. В более тяжелой ситуации оказались военнослужащие, очутившиеся в полосе отчуждения в конце 1922-го — 1923-м годах. В это время местные русские работодатели, кто из-за опасения прихода красных на КВЖД, кто в ожидании их прихода, отказывались иметь какие-либо дела с «белобандитами» [HIA. Moravskii Papers, box 13, f. 41]. Хорошей иллюстрацией здесь могут служить воспоминания штабс-капитана А. Ю. Романовского, оказавшегося с семьей в конце 1922 г. в Цицикаре. Устроившись в качестве поденного рабочего по борьбе с сыпучими песками на местном железнодорожном участке, он отработал только полдня. Участковый комитет из железнодорожных рабочих, узнав, что Романовский бывший офицер, выступил против его пребывания в бригаде и заведующий работами был вынужден его уволить [Мелихов, 2003, с. 288].

Особенно тяжело было тем военным, которые имели семьи. Дневник полковника Ильина, прибывшего в Маньчжурию в начале 1920-го г. с женой и двумя маленькими дочерьми, показывает, что первые два — три года их эмигрантской жизни в Харбине были наполнены для Ильина постоянными поисками источников заработка, что отодвигало остальные дела на задний план.

В городах Северного Китая и Шанхае, с их незначительным русским присутствием, ситуация для бывших военных была еще сложнее. Здесь для русских беженцев не было ни работы, ни мест для размещения. Также как в полосе отчуждения военные, главным образом офицеры, прибывшие в Шанхай в 1920 г. были встречены местными русскими, в том числе и российскими официальными представителями, с большим раздражением. Как пишет в своих воспоминаниях один из основателей Союза военнослужащих в Шанхае поручик П. М. Черкез[164], «„настоящие русские резиденты“ Шанхая относились с раздражением к представителям белой идеи, которые „военными авантюрами“ мешали наладить торговые отношения с Россией, без коих, большинство местных резидентов лишались главного источника своего материального благополучия… Герои вчерашнего дня, офицеры, сегодня именовались фанатиками, или бездельниками и грабителями». Даже помощник Российского военного агента в Шанхае полковник К. А. Кременецкий, отказывая многочисленным просителям в материальной помощи (он, по-видимому, и не располагал значительными суммами), заявлял, что готов выдать деньги только на билет в Россию при условии, что вчерашние белые офицеры отправятся служить в красную армию, «ибо она русская армия. Белое движение не жизненно… Надо или отказаться от звания русского офицера, или идти и служить в той армии, которая фактически и есть русская армия» [MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ].

Невероятных усилий стоило бывшим консульским представителям России в Шанхае добиться разрешения на высадку части людей, прибывших в город в составе флотилии адмирала Старка в конце 1922 г., а прибывшие летом — осенью 1923 г. в Шанхай из Гензана группы генералов Лебедева и Глебова даже не получили разрешения администрации иностранных концессий высадиться на берег. Впрочем, большая часть ответственности за случившееся лежала на командовании групп, отказавшихся интернироваться.

Не менее тяжелое положение сложилось для русских военных, оставшихся на территории Синьцзяна. Найти работу в экономически слаборазвитых районах провинции было крайне сложно. Местные власти и население смотрели на русских военных с опаской и неприязнью. С 1921 г. ситуация стала несколько улучшаться, в крупных городах Синьцзяна появились отделения иностранных фирм. В Кульдже генерал-губернатором Ян Цзэнсинем был открыт кожевенный завод, давший работу 40 человекам, и другие предприятия [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92, л. 44]. В 1923 г. эмигранты получили право свободного перемещения в пределах Синьцзяна, что улучшило положение с поиском работы.

Структур, которые могли бы оказывать помощь военным и гражданским беженцам на первых порах их пребывания в Китае, существовало крайне недостаточно, а их материальные возможности были невелики. Например, известна единственная китайская организация, действовавшая в Харбине и оказывавшая помощь русским беженцам, — Китайский комитет помощи бедному русскому населению. Одним из адресатов его помощи являлся приют-училище «Русский дом». Китайский комитет действовал до 1927 г. Кроме того, в Харбине работало Иностранное общество помощи русским (председатель — Маркони), содержавшее с 1924 г. бесплатную столовую для бедных, которая обслуживала до двухсот нуждающихся в день с октября по май [Русское слово, 1926, 20 окт.].

Некоторые средства выделялись на содержание инвалидов. Еще в 1919 г. в Харбине по инициативе жены генерала Хорвата Камиллы Альбертовны было организовано Дальневосточное общество помощи инвалидам, имевшее свой приют. При приюте работали несколько мастерских и амбулатория. На заимке за Сунгари Общество содержало свой птичник, огород, скотоводческое хозяйство; на ст. Яблоня имелась пасека. Всеми делами Общества ведал комитет избираемый на общем собрании. Первым председателем комитета являлся генерал Плешков. Переход КВЖД в руки китайской администрации в 1920 г. и отъезд семьи Хорватов в Пекин заметно ухудшили положение Общества, которое в октябре 1920 г. было вынуждено обратиться за материальной помощью к Харбинскому Городскому совету [Заря, 1920, 9 окт.]. Городской совет выдал Обществу субсидию в 300 золотых руб. и, по-видимому, постепенно ситуация выправилась. По крайней мере известно, что в начале 1922 г. приют инвалидов, который первоначально был рассчитан на 10 человек, содержал более ста искалеченных офицеров и солдат, хотя и при весьма скромном обеспечении. При приюте действовали четыре мелочные лавки, две пасеки, сапожная, столярная и портняжная мастерские, где цены были ниже городских [Там же, 1922, 3 янв.]. В 1926 г. в приюте Общества проживали около 70 инвалидов. Семейные инвалиды, жившие на стороне, получали т. н. кормовые деньги. Для увеличения доходов Общество выстроило небольшой доходный дом, при котором существовали две мелочные лавки и огород. При приюте инвалидов была организована библиотека-читальня, работали курсы по бухгалтерскому делу, пчеловодству и английскому языку [Русское слово, 1926, 22 мая]. В 1923–1925 гг. Союз инвалидов существовал в Чанчуне при местном Дамском благотворительном кружке.

В феврале 1923 г. в Харбине был учрежден Комитет помощи русским беженцам (ХКПРБ). Будучи через год легализован китайскими властями ОРВП, Беженский комитет вскоре превратился в крупнейшую русскую организацию, оказывавшую всестороннюю помощь эмигрантам[165]. С момента учреждения организации большую роль в работе комитета играли русские офицеры. Так, в состав первого Правления комитета вошли Генерального штаба генерал-майор Д. Н. Сальников и штабс-капитан И. М. Хазов-Полонский, который к тому же являлся одним из членов-учредителей организации [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 2, л. 60 об]. Комитет предоставлял всем русским беженцам возможность получить право на жительство в ОРВП, вел регистрацию и выдавал справки, способствовал устройству на работу. Велась организация медицинской помощи, нуждающиеся получали продукты питания, одежду, денежные пособия. В то же время численный состав ХКПРБ был крайне малочисленным, всего 60–70 человек до конца 1920-х гг., а финансовые возможности очень скромными. В 1923–1926 гг. ежегодный денежный приход комитета составлял всего 1,5–1,7 тыс. китайских долл. [Лазарева, 2013, с. 12].

В Тяньцзине Русское благотворительное общество было организовано еще в 1911 г. В 1923 г. Общество возглавляла М. В. Жебрак, жена бывшего полицмейстера русской концессии. Известно, что на протяжении 1923 г. в общежитии Общества проживали более 500 человек, 371 человек получил единовременное денежное пособие. Столовая Общества выдала около 5,5 тыс. бесплатных обедов [HIA. Zhebrak Papers, box 1]. Средства организации формировались за счет пожертвований от Русского муниципалитета, который еще существовал, несмотря на отмену в 1920 г. для русских особых прав, генерала Подтягина (2200 иен в 1923 г.), китайской администрации, Тяньцзинского Скакового клуба, Дамского Благотворительного (иностранного) общества, иностранных компаний, а также путем сборов от организации лотерей и благотворительных вечеров. Приход Благотворительного общества в 1923 г. составил более 27 тыс. китайских долл., расходы — более 25 тысяч [Ibid].

Аналогичное Тяньцзинскому частное Русское благотворительное общество существовало и в Шанхае, но его помощь беженцам была крайне незначительна. Ситуация несколько изменилась, когда внимание к военным беженцам проявила Л. Н. Сюннерберг, жена агента Министерства торговли и промышленности при Российском генеральном консульстве в Шанхае, гвардии капитана Г. Г. Сюннерберга. Она возглавила Временный дамский комитет помощи офицерам и организовала в мае 1920 г. первый русский бал. Чистая прибыль от бала составила 7200 китайских долл., которые были разделены пополам. Одна часть денег была передана контр-адмиралу В. В. Ковалевскому для морских офицеров, другая была распределена между офицерами «сухопутными» [MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ].

Среди иностранных организаций наиболее действенную помощь русским беженцам оказывал в 1923 г. Американский Красный крест, работавший в Гирине, Хайларе, на ст. Маньчжурия [Заря, 1923, 11 февр.].

Сфера занятости русских военных эмигрантов в Китае, как показывают многочисленные биографические материалы, отличалась достаточной широтой, но в то же время была в значительной мере сосредоточена в границах функционирования российской и других иностранных колоний. При этом нужно учитывать, что интеграция бывших военных в профессионально-производственные сферы регионов проживания, как главная направленность социальной адаптации, и трудоустройство, могли не выступать явлениями одного порядка. Многие активные антибольшевики прибегали к более или менее долговременному трудоустройству с целью иметь средства к существованию или для легализации своего положения. При этом их настоящая деятельность была тщательно законспирирована.

В первое время пребывания в эмиграции бывшие военные брались за любую работу, которая могла бы принести хоть какие-то деньги. Зачастую такая работа была неквалифицированной и малооплачиваемой. Разнообразные источники дают массу примеров подобного трудоустройства.

Согласно воспоминаниям штабс-капитана Романовского, потерпев фиаско с устройством на работу на цицикарский участок КВЖД, он собрал бригаду из семи офицеров, которая стала брать подряды на проведение земляных работ: «Обыкновенно на всех работах увидишь одних рабочих-китайцев, а тут появились на улице русские ребята, в гимнастерках, в брюках-галифе и в сапогах. Железнодорожники прохаживались по улице, засматривались на эту необычную картину» [Мелихов, 2003, с. 289]. Аналогичная картина разворачивается в воспоминаниях поручика А. А. Ильинского, оставшегося в Харбине после эвакуации из Забайкалья в конце 1920 г. Вместе с сослуживцами, проживая в беженском бараке в Госпитальном городке Харбина, они «сколотили артель для всяких случайных заработков. Большей частью работали в Затоне: красили баржи и пароходы, рыли канавы, благоустраивали территорию хозяйчиков. Платили нам в среднем по два доллара в день» [Ильинский, 2009, с. 39].

Часть офицеров-«уральцев» из бывшего Урало-Алтайского конного полка, после прибытия в Харбин в конце 1920 г., объединившись в артель, создали колбасную фабрику, но вскоре потерпели фиаско [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 48 750, л. 177]. Адмирал Г. К. Старк, оказавшийся в начале 1920 года в Харбинском госпитале больным тифом, после выхода из госпиталя нанялся десятником на строительство домов, а позднее основал с офицерами частное предприятие по перевозке грузов по реке Сунгари, где и работал до отъезда в июне 1921 г. во Владивосток [Хисамутдинов, 2013, с. 111]. Генерал-майор А. Н. Пепеляев, бывший командующий Сибирской армией, в компании с офицерами-однополчанами создал артель извозчиков, действовавшую в Харбине в 1920–1922 гг. [Купцов, 2011, с. 406]. Однако такая работа претила многим вчерашним героям Белого движения и как только появлялась возможность, они возвращались к военной службе.

В начале 1920-х гг. целые подразделения бывших белых устраивались на лесозаготовки на лесные концессии восточной ветки КВЖД или на угольные копи. На лесозаготовках работала артель полковника Аргунова, сформированная в конце 1922 г. на ст. Пограничная. В это же время была создана артель из бойцов пулеметной команды Омского полка под началом бывшего начальника команды подпоручика П. А. Дегтева. Артель Дегтева полгода работала на ст. Имяньпо на перевозке дров у лесопромышленника А. Яринского [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 41 875, н/д, л. 20]. В начале 1921 г. бывшие военные массово нанимались на работы на Чжалайнорские угольные копи, несмотря на то, что на копях в это время свирепствовала чума [Заря, 1921, 20 февр.]. Много бывших офицеров и солдат работало на принадлежавших японцам Фушуньских угольных копях, расположенных к востоку от Мукдена. Как отмечает в своих воспоминаниях полковник В. А. Зубец, «ставки на русский труд приравнивались здесь к желтым рабочим. Это давало полуголодное существование, 10-часовой рабочий день и высокий процент смертности». Наиболее компактную группу бывших военных, работавших на Фушуньских копях, составляли «анненковцы» [Зубец, 2009, № 35, с. 31].

После интернирования в сентябре 1923 г. в Шанхае группы генерала Лебедева (бывшие Егерский и 2-й Уральский полки) она была преобразована в Урало-Сибирское трудовое общество [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 48 750, л. 181 об]. Часть членов Общества разместилась в общежитиях для русских беженцев. Они брались за любую работу, являясь грузчиками, охранниками, телохранителями, торговцами-коробейниками и т. п. Около 150 «лебедевцев» выехали в полосу отчуждения КВЖД, где работали на лесных концессиях [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 76].

В Синьцзяне часть русских военных была задействована в сфере добычи руд, при этом условия труда на большинстве предприятий были просто ужасными. Так, занятые на добыче железной руды в Кульдже около 70 русских получали дневной паек в 1,5 фунта муки и больше ничего, отсутствовала элементарная система безопасности. Проработав в таких условиях одну зиму, вся русская партия по ее просьбе была отправлена в СССР [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92]. Согласно документам советского консульства, средняя заработная плата эмигрантов в Синьцзяне в середине 1920-х гг. составляла 50 урумчийский лан (около 25 золотых руб.), «что давало возможность существовать» [Там же, л. 44]. Для сравнения, минимальная заработная плата на КВЖД в середине 1920-х гг. составляла 30 золотых руб. при более низком уровне цен на продукты питания.

Заветной мечтой большинства эмигрантов, расселившихся в бывшей полосе отчуждения КВЖД, являлось устройство на железной дороге или в производственно-коммерческих структурах, с нею связанных. КВЖД выполняла роль крупнейшего, структурообразующего русского предприятия Северной Маньчжурии, занятость на котором давала человеку в дореволюционный период очень хорошее материальное положение и формировало в сознании некую «кастовость». Несмотря на кризис, переживаемый КВЖД в начале 1920-х гг., ее привлекательность для русских беженцев не снизилась и многие всеми правдами и неправдами стремились получить место в различных службах железной дороги, что стало одной из причин значительного раздувания железнодорожных штатов.

В первой половине 1920-х гг. немало бывших военнослужащих Белой армии сумели трудоустроиться в структуры КВЖД. Так, только среди бывших белых генералов служащими железной дороги являлись не менее тридцати человек: Л. М. Адамович (учебный отдел), К. К. Акинтиевский (коммерческий отдел), А. И. Белов, П. П. Жулебин (питомник КВЖД), Г. И. Зольднер (материальная служба), А. В. Зуев, В. Н. Касаткин, П. П. Крамаренко, С. Ф. Левицкий (климатическая станция на Фуляэрди), Л. Г. Мартынов, М. Е. Обухов, П. П. Петров, К. П. Полидоров и др. По сведениям советской разведки, к началу 1925 г. на КВЖД работало 3–4 тыс. бывших военнослужащих Белой армии [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 429].

Некоторые военные нашли себе место в Охранной страже КВЖД. Вчерашние штаб-офицеры теперь служили рядовыми охранниками. Впрочем, эта служба оказалась краткосрочной. После мартовских событий 1920 г. китайские власти начали реорганизацию системы охраны железной дороги. Летом того же года вместо Охранной стражи была создана железнодорожная полиция в составе внешней и внутренней охраны с численностью полицейских в 3300 человек. Внутреннюю охрану возглавил генерал Володченко. Значительную часть охранников по-прежнему составляли русские военные эмигранты. Как писала в начале сентября 1920 г. харбинская газета «Свет», «новая стража железной дороги формируется почти исключительно из бывших опричников Семенова, Калмыкова, Капеля и др. Бывшие офицеры-заамурцы в охрану не идут» [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 153, л. 122].

Работа новой охраны КВЖД постоянно осложнялась вмешательством китайских солдат и толпы — они нередко освобождали задержанных китайцев, нарушителей правопорядка, подвергая охранников оскорблениям и даже избиениям [Там же, л. 149, 149 об]. Стражникам стоило больших усилий поддерживать правопорядок, поскольку они практически не располагали оружием. Согласно докладу генерала Володченко от июня 1922 г., из 170 постов внутренней охраны КВЖД 102 вообще не имели оружия и только на 32 были в распоряжении винтовки [Там же, л. 161].

К 1925 г. в составе железнодорожной полиции работали около тысячи русских эмигрантов — более 600 во внутренней охране и 351 — во внешней. Известно, что из русских служащих внешней охраны 131 являлись бывшими чинами полиции, 160 — бывшими офицерами, остальные — нижними воинскими чинами [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 419]. С установлением советско-китайских дипломатических отношений и восстановлением двойственного управления КВЖД все русские сотрудники внутренней охраны железнодорожной полиции в начале 1925 г. были уволены. Та же участь ждала всех служивших в различных структурах железной дороги белых русских, не имевших советского или китайского гражданства, поэтому для сохранения своего положения часть бывших белых приняли китайское или даже советское подданство.

Несмотря на увольнение в 1925 г. значительной части военных эмигрантов из китайской полиции (не только железнодорожной), эта сфера вскоре вновь стала для них доступна. После первого советско-китайского конфликта на КВЖД в 1926 г. китайские власти стали принимать в полицию русских, имевших китайское подданство. Известно, что в 1929 г. в железнодорожной полиции ОРВП служили 213 русских, из которых должность надзирателя имели 10 человек, инспектора — 4, надзирателя уголовного розыска — 13, бухгалтера — 1, и т. д. [АВПРФ, ф. 0100, оп. 15, п. 165, д. 15, л. 80] Кроме того, бывшие русские военные были представлены в городской и поселковой полиции Маньчжурии.

В Шанхае первые русские военные были приняты в Муниципальную полицию в 1921 г. — три человека в Международном сеттльменте (Б. Я. Корольков, корнет В. В. Рипас[166], капитан П. Д. Евдокимов) и трое во Французской концессии (ротмистр Ю. А. Емельянов, поручик Б. С. Яковлев, штабс-капитан Ю. В. Быховский). В 1923 г. количество русских полицейских уже составляло около 30 человек, к 1925 г. только на Международном сеттльменте в полиции служили около 70 русских, большей частью из бывших военных [Окороков, 2004, с. 170, 171].

Для русских эмигрантов служба в полиции чужого и далеко не правового государства нередко открывала возможности для незаконного получения дополнительных доходов. Известно немало случаев участия полицейских (особенно железнодорожной полиции) в транспортировке и сбыте опиума и другой контрабанды [Балмасов, 2007, с. 2005; ГАХК, ф. Р-830. оп. 3, д. 48 319], организации шантажа в отношении предпринимателей, также нередко замешанных в нелегальных предприятиях[167], торговле «живым товаром» (поставка русских девушек в публичные дома), и т. п.

Еще одной привлекательной для бывших военнослужащих сферой занятости являлась служба в войсках китайских генералов. В 1921 г. военный губернатор Маньчжурии Чжан Цзолинь начал привлекать русских офицеров в свои части в качестве военных инструкторов. В первой половине 1920-х гг. инструкторский корпус возглавил Генерального штаба генерал-лейтенант Г. И. Клерже[168], назначенный Чжан Цзолинем советником по охране общественного спокойствия при Мукденском правительстве[169]. Старшими инструкторами в Мукденской армии служили Генерального штаба генерал-майоры С. Н. Барышников и В. Л. Томашевский, генерал-майор Н. Ф. Петухов и др.

В конце 1922 г. по инициативе генерала Чжан Цзунчана, главы Суйнинского военного округа Маньчжурии[170], при окружном штабе, располагавшемся на ст. Пограничная, был создан иностранный отдел, курировавший работу русских военных инструкторов в войсках округа. Возглавил отдел подполковник В. А. Чехов[171]. Русские офицеры принимались на должности старших и младших военных инструкторов. Старшие военные инструкторы имели чин полковника, младшие — майора, капитана и ниже. Оклад устанавливался в 200 китайских долл. в месяц для старших инструкторов, 90–150 долл. — для младших. Также на службу могли быть приняты рядовые чины с окладом в 12 долл. в месяц, при готовом довольствии и обмундировании. На весь период службы русские инструкторы и солдаты являлись чинами китайской армии и подчинялись внутреннему воинскому распорядку [Зубец, 2009, № 33, с. 25].

Первыми русскими инструкторами войск Суйнинского округа стали полковники И. А. Костров[172] (артиллерия), П. Д. Макаренко (саперное дело), Г. Г. Плешков (авиация), подполковники Аргентов и Лесли (пулеметное дело). Учебной батареей командовал капитан Кривенко, имея в своем распоряжении двух младших офицеров и 18 солдат. Для ухода за автомобилями было взято несколько русских механиков и шоферов, находившихся под руководством полковника Шишкова. Военное отделение иностранного отдела штаба округа возглавил полковник В. А. Зубец [Там же].

По воспоминаниям Зубца, мало кто из русских офицеров строил долгосрочные планы в связи со своей новой службой, многие смотрели на эту службу, как на временный выход из тяжелой материальной ситуации, в которой оказались военные беженцы. Так, советником по военному делу при штабе Чжан Цзунчана являлся генерал-майор В. Н. Золотарев, из православных корейцев. Как пишет Зубец, вся деятельность Золотарева «выражалась в аккуратном получении причитавшегося ему небольшого содержания, и в остальное время он мирно занимался какими-то своими коммерческими делами, даже не появляясь в расположении округа» [Там же, № 35, с. 37]. Исключение составляли Костров и Макаренко: «Первый, военный до мозга костей, нашел в новой своей работе полное удовлетворение. Второй как-то сразу врос в китайскую среду и слился с нею, пожалуй, в силу своего особого душевного настроения» [Там же, № 33, с. 27].

Осенью 1923 г. по приказу Мукденского правительства генерал Чжан Цзунчан со своими частями был переведен в район Мукдена. Вместе с ним уехали практически все его русские военные инструкторы [Там же, № 34, с. 31], а уже через год в войсках Чжан Цзунчана было сформировано воинское подразделение, полностью составленное из русских эмигрантов.

Часть военных эмигрантов сумели устроиться в русские и иностранные фирмы и учреждения, работавшие в Китае. Ярким примером здесь может служить случай генерал-лейтенанта П. В. Подставина, который после развала Германского фронта в конце 1917 г. прибыл в Харбин и вскоре стал одним из директоров самой известной на Дальнем Востоке русской фирмы «Чурин и К». В дальнейшем Подставин оказывал помощь многим нуждавшимся офицерам и другим беженцам [Русское слово, 1927, 11 марта]. Одним из «офицерских» предприятий Харбина являлось принадлежавшее американцам Акционерное общество «Сунгарийские мельницы». Здесь работали генералы Г. И. Зольднер, Г. Ф. Романов, Е. К. Вишневский, полковники Е. П. Березовский, Н. И. Белоцерковский, Я. Я. Смирнов, капитан Д. И. Тимофеев и др. Из материалов газеты «Шанхайская заря» известно, что русские, работавшие на Шанхайской электростанции кочегарами, слесарями и рабочими, подающими уголь, в большинстве своем также являлись бывшими офицерами. При достаточно умеренной по меркам Шанхая заработной плате в 75–100 китайских долл. в месяц, они пользовались своей столовой, которую сдавал им в аренду предприниматель Урбанович, и доставлявшим их на место работы автомобилем, приобретенном при содействии администрации станции [Шанхайская заря, 1926, 20 июля].

Некоторые рабочие места буквально монополизировались бывшими военными. Так, в Чанчуне на железнодорожном вокзале долгое время работала бригада русских грузчиков в шесть человек из бывших солдат под руководство есаула Могилева. Грузчики имели свою форму — темно-синюю куртку и бриджи, высокие сапоги и красную фуражку [ГАРФ, ф. Р-6599, оп. 1, д. 9, л. 157]. В Харбине военные (оренбургские казаки) составляли основную массу сотрудников созданного в 1923 г. Софийского похоронного бюро (третьего в городе). Бухгалтером и фактическим руководителем бюро являлся генерал-майор В. В. Кручинин[173], бывший командир 5-й отдельной Оренбургской казачьей бригады, похоронную бригаду возглавлял «есаул Ермолаич, как называли его местные жители» [Золотарева, 2000, с. 126, 127][174].

В Шанхае найти высокооплачиваемое место работы в немалой степени помогало хорошее знание языков, что было характерным в основном для кадровых военных из дворянских семей. Так, на Главном Почтамте Шанхая служили генерал-лейтенант К. Ф. Вальтер и полковник Н. Г. Дронников, в отделении Русско-Азиатского банка — Генерального штаба полковник Л. П. Дюсиметьер и полковник Веденяпин [ГАРФ, ф. Р-5793, оп. 1, д. 1д, л. 316, 319, 319 об], во Франко-Китайском банке — генерал Дитерихс, и т. д.

Отдельные военные пытались заняться предпринимательством, однако настоящего успеха добились единицы. Большинство потерпело фиаско, не успев как следует развернуться. Например, генерал-майор В. Д. Карамышев[175], оказавшийся в конце 1920-го года в Пекине, убедил руководство Русской Духовной миссии оказать ему материальную поддержку в организации торговых товариществ «Восточное хозяйство» и «Восточное просвещение», арендовавших помещения на территории Миссии, где жил и сам генерал. В 1921 г. предприятия Карамышева закрылись из-за убыточности, принеся большие финансовые потери Миссии [Купцов, 2011, с. 239]. В 1920 г. в Харбине пятью офицерами Самарской батареи была организована т. н. «Самарская коммуна», которая получила от Н. Л. Гондатти[176] безвозвратную субсидию в 6 тыс. иен на закупку овец и устройство фермы вблизи Харбина. «Коммуна» быстро прогорела, пустив большую часть денег на спиртное [Русская эмиграция в Маньчжурии, 2017, с. 60, 61].

Были и другие, более успешные примеры предпринимательства бывших военных. Так, генерал И. С. Смолин, после высылки из Маньчжурии переехавший в Циндао, первое время работал сторожем на одной из фабрик, жокеем. Затем, скопив немного денег, открыл на центральной улице города небольшой магазин, торговавший бакалейно-гастрономическими товарами. Предприятие считалось успешным [Шанхайская заря, 1928, 19 февр.]. Другим примером успешного коммерческого предприятия можно назвать организацию в Харбине книжной торговли Георгиевским кавалером, Генерального штаба генерал-майором Н. М. Щербаковым, также получившим субсидию от Гондатти. Щербаков построил книжный киоск в самом центре города — напротив св. — Николаевского Собора и Московских рядов, который успешно работал более двенадцати лет. Заведовал киоском тоже генштабист — полковник М. Я. Савич, много сделавший для развития книжного дела [Русская эмиграция в Маньчжурии, 2017, с. 61].

Немало русских офицеров нашли себе место в образовательной сфере Русского Китая, являясь преподавателями и директорами школ и различных обучающих центров. Так, гвардии полковник И. Г. Круглик (в годы Гражданской войны являлся преподавателем Екатеринбургской военно-инструкторской школы и школы Нокса на о-ве Русский), окончивший в свое время Кембриджский университет, в феврале 1921 г. открыл в Харбине педагогические курсы английского языка, на базе которых в дальнейшем им была создана одна из наиболее успешных школ английского языка в городе, просуществовавшая до начала 1930-х гг. [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 39 453, л. 20]. Генерал-майор В. Д. Нарбут, бывший директор 1-го Сибирского кадетского корпуса, возглавлял Русскую гимназию в Мукдене, а позднее в Хайларе. После отъезда Нарбута из Хайлара его в должности директора гимназии сменил сотник Кузьмин. Полковник Н. Д. Глебов, выпускник Восточного института, последний командир 2-го пехотного Заамурского полка, Георгиевский кавалер, в 1920–1927 гг. являлся директором общественной гимназии на ст. Пограничная [Буяков, 1999, с. 113, 114]. Среди харбинских школ в 1920-е гг. своим «офицерским» составом особенно выделялось 1-е Русское реальное училище, работавшее под девизами «Долг и Мужество», «Вера и Верность» [Добрынин, 2001, с. 33]. Директором училища являлся генерал Андогский, преподавателями — полковник Аргунов (география), капитан В. В. Пономарев (история) [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 31 786, л. 9, 10], капитан П. Д. Чумаков, и др. Много офицеров работало в смешанном реальном училище Мукденского православного братства, которое долгое время возглавлял полковник Блонский.

Ведущую роль бывшие офицеры играли в организации и руководстве приюта-училища «Русский Дом». «Русский Дом» был открыт в Харбине в начале 1921 г. при непосредственном участии Иверского православного братства, одним из основателей которого являлся генерал Самойлов. В состав преподавателей училища в начале 1920-х гг. входил Генерального штаба полковник А. С. Бодров. В 1924 г. заведующим приютом стал штабс-капитан по адмиралтейству К. И. Подольский [Юбилейный иллюстрированный альбом, 1928, с. 3–5], превративший «Русский Дом» в образцовое училище для детей из малоимущих семей и сирот.

Бывшие военные стали важным элементом культурной жизни Русского Китая. Целый ряд бывших белогвардейцев подвизался на ниве журналистики и издательского дела. Яркими примерами здесь могут служить М. С. Лембич, военный корреспондент в годы Первой мировой войны, активный участник Белого движения на юге России, который стал в Харбине основателем издательства и газеты «Заря», одного из наиболее успешных коммерческих проектов в своей области, и Генерального штаба полковник Н. В. Колесников, издававший в Шанхае военно-научный журнал «Армия и Флот», самое известное издание подобного рода в Китае. Среди многочисленных офицеров, являвшихся сотрудниками русских газет и журналов в Китае, к наиболее известным можно отнести штабс-капитана А. В. Петрова (Полишинель), работавшего в газетах «Русское слово» и «Рупор» в Харбине, «Вечерняя заря» и «Шанхайская заря» в Шанхае.

В литературных кругах эмиграции большую известность приобрели штабс-капитан А. И. Несмелов (Митропольский), поручик Л. Е. Ещин, хорунжий А. А. Ачаир (Грызов), сын полковника Сибирского казачьего войска А. Г. Грызова, военный летчик М. В. Щербаков, и др.

Некоторые бывшие военные зарабатывали на жизнь, участвуя в цирковых и театральных труппах и различного рода творческих коллективах. Например, в 1920 г. в Шанхае по инициативе поручика Черкеза было создано Литературно-артистическое общество, которое имело свой хор. Выступали в хоре русские офицеры и их жены [MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ]. В середине 1920-х гг. широкую известность на Дальнем Востоке получила группа казаков-джигитов, возглавляемая войсковым старшиной Г. К. Бологовым[177]. Группа дебютировала осенью 1923 г. на Харбинском ипподроме. Выступление имело большой успех, особенно среди японцев, которые предложили казакам организовать турне по Японии. Дав согласие, Бологов и двадцать два казака из его группы гастролировали шесть месяцев по японским городам, а в 1924 г. уже по приглашению американцев труппа совершила поездку в Манилу. В 1925 г. двенадцать казаков во главе с Бологовым вошли в состав организованной американцами большой труппы наряду с американскими ковбоями и индейцами. За полтора года труппа объехала с выступлениями юг Китая, Индокитай, Индию. В августе 1926 г. казаки возвратились в Шанхай, намереваясь в дальнейшем отправиться в Австралию, но их дальнейшая карьера не состоялась во многом из-за конкуренции со стороны казаков-донцов, с большим успехом выступавших в Америке и странах Азиатско-Тихоокеанского региона [Шанхайская заря, 1926, 12 авг.].

Нужно отметить, что русские внесли большой вклад в развитие на Дальнем Востоке конного спорта — в Харбине, Шанхае, Тяньцзине существовали манежи и школы верховой езды, содержавшиеся бывшими русскими офицерами-кавалеристами. В Шанхае школы верховой езды содержали генерал-майор М. М. Соколов[178] и ротмистр В. В. Князев[179]. Ротмистр А. А. Гурвич[180] являлся управляющим одной из лучших в городе школ верховой езды «Columbia and Western Riding Academy», где работало немало русских офицеров-кавалеристов. В Тяньцзине небольшой манеж содержал полковник Бендерский.

Некоторые военные эмигранты блистали на спортивных аренах Дальнего Востока. Пожалуй, наиболее известным русским борцом в Китае являлся бывший военный летчик, поручик Г. Бауман, выступавший в Харбине и Шанхае[181]. Среди спортсменов-наездников особенно выделялся генерал-майор М. М. Соколов, выигрывавший призы Дерби, Шанхайского чемпионата и «Золотую вазу» [Александров Е., 2005, с. 472].

Стремясь приобрести выгодные гражданские профессии и восполнить обусловленные военными годами пробелы в образовании, бывшие военные поступали в учебные заведения или обучались на различных курсах. В этом отношении наиболее благоприятная обстановка сложилась в Харбине, где не только действовало много специальных учебных курсов, но были организованы и высшие учебные заведения: в 1922 г. — Русско-Китайский политехнический институт (позднее Харбинский политехнический институт — ХПИ) и Юридический факультет, в 1924 — Институт ориентальных и коммерческих наук, в 1925 — Педагогический институт. В первый годы работы харбинских вузов на студенческой скамье оказалось немало военной молодежи — офицеров, юнкеров, кадет. Особенно это было характерно для Юридического факультета, а сформировавшееся в составе факультета Русское студенческое общество (РСО) руководилось почти исключительно бывшими военнослужащими Белой армии — капитаном А. В. Белоголовым, поручиком А. Н. Покровским, юнкером П. И. Грибановским, подпоручиком В. В. Голициным и др.

Большой популярностью среди офицеров пользовались курсы шоферов и автомехаников. Созданный в 1930 г. при ХКПРБ 1-й Русский автомобильный кружок, в состав которого входили около 150 человек, в массе своей был представлен бывшими офицерами [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 74, л. 27, 41][182]. Некоторые военные окончили курсы счетоводов и бухгалтеров, зубоврачебную школу и др. Ярким примером может являться генерал Кислицин, окончивший 1-ю Харбинскую зубоврачебную школу, но из-за отсутствия денег так и не сумевший открыть собственный врачебный кабинет [Мелихов, 2007, с. 216].

Анализируя проблему занятости бывших русских военных в Китае, нужно отметить, что редко кому из них удавалось найти постоянную, хорошо оплачиваемую работу. Иногда любое занятие, приносившее самый мизерный доход, составляло большую удачу. Уровень безработицы в эмигрантской среде был очень высок. Согласно сведениям ХКПРБ, на 1925 г. в Харбине более 56 % эмигрантов не имели работы [Ципкин, 1998, с. 109]. Поэтому для большинства бывших военных была характерна частая смена сферы деятельности, места работы и места проживания. Такую нестабильность хорошо иллюстрирует письмо полковника Веденяпина в Париж к генералу Головину (1928 г.). Веденяпин, первоначально обосновавшийся в 1920 г. в Шанхае и удачно устроившийся на службу в отделение Русско-Азиатского банка, в дальнейшем был переведен в отделение банка в Тяньцзине, а после его закрытия и вовсе оказался без работы [ГАРФ, ф. Р-5793, оп. 1, д. 1д, л. 319 об]. Полковник, в частности, пишет, что уже третий раз за время эмиграции со страшным напряжением меняет свой род занятий — изучает новое дело [страховой бизнес — С. С.]. Работает с 8 утра до 8 вечера почти до обморока, поскольку от успеха зависит не только его личное благополучие, но и благополучие близких ему людей [HIA. Golovin Papers, box 12, f. Associations of military science in emigration II].

Из-за жизненной неустроенности, отсутствия постоянной работы и жилья, а также по ряду других причин (неблагополучный образ жизни, физические увечья и психические травмы, и т. п.), включая участие в антибольшевистской борьбе, многие военные эмигранты не имели семей и часто переезжали в поисках лучшего положения с места на место[183]. Многие, не найдя себя, погибли от алкоголизма и наркомании, или покончили жизнь самоубийством[184]. Пьянство было настоящим бичом для военной эмиграции, отправившим на тот свет немало храбрых и талантливых офицеров и нижних чинов, не вписавшихся в эмигрантскую жизнь. Часть совершенно опустившихся бывших военных составили т. н. «дно» крупных эмигрантских колоний, являясь завсегдатаями дешевых ночлежек и бесплатных приютов, папертей и подворотен[185].

Некоторые военные приобщились к криминальной деятельности, пополнив весьма многочисленные в Харбине и других городах в начале 1920-х гг. ряды преступников. Сведений об этой сфере не очень много и те в основном отрывочные. В качестве примера можно назвать крупную фигуру русского криминального мира в Китае — бывшего сотника Е. М. Кожевникова[186], больше известного как Хованс или Пик, ко всему прочему работавшего на несколько разведок, а также подполковника Н. Я. Бросова, специалиста по вскрытию сейфов, бывшего писаря лазарета 14-й Сибирской дивизии В. Ф. Харламова, магазинного вора и гастролера, промышлявшего в Шанхае и городах Северного Китая [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 629, л. 17, 20, 53, 89], и др.

Таким образом, бывшие военные, составляя значительную часть русских эмигранских колоний в Китае, были активно включены и играли существенную роль во всех сферах жизнедеятельности эмигрантского сообщества.

Глава 5. Становление объединений военных эмигрантов (начало — середина 1920-х гг.)

Важную роль в процессе первичной адаптации бывших военных играли объединения военных эмигрантов — трудовые общества, артели и кооперативы. Первоначально это были временные объединения, но в дальнейшем на основе некоторых из них выросли крупные и авторитетные организации, имевшие важное значение в том числе и в политической жизни эмиграции. Наряду с трудовыми объединениями, нередко создаваемыми на корпоративной основе, существовали и организации, не носившие характера производственных коллективов, но, выступавшие обществами взаимопомощи, созданными на узкокорпоративной основе (принадлежности к определенной войсковой части, роду войск, учебному заведению или принадлежности к орденской корпорации — например, Георгиевские кавалеры). Создание таких организаций показывало наличие корпоративной идентичности в военной (главным образом офицерской) среде и, в свою очередь, способствовало ее поддержанию и сохранению.

Одним их первых объединений бывших военных, созданных в Харбине в 1920 г., стало Общество Заамурцев-офицеров. Его основой явилось Экономическое общество офицеров Заамурского военного округа. При ликвидации структур Охранной стражи КВЖД в руках Общества оказалась типография штаба стражи (Большой проспект, 47), позволившая некоторым офицерам-заамурцам сводить концы с концами, выполняя на заказ типографские работы [Хисамутдинов, 2015, с. 304]. Кроме того, при Обществе были открыты портняжная и сапожная мастерские, действовал магазин, торговавший мануфактурными, вино-бакалейными и другими товарами. Магазин принимал в том числе и заказы на кондитерские изделия, поставляемые другим объединением бывших военных чинов — товариществом «Группа» [Военная мысль, 1920, 27 сент.]. Общество заамурцев (в дальнейшем называлось Общество взаимопомощи чинов Заамурского округа Отдельного Корпуса пограничной стражи) просуществовало вплоть до 1940-х гг. (с 1933 г. председатель Общества — генерал Володченко). Объединение периодически издавало свой журнал «Заамурец».

В декабре 1920 г. для обеспечения нужд военнослужащих-забайкальцев было создано Общество взаимопомощи служащих 1-го Забайкальского корпуса, располагавшее достаточно крупной суммой денег (по одной из версий — 2 млн. золотых руб.), выделенных атаманом Семеновым. Общество существовало до середины лета 1922 г. В состав Правления Общества входило шесть человек, из них: председатель — Генерального штаба полковник Е. М. Дубинин, помощник председателя — полковник Н. Н. Колпинский, члены — капитаны Максимов и Гутман, секретарь — штабс-капитан Н. Г. Вестфаль [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 356, л. 46–48.][187]. Общество организовало в Харбине несколько кооперативов — «Луч», «Азия» и др. Известно, что кооператив «Азия» открыл свой кинотеатр, мастерские, ресторан, но очень скоро прогорел [Заря, 1922, 1 апр.]. Часть средств Общества была вложена в строительство дома на четыре квартиры [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 356, л. 48]. Однако большая часть денег, размещенная на счетах харбинских банков, была потрачена совершенно не рационально, часть сумм разворована. По воспоминаниям поручика А. А. Ильинского, деньги их дивизии были помещены в банк в Харбине на имя полковника Ларионова, пользовавшегося большим авторитетом и слывшего абсолютно честным человеком. Однако в дальнейшем «честнейший полковник Ларионов забрал 90 000 рублей и смылся за границу. Вслед за ним секретарь общества [взаимопомощи дивизии — С. С.], захватив 20 000, также исчез» [Ильинский, 2009, с. 39].

Оренбургские казаки в 1920 г. создали в Харбине рабочую артель, на базе которой в 1922 г. была образована Оренбургская казачья станица (атаман — есаул А. Я. Арапов) [Ганин, 2005б, с. 30].

Наиболее крупным объединением бывших офицеров Белой армии в Харбине являлась созданная в начале 1921 г. Артель труда и взаимопомощи офицеров (или Офицерский союз). Известно, что организаторы Артели во главе с генерал-майором С. И. Бруевичем (бывший помощник начальника снабжения Степной отдельной группы войск) содержали столовую и буфет «с крепкими спиртными напитками» [Заря, 1921, 26 февр.]. Бруевич был отстранен от руководства артелью в конце 1923 г., он обвинялся в присвоении общественных денег, но был оправдан судом чести [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 147][188]. Вероятно, не последнюю роль в вытеснении Бруевича сыграл полковник Патиешвили (член артели с апреля 1923 г.) и его соратники, стремившиеся превратить артель в боевую антибольшевистскую организацию. После ухода Бруевича артель возглавил генерал-лейтенант А. В. Бордзиловский (председатель артели с мая 1924 г., заместитель председателя — генерал К. П. Нечаев). Секретарем Артели являлся полковник Б. И. Попов. В начале 1925 г. организация, декларировавшая, что преследует исключительно экономические цели, объединяла в своем составе 820 человек [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 51, л. 178], главным образом «каппелевцев».

В 1921 г. в Харбине были организованы Союз Георгиевских кавалеров Российской Восточной окраины (председатель — генерал-майор М. Е. Обухов) и Союз офицеров гвардии (по-видимому, председателем являлся генерал Плешков). Членами-учредителями Союза Георгиевских кавалеров являлись генерал-майоры Обухов, Д. Н. Сальников, К. М. Ткачев, Адамович, Бруевич, Генерального штаба полковник Дурасов, гвардии полковники Николаев, Круглик и Залесский, полковники Шмелев, Родзевич и Долгово-Сабуров, подполковник Обухов [ГАХК, ф. Р-830, оп. 1, д. 12, л. 187 об][189]. В задачи организации, согласно Устава союза, что было стандартным для большинства военных объединений, включались оказание помощи и материальной поддержки нуждающимся членам, оказание бесплатной медицинской помощи, открытие дешевой столовой для действительных членов, защита гражданских прав [Там же, л. 185].

К началу 1920-х гг. относятся и первые попытки объединения морских офицеров. Еще в 1920 г. капитан 1-го ранга Н. Ю. Фомин организовал в Харбине общество морских офицеров «Река» (одновременно артель), получившее субсидию от Н. Л. Гондатти. После отъезда в 1921 г. значительной части морских офицеров в Приморье общество захирело. В 1924 г. в Харбине под председательством адмирала Федоровича был сформирован Морской кружок, в который первоначально вошло девять человек. Впоследствии численность кружка увеличилась (но едва ли превышала 30 человек) и он был преобразован в 1925 или 1926 г. в Кают-компанию, куда входили не только моряки, но и бывшие чины по адмиралтейскому ведомству и учившиеся в Морском корпусе. В это же время был учрежден суд чести. Доходы объединения, как и у большинства подобных образований, составлялись из членских взносов и организации увеселительных мероприятий и были очень невелики, но, тем не менее, Кают-компания имела свою кассу взаимопомощи [Жемчужин, 2005, с. 151–154].

К объединениям бывших военнослужащих нужно отнести и созданную в октябре 1923 г. в Харбине Трудовую артель инвалидов. Артель заявляла о себе, как об организации чисто коммерческой, оказывавшей содействие в приспособлении инвалидов и членов их семей к труду и предоставлявшей возможности пользоваться льготной медицинской помощью. Согласно уставу артели, ее действительными членами могли быть инвалиды, получившие увечья и болезни в связи с военной службой. Несмотря на это, в состав артели входили как военные, так и гражданские инвалиды. Вступавшие в артель должны были сделать паевой взнос в размере не менее 10 золотых руб. и вносить в кассу организации отчисления от заработной платы, полученной через посредничество артели. Управление артелью осуществлялось общим собранием и Правлением, состоявшим из трех человек, избираемых на два года [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 74, л. 208]. В 1924–1926 гг. артель возглавлял корнет П. И. Рябинин, одновременно являвшийся редактором изданий «Инвалид» и «Харбинский вестник», а также членом Правления ХКПРБ [Русское слово, 1926, 3 апр.][190].

Аналогичное харбинскому Офицерскому союзу объединение — Союз военных — было создано в Мукдене осенью 1923 г. под председательством генерала П. П. Петрова. Численность союза не превышала ста человек. Позднее в рамках этого союза был образован Кружок военных знаний под руководством полковника Б. И. Рубец-Массальского (бывший командир 1-го (юнкерского) батальона Владивостокской военно-инструкторской школы). В начале 1924 г. в Мукдене появился Союз офицеров-артиллеристов, возглавляемый генерал-майором Н. Ф. Петуховым[191] [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 404, 405].

До середины 1924 г. в районе городов Гирин и Чанчунь существовала хорошо организованная группа бывших военнослужащих, преимущественно из Ижевско-Воткинских частей, численностью до 1,5 тыс. человек. Возглавлял группу генерал М. Ф. Ястребцов. Члены объединения работали на железной дороге, на прокладке шоссе, устройстве дамб, сохраняя при этом армейскую дисциплину [Там же, с. 75]. Чанчунь был разбит на районы во главе с начальниками, подчинявшимися непосредственно Ястребцову. Военные много сделали для устройства в Чанчуне церкви и русской гимназии [Русское слово, 1934, 7 июня]. Однако после смерти Ястребцова в июне 1924 г. (по официальной версии от сердечного приступа) группа начала распадаться.

Стремление к консолидации наблюдалось и в казачьей среде. Существовали две основные формы объединения казаков — объединения постаничные и общеказачьи. Первая казачья станица была создана казаками-оренбуржцами в 1922 г. В 1923 г. возникли Сибирская и Уссурийская казачьи станицы, в 1924 — Амурская, в 1926 — Енисейская [Сергеев О., 2015, с. 258]. Забайкальская станица начала формироваться только в 1925 г. по инициативе генерала Шильникова, но значительная часть забайкальцев, ориентировавшихся на атамана Семенова, в станицу не вступила.

Первая попытка создания общеказачьего объединения была предпринята в 1922 г. атаманом Семеновым, учредившим Союз казаков на Дальнем Востоке под председательством генерала Бакшеева с месторасположением Правления в Харбине. В состав Правления союза вошли представители Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск. По линии Дальневосточной армии заместителей Бакшеева являлся генерал-майор В. П. Малакен. Несмотря на наличие в распоряжении Правления определенных денежных сумм, полученных от атамана, организация практически никакой работы не вела. Сам Бакшеев, имея на руках большую семью (жена и четыре дочери), обзавелся в Харбине домохозяйством, которому и отдавал практически все свое время.

В феврале 1923 г. в Харбине был создан Восточный казачий союз (ВКС), во главе которого встали полковник Оренбургского казачьего войска Г. В. Енборисов[192], полковник Сибирского казачьего войска Е. П. Березовский[193] и генерал Сычев. Союз включал в себя казаков четырех казачьих войск — Оренбургского (руководители — полковник Енборисов и П. С. Архипов), Сибирского (генерал-майор А. И. Белов и полковник Березовский), Амурского (генералы Сычев и Р. А. Вертопрахов) и Енисейского (статский советник Кузнецов) [Енборисов, 1932, с. 108]. Первоначально в состав ВКС не вошла Уссурийская казачья станица и забайкальцы. Вскоре после образования Союза в его руководстве проявились разногласия и полковник Енборисов, обвинив в происках против себя Сычева и Березовского, вышел из состава организации. В дальнейшем полковник развернул активную борьбу против Правления ВСК, способствовал оттоку части казаков-оренбуржцев из рядов союза и созданию в 1927 г. Оренбургской Объединенной станицы на Дальнем Востоке (оставшиеся в ВКС оренбуржцы объединялись в Оренбургскую казачью им. атамана Дутова станицу) [Там же, с. 139].

Важной особенностью существования русских военных организаций в Маньчжурии, в отличие от организаций, действовавших на территории иностранных концессий в городах Северного Китая и в Шанхае, являлся их полулегальный характер. Долгое время единственной русской организацией Харбина, официально зарегистрированной властями ОРВП, был Беженский комитет. Отсутствие регистрации на позволяло военным организациям проводить мероприятия по усилению средств (балы, вечера, доклады и т. п.) и получать спонсорскую помощь, т. е. их финансирование полностью зависело от членских взносов и нелегальных пожертвований. Поэтому некоторые объединения регистрировались при ХКПРБ и работали «под его крышей».

В Шанхае первое объединение военных — Союз военнослужащих — было организовано в июне 1920 г. На организационном собрании, состоявшемся на квартире поручика Черкеза, присутствовало около 30 человек. Собравшиеся избрали инициативную группу в составе капитана Постембского, штабс-капитана В. Рогова, поручика Черкеза и прапорщика Смирнова. Инициативная группа обратилась за денежной помощью к полковнику Кременецкому, который, желая побыстрее от них отделаться, выделил офицерам 500 долл. («чтобы собак на меня не вешали») [MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ] и устранился от дальнейшего участия в организации общества. В качестве председателя объединения инициативная группа выдвинула Генерального штаба полковника Л. П. Дюсиметьера, имевшего связи в иностранных кругах и служившего в местном отделении Русско-Азиатского банка.

В начале июля было избрано Правление организации в составе полковника Дюсиметьера (председатель), капитанов Прокофьева (казначей) и Постембского, поручика Черкеза (секретарь) и прапорщика Смирнова, и союз, насчитывавший в это время 70 человек, начал свою работу. Первым мероприятием союза стало открытие общежития в местечке Хэнбаньцяо недалеко от русской Богоявленской церкви (район Чжабэй). При общежитии действовала общественная кухня. Настоятель Богоявленской церкви иеромонах Смарагд (Ф. Власов) принимал активнейшее участие в организации общежития, кроме того, Смарагд предоставлял комнаты для временного проживания семейным офицерам в доме при церкви [Ван, 2008, с. 332, 392; MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ]. Через общежитие союза прошла значительная часть военнослужащих, оказавшихся в Шанхае в 1920–1921 гг.

Первоначально финансовая поддержка, которую получал Союз военнослужащих, не являлась постоянной и происходила из разных источников. Из воспоминаний Черкеза известно, что помимо денег, выданных полковником Кременецким, союз получил 1 тыс. долл. от русского военного атташе в Пекине полковника А. А. Татаринова[194], столько же от жены атамана Семенова цыганки Маши, 500 долл. от Российского военного агента в Японии генерала М. П. Подтягина, 50 долл. от бывшего российского Генерального консула в Шанхае В. Ф. Гроссе [MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ]. Некоторую помощь союзу оказывало Русское Благотворительное общество. Между тем, учет денег руководством союза шел из рук вон плохо, суммы выдавались по требованию нуждающихся без достаточных оснований. Попытка членов организации открыть свой магазин и мастерские, под что был взят кредит у Русско-Азиатского банка, так и не осуществилась. Прибывший в 1921 г. в Шанхай Генерального штаба генерал-лейтенант А. Я. Ельшин настоял на учреждении «Русского Экономического общества», в котором союз стал одним из пайщиков [Ibid]. Экономическое общество вскоре развалилось, а Ельшин в 1923 г. благополучно перебрался в Соединенные Штаты.

Возможно, свою роль в экономической несостоятельности Союза военных играло и то, что руководство организации не признавало вероятности долговременного установления большевистского режима в России, выступало за продолжение борьбы против советской власти, в которой военные беженцы еще найдут свое место. Союз был одним из главных антисоветских центров в Шанхае, возбуждая опасения и недовольство со стороны экономических кругов российской (преимущественно, еврейской) колонии и части представителей бывшего дипломатического корпуса. К концу 1921 г. Союз военнослужащих оказался в состоянии глубокого кризиса. Новая инициативная группа, состоявшая в основном из старших офицеров и назвавшая себя Комитетом союза, предложила реорганизовать объединение на основе новых принципов. В январе 1922 г. разработанный Комитетом союза новый устав организации был принят общим собранием членов объединения. Изменилось и название союза, который стал теперь именоваться Союз служивших в Российских Армии и Флоте (ССРАФ) [ГАРФ, ф. Р-5793, оп. 1, д. 96, л. 42].

Согласно нового Устава, союз являлся организацией взаимопомощи, не преследуя никаких политических целей, и только не допускал в свои ряды большевиков и сочувствующих им. К основным задачам ССРАФ относились: 1) объединение всех беженцев, служивших в военном и морском ведомствах[195], для оказания взаимной поддержки; 2) изыскание способов существования для членов Союза; 3) предоставление возможности членам Союза обмениваться знаниями военного характера; 4) способствование закреплению в сознании членов Союза необходимости строго охранять вековые традиции Российских Армии и Флота [MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ]. Руководство Союзом сосредотачивалось в руках председателя, правления и ревизионной комиссии. Первым председателем ССРАФ был избран Генерального штаба генерал-лейтенант К. Ф. Вальтер[196], вице-председателем — контр-адмирал Ковалевский, председателем Правления — Генерального штаба генерал-майор П. Ф. Рябиков, правителем дел Правления и секретарем — Генерального штаба генерал-майор Г. Т. Киященко [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 240, л. 7].

Численность союза в январе 1922 г. составляла всего 35 человек, но очень быстро выросла, достигнув в январе 1923 г. уже 152 человек. В начале 1924 г. членами союза являлись 185 человек, в середине 1925 г. — 209, из них 181 — офицеры [Там же, л. 10, 13, 44]. В июле 1928 г. союз численно вырос до 405 человек, включая 14 генералов, 74 штаб-офицера и 215 обер-офицеров [Шаронова, 2015, с. 178; MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ]. И хотя генерал Рябиков, один из организаторов ССРАФ, отмечал в своих воспоминаниях, что «возможность вступления в союз и нижних чинов лишало союз „кастово-офицерского“ лица и не отбрасывало от себя и честных, но простых рядовых воинов» [ГАРФ, ф. Р-5793, оп. 1, д. 1д, л. 333], ССРАФ имел преимущественно офицерский состав.

До конца 1924 г. союз не имел постоянного помещения для канцелярии Правления, только в декабре 1924-го такое помещение было приобретено на Французской концессии, на авеню Жоффр. В том же году в здании, где размещалась канцелярия была открыта св. Николаевская военно-приходская церковь, работавшая с благословения начальника Пекинской Духовной миссии до мая 1926 г. В 1925 г. канцелярия и церковь ССРАФ перебрались в отдельный особняк на той же улице. Для церкви был выделен нижний этаж особняка, а на верхних помимо канцелярии ССРАФ разместились Комитет защиты прав и интересов русских, Русское Благотворительное общество и Казачий Союз [Шаронова, 2015, с. 174, 179].

Для размещения беженцев союз располагал общежитием и снимал несколько квартир. В помещениях Союза военных в 1923 г. проживало 175 холостых и семейных беженцев, в 1924 г. — 150 человек [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 240, л. 18, 25]. Питание нуждавшимся обеспечивалось столовой союза, а с 1923 г. — двумя столовыми, располагавшимися у русской церкви в Чжабэе и на Рут де Зикавей (Французская концессия). Наибольшее напряжение в работе столовых пришлось на 1923 г. в связи с массовым притоком в Шанхай русских беженцев. За год столовые союза выдали около 50 тыс. обедов и 2 тыс. ужинов [Там же, л. 18].

При союзе действовало несколько предприятий — хлебопекарня (1923–1924), сапожная мастерская, струнный оркестр (1923), была оборудована небольшая амбулатория и разбит свой огород. Несколько раз ССРАФ выступал пайщиком в организации отдельных предприятий, ни одно из которых так и не принесло существенных доходов [Там же, л. 18, 19, 25, 26]. Для изыскания работы членам союза Правление при поддержке Муниципальной полиции организовало в конце 1924 г. артель сторожей. Летом 1925 г. в артели работало 32 человека [Там же, л. 26, 30].

Финансовая база ССРАФ в 1920-е гг. была наиболее стабильной среди эмигрантских организаций Шанхая. Например, за 1928 г. доходы союза составили более 14 тыс. китайских долл. [Шаронова, 2015, с. 176]. Доходы складывались из пожертвований (наиболее крупными являлись субсидии от генерала Подтягина, составившие в 1923–1924 гг. более 28 тыс. китайских долл., и Шанхайского Скакового клуба), средств от благотворительных вечеров и балов (традиционный бал проводился союзом 13 января каждого года), предприятий союза и членских взносов, которые, впрочем, регулярно выплачивала лишь незначительная часть членов объединения [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 240, л. 16, 23, 48; MRC, box 2, f. Материалы СCРАФ]. Важную роль в привлечении средств в союз играли некоторые из его членов, особенно генерал Вальтер и полковник Дюсиметьер. Дюсиметьер, который после отъезда за границу адмирала Ковалевского был избран вице-председателем ССРАФ, имел широкие связи в иностранных кругах Шанхая и даже в шутку именовался «министром иностранных дел Союза» [ГАРФ, ф. Р-5793, оп. 1, д. 1д, л. 319].

В апреле 1925 г. в Шанхае было создано крупное казачье объединение — Казачий Союз. Инициатива создания союза принадлежала Семиреченской и Сибирской казачьим группам, возглавлявшимся соответственно присяжным поверенным И. Н. Шендриковым[197] и полковником А. Г. Грызовым[198]. В состав членов-учредителей организации также вошли генерал-майор П. П. Оглоблин[199], глава Иркутской казачьей группы, генерал-лейтенант М. И. Афанасьев[200], представлявший Донское казачье войско, есаул В. В. Сараев, представитель войскового правления Амурского казачьего войска[201], войсковой старшина Г. К. Бологов, представитель енисейских казаков [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 14, л. 15; д. 15, л. 22 а]. Важную поддержку в организации союза оказал генерал Глебов, имевший большое влияние на Шендрикова, ставшего первым председателем организации. Целью создания Казачьего Союза объявлялось «объединение находящихся в Шанхае казаков всех казачьих войск для взаимной духовной и материальной поддержки, для сохранения казачьего единства и исторически сложившихся быта и традиций казачьих, для установления прав и обязанностей казачества и закрепления их при будущем строительстве России, а также для разработки и подготовки к разрешению предстоящих коренных вопросов жизни своих краев» [Ван, 2008, с. 394].

Казачий Союз, как и другие эмигрантские организации, не имел постоянного финансирования и существовал за счет иностранных пожертвований (например, от Скакового клуба Рейс-корса), проведения различных мероприятий, наиболее успешным из которых являлся Казачий бал, впервые организованный весной 1926 г. и принесший большую прибыль союзу (в дальнейшем Казачий бал считался лучшим эмигрантским мероприятием подобного рода), а также средств от членских взносов и функционировавших при союзе курсов английского языка и обучения шоферскому делу [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 14, л. 36].

Не располагая своими помещениями, казаки заключили соглашение со ССРАФ о размещении канцелярии своего Правления в здании Союза военнослужащих на авеню Жоффр, а также о предоставлении мест нуждавшимся в жилье казакам и обеспечении их питанием в общежитии и столовой ССРАФ на возмездной основе[202].

Союз служивших в Российских Армии и Флоте и Казачий Союз являлись наиболее крупными военными организациями в Шанхае, однако они не объединяли всех бывших военнослужащих в городе. В состав ССРАФ первоначально не входили члены группы генерала Глебова и созданное на базе группы генерала Лебедева Урало-Сибирское трудовое общество. Характеризуя Лебедева, как человека «всегда замкнутого, молчаливого и на вид суховатого», генерал Рябиков подчеркивал его всецелую занятость заботами о своих людях [Там же, ф. Р-5793, оп. 1, д. 1 д, л. 313 об][203]. В 1925 г. Урало-Сибирское трудовое общество распалось на два полковых объединения — Общество Егерского полка (председатель — полковник Н. А. Александров[204]) и Полковое объединение уральцев (председатель — полковник А. Г. Доможиров[205]) [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 48 750, л. 181 об]. Несмотря на то, что часть моряков являлась членами ССРАФ, существовало и самостоятельное, созданное в начале 1920-х гг. объединение бывших морских офицеров — Кают-компания, которую возглавлял контр-адмирал С. Н. Тимирев[206].

В состав Казачьего Союза не входила большая часть забайкальских казаков, часть оренбургских и т. н. Дальневосточная станица, возглавляемая полковником В. Г. Казаковым. Сам Казачий Союз был далеко не монолитной организацией. Уже вскоре после образования в союзе начались внутренние распри, в немалой степени связанные с распределением денежных сумм между членами объединения. В 1926 г. из состава союза вышли отдельные видные офицеры (например, генерал Оглоблин) и целые казачьи группы. На январь 1927 г. численность организации составила 235 человек. Наиболее крупными станицами союза являлись оренбургская и сибирская [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 25, л. 56].

В 1924 г. в Шанхае было создано Военно-научное общество «Армия и Флот». Основателем и председателем общества являлся Генерального штаба полковник Н. В. Колесников[207], выпускавший в Шанхае с 1924 г. газету «Россия». Численность объединения не являлась постоянной и составляла не более нескольких десятков человек[208]. С 1926 г. общество начало издавать журнал «Армия и Флот», имевший военно-образовательную и военно-просветительскую направленность.

Для сплочения выпускников Хабаровского кадетского корпуса в ноябре 1925 г. в Шанхае был создан «Союз бывших кадет-хабаровцев». В 1926 г. появился Союз Георгиевских кавалеров под председательством полковника К. И. Арцыбашева и Общество бывших офицеров и солдат 8-го Камского полка (или Общество Камского полка), руководимое полковником М. В. Шастиным [Армия и Флот, 1926, окт., с. 112]. В том же 1926 г. в Шанхае началась организация Союза русских военных инвалидов.

В конце января 1926 г. под руководством поручика И. Т. Соловьева состоялось первое собрание инвалидов, на котором присутствовали 16 человек. Собрание объявило о создании Союза русских военных инвалидов в Шанхае и избрало Правление во главе с поручиком Соловьевым. В феврале Союз открыл на китайской территории Шанхая (Паошань Роуд) первое общежитие для инвалидов [Краткая история Союза Военных Инвалидов, 1936, с. 8, 9]. С самого начала работы Союза инвалидов встал вопрос об изыскании средств. Большую помощь в этом оказало инвалидам Общество русских врачей, которое помимо всего прочего разместило информацию о нуждах инвалидов в русских и иностранных газетах Шанхая. Летом 1926 г. возникла идея открыть при Союзе клуб, как предприятие под которое можно было легче всего найти деньги и обеспечить в нем работу для большего числа членов Союза. Идею выдвинули новые члены организации, которые работали в свое время в Союзе увечный воинов во Владивостоке. Поиски спонсоров оказались успешными, был составлен устав и получено разрешение от муниципалитета. В августе 1926 г. клуб начал действовать, обеспечив работой около 30 инвалидов [MRC, box 3, f. Шанхайское отделение Союза русских военных инвалидов]. Его первым руководителем стал подполковник И. Д. Нозадзе[209]. Клуб инвалидов, существовавший до осени 1930 г., быстро превратился в один из центров притяжения русской военной эмиграции. В начале 1928 г. в состав Союза инвалидов входило 103 человека. Доходы союза за 1927 г. составили 10 172 долл. [Шанхайская заря, 1928, 28 янв.][210]. Наиболее активную работу в союзе вели подпоручик В. Э. Шитт-Шатт, поручик В. Г. Фридьев, капитан Г. Е. Штральман, полковники В. Г. Боровиков, Н. М. Губанов, А. И. Яковлев, и др.

Весной 1926 г. в Шанхае было создано своеобразное «общекорпоративное» объединение бывших офицеров Российских Армии и Флота — Офицерское Собрание. Мысль об образовании Офицерского Собрания возникла в кружке офицеров-артиллеристов. В состав инициативной группы, собранной генералом Афанасьевым, вошли генералы Глебов, Лебедев, А. М. Хрущев, Л. А. Гаффнер, М. М. Соколов, адмиралы Безуар, Тимирев, полковники Ярон, Савельев, капитан 1-го ранга Фомин и др. На учредительном собрании в мае 1926 г. присутствовали 64 офицера. Собрание приняло Временный устав организации. Жизнь Собрания руководилась распорядительным комитетом, ежегодно избираемым общим собранием. Первым почетным председателем распорядительного комитета был избран генерал Вальтер, председателем Собрания являлся генерал Афанасьев (1926–1927), с 1927 г. — генерал Гаффнер. В состав Собрания входили почетные и действительные члены, члены-соревнователи и почетные гости[211]. Полученные инициативной группой 540 китайский долл. из сумм Сибирского флота дали возможность снять помещение для Собрания на авеню Жоффр на территории Французской концессии. В дальнейшем помещение организации несколько раз менялось, пока в 1935 г. не закрепилось на улице Рю-Лафайет (№ 1260) [Офицерское Собрание, 1941, с. 7–9].

С самого начала работы Офицерского Собрания здесь устраивались лекции и доклады, читавшиеся членами Собрания и специально приглашенными лицами. В дни воинских, полковых, училищных и других праздников организовывались встречи и балы: например, Праздник Морского корпуса, Артиллерийский бал, праздники Георгиевских кавалеров, Военно-воздушного флота, Александровского военное училища и др. Собрание имело свою библиотеку и драматический кружок. Как отмечалось в юбилейном сборнике, выпущенном в связи с 15-летием организации, Офицерское Собрание «в своей деятельности не удовлетворялось чисто клубной жизнью, но стремилось к объединению всех военных», а также к взаимодействию со всеми военными и близкими им по духу русскими организациями [Там же, с. 12, 13, 18].

Формирование русских военных организаций в городах Северного Китая началось позднее и наиболее активно шло в Тяньцзине, где размещалась крупная эмигрантская колония. Военное сообщество Тяньцзина было крайне разнородным. Здесь находились бывшие чины войск атаманов Дутова и Анненкова, генералов Бакича и Унгерна, прибывшие из Синьцзяна и Монголии, а также офицеры и солдаты, эвакуированные в 1922 г. из Приморья. В частности, в городе проживал генерал Г. А. Вержбицкий, один из бывших старших офицеров Земской Рати[212]. По словам посещавшего город в середине 1920-х гг. полковника Енборисова, Вержбицкий «содержал дамскую шляпную мастерскую, много мастериц» и жил «уже не по-беженски, а „много лучше“, ходил и сам в шляпе» [Енборисов, 1932, с. 122].

В начале 1920-х гг. в Тяньцзине были организованы первые казачьи объединения: оренбуржцев, возглавляемое одним из соратников генерала Бакича генерал-майором Н. П. Карнауховым, и семиреченцев под руководством генерала А. М. Ионова[213]. В 1924 г. начала работу Оренбургская казачья станица.

В сентябре 1926 г. по образцу Шанхая был организован Тяньцзинский Союз служивших в Российских Армии и Флоте. Организаторами союза являлись гвардии полковники П. А. Веденяпин (в свое время являвшийся членом Правления шанхайского ССРАФ)[214] и А. П. Бендерский[215], и капитан 1-го ранга Л. П. Муравьев [Хисамутдинов, 2013, с. 159]. Согласно Устава, Союз военных являлся национально-культурной организацией, имеющей целью содействовать возрождению Православной Христианской Великодержавной России. К задачам союза относились: «подготовка кадра идейных и сильных людей, способных являться проводниками перевоспитания Русского общества на основах активности, честности, дисциплинированности, трезвости и деловитости; противодействие всяким антихристианским, антинациональным и антиморальным течениям; поддержание среди своих членов духа Старой Русской Армии, с ее дисциплиной, уважением к старшим и строгим сознанием долга перед Отечеством» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 149, л. 214, 216]. Особенностью Тяньцзинского ССРАФ являлся явно выраженный в его уставных документах антисемитизм — в организацию запрещалось принимать евреев.

В сентябре 1927 г. численность членов союза составила 95 человек, из них 21 офицер. Как отмечал один из информаторов ОГПУ, в союзе была представлена в основном «мелкота», привлеченная «гвардейским антуражем» Веденяпина [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 112]. В самом деле, первоначально среди членов союза не было ни одного генерала и только 3–4 штаб-офицера являлись кадровыми военными.

Организация имела свое помещение — Собрание союза[216] с читальней и буфетом (без спиртных напитков и азартных игр, для чего нужно было иметь специальную лицензию от властей). Материальная база ССРАФ формировалась за счет членских взносов, устройства концертов (имелся свой струнный оркестр и смешанный хор под управлением корнета П. Д. Паникоровского) и других мероприятий. В частности, за первый год существования союза приходная часть его бюджета составила 3650 китайских долл. [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 149, л. 200–216].

Наиболее слабыми и малочисленными являлись русские военные объединения в Синьцзяне, регионе, где уровень организационной консолидации эмигрантов был наиболее низким среди других районов расселения русских эмигрантов в Китае.

В октябре 1920 г. в Кульдже был создан т. н. Русский Шанхой — объединение бывших российских подданных в целях оказания материальной и моральной взаимопомощи. Средства Шанхоя формировались за счет пожертвований со стороны состоятельных людей (главным образом, купечества), местного отделения Русско-Азиатского банка и организации увеселительных мероприятий. При Шанхое был открыт лазарет для бедняков, заведовал которым один из наиболее авторитетных членов русской общины, Георгиевский кавалер, полковник Семиреченского казачьего войска Н. Н. Вяткин. Беженцам выдавались денежные пособия (в общей сложности, с конца 1920 до конца 1921 г. — 8900 китайских долл.) [Там же, л. 40, 41].

В окрестностях Кульджи вплоть до 1925 г. сохранялись остатки отряда атамана Дутова, руководимые войсковым старшиной А. З. Ткачевым. Заботясь о своем выживании, дутовцы занимались огородничеством, рыболовством (существовала своя рыболовная артель), выделкой шкур. Была организована собственная пекарня (руководитель — хорунжий Голиков). Процент от любого заработка отдавался в отряд. Несмотря на все попытки обеспечить свою жизнь, материальное состояние отряда было очень тяжелым, «в результате офицеры со своего привилегированного положения были переведены на общий котел, где на обед кипятилась вода с редькой и тонким слоем кунжутного масла». Многие военные в поисках заработка растекались в разные районы Илийского края, в конце 1922 г. в отряде осталось не более 300 человек [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92, л. 34]. Только после того, как в конце 1921 г. отряд получил деньги от уполномоченного представителя Оренбургского казачьего войска при штабе атамана Семенова генерала Н. С. Анисимова[217], ситуация стала несколько лучше. Были установлены оклады, стало выдаваться суточное довольствие [Ганин, 2006а, с. 387] и т. п.

Вместе с тем, руководство отрядом уже не могло, а может и не хотело, поддерживать дисциплину на высоком уровне[218]. Широкое распространение получило пьянство, особенно среди офицеров. Приезжая в Кульджу, офицеры устраивали там пьяные дебоши, драки, посещали публичные дома, тем самым способствуя распространению венерических заболеваний. Не помогали ни увольнение офицеров из частей, ни запрет на употребление спиртного, ни наказания. В конце концов, в январе 1922 г. было закрыто представительство отряда в Кульдже, выезд чинов отряда в город запрещен [Там же, с. 388]. Возможно, деятельность наиболее разложившейся части дутовцев была одной из причин закрытия китайскими властями в 1922 г. Русского Шанхоя.

Начальник штаба Суйдинского отряда, подполковник П. П. Папенгут, называвшийся советскими разведчиками «столбом на котором отряд только и держится», объединил вокруг себя значительную часть офицеров и сформировал под названием Офицерского союза самостоятельное объединение [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92, л. 42; Наземцева, 2013, с. 95]. Штаб Офицерского союза в середине 1920-х гг. располагался в Толкинском ущелье. В 1928 г. в составе союза находилось 120–130 человек [Наземцева, 2013, с. 95, 97].

К середине 1920-х гг. временные и преимущественно трудовые объединения бывших военных практически исчезли, уступив место более крупным организациям, преследовавшим не только цели обеспечения своих членов заработком, но и объединяя тех, кто не принял советской власти (при этом борьба против советской власти не позиционировалась в качестве одной из целей), обеспечивая поддержание и сохранение корпоративной идентичности, как на общем уровне принадлежности к бывшим военнослужащим Российской армии и флота и Белой армии, так и на узко-корпоративной основе. Одним из средств поддержания групповой идентичности в среде военной эмиграции являлась организация корпоративных мероприятий, связанных с определенными датами и событиями, — полковые, войсковые, училищные праздники, панихиды по погибшим членам корпорации, молебны и т. п. Многие из этих мероприятий находили отражение на страницах эмигрантских газет, особенно «Русского слова» (Харбин) и «России» (Шанхай), наиболее близких к военной среде. Подавляющее большинство членского состава организаций бывших военных было представлено офицерством. В то же время стоит отметить, что значительная часть бывших военнослужащих Белой армии, особенно среди тех, кто прибыл в Китай 1919–1920 гг., или находились здесь на протяжении всей Гражданской войны, не являлись членами военных объединений. Такая ситуация была особенно характерна для Синьцзяна и Маньчжурии, где за пределами крупных населенных пунктов (Харбин, Мукден, Чанчунь) практически никаких организаций бывших военных не существовало.

Глава 6. Эмигрантские военно-политические центры Европы и проблема консолидации военной эмиграции в Китае

Середина 1920-х гг. открыла новый этап в жизни русской военной эмиграции в Китае. С одной стороны, в Китае существенно возросла активность Советского Союза, стремившегося восстановить на северо-востоке страны позиции царской России и одновременно развернуть в Поднебесной антиимпериалистическое революционное движение, реализуя на Востоке проект мировой революции. В рамках реализации этой стратегии предполагалось окончательно ликвидировать на китайской территории остатки белой эмиграции, что вынуждало эмиграцию бороться за свое выживание. С другой стороны, начавшийся на Западе процесс консолидации военной эмиграции с целью продолжения антибольшевистской борьбы подталкивал аналогичный процесс в Китае, инициируя новый этап противостояния между большевиками и антибольшевистскими силами, что особенно актуализировалось наличием протяженной совместной границы между Китаем и СССР.

1924 год ознаменовался распадом почти повсеместно на территории Китая крупных воинских групп и резким снижением белопартизанской активности. Продолжался процесс репатриации и реэмиграции части военных беженцев. Значительная часть бывших военных перешла к мирной деятельности, стремясь приспособиться к новым условиям существования. Большинство действовавших в это время организаций, объединявших бывших военных, являлись фактически союзами взаимопомощи, ориентировавшими своих членов на социальную адаптацию, а не на политическую борьбу. Продолжение противостояния советской власти было уделом немногих, в основном тех, кого мы в нашей типологии отнесли к активным антибольшевикам и людям войны.

Советская сторона, разрабатывая планы расширения своего присутствия в Китае, стремилась к окончательной ликвидации на этой территории «белогвардейского гнезда». Как отмечалось ранее, в 1924 г. советское правительство предприняло немало усилий, включая военно-политический шантаж, для установления дипломатических отношений с Китаем и восстановления совместного управления КВЖД [Переписка Сталина, 2008, с. 74, 77]. В мае 1924 г. было подписано долгожданное соглашение между Москвой и Пекином, подкрепленное сентябрьским договором с Мукденом. Согласно договору 1924 г. в Китае учреждались советские консульства, сменившие существовавшие с 1920 г. в местах наиболее массового расселения русских эмигрантов русские представительства, отстаивавшие права эмигрантов. «Вселение» советских дипломатических представительств на территории бывших консульств Российской империи не обошлось без инцидентов. В Шанхае более тридцати офицеров и солдат группы генерала Глебова ночью 13 июля 1924 г. захватили здание бывшего Российского консульства, протестуя против его передачи советской стороне. Пришлось использовать для их выдворения полицию [Ван, 2008, с. 156].

С приходом в руководство КВЖД советских представителей был поставлен вопрос об увольнении с железной дороги белоэмигрантов [Переписка Сталина, 2008, с. 179–181]. С 1925 г. в составе Управления и различных служб КВЖД разрешалось работать только лицам, имевшим советское или китайское подданство. Начались увольнения. В частности, были уволены все русские сотрудники внутренней охраны железнодорожной полиции [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 153, л. 171].

Желая сохранить свое стабильное положение, обеспечивавшееся службой на КВЖД, многие военные эмигранты приняли китайское[219], а в отдельных случаях и советское гражданство. Эта ситуация хорошо представлена в дневнике полковника И. С. Ильина: «Боже, как изменились вокруг лица! Глаза бегают, вид напуганный, разговаривать боятся, некоторые сторонятся! Говорят, что у многих давным-давно припасены совпаспорта. И, главным образом, среди тех, кто больше всего кричал о „непримиримости“… Берут паспорта генерал Касаткин, Бутов, Богданов, Зефиров — все омичи… Китайских подданных, дай Бог, чтобы набралось до двух тысяч, вся же масса спешит осоветится» [Там же, ф. Р-6599, оп. 1, д. 8, л. 226, 237]. Кстати, сам Ильин, не желая становиться ни китайским, ни советским гражданином, был вынужден оставить Службу сборов Управления КВЖД, где в это время работал. Из предложенной нами классификации типов военных эмигрантов на компромисс с советской властью шли главным образом «перерожденцы» и «шкурники», имея при этом различную мотивацию.

Начиная с 1925 г., русские в Китае разделились на советских и эмигрантов (ко второй категории нужно отнести и русских, принявших китайское подданство), борьба между которыми, особенно в среде молодежи, имела порой ожесточенный характер. Противодействуя разложению эмиграции, антибольшевистские круги организовывали антисоветские акции, клеймили «перелетов» — бывших белых, перешедших в советское подданство, преследовали «ренегатов» — эмигрантов, в той или иной мере контактировавших с советскими учреждениями или советскими гражданами. На страницах «белых» газет, как, например, «Русское слово» в Харбине или «Мукденский вестник» в Мукдене, регулярно давалась информация о подрывной деятельности «перелетов» и неблаговидных поступках отдельных эмигрантов, имевших связи с советскими. В «Мукденском вестнике» существовал специальный отдел «Галерея предателей», где размещались фамилии неустойчивых эмигрантов [Мукденский вестник, 1928]. С большим недоверием эмиграция относилась к бывшим белым, оставшимся в России после Гражданской войны или репатриировавшимся из Китая, а позднее возвратившимся обратно с намерением продолжить борьбу против советской власти[220].

Усилилось советское давление на организации бывших военных. Даже такие безобидные мероприятия, как увеселительные вечеринки, организуемые военными объединениями, подвергались нападкам и бойкотам со стороны служащих ресторанов, являвшихся членами профсоюзов. По воспоминаниям лейтенанта Д. П. Жемчужина известно, что первый открытый Морской вечер, организованный Харбинской Кают-компанией по случаю Пасхи в мае 1926 г. в зале гостиницы «Новый мир», едва не был сорван отказом работников ресторана, имевших санкцию со стороны профсоюзов, обслуживать данное мероприятие. Морякам пришлось все обеспечивать самим [Жемчужин, 2005, с. 153].

«Советизация» бывшей полосы отчуждения КВЖД, а также части русских колоний в городах Южной Маньчжурии, Северного и Восточного Китая способствовала дальнейшему разложению военной эмиграции. Значительная часть бывших военнослужащих Белой армии, особенно из прибывших в Маньчжурию до 1922 г., сторонились организаций, объединявших бывших военных, старались скрыть свое прошлое и даже внутренне отказывались от своей прежней идентичности в качестве военных и участников Белого движения.

Вместе с тем, на протяжении 1924 года возникли условия для консолидации военной эмиграции в Китае на антисоветской основе. Анализируя сам процесс консолидации, необходимо отметить два важных обстоятельства. Во-первых, инициатива объединения во многом принадлежала европейским центрам военной эмиграции. В 1924 г. в Европе сформировались две крупнейшие организации, претендовавшие на объединение бывших военнослужащих Русской армии и флота за рубежом, — Корпус офицеров Императорской Армии и Флота (позднее Корпус Императорской Армии и Флота — КИАФ) и Русский Обще-Воинский Союз. Эти организации втянули в свою орбиту большинство военных объединений, практически лишив влияния на военных эмигрантов Высший Монархический Совет, ранее претендовавший на руководство Русской армией в изгнании. КИАФ был создан по приказу объявившего себя Императором Всероссийским в. кн. Кирилла Владимировича для возглавления им Русской армии и флота, оказавшихся за рубежом. РОВС, руководимый генералом П. Н. Врангелем, признавал в качестве главы русского воинства в эмиграции в. кн. Николая Николаевича-младшего, бывшего Главнокомандующего Русской Императорской армии. На Николая Николаевича ориентировалось и большинство монархических организаций, руководимых ВМС и стоявших на позициях непредрешенчества. С самого начала появления КИАФ и РОВС между ними разгорелась ожесточенная борьба [Подробнее см.: Серегин, 2014].

Во-вторых, в отличие от Европы, где военные организации пытались держаться в стороне от общественных и политических объединений, в Китае организации бывших военных сразу оказались тесно связанными с общественно-политической жизнью эмиграции. Тем самым нарушался принцип «армия вне политики», которого особенно последовательно старался придерживаться РОВС. Как писал в начале 1930 г. генерал Дитерихс, офицерство во многом и стало той «общественностью», которая погрязла в бесплодной политической борьбе [BAR. ROVS Papers, box 69, f. Far East to Central Office (1932–1937)].

В Харбине представители военной эмиграции активно участвовали в организации и работе Беженского комитета, претендовавшего на общеэмигранскую роль. В середине 1920-х гг. в составе Правления ХКПРБ работали генералы Бордзиловский, Шильников, Андогский, Вишневский, Крамаренко, полковник Аргунов [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 2. Отчет о деятельности ХКПРБ с 1923 по 1938 г., с. 32об — 34об.][221], и др. Отдельные генералы и офицеры, входившие в состав Правления Беженского комитета, выступали представителями возглавляемых ими военных организаций, что давало объединениям военных некоторую «законность» своего существования в условиях запрета со стороны китайских властей Маньчжурии на работу «белых» политических организаций, в то время как Беженский комитет имел официальную регистрацию. У некоторых членов Правления ХКПРБ, в частности, генерала Шильникова, несколько раз являвшегося председателем Правления, даже возникал соблазн использовать часть его сумм для организации работы по политической линии, что вызывало недовольство у гражданской части руководителей Беженского комитета [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 309].

В Шанхае, также как в Харбине, организации военных приняли активное участие в работе объединений, претендовавших на положение общеэмигрантских. Это касалось, в частности, созданного в 1924 г. Комитета защиты прав и интересов русских в Шанхае, который возглавлял бывший российский консул В. Ф. Гроссе. В руководство Комитета входили представители ССАРФ и Казачьего союза, а также Дальневосточной казачьей группы генерала Глебова. Однако вскоре после создания комитета начались трения между военными и Гроссе, который стремился держать организацию вне политики и к тому же сотрудничал с Комитетом по репатриации русских из Шанхая. Особенно жестким было противостояние между Гроссе и генералом Глебовым. В ноябре 1925 г. Гроссе сложил с себя полномочия председателя Комитета защиты прав. Новым председателем организации был избран Н. А. Иванов, бывший асессор Смешанного суда в Шанхае, вице-председателем — генерал Вальтер, глава ССРАФ. В состав Правления вошли Шендриков и генерал Глебов [Ван, 2008, с. 355, 356]. Конфликт этим не был исчерпан. В противовес Комитету защиты прав Гроссе создал общество «Помощь», на базе которого в июне 1926 г. был сформирован Русский эмигрантский комитет (РЭК). Наличие двух противоборствующих организаций, претендовавших на защиту прав и интересов русского эмигрантского населения в Шанхае, мало способствовало делу объединения эмиграции. В этом противостоянии был заметен и политический подтекст — в состав Комитета защиты прав входили в основном «николаевцы», а в работе РЭК участвовало несколько «кирилловцев».

Отдельные организации бывших военных были представлены в составе некоторых политических объединений. Например, Комитет Монархических организаций Дальнего Востока в 1925 г. включал в себя целый ряд организаций бывших военных, в том числе казаков. В Шанхае в Комитете состояли Общество Забайкальский и Амурских казаков, Союз пограничников Приамурского края, Союз бывших военнослужащих Приволжья и Урала, Союз бывших питомцев Российских кадетских корпусов, а также Союз Архистратига Михаила, якобы имевший отделения в Тяньцзине, Мукдене и на ст. Пограничная[222]. В руководящие структуры Комитета входили полковник П. П. Унтербергер, заместитель председателя Общества Кадровых Офицеров Императорских Гвардии, Армии и Флота, генерал-майор А. М. Хрущев, Генерального штаба полковник И. А. Бафталовский, полковник Г. Н. Еременко [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 137, л. 109]. В дальнейшем, с созданием в конце 1926 г. подчиненного ВМС Дальневосточного отдела Русского Зарубежного Патриотического Объединения под руководством М. Я. Домрачева[223], отдельные организации бывших военных вошли в его состав. К таким организациям в Шанхае относились учрежденный в середине 1926 г. Союз Георгиевских кавалеров (председатель — полковник К. Н. Арцыбашев), Общество офицеров 8-го Камского полка (председатель — полковник Арцыбашев), Русское Военно-Научное общество «Армия и Флот» (председатель — полковник Колесников), Казачье Объединение (председатель — генерал-майор П. П. Оглоблин) [Там же, д. 146, л. 85].

Участие военных организаций в деятельности общественно-политических объединений препятствовала процессу их консолидации, усиливая внутренние противоречия и способствуя дроблению и расщеплению военных групп.

К наиболее ранним попыткам создать на территории Китая объединение бывших русских военных на антисоветской основе относилась инициатива генерала Глебова по консолидации казачества. В апреле 1924 г. по предложению Глебова, вышедшего из подчинения атаману Семенову, в Шанхае был создан Совет войсковых атаманов Казачьих войск. Глебов занял пост председателя Совета, его заместителем являлся генерал Анисимов, заместитель атамана Оренбургского казачьего войска. В состав Совета вошли генерал-майор И. Н. Потанин, заместитель атамана Енисейского казачьего войска, генерал-майор Л. Ф. Власьевский, заместитель атамана Забайкальского казачьего войска, войсковой старшина Ушаков, заместитель атамана Семиреченского казачьего войска, а также к работе были привлечены с правом совещательного голоса генерал Савельев, заместитель атамана Уссурийского казачьего войска, генерал Оглоблин, заместитель атамана Иркутского городового казачества, князь И. Долгоруков, почетный казак Дальневосточной казачьей группы, и генерал-лейтенант М. И. Афанасьев, представитель Донского казачьего войска [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 711, 712]. Совет не занял антисеменовской позиции, но признал Семенова лишь атаманом Забайкальского казачьего войска.

Члены Совета приняли план, очень напоминавший проект, разработанный областниками, который предполагал захват побережья Приморья от Николаевска-на-Амуре до Камчатки и Сахалина. Для реализации плана предлагалось использовать ушедшую на Филиппины флотилию адмирала Старка. В дальнейшие планы заговорщиков входило создание буферного государственного образования под руководством уполномоченного в. кн. Николая Николаевича или лица, выдвинутого Советом [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 14, л. 21].

Считая необходимым наличие у Совета печатного органа, Глебов финансировал учреждение в Шанхае газеты «Россия» под редакцией полковника Н. В. Колесникова. Однако из-за многочисленных проволочек первый номер газеты вышел только в декабре 1924 г. Деятельность шанхайского Совета войсковых атаманов к этому времени провалилась, поскольку его полномочия отказались признать Восточный казачий союз в Харбине и легитимисты [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 712], а отношения генерала Глебова с атаманом Семеновым стали откровенно враждебными. Кроме того, произошел раскол между Глебовым и Анисимовым. Весной 1925 г. Анисимов с группой своих сторонников вернулся в Советский Союз, угнав из Шанхая пароход «Монгутай».

Высокая степень территориальной разобщенности и сильные внутренние противоречия в русской военной среде Китая не давали серьезных импульсов к объединению, поэтому роль инициаторов консолидации военных кругов взяли на себя европейские военно-эмигрантские центры.

К середине 1920-х гг. на Дальнем Востоке имелись как сторонники в. кн. Кирилла Владимировича, так и в. кн. Николая Николаевича. Объединение легитимистов возникло в Маньчжурии еще в 1922 г. и долгое время возглавлялось полковником (с 1924 г. — генерал-майором) Н. Л. Жадвойном. По одной из версий, до начала 1924 г. права уполномоченного от легитимистского центра имел и генерал-майор В. Д. Косьмин. Но, не сумев «подвинуть» Жадвойна в должности главного уполномоченного великого князя, генерал Косьмин порвал с легитимистами [Там же, с. 69, 70]. В первое время существования легитимистской организации человеком, близким к Жадвойну, его порученцем, являлся капитан Т. П. Москалев[224], личность довольно темная и давно связанная с японской разведкой. Однако в дальнейшем из-за махинаций, в которых Москалев был замешан вместе с капитаном Закржевским, Жадвойн от его услуг отказался [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 15 158, л. 12].

В 1924 г. полковник Жадвойн, опасаясь преследования со стороны советских спецслужб, перебрался из Харбина в более спокойный Мукден, оставив своим заместителем в Харбине полковника А. В. Эглау. В 1925 г. в состав легитимистской организации вошел генерал Акинтиевский, являвшийся членом харбинского Офицерского союза. Акинтиевский вместе с полковниками Я. Я. Смирновым и В. Н. Федоровым входил в т. н. оперативный отдел союза, поддерживавший связи с партизанами. Уход Акинтиевского к легитимистам вызвал его удаление из рядов Офицерского союза, ориентировавшегося на в. кн. Николая Николаевича [Там же, д. 4922, л. 97]. В то же время переход в ряды оппонентов «николаевцев» человека, тесно связанного с работой боевого подполья, не мог не нанести ущерба деятельности последних. В дальнейшем Акинтиевский будет одной из ключевых фигур в легитимистской организации Маньчжурии, работая до 1930 г. нелегально, поскольку являлся официальным сотрудником Коммерческого отдела Управления КВЖД и имел китайское подданство.

Несмотря на предпринимавшиеся «кирилловцами» попытки привлечь в свои ряды как можно больше бывших военных, до конца 1920-х гг. влияние легитимистов в Китае было незначительным, а численность крайне невелика. Согласно справке, составленной в недрах БРЭМ в 1930-е гг., численность легитимистов в Харбине до конца 1920-х гг. едва превышала сто человек [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 300, л. 205]. В Мукдене, по данным советского консульства, в 1928 г. в кирилловской организации Жадвойна[225] состояло 8 человек, все бывшие офицеры. Заместителем полковника являлся офицер Адланов, служивший швейцаром в гостинице «Ленгмюллер» и работавший на японскую жандармерию [АВПРФ, ф. 0100, оп. 12, п. 152, д. 48, л. 4, 39, 90][226]. Адланов поставлял Жадвойну свежие политические новости, которые тот, в свою очередь, направлял в Сен-Бриак. Невысокая численность легитимистов в Китае объяснялась не только тем, что многие военные не приняли провозглашения в. кн. Кириллом Владимировичем себя императором и более высокой популярностью в. кн. Николая Николаевича в военной среде, но и тем, что легитимистское руководство долгое время уделяло мало внимания Дальнему Востоку. В окружении Кирилла Владимировича только генерал Лохвицкий отстаивал дальневосточное направление в качестве приоритетного для работы КИАФ [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 198–208; Граф, 2004, с. 133].

В отличие от «кирилловцев» «николаевцы» проявили гораздо большую заинтересованность в Дальнем Востоке. К тому же этот интерес возбуждался многочисленными «свидетельствами» подъема антибольшевистской борьбы в Сибири и на Дальнем Востоке России и готовности военной эмиграции выступить против большевиков под руководством в. кн. Николая Николаевича[227]. Весной 1924 г. в Париж из Китая прибыл прапорщик Н. А. Остроумов, секретарь харбинского епископа Нестора (Анисимова), активного сторонника Белого движения. Остроумов был уполномочен белыми организациями Маньчжурии сообщить великому князю о мощном подъеме антибольшевистской борьбы на Дальнем Востоке и просить помощи из Европы [HIA. Lukomskii Papers, box 1, f. Report]. В. кн. Николай Николаевич, поддавшись соблазну взять под контроль военную эмиграцию в Китае, распорядился направить на Дальний Восток своего представителя, каковым стал Генерального штаба генерал-лейтенант А. С. Лукомский.

Лукомский в это время работал в США по т. н. секретной линии, возглавляемой генералом от инфантерии А. П. Кутеповым, имея задачу заручиться поддержкой американских противников большевиков, в чем мало преуспел. Находясь в Нью-Йорке, Лукомский получил письмо от Кутепова с предложением отправиться на Дальний Восток. Кутепов полагал, что Лукомский — «единственное лицо, способное разобраться в сложной обстановке на Дальнем Востоке» [ГАРФ, ф. Р-5829, оп. 1, д. 11, л. 19]. В преддверие поездки Кутепов напутствовал Лукомского, говоря о необходимости «всю „публику“ Дальнего Востока скрутить, а то они там сильно разболтались. Разговаривать необходимо со всеми, кто признает авторитет ВК [великого князя]» [Там же, л. 21 об]. Получив денежный перевод от великого князя, осенью 1924 г. Лукомский выехал в Сан-Франциско, откуда отплыл в Японию.

Поездка Лукомского имела секретный характер. Он получил предписанием ни в коем случае не разглашать ее истинных целей, представляя вояж как частное предприятие. Но, как отмечал в своем дневнике генерал, уже в Сан-Франциско цель его поездки перестала быть секретом. Главным виновником этого был прапорщик Остроумов [HIA. Lukomskii Papers, box 1, f. Report].

Прибыв в Токио, где он должен был прощупать почву о возможности заключения союза против большевиков с Японией[228], Лукомский встретил здесь весьма холодный прием. Японское правительство в это время вело переговоры о подписании соглашения с СССР и не желало компрометировать себя какими-либо контактами с антибольшевиками. Было очевидно, что ни Япония, ни маньчжурский диктатор Чжан Цзолинь, тесно связанный с японцами, в ближайшее время не только не станут союзниками, но и не допустят на контролируемой ими территории создания плацдарма для борьбы против Советской России. Еще находясь в японской столице, Лукомский отказался от поездки в Харбин, где первоначально предполагал обосноваться и оттуда вести работу. Основным местом его трехмесячного пребывания в Китае стал Шанхай.

В Токио и Шанхае представитель великого князя имел ряд встреч с деятелями военной и политической эмиграции, а также установил письменные контакты с некоторыми интересовавшими его лицами. На основании полученной информации Лукомский сделал несколько неутешительных для центра выводов. За редким исключением почти все, с кем он имел возможность общаться, подчеркивали, что ни в Сибири, ни на Дальнем Востоке России, несмотря на высокую степень недовольства советским режимом, нет достаточных сил и необходимых условий для подъема мощного антибольшевистского выступления. У дальневосточной антибольшевистской эмиграции отсутствует внешняя поддержка в лице Японии и Китая, нет финансовых средств и оружия. Почти прекратилось белое партизанское движение в приграничных районах. Русские военные силы на Дальнем Востоке находятся в состоянии крайнего разложения, и подготовить дисциплинированную и боеспособную армию за короткий срок невозможно. Проблему составляло и недостаточное количество высококвалифицированных офицерских кадров, а также людей, оставшихся верными идеям антибольшевистской борьбы.

Значительный интерес представляет характеристика, которую Лукомский дал старшему комсоставу Русской армии, обосновавшемуся в Китае. В дальнейшем эти оценки использовались окружением великого князя и руководством РОВС в их работе с Дальним Востоком.

Ни один из двенадцати генералов, о которых пишет Александр Сергеевич, не обладал, по его мнению, необходимыми качествами военачальника и лидера, способного объединить вокруг себя русскую военную эмиграцию в Китае. Одних он счел, несмотря на их высокие профессиональные качества, недостаточно политически надежными (генералы Самойлов, Володченко, Колокольцев, Андогский, Хрещатицкий)[229]. Других — недостаточно волевыми (генералы Плешков и Ханжин). Третьих — годными только для административной или строевой службы (генералы Вальтер, Жуков, Сычев). Как покажет будущее, Лукомский мало в ком ошибся. В отношении генерала М. К. Дитерихса, будущего главы Дальневосточного отдела РОВС, он также весьма проницательно отметил: «Безукоризненно честный человек, но потерял всякую веру в возможность работы. Настроен болезненно-мистически и для работы вряд ли теперь полезен. По крайней мере, в настоящее время. Если же „дух“ к нему вернется — будет, наоборот, очень полезен» [Ibid][230].

Среди генштабистов Лукомский назвал лучшими генералов С. Н. Люпова, А. И. Андогского, П. Г. Бурлина и К. К. Акинтиевского, указав, что последний, по-видимому, склоняется в пользу в. кн. Кирилла Владимировича[231]. Из генералов, получивших свои звания в период Гражданской войны, он особо выделил Ф. Л. Глебова и К. П. Нечаева[232], с которыми лично встречался в Шанхае. Интерес к Глебову и Нечаеву был обусловлен и тем, что оба генерала имели в своем подчинении воинские контингенты. Но, если воинская группа Глебова с каждым месяцем, проведенным на палубах старых кораблей без особых надежд на будущее, таяла, то возглавляемый Нечаевым русский отряд (с 1925 г. — Русская бригада), находившийся с середины 1924 г. на службе в армии маршала Чжан Цзолиня, набирал популярность в эмигрантской среде и быстро рос в своей численности.

Встречался Лукомский и с атаманом Семеновым. Несмотря на симпатию, которую пробудил в нем этот человек[233], генерал отнесся к его деятельности достаточно осторожно, памятуя о том, какую роль Семенов сыграл в свое время в разложении Восточного фронта, и о его крайней непопулярности в широких слоях эмиграции. Семенов, оказавшийся в это время не у дел, переставший интересовать кого-либо, кроме японцев[234], метался из стороны в сторону. В конце 1924 г. он предложил свои услуги маршалу Чжан Цзолиню, но встретил отказ, так как против атамана выступило большинство русских военных советников. Семенов был вынужден возвратиться в Токио. Его «представителем» в Русском отряде Мукденских войск считался генерал Клерже, одно время являвшийся главным русским советником у Чжан Цзолиня [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 173, 174][235]. После неудачи у Чжана Семенов то пытался отдаться под руку в. кн. Кирилла Владимировича [Там же, с. 157, 158], то перейти в стан «николаевцев», то наладить контакты с большевиками [Там же, с. 178–196]. Советская разведка, имея связи с семеновским окружением[236], так и не решилась использовать атамана для осуществления масштабных целей в Китае.

В заключительной части своего доклада великому князю о состоянии дел в Китае Лукомский писал: «Вообще же офицерская масса страшно опустилась, развратилась и потеряла моральные устои. Очень незначительная часть офицерства устроилась хорошо или сносно; большинство же влачит жалкое прозябание и, в борьбе за существование, опускается все ниже и ниже». Организации, которые могли бы объединить вокруг себя военных, являются малочисленными и неавторитетными [HIA. Lukomskii Papers, box 1, f. Report].

Что касается кадров, которые можно было бы привлечь к гражданскому управлению на Дальнем Востоке, Лукомский выделил всего четырех человек — генерала Д. Л. Хорвата, бывшего управляющего КВЖД, Н. Л. Гондатти, бывшего губернатора Приамурья, юриста И. К. Артемьева, в прошлом председателя Земской Думы в Приморье, и С. В. Востротина, министра торговли и промышленности в «Деловом кабинете» Хорвата (1918). «Больше крупных имен нет, — писал Александр Сергеевич, — все же входящие ныне в различные „общественные“ организации фактически никого не представляют и значительных лиц среди них нет. У многих репутация сильно испорчена» [ГАРФ, ф. Р-5829, оп. 1, д. 11, л. 79].

Вполне объективно оценивая ситуацию в ближайшем к России регионе Китая, Маньчжурии, и влияние здесь Японии, Лукомский понимал, что создание в одном из районов Маньчжурии русского вооруженного отряда, который мог бы «сыграть серьезную роль, если бы в областях Дальнего Востока вспыхнуло противобольшевистское восстание», возможно только с разрешения японцев[237]. Из доклада и записок Лукомского можно выявить два варианта создания русского вооруженного отряда, основанные на предложениях представителей местной эмигрантской общины. Согласно сообщению генерала Андогского, полученному им якобы из японского штаба в Мукдене, японцы хотели нанять 3–4 тыс. русских военных для охраны строящейся ими железнодорожной линии Таонаньфу — Цицикар. Лукомский сразу отдал распоряжение генералу Бордзиловскому, председателю Офицерского союза в Харбине, о необходимости воспользоваться этим предложением, «если наем охраны не будет связан контрактом на определенный срок» [HIA. Lukomskii Papers, box 1, f. Report].

Другой вариант организации русского вооруженного отряда был подсказан проживавшим в Хайларе классным фельдшером Забайкальского казачьего войска Выговским, который вместе с Остроумовым приезжал к Лукомскому в Шанхай. Выговский указал на территории прилегающего к российскому Забайкалью Трехречья месторождения золота и свинцово-серебряных руд. Эти месторождения могла приобрести на правах концессии какая-либо из иностранных держав (Лукомский отдавал предпочтение Соединенным Штатам) [ГАРФ, ф. Р-5829, оп. 1, д. 11, л. 92], обеспечив формирование на этой территории крупного русского охранного отряда [HIA. Lukomskii Papers, box 1, f. Report].

По-видимому, ни тот ни другой вариант, кстати, так и не реализовавшиеся, не очень устраивали центр. Организация же самостоятельного русского воинского подразделения на территории Маньчжурии даже при благосклонной позиции Японии была маловероятной из-за крайнего разложения воинской массы, отсутствия общепризнанных авторитетов и больших финансовых расходов. Лукомский определял примерную сумму расходов на организацию крупного вооруженного отряда в 340 тыс. американских долларов [Ibid].

Таким образом, Русская («нечаевская») бригада в войсках Чжан Цзолиня не рассматривалась «николаевцами» как подразделение, способное выполнять самостоятельные задачи на антисоветском фронте. Во-первых, Русская бригада являлась регулярным подразделением Мукденских войск и не могла иметь двойного подчинения, а маршал Чжан Цзолинь в ближайшей перспективе не собирался вступать в широкомасштабный конфликт с Советским Союзом, стремясь к укреплению своей личной власти на севере и востоке Китая. Во-вторых, и Лукомский не мог об этом не знать, «политические» мотивы службы в китайской армии были характерны лишь для небольшой части русских военных, для подавляющего большинства это был привычный способ заработать на жизнь. Генерал Нечаев первым во всеуслышание назвал себя и своих подчиненных ландскнехтами, воюющими исключительно за деньги [Зубец, 2010, № 36, с. 49]. Поступив на китайскую службу, Нечаев практически порвал с Офицерским союзом в Харбине, хотя перед отъездом в армию обещал информировать руководство союза и действовать согласно его директив [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 547]. Во время своего посещения Харбина в феврале 1925 г. Нечаев старательно избегал контактов с членами Офицерского союза, «по делам никого не принимал, пьянствовал…» [Там же, с. 549]. Это заставило Офицерский союз в дальнейшем искать пути отстранения Нечаева от руководства бригадой.

Покидая Дальний Восток в марте 1925 г., генерал Лукомский назначил своим помощником генерала П. Г. Бурлина, служившего в то время военным инструктором в полицейском управлении города Ханькоу, расположенного в центральной части долины Янцзы. Также важно отметить, что представители военной эмиграции на Дальнем Востоке были подчинены непосредственно в. кн. Николаю Николаевичу, а не генералу Врангелю, с которым у великого князя были достаточно натянутые отношения.

С генералом Бурлиным Лукомский познакомился в Токио, куда последний прибыл специально для встречи с уполномоченным великого князя, а позднее останавливался у него на квартире во время своего посещения Ханькоу. Причины, побудившие Лукомского назначить своим помощником офицера, проживавшего в городе с русским населением в 3–4 сотни человек, расположенном далеко от основных центров русской военной эмиграции в Китае, и не обладавшего значительным авторитетом в военной среде[238], можно объяснить следующим.

Во-первых, как писал позднее Лукомский, генерал М. М. Плешков, старший из русских генералов на Дальнем Востоке, был «человеком устаревшим», другие крупные военные фигуры, как то генералы Ханжин, Дитерихс и Вальтер, не хотели встать во главе объединения военных. Бурлин же был «лицом не одиозным для каких-либо широких кругов, не находился в какой-либо организации Дальнего Востока, не имел грязного хвоста и вообще был одним из генералов, против которого ничего серьезного никто не мог возразить» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 143, л. 186]. Во-вторых, свою роль, возможно, сыграла активность Бурлина, его связи с белопартизанским движением и желание работать под руководством великого князя. В-третьих, соображения финансовые. Лукомский понимал, что казна великого князя не располагала возможностью финансировать (по крайней мере, в ближайшее время) организационную деятельность военной эмиграции в Китае. Поэтому нужны были люди, способные начать работу без финансовой поддержки из Европы. Бурлин имел в Ханькоу тесные связи с Е. Н. Литвиновой, вдовой одного из русских «чайных королей», спонсировавшей белых. Сам Лукомский во время своего посещения Ханькоу получил от Литвиновой 20 тыс. китайских долл. (это составляло около 10 тыс. американских долл.), чем не только окупил расходы на свою командировку, но и обеспечил казне великого князя существенное прибавление [Там же, ф. Р-5829, оп. 1, д. 11, л. 10]. Соображения организации работы без издержек для казны великого князя, по-видимому, стали определяющими в выборе кандидатуры Бурлина. Вместе с тем, назначение Бурлина помощником уполномоченного в. кн. Николая Николаевича на Дальнем Востоке официально не было оформлено[239], что вызвало в дальнейшем немало проблем.

Представителем великого князя на территории Маньчжурии и начальником Маньчжурских воинских групп был назначен генерал Плешков. Лукомский в своей характеристике писал о Плешкове, как о человеке «безукоризненно порядочном и пользующемся престижем среди офицерства», но остающимся до сих пор большим барином, который «черной работы не любит». К тому же он «слабоволен и требует при себе хорошего и твердого начальника штаба» [HIA. Lukomskii Papers, box 1, f. Report]. Таким образом, назначение Плешкова в качестве представителя великого князя было обусловлено не столько его реальными возможностями возглавить антибольшевистскую работу, сколько его высоким авторитетом среди части офицерства, обеспечивавшим ему поддержку со стороны военных организаций.

Главными задачами, поставленными центром перед генералом Бурлиным и другими старшими офицерами, признавшими в. кн. Николая Николаевича Верховным Вождем, стали объединение работы русских военных организаций в Китае, установление связи с российскими территориями Дальнего Востока и получение оттуда достоверной информации, организация более правильной и продуктивной работы по сбору средств в специально учрежденную для финансирования антибольшевистской борьбы Особую Казну великого князя [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 143, л. 185 об]. Вероятно, еще одной задачей являлась организация «своей» боевой единицы, которая в случае необходимости могла бы выполнить роль кадра для развертывания подразделений антибольшевистской армии. Поскольку непосредственное создание «своей армии» на территории Китая было крайне затруднено, предполагалось поддерживать связи с уже имевшимися частями (Русской бригадой Шаньдунской армии) и по возможности установить контроль над их русским руководством. Забегая вперед, нужно отметить, что ни одна из этих задач не была в полной мере выполнена.

Несмотря на то, что многие военные организации, включая казачьи, признали главенство в. кн. Николая Николаевича, объединяться они не спешили. Из крупных организаций бывших военных в Харбине о своем подчинении великому князю высказались Офицерский союз и Восточный казачий союз, а также сформированная при ХКПРБ Забайкальская казачья станица. Инициатором создания станицы был генерал Шильников, освобожденный в начале 1925 г. из китайской тюрьмы и сразу же взявшийся за консолидацию забайкальского казачества. В руководство станицы, первоначально насчитывавшей около 120 человек, вошли бывшие соратники Шильникова — генерал-майор П. М. Закржевский[240] (член правления) и полковник Трухин (секретарь) [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 557; BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

О своей ориентации на в. кн. Николая Николаевича заявил харбинский Окружной совет Объединенных монархических организаций Дальнего Востока и Сибири под руководством Д. В. Мурзаева. В феврале 1925 г. Окружной совет учредил Военный отдел для разработки вопросов, связанных с подготовкой борьбы с красной властью в России. Отдел, вероятно, возглавлялся генералом Косьминым. В обязанности Военного отдела входили регистрация и объединение всех военных группировок, входивших в объединение Совета; учет сил военных группировок по их численному составу, родам оружия и боеспособности; регистрация командного состава военных группировок не только входящих в объединение, но и известных Военному отделу; сводка сведений о нравственных и служебных качествах командного состава; назначение и утверждение на командные должности во все военные группировки, входящие в объединение; военная агентура и агитация [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 95, 96].

В целом «николаевской» ориентации придерживались и более мелкие объединения: Союз Георгиевских кавалеров, Союз офицеров гвардии, Семья артиллериста, Кают-Компания, Харбинское отделение Комитета борьбы против III Интернационала — организации Обера, созданной в Европе в 1924 г.

Уже во второй половине 1925 г. в Харбине оформился «николаевский» актив в составе генералов Бордзиловского[241] (председатель Офицерского союза), Сычева[242] (один из руководителей Восточного казачьего союза) и Шильникова. Генерал Плешков, как глава Маньчжурских воинских групп, играл скорее декоративную роль.

Офицерский союз, ВКС и Забайкальская казачья станица имели непосредственное отношение к деятельности белопартизанских групп в районах ст. Маньчжурия, Сахаляна, ст. Пограничная и в Трехречье. Главными претендентами на руководство партизанским движением, ориентированном на Забайкалье и Приамурье, являлись генералы Шильников и Сычев. Важную роль в получении секретной информации, выправлении необходимых документов и осуществлении связи между Харбином и периферией играли члены военных организаций, служившие в китайской полиции.

В Шанхае сторону в. кн. Николая Николаевича приняли Союз служивших в Российских Армии и Флоте и Казачий Союз. В то же время, признавая великого князя в качестве Верховного Вождя, Казачий Союз в делах невоенных предпочитал сохранять самостоятельность, заявляя, что «по своим казачьим вопросам остается со своей казачьей программой» [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 24, л. 37 об][243]. Ряд военных организаций, существовавших в Мукдене, Тяньцзине, Дайрене, Циндао также приняли «николаевскую» ориентацию. Это относилось к мукденскому Союз военнослужащих, тяньцзинским ССРАФу и Оренбургской казачьей станице. В Дайрене первое «николаевское» военное объединение — Военный кружок — было создано только осенью 1927 г. в составе 12 человек (генерал-лейтенант Забайкальского казачьего войска Д. Ф. Семенов, генерал-лейтенант Оренбургского казачьего войска В. М. Панов, генерал-майор Забайкальского казачьего войска К. В. Ловцов, полковники Л. Л. Жирар де Сукантон и Яковлев, и др.). Руководил кружком генерал Ханжин [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 146, л. 74 об].

Членский состав «николаевских» военных организаций в Китае был представлен преимущественно бывшими русскими офицерами и отдельными нижними чинами, принимавшими участие в Гражданской войне вплоть до ее последнего этапа в Приморье (1921–1922), главным образом «каппелевцами», а также частично «дутовцами», «анненковцами» и другими атамановцами. «Семеновцев» среди «николаевцев» было немного, значительно больший процент «семеновцев» входил в организации легитимистов.

Авторитет в. кн. Николая Николаевича признавали не только бывшие военные, но и представители старой российской администрации, в том числе генерал Хорват, постоянно проживавший в Пекине[244].

Единственной территорией Китая, где влияние «николаевцев» и «кирилловцев» практически не ощущалось, а русские военные организации существовали почти автономно, являлся Синьцзян. Среди «китайских документов» в архиве РОВС есть лишь одно письмо от подполковника Папенгута, главы местного Офицерского союза, с предложением переправить святыню Оренбургского казачьего войска, икону Табынской Божьей Матери из Китая в Европу [Там же, д. 153, л. 23, 23 об][245]. Положение бывших русских военных и вообще эмигрантов в Синьцзяне хорошо иллюстрирует письмо бывшего российского консула в Урумчи А. А. Дькова к в. кн. Николаю Николаевичу от 1928 г.: «Ныне нас осевших в Урумчи православных свыше ста человек. Все перебиваемся кое-как, заработка нет… Один полковник в Кульдже — Петров с семьей бедствует, но не расстается все еще со своими погонами. Другой — есаул Попелявский, с гордостью все еще носящий погоны честные офицерские, сидит в тюрьме вот уже семь лет». Полковник Жетанер[246] практически ослеп из-за глазной болезни. Дьяков просил помощи в освобождении из тюрьмы Попелявского и переправке указанных офицеров в Северный Китай [Там же, л. 316, 324].

В Кульдже в 1926 г. находилось не менее 300 бывших военных (около 50 офицеров). Большая часть из них были зарегистрированы в советском консульстве и надеялись возвратиться домой. Некоторые из бывших военных сотрудничали с советской разведкой. К наиболее активным белогвардейцам и вредным элементам советская сторона относила подполковника Папенгута, полковника Вяткина (старшина эмигрантской общины)[247], капитана Д. К. Шелестюка, есаула Лясковского, поручика Мамарова, сотника Франка, ротмистра Мадрыкина [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92, л. 47–52]. Здесь же в Кульдже и ее окрестностях продолжали существовать два русских военных объединения, представленных в основном членами бывшего отряда атамана Дутова. Это возглавляемый подполковником Папенгутом Офицерский союз, насчитывавший в 1928 г. 120–130 человек, и группа войскового старшины Ткачева в составе не более 35 человек. После смерти Ткачева в 1926 или 1927 г. группу возглавил сотник И. В. Могутнов (бывший офицер 1-го Оренбургского казачьего полка личного отряда атамана Дутова, 1921–1922) [Наземцева, 2013, с. 117].

Генерал Бурлин, начав работу по объединению военных организаций после отъезда генерал Лукомского, совершил в 1925 г. две поездки по городам, в которых имелись организации военных. Однако ни Харбин, ни зону КВЖД он так и не посетил, по-видимому, опасаясь советской разведки. Поездки Бурлина были не очень успешными из-за неопределенности его статуса, поэтому он в дальнейшем неоднократно обращался к Лукомскому, поднимая вопрос об официальном утверждении своих полномочий [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 139]. Тем не менее, центр, как это видно из письма Лукомского генералу Глебову, только в мае 1926 г. официально объявил, что Бурлин является помощником уполномоченного в. кн. Николая Николаевича на Дальнем Востоке, столкнувшись с тем, что большинство организаций отказывались признавать Бурлина, считая его самозванцем [Там же, д. 143, л.185]. Возможно, в Париже опасались как бы Бурлин, получив особые полномочия, не объявил себя новым «атаманом».

Пребывание Бурлина в Шанхае в ноябре 1925 г. вызвало демарш со стороны «кирилловцев». Группа морских офицеров во главе с контр-адмиралом Безуаром выступила в одной из шанхайских газет с открытыми выпадами против в. кн. Николая Николаевича. По мнению Гроссе, выступление Безуара было секретно инициировано атаманом Семеновым, недовольным «посягательством» Бурлина на «будущие» японские деньги Семенова. Событие не осталось без внимания иностранных властей Международного сеттльмента. Безуара призвали к ответу за то, что его группа, ранее выпрашивавшая у англичан средства на ведение антисоветской «боевой» работы в Китае, теперь «расстраивает единство русского офицерского союза, подготавливающего активное выступление против красных русских по директивам в. кн. Николая Николаевича». Безуар был вынужден давать объяснения и извиняться [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 123–125]. Нужно отметить, что метод провокаций и политических демаршей был излюбленным средством борьбы легитимистов против более авторитетного и многочисленного «николаевского движения», как в Европе, так и в Китае.

В январе 1926 г., уйдя (возможно, будучи уволенным) со службы в полицейском управлении Ханькоу, Бурлин вплотную занялся «объединительной политикой». Себе в помощники Петр Гаврилович взял генерала Лебедева, отношение к которому в военной среде было не лучшим, но никого другого Бурлин привлечь не мог, так как не было денег платить жалование, а Лебедев по каким-то причинам готов был работать безвозмездно.

Отсутствие сколько-нибудь серьезного финансирования антисоветской работы было камнем преткновения для антибольшевистского движения. Бурлин не входил в руководство ни одной из военных организаций (Лукомский считал этот момент положительным), часть денежных ресурсов которой мог бы использовать на нужды объединения. Личные финансовые дела генерала были также весьма плачевны — заштатные деньги, полученные им после увольнения, быстро заканчивались, работы он не имел, жена была больна и не могла работать так, как раньше. К тому же на руках у Бурлина была трое сыновей детского возраста [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 139, л. 23]. От полного краха спасали только небольшие денежные субсидии от Литвиновой [Там же, д. 140, л. 270]. В связи с отсутствием средств Бурлин просил у Лукомского разрешения оставлять в своем распоряжении часть сумм, собираемых для Особой казны [Там же, д. 139, л. 43, 44]. Но центр лишь один раз передал генералу небольшую сумму — часть денежного сбора Патриотического вечера, организованного активной общественницей Шанхая Принс в 1926 г. Эта сумма составила всего 485 китайских долл. [Там же, л. 21].

По приезду в Шанхай в начале 1926 г. Бурлин застал здесь ожесточенную грызню между различными эмигрантскими организациями и отдельными эмигрантскими деятелями. Выступая в качестве своеобразного арбитра, генерал пытался примирить Гроссе, которого считал «человеком дельным и полезным работником» [Там же, л. 37], и Комитет защиты прав[248], генерала Глебова и полковника Казакова, атамана Дальневосточной казачьей станицы[249], повлиять на полковника Колесникова, мелочно конфликтовавшего с журналисткой Марией Звездич (Е. К. Гедройц)[250]. Но добиться большого успеха ему не удалось [Там же, л. 37, 40]. И самое главное, ни от руководства ССРАФ, ни от руководства Казачьего Союза, двух крупнейших военных организаций Шанхая, располагавших относительно неплохой материальной базой, Бурлин кроме обещаний никакой поддержки не получил. Ни Вальтер, ни Шендриков ни о какой активной антибольшевистской работе и не помышляли.

В Шанхае Бурлина застала телеграмма из Мукдена от генерала Томашевского, служившего военным советником у Чжан Цзолиня. Томашевский срочно вызывал Бурлина в Мукден, так как в связи с конфликтом между советским руководством КВЖД и властями ОРВП решался вопрос о поддержке белых и создании из их числа новых воинских формирований. Но вскоре конфликт разрешился и китайцы от своих намерений отказались [Там же, л. 52].

Находясь в Мукдене, Бурлин несколько раз встречался с генералом Хорватом, жившим на квартире генерала Клерже. Хорват выражал свою готовность содействовать помощнику уполномоченного великого князя в объединении эмиграции [Там же, л. 34]. Но дальше слов дело не пошло. Кроме того, в период китайского нового года Бурлин посетил Харбин, где пробыл три недели. Описывая свою поездку Лукомскому, генерал отмечал, что в Харбине все еще чувствуется сильное переживание железнодорожного конфликта, поскольку все ожидали прихода красных. Белых конфликт застал врасплох. Неподготовленными оказались и Офицерский союз и примкнувшие к нему молодежные организации — мушкетеры и крестоносцы, и даже офицеры Корпуса Императорской Армии, хотя и были частично мобилизованы, «но все их мероприятия проходили не вполне гладко, чувствовался в плане самообороны недостаток продуманности». Оружия у белых совсем не было и хотя оружие в минуту необходимости обещали дать китайцы, но и здесь вопрос не был до конца решен [Там же, л. 29].

В Харбине Бурлин имел ряд встреч с руководителями военных организаций, не выказавшими, однако, особого стремления считаться с неофициальным помощником уполномоченного великого князя. Генерал Плешков, которому Бурлин передал письмо от Лукомского, где указывалось, что Бурлин имеет независимость в работе и не подчиняется главе Маньчжурских воинских групп, был этим не очень доволен. Независимость Бурлина вызвала особое неудовольствие у «юного окружения» Плешкова [Там же, л. 30], в состав которого входили полковник А. А. Тихобразов, ротмистр П. П. Квятковский и др.

Во время встречи Бурлина с генералом Сычевым последний высказал опасения относительно деятельности генерала В. Д. Косьмина[251], стремившегося подчинить себе Окружной совет Объединенных монархических организаций и возглавить национальную работу на Дальнем Востоке, в том числе, перетянув на свою сторону эмигрантскую молодежь — мушкетеров и крестоносцев. Реальной подоплекой этого недовольства, как отмечал Бурлин, являлась боязнь Сычевым конкуренции со стороны Косьмина в подпольной работе в Амурской области, которую тот собирался вести с опорой на есаула Черных.

Бурлин, у которого не получалось «сработаться» с «харбинской тройкой», явно симпатизировал Косьмину, своему однокашнику по Военной академии. Осознавая, что Косьмин «резкий, нервный, властный, неуживчивый человек, увлекающийся и способный натворить такой каши, которую трудно потом расхлебать», и критикуя его по-солдатски прямолинейные действия в отношении Окружного совета, где Косьмин занял пост вице-председателя, помощник уполномоченного великого князя, тем не менее, считал его наиболее энергичным сотрудником, который при «известном неослабном руководстве» может принести пользу. Поэтому, заявляя Лукомскому, что работа Сычева, в конце концов, сведется к бесполезной переписке и выпрашиванию денег, Бурлин дал Косьмину поручение принять на себя руководство деятельностью есаула Черных по амурскому направлению [Там же, л. 22]. Кроме того, руководители Союза мушкетеров, посетившие Бурлина в Харбине, заявляли свое желание иметь Косьмина своим руководителем военной подготовки, в чем генерал никаких препятствий не видел [Там же].

Другим активным антибольшевиком в Харбине, к которому Бурлин проявил интерес, считая, что его можно использовать в работе, являлся генерал Андогский. Однако репутация Андогского в военной среде была далека от безупречной[252]. К тому же против него выступал Косьмин. Косьмин, по словам Бурлина, демонстрировал ему копию письма Андогского к начальнику Красной Академии Генштаба П. П. Лебедеву с предложением сотрудничества [Там же, л. 31]. Обвинения в адрес Андогского в связях с большевиками, в то время не имевшие серьезных доказательств, теперь подтверждаются сведениями из архивов советской разведки. Андогский действительно сотрудничал с советскими агентами, но поскольку его информация была признана неактуальной, связи с ним решено было прекратить [Алексеев М., 2010, с. 358].

Итак, «объединительная» политика Бурлина в Харбине выглядела по меньшей мере странно. Не сумев выстроить отношения с наиболее авторитетными фигурами, руководителями крупных военных объединений, Петр Гаврилович сделал ставку на своего рода «маргиналов», способствуя тем самым дезорганизации деятельности военной эмиграции. На некоторое время главным сотрудником в Харбине для Бурлина стал генерал Косьмин. Чтобы не оглашать характер своих связей с Бурлиным Косьмин просил направлять ему письма через Н. А. Остроумова, но не через Плешкова и Бордзиловского [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 140, л. 380, 381].

По итогам своей поездки Бурлин рекомендовал Лукомскому ввести назначаемых начальников офицерских организаций вместо выборных, что «не оттолкнет, а скорее привлечет больше членов в сами эти организации» [Там же, д. 139, л. 43]. Возможно, тем самым он стремился продвинуть в руководство военными объединениями «своих» людей, но и эта инициатива ни к чему не привела. Официальное утверждение приказом в. кн. Николая Николаевича в 1926 г. генерала Вальтера в его должности председателя шанхайского ССРАФ, для Бурлина, который сообщал в Париж (такая же информация поступала и из других источников) о слишком высокой активности Вальтера в политическом противостоянии в Шанхае и его трениях с иерархами церкви[253], стало разочарованием.

Стремясь привести к единообразию и активизации жизни организаций военной эмиграции, Бурлин разработал инструкцию по созданию военных гарнизонов в Китае на базе десяти территориальных воинских групп: Шанхайской (город Шанхай и окрестности), Тяньцзинской (города Тяньцзин и Пекин, и их окрестности), Ханькоуской (город Ханькоу и его окрестности), Циндаоской (город Циндао и его окрестности), Мукденской (города Мукден, Дайрен, Порт-Артур и их окрестности), Чанчуньской (город Чанчунь и ст. Куанченцзы), Харбинской (город Харбин с его окрестностями и южная ветка КВЖД до ст. Куанченцзы), Восточной (населенные пункты восточной ветки КВЖД), Северной (населенные пункты по западной ветке КВЖД от Харбина до ст. Бухэду и населенные пункты в сторону реки Амур) и Западной (населенные пункты западной линии КВЖД от ст. Бухэду до границы с Забайкальем). Начальники групп должны были подбираться из числа «старших и энергичных воинских чинов», проживавших в данной местности, утверждаться по ходатайству представительства в. кн. Николая Николаевича на Дальнем Востоке и подчиняться непосредственно представительству.

В ведение начальников воинских групп входил учет воинских чинов, проживавших в зоне их ответственности, и распределение их по родам войск и особым категориям. Всего выделялось три категории: 1) желающие активно работать в настоящий подготовительный период; 2) способные стать в ряды войск по общему или частичному призыву Верховного Вождя; 3) остающиеся на местах, но готовые в этих пунктах содействовать общему делу по особым указаниям. Отдельному учету подлежали генералы, офицеры Генерального штаба и те офицеры, которые в период мировой или Гражданской войн командовали полками и более крупными воинскими частями [MRC, box 2, f. Разведывательные сводки].

Эта инструкция, доработанная Бурлиным после замечаний Лукомского, была принята, по его словам, генералами Вальтером, Ханжиным и Косьминым, но «харбинская тройка» заявила, что необходима доработка, так как в условиях полосы отчуждения КВЖД инструкция нежизнеспособна [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 140, л. 154, 165]. Здесь члены «тройки» были во многом правы, учитывая запрет китайских властей на организацию эмигрантских объединений и мощное давление советской стороны.

Вероятно, только шанхайский ССРАФ, опираясь на разработанный Бурлиным план, провел реорганизацию наличного состава, объединенного теперь в группы по родам войск: пехотная (старший группы — генерал-майор Гаффнер), артиллерийская (генерал-лейтенант Афанасьев), кавалерийская (полковник Л. И. Кардашевский), казачья (полковник А. Д. Кузнецов), инженерная (подполковник А. А. Кузнецов), морская (контр-адмирал Тимирев), военно-воздушная (полковник К. П. Савелов) и группа Генерального штаба [Шаронова, 2015, с. 176, 177; MRC, box 2, f. Материалы ССРАФ]. Согласно наставлению для работы в группах, их целью являлась организация общения членов между собой, знакомство, сближение и втягивание в общую работу союза. Старшие групп должны были проводить собрания членов группы не реже одного раза в месяц, знакомить с положением дел в союзе, организовывать проведение лекций и докладов военного и военно-научного содержания [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 149, л. 271, 272].

Для улучшения ситуации со сбором средств в Особую казну Бурлин предлагал создать региональные комитеты. Каждый комитет должен был разработать план своей деятельности и краткий устав, определяющий обязанности и ответственность членов организаций перед своим комитетом. Для непосредственного заведования, хранения, пересылки и выдачи денежных сумм при помощнике уполномоченного великого князя предполагалось учредить Финансово-контрольную комиссию из пяти человек [Там же, д. 140, л. 295]. Эта идея так и не была реализована.

Понимая слабость своих позиций, ничем официально не подкрепленных, Бурлин предлагал Лукомскому направить на Дальний Восток ответственное лицо из центра. В ответ Лукомский заявил, что это пока невозможно и завел разговор о назначении ответственным лицом кого-либо из местных старших генералов. Речь, в частности, шла о Плешкове или Ханжине. Бурлин охарактеризовал Ханжина, как человека вполне разумного, интересующегося военным делом и разбирающегося в обстановке, в отличие от Плешкова, у которого «осталось только доброе имя и слабая тень прежнего импонирования полного генерала». В то же время Бурлин отметил, что и тот и другой сильно подвержены постороннему влиянию, но «Ханжин все-таки выполнит то, что обещал и с чем согласился, а Плешков никогда и ничего не в состоянии выполнить». Петр Гаврилович считал, что в случае назначения Ханжина главой военной организации, трений и недоразумений у него с ним не будет. Проблема была только в том, что Ханжин жил в Дайрене, в отрыве от основных центров русской военной эмиграции в Китае [Там же, л. 336, 337]. Однако в Париже с назначением не спешили.

Летом 1926 г. в связи с укреплением позиций активно сотрудничавшего с Советским Союзом южного революционного лагеря Китая, предпринявшего Северный поход с целью ликвидации милитаристских клик и объединения страны под руководством единого национального правительства, ориентированного на восстановление полного суверенитета Китайской республики, повысился интерес представителей иностранных держав к белой эмиграции и активизировалась деятельность эмигрантских организаций. Снова заговорили о возможности создания вооруженных формирований из бывших белых. В частности, такая возможность без опоры на Русскую группу войск Шаньдунской армии обсуждалась Бурлиным и Косьминым. В очередной раз актуализировалась идея создания при поддержке со стороны Японии «дальневосточного буфера». Главную роль в реализации этой идеи эмигрантские круги прочили атаману Семенову[254], который якобы получил какие-то деньги у японцев, и генералу Клерже. Последний во время встреч с Бурлиным в Мукдене даже высказывал желание работать в схемах «николаевского» направления, просил его инструктировать и обещал направить Бурлину якобы разработанный им для японцев план организации белопартизанского движения [Там же, л. 264, 265]. Никакого плана, если он вообще существовал, Клерже так и не выслал.

Генерал Лохвицкий, председатель Совета по военным и морским делам при в. кн. Кирилле Владимировиче, имея сведения о ситуации на Дальнем Востоке от генерала Акинтиевского, инициировал переговоры с лицами из политических кругов ряда европейских стран, активно продвигая идею поддержания антибольшевистского движения на Дальнем Востоке [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 310, 311]. Вероятно, легитимисты предпринимали определенные усилия по организации антибольшевистских партизанских отрядов. Например, известно, что в июне 1926 г. приказом ЕИВ в. кн. Кирилла Владимировича кадры Сибирского конно-партизанского отряда, созданного генералом Жадвойном, были зачислены в состав КИАФ. Начальником отряда был утвержден известный партизанский командир, полковник В. Л. Дуганов, часть его подчиненных повышены в званиях [Там же, с. 126, 127]. Скорее всего, Жадвойн никакого отношения к организации отряда не имел, а Дуганов и его соратники сами изъявили желание о вступлении в КИАФ.

Летом 1926 г. целый ряд эмигрантских организаций Харбина предприняли попытку объединения. В результате было создано Общество русских эмигрантов в Трех Восточных провинциях Китая, почетным председателем которого стал генерал Хорват, а действующим председателем — профессор Н. И. Миролюбов[255]. В руководство Обществом (центральный комитет) вошли коммерсант, один из руководителей отделения Лиги по борьбе с III Интернационалом И. Т. Щелоков, скандально известный журналист и издатель Г. Г. Сатовский-Ржевский, один из харбинских апологетов монархизма, присяжный поверенный В. Ф. Иванов, генералы Андогский и Плешков, редактор «николаевской» газеты «Русское Слово» А. И. Коробов и др. Согласно формальному разрешению Бурлина, в состав Общества в качестве представителей своих организаций включились генералы Бордзиловский, Шильников и Сычев. В общей сложности Общество русских эмигрантов вобрало в себя более десяти организаций, в том числе харбинский Офицерский союз (генерал Бордзиловский), Забайкальскую казачью станицу (генерал Шильников), Комитет Амурских казаков (генерал Сычев)[256], Восточный казачий союз (полковник Березовский), Амурскую казачью станицу (И. М. Гамов), ХКПРБ и др. В то же время в состав Общества не вошли легитимисты и Окружной совет Объединенных монархических организаций.

Объединение оказалось нежизнеспособным, тем более, что китайцы не желали признавать его в качестве представительства русской эмигрантской общины. В начале 1927 г. в связи с тяжелой болезнью Миролюбова и отходом от дел Сатовского-Ржевского руководители военных организаций заявили о намерении войти в состав ЦК Общества, что вызвало серьезные трения с группой учредителей, которые, по словам генерала Бордзиловского, «стали втягивать в свару молодежь» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 141, л. 34]. Окончательно развал Общества произошел после выступления в мае 1927 г. против его руководства представителей Русского Студенческого Общества, соединявших в своем идейном багаже фашизм и приверженность монархии. РСО обрушилось с критикой на руководителей Общества за их «неуважительное отношение к Великому Князю и наговоры на Бурлина», прямо заявив, что «фашисты твердо помнят то, что они не только идейно-политические работники, но и солдаты Великой Национальной армии… Фашисты сумеют также, если понадобиться, силой поддержать авторитет Верховного Вождя и никому не позволят вводить его в заблуждение» [Там же, д. 143, л. 97].

Если в Харбине Бурлин мог лишь опосредованно влиять на процесс консолидации эмигрантских организаций, то в Шанхае он пытался руководить данным процессом сам[257]. Петр Гаврилович, являясь по происхождению оренбургским казаком, основное внимание сосредоточил на объединении казачьих групп, стремясь включить их все в Казачий Союз. В частности, это касалось Забайкальской станицы, покинувшей союз летом 1926 г. из-за разногласий с руководством, Объединения дальневосточных казаков полковника В. Г. Казакова и отдельных крупных казачьих чинов, как, например, генерала Оглоблина[258], атамана Иркутского казачьего войска. Очень напряженными были отношения между Правлением Казачьего Союза и частью оренбуржцев. Не последнюю роль в противоборстве внутри Казачьего Союза играл вопрос о контроле над денежными средствами организации, которые руководство союза во главе с Шендриковым предпочитало твердо держать в своих руках. Бурлин подталкивал руководителей Союза и их оппонентов к примирению, что было воспринято отдельными руководителями Союза как попытка оттеснить их.

В октябре 1926 г. по инициативе Бурлина состоялось первое совещание проживавших в Шанхае казачьих генералов, которое должно было стать начальным шагом на пути объединения всего казачества Дальнего Востока. На этом совещании присутствовали генералы Глебов, Афанасьев, Власьевский, Вериго, Савельев[259], Оглоблин и Бородин [Там же, ф. Р-5963, оп. 1, д. 2, л. 209]. Генералы приветствовали работу по объединению, но сразу возник вопрос на чьей базе оно должно произойти. Большинство склонялось в пользу Казачьего Союза, кроме генерала Оглоблина, который настаивал на создании новой организации [Там же, л. 215]. Собрание решило произвести учет штаб- и обер-офицеров-казаков, находившихся в то время в Шанхае, и передать списки генералу Бурлину. Но и здесь добиться полного согласия не удалось. Во время третьего совещания в ноябре 1926 г., на котором присутствовали и штаб-офицеры, против передачи списков личного состава Бурлину выступил полковник Н. К. Сережников, представитель Астраханского казачьего войска, заявив, что это на руку большевикам [Там же, д. 5, л. 44]. Осталось неясным намекал ли Сережников на то, что Бурлин имеет связь с большевиками или что собранные сведения могут стать достоянием советской разведки. Вскоре после третьего генеральского совещания работа по объединению казачества заглохла.

Для более тесного взаимодействия между двумя крупнейшими военными организациями Шанхая — ССРАФ и Казачьим Союзом Бурлин предложил создать в составе Союза военных казачью группу. Казаки рассматривали «это образование, как объединение строевых воинских чинов, соответствующее состоянию казаков на службе в своих строевых частях, Казачий же Союз, как общественное, территориально-войсковое, станичное объединение» [Там же, д. 2, л. 175]. Всего в состав казачьей группы ССАРФ в августе 1926 г. вошло 34 человека, в основном офицеры, под руководством полковника В. Н. Доможирова [Там же, д. 13, л. 4–6]. В дальнейшем казачья группа почти не росла, составив в июле 1928 г. 41 члена, из них 28 — офицеры [MRC, box 2, f. Материалы ССРАФ].

Результаты деятельности Бурлина были крайне неудовлетворительны. К тому же осенью 1926 г. у него разгорелся серьезный конфликт с харбинскими «николаевцами». Поводом к конфликту стала поездка генерала Лебедева по поручению Бурлина в Харбин в августе 1926 г. В письме к Лукомскому Бурлин объяснял, что главной задачей Лебедева являлось выяснение вопроса о существовании в Маньчжурии т. н. Крестьянско-казачьей организации во главе с Макаровым и масштабах ее деятельности [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 140, л. 148]. Оказалось, что организация существует, но значение ее сильно преувеличено «припарившимися к ней агентами вроде Метелицы», который раньше работал на атамана Семенова, но когда перестал получать от атамана деньги, встал к нему в оппозицию. Деятелем аналогичного плана являлся Аристоулов[260]. Съезд Крестьянско-казачьей организации в Чанчуне, о котором Бурлин имел отрывочные сведения, действительно был, но присутствовали на нем не 400, а 40 делегатов из «эмигрантской шпаны» вместо объявленных представителей подпольных ячеек с территории советского Дальнего Востока [Там же].

Впрочем, в своем сообщении Лукомскому Петр Гаврилович несколько лукавил. Представляется, что задача, поставленная им Лебедеву, была более серьезной, а именно поиск людей, на которых можно было бы опереться в организации партизанского движения, не прибегая к помощи Сычева и Шильникова, первого из которых Бурлин считал специалистом по «втиранию очков», второго — «торговцем казачьими головами» для китайских генералов[261]. Однако Лебедев миссию провалил. Вместо того, чтобы действовать скрытно, он устроил шумиху, поселившись в Харбине в дорогом Гранд-отеле («харбинская тройка» сразу напомнила Бурлину, что он все время жалуется на отсутствие денег), который к тому же считался в городе «чекистским гнездом».

Члены «тройки», опасаясь, что их стремятся сместить, направили гневные письма Бурлину с требованием разъяснений. Генералы указывали, что вхождение Лебедева, имя которого и так непопулярно среди каппелевцев, в какие-либо отношения с авантюристом Метелицей и подобными ему типами может разрушить установившееся доверие и подорвать положение руководителей харбинской военной эмиграции [Там же, л. 161, 162]. Одновременно «тройка» приняла решение обратиться с обстоятельным докладом о деятельности Бурлина к генералу Лукомскому, в чем была активно поддержана т. н. «политбюро» Русской группы войск Шаньдунской армии. В своем письме к Шильникову полковник Тихобразов, начальник штаба 65-й дивизии, отмечал, что они приветствуют определенные твердые решения и у них есть независимый ни от кого докладчик для Парижа, и теперь необходимо только составить обстоятельный, строго объективный доклад великому князю «о тех ошибках, которые делаются от его имени разными „уполномоченными“», присовокупив к нему аналогичный рапорт от генерала Плешкова [Там же, ф. Р-7044, оп. 1, д. 12, л. 28, 32]. Тихобразов выражал радость, что Бурлин отказался от посещения Русской группы. «Что касается нас, — писал начальник штаба 65-й дивизии, — то мы будем говорить с Бурлиным через Харбин, т. е. пусть сначала он найдет общий язык с Вами, а затем ведет разговоры с нами. Эту точку зрения разделяет вся наша группа, т. е. наша военная партия» [Там же, л. 32].

В конце 1926 г. лидеры харбинских «николаевцев» — Сычев, Шильников и Бордзиловский — прямо заявили о своем нежелании работать с Бурлиным, намереваясь ориентироваться в противовес Бурлину на Плешкова[262]. В свою очередь, Бурлин назвал своих оппонентов «прогнившей головкой, которая будет мало полезна при подготовке к нашему делу» [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 140, л. 78]. Лебедев, стремясь воспользоваться сложившейся ситуацией, сделал попытку присоединиться к харбинцам, но, вероятно, не очень успешно[263].

Единственным «сотрудником» Бурлина в Харбине оставался генерал Косьмин, которого в центре, однако, не жаловали. Бурлин парировал тем, что недостатки Косьмина ему известны и он желает иметь его в роли ширмы, используя, в частности, связи Косьмина с Приморьем [Там же, л. 78 об]. С Забайкальем дела обстояли хуже. Для работы на этом направлении Бурлин в противовес Шильникову предполагал использовать генерала Оглоблина [Там же, л. 42], но Оглоблин отказался ехать в Харбин и, в конце концов, принял сторону атамана Семенова.

Приморское направление рассматривалось Бурлиным как наиболее перспективное для организации агитации, разведки, оперативной работы. В рамках Приморского направления от Косьмина работал поручик Попов. Он, в частности, отмечал некоторые усилия, предпринимаемые для организации здесь партизанской работы Офицерским союзом, который направил в октябре 1926 г. в район ст. Пограничной одного из партизан Емлина — Ермакова, получившего рекомендательное письмо от секретаря Офицерского союза полковника А. С. Бодрова[264]. Другой, связанный с Офицерским союзом деятель, полковник Мохов, возглавлявший вербовочный пункт добровольцев в китайскую армию на ст. Пограничная, пытался подбить крестьян, приходящих из Приморья, поступать в китайскую армию по приказу в. кн. Николая Николаевича. Это вызвало массу толков и вскоре якобы начались аресты [Там же, л. 80, 80 об].

В январе 1927 г. в Харбине состоялось совещание, на котором присутствовали генералы Сычев, Шильников, Бордзиловский и Андогский. Совещание подвергло критике деятельность атамана Семенова и генерала Бурлина. И тот и другой считались вредными для дела объединения военной эмиграции и развития антисоветского движения.

Отношения с атаманом Семеновым, претендовавшем на возглавление Русской группы войск Шаньдунской армии, обострились после его открытого выпада в газете «Свет» в декабре 1926 г. против генерала Шильникова. Семенов обвинял Шильникова во вредной деятельности в годы Гражданской войны, торговле «казачьими головами» в эмиграции, стремлении лишить его звания атамана и т. п. Шильников, в свою очередь, составил обстоятельный и взвешенный ответ по всем пунктам обвинения, получивший распространение в казачьих организациях. Ситуация сильно напоминала противостояние между двумя лидерами забайкальских казаков времен 1921–1922 гг. Часть казачьих объединений в развернувшемся противостоянии предпочли сохранить нейтралитет, как, например, Казачий Союз в Шанхае [Там же, ф. Р-5963, оп. 1, д. 5, л. 46]. В противовес Казачьему Союзу генерал Оглоблин выступил против Шильникова. В марте 1927 г. представитель атамана Семенова в Харбине генерал-майор Г. Г. Эпов[265] получил от генерала Оглоблина, в это время уже заместителя Семенова в Шанхае, письмо о принятии мер к объединению забайкальских казаков и препятствованию работе Шильникова и Меркулова [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 307]. В результате произошел раскол Забайкальской казачьей станицы в Харбине. Вышедшие из ее состава забайкальцы организовали Алексеевскую станицу Забайкальского казачьего войска, ориентировавшуюся на атамана Семенова [BAR. ROVS Papers, box 68? f. Far East to Central Office (1927–1931)].

В ряды казачьих антагонистов Бурлина в Харбине весной 1927 г. включился и полковник Енборисов, возвратившийся в город из Тяньцзина. Енборисов обрушился с критикой на руководство Оренбургской казачьей станицы во главе с генералом В. В. Кручининым за их «пробурлинскую позицию» и «авторитарное» руководство станицей. В качестве альтернативы «кручининской станице» Енборисов и объединившиеся вокруг него недовольные станичным руководством организовали Оренбургскую объединенную станицу на Дальнем Востоке, атаманом которой стал Енборисов, его помощником — войсковой старшина М. А. Елдынин [Енборисов, 1932, с. 139].

Шендриков и другие руководители Казачьего Союза обвиняли Бурлина в «разъединении» не только казаков, но и эмиграции в целом. Якобы он поддержал создавшееся в начале 1927 г. в противовес Казачьему Союзу Казачье Объединение, возглавляемое генералом Оглоблиным, а также, являясь старшим офицером Оренбургского казачьего войска, приказал оренбуржцам объединиться в станицу и войти в Казачий Союз, где они сразу примкнули к внутренней оппозиции руководству организации [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 24, л. 60, 61 об; д. 25, л. 8, 89 об].

Неясная позиция руководства Казачьего Союза по вопросу об объединении создавала внутреннее напряжение и способствовала выходу из организации отдельных групп. В декабре 1927 г. на заседании союза выступавший от сибиряков полковник А. В. Корнилов[266] предложил выбрать новым председателем организации генерала М. И. Афанасьева. Однако в ходе жаркой дискуссии руководство союза отстояло положение, что организация «не есть боевая единица, а только лишь общество взаимопомощи и политического антибольшевизма, что не требует необходимости возглавления ее непременно военным человеком». При этом было отмечено, что союз готов участвовать в боевой подготовке и разработке планов деятельности антибольшевистских отрядов, забрасываемых на советскую территорию. В феврале 1928 г. полковник Корнилов со своими сторонниками покинул Казачий Союз[267].

Напряженные отношения сложились у Бурлина с генералом Глебовым, считавшим, что именно Бурлин вывел из-под его влияния газету «Россия» и способствовал развязыванию конфликта между полковником Колесниковым, с одной стороны, и Глебовым, руководством ССРАФ и Комитетом защиты прав, с другой [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 141, л. 42]. Деятельность полковника Колесникова, а также негативное отношение Бурлина к нападкам Комитета защиты прав на Гроссе стали поводом для жалоб со стороны председателя ССРАФ генерала Вальтера Лукомскому, его однокурснику по Николаевской военной академии, на самоволие и злоупотребления со стороны Бурлина [MRC, box 2, f. Переписка Вальтера c Лукомским]. Активно критикуя Гроссе за «раскольническую» политику, Вальтер в то же время отмечал, что, «несмотря на все попытки Гроссе стереть с лица земли Комитет и Союз [ССРАФ], в Шанхае до последнего времени не существовало двух официально оформленных лагерей, пока не появился Бурлин и не поддержал Гроссе» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 146, л. 231]. Вальтер оправдывал критикуемое Бурлиным участие Союза военных в борьбе местных партийных группировок, подчеркивая, что такова специфика жизни эмиграции в Шанхае, и заявляя, что «приказ Союзу отойти от политической жизни будет неблагоприятен для дела в. кн. Николая Николаевича, ибо знаменует собой отдачу всей русской колонии, на 80 % состоящей из военных, в положение зависимое от лица, которое до сих пор ничем и никак не выявило своих политических симпатий, все время подчеркивая свою аполитичность, и которое еще так недавно убеждало русских беженцев вернуться для нового строительства в свое отечество, [т. е. Гроссе — С. С.]» [Там же, л. 232].

Свою лепту во внутренние раздоры в «николаевском» лагере вносили и «кирилловцы». Например, от генерала Жадвойна «николаевцам» поступала информация якобы о связях генерала Бурлина с авантюристами Метелицей и Аристоуловым, последний из которых при посредничестве Бурлина даже получил от Литвиновой 2800 иен на организацию т. н. партизанской работы [Там же, л. 234].

Часть руководителей военных организаций настраивало против Бурлина его стремление сотрудничать по возможности со всеми сколько-нибудь значимыми антибольшевистскими фигурами и организациями, включая атамана Семенова и областников. «Заигрывания» с Семеновым стали главным поводом для критики Бурлина со стороны полковника Бендерского, одного из лидеров Тяньцзинского ССРАФ [Там же, д. 143, л. 231].

Несмотря на мощное давление, Бурлин не отказался от контактов с полковником Колесниковым после исключения того из Союза бывших военнослужащих[268], доказывая в письмах Лукомскому, что Колесников сам является жертвой травли, особенно со стороны генерала Глебова. Бурлин посещал заседания возглавляемого Колесниковым Военно-Научного Общества (в его состав входили и члены ССРАФ, и семеновцы, и меркуловцы, и каппелевцы) и считал, что Общество можно реорганизовать и направить на выполнение общих для военной эмиграции задач [Там же, д. 142, л. 108, 109]. По поводу атамана Семенова Бурлин сообщал в центр, что тот дважды его посещал и рассказывал о своем плане действий в Монголии. Якобы китайцы предложили атаману организовать отряд в 5 тыс. человек, который он собирается навербовать в Трехречье. С аналогичными предложениями китайцы обращались и к другим казачьим генералам — Карнаухову в Тяньцзине, Глебову и Савельеву в Шанхае. Бурлин считал, что «если снабдить Семенова приличным и честным сотрудником, то его можно использовать, благодаря его связям в китайских кругах» [Там же, д. 140, л. 40, 41].

Отсутствие поддержки в военной среде подтолкнуло Бурлина к более тесным контактам с «гражданскими». Он установил хорошие отношения, несмотря на недовольство со стороны генералов Глебова и Вальтера, с М. Я. Домрачевым, возглавлявшим входивший в состав шанхайского Комитета защиты прав Дальневосточный отдел Русского Патриотического Объединения, которое претендовало на руководство всеми монархическими организациями, признававшими в. кн. Николая Николаевича Верховным Вождем [Там же, л. 77]. Своим представителем в Циндао Бурлин назначил А. А. Пурина, последовательного антикоммуниста, активного деятеля сибирского областничества. Можно сказать, что Бурлин в немалой степени сам способствовал консолидации собственной оппозиции.

Таким образом, в начале 1927 гг. в руководстве эмигрантских военных организаций в Китае возник своеобразный «единый фронт» против Бурлина. Работать с генералом, чьи полномочия ставились под сомнение, отказывались не только харбинцы и «политбюро» Русской группы войск Шаньдунской армии, но и военные объединения Шанхая и Тяньцзина.

Глава 7. Военная эмиграция в условиях роста международной и внутри-китайской напряженности (1927–1928)

Создание «антибурлинского фронта» совпало по времени с наивысшим подъемом китайской национальной революции. В ходе успешно развивавшегося Северного похода национальные войска коалиции Гоминьдана и Китайской компартии (КПК) нанесли ряд сокрушительных поражений милитаристским группировкам, овладели частью Центрального Китая и успешно форсировали Янцзы в начале 1927 г. За успехами НРА с тревогой следили и державы, опасавшиеся «большевизации» Китая и утраты своих позиций, и лидеры китайских военных группировок, терявшие свою власть.

В сложившихся условиях появился новый стимул для консолидации радикальной эмиграции и создания при поддержке со стороны китайских властей и держав эмигрантских вооруженных формирований. Опасаясь захвата красными КВЖД, Мукденские власти решили в случае необходимости мобилизовать «белых» русских. Мукден даже разрешил белым организациям объединяться в свои общества, издавать свои газеты и журналы [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 309]. Представителем китайских властей и Мукденского штаба по организации белых отрядов на случай конфликта с СССР был назначен генерал Шильников.

В связи с вопросом о возможной мобилизации Шильников несколько раз собирал у себя на квартире в Харбине белых активистов [Там же, с. 297]. Полковниками Бодровым и Смирновым был составлен проект русских вооруженных формирований. Намечались сборные пункты, куда по тревоге должны были собраться мобилизованные и получить оружие. В районе ст. Маньчжурия — Чжалайнор планировалось создать отряд пехоты и кавалерии в 1 тыс. человек под командованием генерала Вишневского. Его помощником намечался подполковник М. Г. Ктиторов [Там же, с. 151, 480, 481]. Сложнее обстояла ситуация на восточной линии. Представитель Шильникова на ст. Шитоухэцзы, где на лесозаготовках работало много бывших белых, полковник Гензель, получив письмо от генерала, предложил произвести учет бывших военнослужащих на случай формирования отряда. Зарегистрировалось не более 50 человек, в основном из комсостава. На ст. Пограничная вопрос о формировании отряда усиленно обсуждался, но полковник Мохов, представитель Шильникова на станции, не смог набрать людей даже для представления списка начальнику гарнизона. Один из белых активистов, Глебов, вообще отказался от участия в формировании отряда [Там же, с. 481]. Имея в прошлом печальный опыт взаимоотношений с китайскими властями, многие активисты просто не верили китайцам, считая, что в случае неудачи те превратят белых в «козлов отпущения».

Чтобы выяснить обстановку на юге из Харбина был направлен генерал Андогский, посетивший в феврале 1927 г. Русскую группу войск Шаньдунской армии[269]. Однако его поездка была мало результативна. В Русской группе Андогский был очень грубо принят Меркуловым, который, как и Нечаев, по словам полковника Тихобразова, показал свое настоящее отношение к общественности [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 12, л. 55; Русская военная эмиграция, т. 7, с. 296.]. Тем не менее, ситуация с набором русских в армию Чжан Цзунчана была близка к критической. Все меньше бывших военных и молодежи стремилось поступить на военную службу. Свою роль здесь играли и опасение прихода красных в Китай, и финансовые проблемы, которые испытывали Чжан Цзолинь и Чжан Цзунчан, отрицательно сказывавшиеся на содержании армий, и борьба между лидерами русской военной эмиграции, призывавшими своих сторонников вступать только в «дружественные» войска.

В Шанхае муниципалитет Международного сеттльмента, имея тревожные сведения об эксцессах на территории захваченной частями НРА иностранной концессии в Ханькоу, принял решение усилить собственные охранные части — Шанхайский волонтерский корпус — за счет русских эмигрантов. Важную роль в создании русского отряда в составе ШВК сыграл генерал Глебов.

К началу 1927 г. остатки Дальневосточной казачьей группы генерала Глебова еще продолжали оставаться на борту их последнего корабля — военного транспорта «Охотск». Принятое иностранным муниципалитетом решение как нельзя кстати позволило поставить финальную точку в эпопее группы. В своем последнем приказе, расформировавшем группу, генерал указывал: «Оставляя родной „Охотск“, выходим на чужую территорию… Будем твердо верить в светлое будущее нашей Великой Родины… и что наш Верховный Вождь ЕИВ ВК Николай Николаевич найдет время, пути и средства к ее освобождению. Будем свято чтить Его Волю и стойко ждать время действий» [ГАРФ, ф Р-5826, оп. 1, д. 141, л. 86]. В составе формирующегося русского отряда ШВК Глебов принял должность советника при отряде, отказавшись от какого-либо вознаграждения. Генерал отмечал в своем письме Лукомскому: «…Дело чести бывших русских белых воинов стать в рядах первых организованных борцов за мировую историческую культуру, и я формирование веду» [Там же, л. 82].

Участие генерала Глебова в организации русского отряда ШВК вызвало резкую критику со стороны отдельных представителей эмиграции. Генерал Дитерихс заявил, что русские эмигранты, «проживая на китайской территории и находясь под покровительством китайских законов, не имеют права и не должны в какой бы то ни было форме препятствовать Национальному Китаю в его борьбе за равноправие и освобождение от иностранного влияния» [Там же, д. 143, л. 59]. Полковник Колесников на страницах газеты «Россия» назвал такое положение дел «прямо таки преступным… Если Глебов возглавит это формирование, от него отвернутся русские группировки военного характера», что отряд должен формироваться под руководством Бурлина, Лебедева и Бородина [Россия, 1927, янв.]. Впрочем, «пророчества» Колесникова не сбылись.

Отряд предполагалось создать в составе двух стрелковых рот и пулеметной команды, численность которых была доведена до штатного расписания к началу марта и насчитывала 23 офицера и 278 прочих чинов [Красноусов, 1984, с. 31]. В массе своей в отряд записывались бывшие военные из различных родов войск, среди которых было много офицеров. В связи с этим первый взвод в обеих ротах именовался «офицерским». Возглавил отряд капитан 1-го ранга Н. Ю. Фомин[270] (с конца апреля — гвардии полковник Г. Г. Тиме, ранее служивший сержантом муниципальной конной полиции[271]). Командиром 1-й роты был назначен полковник С. Д. Иванов, 2-й роты — полковник М. И. Мархинин, пулеметной команды — полковник М. М. Вдовенко [Там же, с. 31, 32]. Все эти офицеры еще недавно входили в состав Дальневосточной казачьей группы генерала Глебова. Полковник Иванов являлся заместителем Глебова, Мархинин — начальником лагеря группы и командиром Офицерской дружины, Вдовенко — командиром «Охотска» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 141, л. 86].

В русском отряде ШВК помимо бойцов из Дальневосточной группы были представлены члены Казачьего Союза и ССРАФ, несмотря на то, что, в декабре 1926 г. между Казачьим Союзом и генералом Глебовым разгорелся острый конфликт. Руководители Казачьего Союза назвали Глебова жуликом, который припеваючи живет за счет казаков своей группы [Там же, ф. Р-5963, оп. 1, д. 24, л. 9].

За зимне — весенний период службы русский отряд ШВК очень хорошо себя зарекомендовал и потому в июне 1927 г., после того как угроза Шанхаю миновала, муниципалитет, несмотря на дополнительную статью в бюджете, принял решение сохранить отряд в составе Волонтерского корпуса в качестве оплачиваемой единицы (первоначально жалование волонтера составляло 25 долл. в месяц, командира роты — 70 долл.), сократив его численно до одной роты из 5 офицеров и 120 нижних чинов [Красноусов, 1984, с. 44]. По просьбам командования русской роты начальник ШВК согласился на введение для русского подразделения «полкового праздника», который имела каждая воинская часть Российской Императорской армии. Днем отрядного праздника стал день святителя Николая Чудотворца Мирликийского (19 декабря). Первый отрядный праздник, начавшийся освящением иконы Николая Чудотворца, был отмечен 19 декабря 1927 г. [Там же, с. 45, 46].

В июле 1928 г. муниципальный совет Шанхая принял решение увеличить русский отряд ШВК до двух рот общим составом в 250 человек. На протяжении августа — сентября шло переформирование подразделения. Командиром отряда остался капитан Тиме, его помощником — капитан (полковник русской службы, бывший командир Ижевского конного полка) барон Л. Л. Жирар де Сукантон, некоторое время до этого подвизавшийся в Русской группе войск. Обладая хорошим знанием нескольких иностранных языков и имея широкие знакомства, барон весьма успешно наладил хозяйственную работу в отряде. Командиром 1-й роты был назначен лейтенант С. Д. Иванов (младшие офицеры роты — лейтенант (войсковой старшина русской службы) П. Н. Галкин и сержант (капитан русской службы) П. К. Поронник), 2-й роты — лейтенант Мархинин (младшие офицеры — лейтенант (полковник русской службы, из состава глебовской группы) Н. М. Степанищев, сержант (есаул русской службы) — Н. И. Курочкин) [Там же, с. 52–54]. Помимо двух постоянных русских рот в октябре 1928 г. было объявлено о формировании Русской волонтерской роты ШВК, которая должна была нести службу по городу бесплатно и только по особому распоряжению муниципального совета. Командиром волонтерской роты был назначен в чине капитана служащий муниципалитета, гвардии полковник К. П. Савелов[272], младшими офицерами с производством в лейтенанты — гвардии капитан Н. П. Баженов и поручик Н. И. Доманский [Там же, с. 55, 56].

Генерал Бурлин, не имея достаточного влияния в кругах военной эмиграции Шанхая и поддержки со стороны иностранной администрации, очень мало проявил себя в дни январского «переполоха». Единственное, что он смог сделать, это собрать совещание для обсуждения сложившейся в Шанхае обстановки. Из 35 приглашенных на совещание старших офицеров не явились только двое: генералы Дитерихс, сохранявший нейтралитет, и Оглоблин, перешедший к атаману Семенову. Бурлин предлагал всем организациям создать единый фронт под единым руководством. Поскольку вопрос о руководстве объединением сразу оказался очень острым, решили создать специальную комиссию [ГАРФ. Ф. Р-5826. Оп. 1. Д. 140. Л. 5 об, 6], в конце концов, так и не собравшуюся.

По сведениям советской агентуры, на совещание не был приглашен генерал Глебов [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 304]. Возможно, здесь сказалась обида Бурлина, что по вопросу о создании волонтерского отряда Глебов и Фомин поставили его в известность только тогда, когда все уже было практически решено. Петр Гаврилович заявил, что никакого участия в судьбе отряда принимать не будет и рекомендовал казакам воздержаться от поступления в него. Однако вскоре после организации отряда Бурлин передал волонтерам икону 11-го Оренбургского казачьего полка, хотя сам в расположении отряда так и не появился [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 143, л. 68, 69].

Генерал Лукомский, обеспокоенный ситуацией объединения эмиграции в Китае и попытками отдельных лидеров тамошних военных организаций выяснить, минуя его, наличие и объем полномочий Бурлина[273], был вынужден обратиться с письмами к своим китайским корреспондентам. Лукомский подтверждал статус Бурлина в качестве своего официального помощника, что было якобы утверждено великим князем в мае 1926 г., и требовал подчинения тем его указаниям, которые санкционированы им, Лукомским, в осуществлении объединения эмиграции. Уполномоченный великого князя на Дальнем Востоке соглашался, что его помощник не во всем бывает прав, но в целом его деятельность оценивается центром положительно. Одновременно Лукомский требовал от Бурлина повысить уровень дисциплины в русской военной среде Китая. Центр раздражало и то, что часть «николаевцев» в Харбине и Русской группе войск Шаньдунской армии поддерживали идею создания на российском Дальнем Востоке «буферного государства» при покровительстве со стороны Японии[274].

Получив указания из Парижа, часть руководителей военных организаций выразили готовность подчиниться Бурлину. Особенно усердствовал в этом генерал Бордзиловский [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 141, л. 32]. Полковник Бендерский, признавая особые полномочия Бурлина, заявил, что готов даже смириться с тем, что Бурлин имеет какие-то отношения с атаманом Семеновым, если таково решение центра, но «будет горячо с ним [Бурлиным] спорить и никогда не согласится, если это его личная инициатива». В своей ненависти к Семенову Бендерский называл того не иначе, как «гибель» или «гроб» нашего движения на Дальнем Востоке [Там же, л. 11, 11 об].

В начале июня 1927 г. Бурлин с удовлетворением отмечал в письме к Лукомскому, что, получив указания из центра, «харбинские деятели поняли свое место» и заявили о своем подчинении и готовности выполнять его распоряжения. В Шанхае же, по словам Петра Гавриловича, ситуация осталась прежней, где «благодаря Глебову, который имеет в своем распоряжении второй авторитет — деньги», люди из близкой ему головки продолжали рассматривать помощника уполномоченного великого князя просто как почтальона [Там же, д. 142, л. 105]. Несмотря на все увещевания Лукомского, Глебов и Вальтер так до конца и не признали главенство Бурлина, чему в определенной степени способствовал сам уполномоченный великого князя, подчеркивая в своих письмах к генералу Вальтеру, что Бурлин «не есть начальник», а лишь его помощник и в случае сомнений в правомочности действий последнего можно обращаться за разъяснениями в центр [Там же, д. 143, л. 125 об]. В свою очередь, в указаниях Бурлину Лукомский также строго подчеркивал, что тот лишь его помощник, а не полномочный представитель великого князя, поэтому не должен создавать иерархию во главе с собой и т. п. [Там же, л. 53, 54].

Лукомский, не желая выезжать на Дальний Восток сам и не имея возможности направить в Китай авторитетного генерала из Европы, тем не менее считал необходимым поддержать Бурлина, отправив к нему в качестве помощника энергичного молодого генерала, не обремененного большой семьей. Таким человеком стал генерал-майор Н. П. Сахаров[275], проживавший в это время в США.

Сахаров, воевавший в годы Гражданской войны на Восточном фронте и имевший опыт партизанской работы, хорошо характеризовался генералом Будбергом, начальником 1-го Североамериканского отдела РОВС, к оценкам которого, как знатока Дальнего Востока, Лукомский прислушивался[276]. Дав согласие выехать в Китай для антибольшевистской работы, Сахаров сразу заявил о признании генерала Бурлина своим непосредственным начальником и согласился вести работу по его указаниям [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 141, л. 194]. В свою очередь, Бурлин сообщил Лукомскому, что будет рад сотрудничеству с Сахаровым, поскольку «на Дальнем Востоке почти нет полезных и энергичных деятелей, а из тех, кто здесь имеется, почти все заражены политиканством и стремятся к личным или партийным достижениям в ущерб общему» [Там же, д. 140, л. 5]. Николай Павлович, напутствованный Будбергом, прибыл в Китай в конце мая 1927 г. и сразу же направился в Харбин для выяснения местной обстановки.

Между тем, весной 1927 г. политическая ситуация в Китае претерпела существенные изменения. В апреле произошел раскол единого фронта Гоминьдана и КПК. Командующий НРА генерал Чан Кайши осуществил переворот в Шанхае, разгромил революционные профсоюзы, арестовал коммунистов на подконтрольной ему территории и вскоре объявил о создании собственного правительства в Нанкине. Эти события подтолкнули китайские власти в Пекине к более решительным действиям против советской деятельности в Китае. В конце апреля 1927 г. в Пекине было захвачено советское посольство. В руки полиции попало много документов о подрывной деятельности СССР на китайской территории, что, в известной мере, способствовало росту антисоветских настроений на Западе. В мае дипломатические отношения с СССР разорвала Великобритания. В июле отношения между КПК и гоминьдановским правительством в Ухане переросли в вооруженное противостояние, не очень успешное для коммунистов. 7 ноября 1927 г. при попустительстве китайских властей русскими эмигрантами в Шанхае была предпринята попытка захвата советского консульства, в результате чего двое эмигрантов были убиты и несколько ранены. В декабре того же года по приказу китайских властей разгрому подверглось советское консульство в Гуанчжоу, после чего советские дипломатические и торговые представительства стали сворачивать свою работу в Китае. В этих условиях в Харбине летом 1927 г. была предпринята новая попытка объединения русской эмиграции.

В начале июня в Харбине скончался генерал Плешков. Место, пусть формального главы Маньчжурских воинских группировок оказалось вакантным, что вызвало борьбу среди претендентов на эту «должность», главными среди которых являлись генералы Люпов, Володченко и Андогский. В июле в Харбин прибыл генерал Бурлин, в задачи которого входили сплочение всех эмигрантских организаций в составе единого «николаевского» объединения и налаживание нормальной работы военных групп.

В это время часть наиболее крупных военных и казачьих (также преимущественно военных) организаций входили в состав ХКПРБ, сохраняя внутреннюю автономию. В частности, Артель труда и взаимопомощи — Офицерский союз (450 человек), Общество ревнителей военных знаний (председатель — генерал Люпов, 76 человек), Забайкальская казачья станица (104 человека), Амурская станица (46 человек), Енисейская казачья станица (председатель — Кузнецов-Гантимуров, 40 человек), Уссурийская казачья группа беженцев (председатель — полковник К. М. Бирюков, 44 человека), Оренбургская атамана Дутова станица (председатель — генерал Кручинин), Общество взаимопомощи бывших воспитанников Сибирского кадетского корпуса, Общество взаимопомощи кадет-хабаровцев [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 26, л. 7]. То есть численность военных «николаевской» ориентации составляла всего около 1 тыс. человек.

По вопросу объединения эмигрантских организаций состоялось несколько заседаний, на которых присутствовали более тридцати представителей от 15 эмигрантских объединений. Если не считать отдельных выпадов против Бурлина (например, выступление на первом заседании генерала К. И. Сербиновича, назвавшего работу Бурлина политическим шантажом) [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 354][277], идею объединения поддержали практически все, но когда дело дошло до выборов Временного комитета будущей организации, снова начались склоки.

Не последнюю роль в разгоревшихся дебатах играл вопрос о том, какое место в будущем объединении займет атаман Семенов, заметно активизировавший свою работу среди маньчжурских, особенно казачьих, организаций эмиграции. В частности, по информации Домрачева, в сторону Семенова склонились входившие в состав Русского Патриотического Объединения Союз Архистратига Михаила и Казачье Объединение [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 146, л. 243.]. Семенов постоянно подчеркивал поддержку своей деятельности со стороны японского Генштаба и заявлял о готовности контактировать с в. кн. Николаем Николаевичем. Бурлин первоначально стремился поддерживать контакты с Семеновым и втягивать того в орбиту своей деятельности, но уже осенью 1927 г. изменил свою позицию, доказывая общественности, что никакой поддержки, а также финансовых средств у Семенова нет, а его реверансы в сторону великого князя лишь тактический ход [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 356]. В своем письме к Хорвату Бурлин отмечал, что «между нашим Центром и Атаманом Семеновым никаких отношений не существует. Заявление уполномоченного Атамана Семенова, г-на Фридлендера, о получении Атаманом Семеновым письма Генерала Лукомского с благословением от Великого Князя на „всякое выступление“ чистейшая ни на чем не основанная ложь. Подчинения Атамана Семенова Национальному Вождю Великому Князю Николаю Николаевичу не существует. В разных случаях, когда это представляется Атаману Семенову выгодным для его планов, он говорит об этом подчинении, но когда ему кажется это подчинение невыгодным, он отрешается от такого признания и действует сепаратно… Стремление Атамана Семенова получить от общественных организаций обращения и постановления о признании его носителем Верховной Власти направлено явно в ущерб Национальному движению, возглавляемому Великим Князем…» [MRC, box 2, f. Переписка Вальтер — Бурлин].

Монархические организации «николаевской» ориентации, обеспокоенные тем, что Семенов, несмотря на все свои заверения, так и не принял верховенства великого князя, устами представителя ВМС и Главного совета Русского Зарубежного Патриотического Объединения Домрачева заявили, что они не будут мешать Семенову в его работе, но не будут и помогать, «если же круги атамана Семенова встанут на путь борьбы с нами, то в интересах общего дела эту борьбу мы принимаем» [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 348].

Выборы во Временный комитет предполагаемой объединенной организации все-таки состоялись благодаря инициативе Беженского комитета. Председателем Временного комитета был избран Гондатти, который объединял все гражданские и военные комитеты Харбина, Мукдена и Тяньцзина. Председателем военного комитета был назначен генерал Люпов, его заместителем — Генерального штаба генерал-лейтенант В. В. Рычков[278]. В военный комитет также вошли генералы А. В. Сычевский[279], Володченко, Шильников, Сычев, Косьмин и Бордзиловский [Там же, с. 356].

Дальнейший процесс консолидации дальневосточной эмиграции привел к созданию в конце 1927 г. Дальневосточного Объединения русской эмиграции. Гондатти был оттеснен от руководства и на первый план вышел один из его главных оппонентов, генерал Хорват, ставший председателем Объединения. В состав Дальневосточного Объединения включились 110 эмигрантских организаций в различных городах Китая. На местах Объединение должны были представлять Русские национальные общины (РНО), процесс создания которых был инициирован в начале 1928 г. Главной задачей РНО являлась консолидация русских эмигрантов, не приемлющих советской власти, в целях улучшения их материального и правового положения и сохранения среди эмиграции русской культуры и русской национальной идеологии [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 265, л. 1].

Подталкивая процесс консолидации военных организаций, Бурлин, несмотря на то, что «харбинская тройка» высказала свое стремление подчиниться ему, решил выдвинуть на первый план новых людей. Это было связано не столько с его желанием «отмстить за прошлое», сколько с недостаточно результативной работой, которую вели представители «тройки» и весьма негативными характеристиками в их адрес, поступавшими из различных источников. Очень нелицеприятно отзывался о Бордзиловском, Сычеве и Шильникове Гондатти [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 150, л. 231], генерал Сахаров расценил их деятельность как авантюристическую [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 344]. По-видимому, Сахаров, человек в Харбине новый и малознакомый с обстановкой, в своих оценках находился под влиянием генерала Будберга, не жаловавшего все дальневосточное офицерство[280].

Не отказываясь от сотрудничества ни с кем из «харбинской тройки», а также с генералом Андогским[281], Бурлин в августе 1927 г. предложил центру утвердить новым начальником Маньчжурских воинских групп генерала Люпова, а его заместителем — генерала Рычкова. Сычев назначался начальником Северной группы, Шильников — Западной, Косьмин — Восточной. В Мукдене создавалась Мукденская группа под руководством генерала Петрова, а заметно поредевшая к этому времени Чанчуньская группа подчинялась непосредственно Харбину [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 142, л. 27]. Генерал Бордзиловский остался во главе Офицерского союза, являясь начальником Харбинского гарнизона. На генерала Сахарова предполагалось возложить руководство всей партизанской работой на Дальнем Востоке [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 357]. Кроме того, предусматривалось создание воинских групп в Тяньцзине, Дайрене и Циндао.

Основой Тяньцзинской воинской группы должен был стать местный Союз служивших в Российских Армии и Флоте, организация, мало чем себя проявлявшая. Председатель союза, полковник Веденяпин, считал, что «решить исход борьбы с советской властью на Дальнем Востоке невозможно, слишком далеко от центра. Повредить же национальным интересам России — возможно [в частности, он относил это к экспансионистским устремлениям Японии — С. С.], скомпрометировать белое движение — легко. Так стоит ли вся затеваемая игра свеч?» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 143, л. 209]. После создания Дальневосточного объединения русской эмиграции ССРАФ сделал попытку встать во главе объединительного процесса в Тяньцзине. Однако столкнулся с оппозицией в казачьей среде, где заметно усилилось влияние атамана Семенова, и конкуренцией со стороны Русского клуба, также претендовавшего на объединяющую роль в жизни эмигрантской общины.

Тяньцзинский Русский клуб, насчитывавший в это время до 200 человек, был создан во многом усилиями генерала Вержбицкого и имел в своем составе немало бывших военных, часть которых перешла в клуб из ССРАФ. По словам Бендерского, Русский клуб привлекал к себе эмигрантов буфетом со спиртными напитками и организацией широких увеселительных мероприятий, а его председателя, генерала Вержбицкого, достаточно негативно настроенного к «гвардейскому» руководству Союза военных, полковник характеризовал как человека очень честолюбивого, всегда стремящегося играть первую роль [Там же, д. 149, л. 190, 191]. Не обладая значительным авторитетом, ССРАФ в одиночку не мог объединить под своим руководством большую часть бывших военных.

В Дайрене во главе формируемой воинской группы предполагалось поставить генерала Ханжина, председателя Дайренского Военного кружка [Там же, д. 146, л. 175 об], а в Циндао — либо генерала Нечаева (оставившего в это время службу в Русской группе войск Шаньдунской армии), либо генерала И. С. Смолина. Бурлин встречался со Смолиным и считал того человеком достаточно разумным [Там же, д. 147, л. 153].

Одной из острейших проблем для эмигрантского политического актива оставалась проблема финансов. К концу июля 1927 г., согласно сведениям советской разведки, Бурлин и Сахаров совершенно не имели денежных средств для осуществления антисоветской работы. Последние 800 рублей Бурлин истратил на выкуп генерала Лебедева, арестованного китайскими революционными властями в Ханькоу [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 347][282]. Между тем для ведения активной работы необходимы были огромные средства. В августе 1927 г. Бурлин представил генералу Лукомскому примерную смету подготовительного периода освободительного движения на Дальнем Востоке, включавшую расходы на организацию воинских групп и партизанских отрядов, разведку, агитацию и пропаганду, закупку и доставку вооружения, амуниции, конного состава, сосредоточение и размещение войск, пособия семьям и т. д. В общей сложности это составило 11,3 млн. иен [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 142, л. 40–44; Кротова, 2014а, с. 67]. Конечно, у центра не было и части этой суммы[283].

С целью изыскания средств на ведение партизанской работы генерал Сахаров осуществил несколько поездок по городам Китая. В сентябре — октябре 1927 г. он посетил Русскую группу войск Шаньдунской армии и даже получил какие-то деньги в Броневой дивизии генерала Чехова и 166-й бригаде генерала Сидамонидзе [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 22, л. 48]. Согласно одному из советских агентурных сообщений, Сахарову было передано 1,5 тыс. долл. и немного оружия [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 636]. Однако финансовые возможности Русской группы были весьма незначительны. Войска северной коалиции терпели военные поражения, экономика многих провинций, бездарно руководимых главами этой коалиции, была в упадке, поэтому русские наемники не получали жалования по полгода.

Представители русского бизнеса в Китае практически ничего не давали белым. Особенно это касалось предпринимателей Харбина (представленных в значительной мере еврейской общиной), относившихся к белым весьма негативно. Это объяснялось тем, что часть предпринимателей сотрудничали с советской стороной, и даже те, кто желал бы поддержать белых, как огня боялись, что информация об этом дойдет до китайских властей и еще хуже до советского консульства. Литвинова, в течение нескольких лет помогавшая антибольшевистскому движению, летом 1927 г. в силу собственных финансовых потерь и разочарования в деятельности белых организаций отказалась финансировать их руководителей [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 146, л. 86][284].

Бурлин, несмотря на все свои просьбы оставлять 50 % средств, собранных в Китае в Особую Казну великого князя, так и не получил на это разрешения. В то же время за период с октября 1926 по февраль 1928 г. в различных пунктах Китая в Особую Казну были собраны следующие суммы: в Шанхае — 1304 китайских долл., в Тяньцзине — 1095 (по 300 долл. предоставили крупные русские предприниматели — Кулаев и Батуев), Русская группа войск Шаньдунской армии — 3181, Инструкторская школа Русской группы — 1128, Дайрен — 180 иен [Там же, д. 147, л. 14, 15]. Некоторые деньги поступали в Париж и из Маньчжурии, где сбор средств на антибольшевистскую деятельность был особенно затруднен[285]. Впрочем, все эти суммы были каплей в море, когда требовались миллионы.

Надежды на помощь со стороны иностранцев, главным образом японцев, также были весьма призрачными. Летом 1927 г. генерал Бурлин дважды встречался в Мукдене с представителями японских военно-политических кругов, в частности, с бароном Тодэ, майором Оой и майором Такада (последний относился к Управлению Квантунской армии). Японцы высказались в поддержку белых и обещали оказать воздействие на китайцев, чтобы те не мешали русской национальной работе. Предполагалось откомандировать Русскую группу войск Шаньдунской армии для выполнения русских задач, превратив ее в ядро армии освобождения Дальнего Востока от большевизма [Там же, д. 142, л. 26].

Весной 1928 г. состоялась новая встреча Бурлина с бароном Тодэ, а также с начальником Мукденской ЯВМ генералом Хата. Японцы интересовались смогут ли белые организации спровоцировать красных на выступление в район к юго-востоку от Мукдена, что дало бы возможность японской стороне поспособствовать созданию белого охранного отряда и даже обеспечить расселение казаков на участке вдоль границы с предоставлением им в пользование земли. Японцы, в частности, были заинтересованы в разведении здесь лошадей для поставок в свою армию. Бурлин в связи с полученным предложением обратился к руководству шанхайской Оренбургской казачьей станицы, чтобы выяснить мнение казаков, и был ими поддержан. Идею расселения казаков вдоль границы поддержал и генерал Ханжин, но в Харбине этот вопрос вызвал недоверие и склоку [Там же, д. 147, л. 4, 5]. Впрочем, крах «шаньдунской авантюры» премьер-министра Японии Танака Гиити, ратовавшего за экспансионистскую политику на континенте, привел к временному прекращению переговоров с представителями русских антибольшевистских организаций.

Несмотря на отсутствие значительных денежных средств, с созданием в Харбине летом 1927 г. военного комитета и передачей общего руководства партизанской работой генералу Сахарову активность в этом направлении заметно усилилась. По сообщениям советской агентуры, в сентябре 1927 г. Сахаровым была организована разведка в районе Благовещенска. На советскую территорию были направлены отряд некоего Соколовского и отряд из членов «Ордена крестоносцев», сотрудничавшего с Сахаровым [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 761].

Самой крупной акцией, организованной Сахаровым, стала переброска в октябре 1927 г. на советскую сторону в Екатерино-Никольский район Амурской области отряда под руководством полковника Д. Ф. Карлова[286] в составе 27 человек, большей частью бывших военнослужащих Русской группы войск Шаньдунской армии. Перебравшись на советскую сторону, отряд из-за преследования пограничников был вынужден разделиться — 12 человек во главе с Карловым возвратились на китайский берег Амура, остальные ушли в сопки. При повторной попытке переправиться на советский берег в районе с. Рада Карлов и четверо сопровождавших его бойцов попали в засаду и были убиты. Партизанское руководство не знало, что советские спецслужбы плотно контролируют приамурское направление в рамках операции «Маки», создавая у белоэмигрантов иллюзию наличия белого подполья в регионе. При обыске у погибших были найдены документы, выданные им штабом 166-й бригады за подписью генерала Макаренко и харбинской визой полковника Бодрова, работавшего надзирателем в Харбинской полиции. О своей находке советская сторона незамедлительно сообщила китайским властям, указывая, что Бодров, Макаренко и другие содействуют белобандитам, используя свое служебное положение [Там же, с. 766, 767].

Кроме указанных отрядов в отдельные районы Приморья совершали вылазки вооруженные группы Емлина, Овечкина, Г. Урюпина, И. Малахова, С. Калугина и других партизан [Там же, с. 771–773]. После разгрома отряда Карлова Емлин стал очень осторожным и даже на некоторое время распустил свой отряд, поселившись на раз. Нагорный [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 271а, л. 10]. В начале 1928 г. советский консул на ст. Пограничная сообщал, что наиболее опасной и организованной группой, которая может нанести существенный вред, является группа, основной кадр которой проживает на ст. Мацяохэ, возглавляемый Емлиным и Овечкиным. При известной материальной поддержке главари могут выставить до 100 бандитов-головорезов. Все остальные белые группировки в Пограниченском районе консул называл «болтунами и пустозвонами, которые всю свою работу проводят в прениях и спорах о верховных руководителях» [АВПРФ, ф. 0100, оп. 12, п. 152, д. 48, л. 6].

Генерал Шильников, действуя на Забайкальском направлении, назначил на места своих представителей и предложил произвести учет всех воинских чинов по инструкции, составленной генералом Бурлиным, и подбирать людей для новых партизанских отрядов [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 760, 761]. В отдельных случаях пришлось произвести замены местных представителей. В частности, на ст. Маньчжурия, одном из ключевых пунктов для белых партизан, долгое время работавший там подполковник Ктиторов был уволен во многом из-за нареканий со стороны полковника Михайлова, начальника штаба Русской группы войск Шаньдунской армии[287]. Объединение и руководство партизанским движением в районе Аргуни и Трехречья было возложено на полковника А. Д. Размахнина, который, прожив в тайге пять лет, имел связи с пограничными казаками Аргуни и несколько раз бывал в Забайкалье [Там же, с. 757].

Согласно сообщениям советских дипломатов, т. н. белохунхузы, проживавшие в районе ст. Маньчжурия, с апреля по сентябрь 1927 г. совершили 24 налета на советскую территорию, уведя при этом в Китай 489 лошадей [Там же, с. 767]. В районе пос. Якеши располагалась банда Н. И. Гордеева, брата знаменитого партизана З. И. Гордеева, в состав которой входили и бывшие «нечаевцы». Бандиты переправляли на советскую территорию пропагандистскую литературу и грабили советских граждан. В районе Трехречья действовала конная банда А. Шадрина [Там же, с. 770, 771]. Летом 1927 г. в районе города Хухэ была организована банда под руководством есаула Танаева, якобы получившего отпуск в Русской группе. Банда совершила рейд на советскую территорию и благополучно возвратилась в Маньчжурию [Там же, с. 773]. Большое количество бывших военнослужащих Русской группы в составе партизанских отрядов и банд объяснялось утратой многими вчерашними наемниками средств к существованию после оставления военной службы. Русские работодатели в Маньчжурии опасались принимать их на работу.

Большие препятствия работе Шильникова создавали «семеновцы», а также советская разведка, имевшая широкую агентурную сеть в Маньчжурии. К успешным акциям советской стороны, помимо разгрома отряда полковника Карлова, нужно отнести похищение в ноябре 1927 г. на ст. Маньчжурия подполковника Ктиторова, одной из ключевых фигур антибольшевиков на западной линии КВЖД[288]. Организация похищений активных белоповстанцев неоднократно использовалась чекистами и ранее. Так, еще в апреле 1925 г. советские агенты похитили на ст. Маньчжурия партизанского командира З. И. Гордеева, который был вывезен в СССР, где в 1926 г. после суда расстрелян. В отместку за похищение Ктиторова генерал Савельев, по сообщению советского консульства на ст. Пограничная, пытался подбить местную молодежь захватить советского консула и вывезти его в сопки, но ничего из этой затеи не получилось [АВПРФ, ф. 0100, оп. 12, п. 152, д. 48, л. 7].

Первоначальные успехи объединительного движения сторонников в. кн. Николая Николаевича оказались не более чем иллюзией — внутренняя борьба в лагере «николаевцев» продолжалась. Бывшая «харбинская тройка» была недовольна потерей своих позиций. В одном из августовских 1927 года писем к Тихобразову генерал Шильников с недовольством отмечал, что прошло уже две недели после создания военного комитета, а их троих никто не приглашает ни на какие совещания, между тем «во второй половине комитета совещания идут и намечают к нам начальников штабов…» [ГАРФ, ф. Р-7043, оп. 1, д. 16, л. 28]. В то же время он указывал, что с авторитетом Бурлина харбинские общественные организации считаться не хотят. Узнав о назначении генерала Косьмина на восточную линию местные организованные военные группы не желают ему подчиняться, о чем предполагают написать Бурлину [Там же, л. 28, 28 об]. Но главная склока развернулась вокруг генерала Андогского, противники которого из состава руководства военного комитета решили окончательно выдавить его из политической жизни эмиграции. «Дело Андогского» привело к расколу в среде офицеров-генштабистов в Маньчжурии.

Объединение офицеров Генерального штаба в Харбине началось с создания летом 1926 г. Кружка военного самообразования. Председателем кружка являлся генерал Люпов, членами Правления — генералы Андогский и Г. И. Зольднер, полковники Бодров и Аргунов, секретарем — полковник Я. Я. Смирнов. В кружке насчитывалось более 60 человек [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 127–130]. Весной 1927 г. Кружок военного самообразования был преобразован в Дальневосточное общество ревнителей военных знаний с тем же самым руководством и первоначальной численностью в 46 человек [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 26, л. 107 об]. Вскоре после образования Общества ревнителей военных знаний генерал Косьмин выступил с требованием исключить из организации Андогского и даже вышел из состава Общества. Косьмин заявлял, что располагает доказательствами о деятельности Андогского в пользу большевиков, но как оказалось позднее доказательства эти не были однозначными и опирались на документы, достоверность которых было сложно определить.

Попытка Бурлина утихомирить страсти и всех примирить в июле 1927 г. имела только временный успех, уже в августе конфликт разгорелся с новой силой. Андогский обвинялся в участии в подписании в 1918 г. Брест-Литовского мира, возглавлении рабоче-крестьянской Красной Академии, уводе вверенной ему Военной академии из Екатеринбурга к большевикам при приближении чехов и даже растрате крупной суммы денег из кассы 1-го Харбинского реального училища, директором которого он являлся. При этом большая часть обвинений, выдвигаемых против Андогского, были сняты с него еще во время следствия в 1919 г.

За виновность Андогского выступили практически все старшие офицеры-генштабисты — генералы Володченко, Люпов, Рычков, Косьмин, Ларионов и др., настроенные против Андогского еще со времен противостояния в Омске конца 1918 года [Ганин, 2014, с. 275]. Против — большая часть молодых офицеров, окончивших ускоренные курсы академии в годы Первой мировой и Гражданской войн. Для многих из них Андогский был в свое время начальником академии. Лидером молодых генштабистов являлся полковник Я. Я. Смирнов. Каждая из групп к тому же заявляла о своем стремлении создать в Харбине Общество офицеров Генерального штаба.

Противники Андогского обратились к генералу Лукомскому с запиской, в которой заявляли, что считают Андогского «не только не заслуживающим доверия, но даже опасным для белого дела, ввиду неоднократных его измен, предательства и вредного влияния на группу офицеров из ускоренного выпуска при Академии…» [ГАРФ, ф. Р-6534, оп. 1, д. 5, л. 61]. По приказу в. кн. Николая Николаевича Лукомский (сам он был настроен против Андогского) дал распоряжение генералу Ханжину о создании комиссии из нескольких нейтральных лиц для составления заключения по вопросу об образовании в Харбине Общества офицеров Генштаба и недоразумениях, возникших между двумя группами офицеров-генштабистов [Там же, л. 11]. Выбор кандидатуры Ханжина был обусловлен прежде всего тем, что он не принадлежал в 1918 г. ни к числу антагонистов Андогского, ни к его сторонникам, а его авторитет в среде дальневосточного офицерства был достаточно высок [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 150, л. 75].

Ханжин занял мягкую позицию, считая, что сводить счеты за прошлое несвоевременно, а доказать виновность Андогского за неимением надежных документов и давностью лет практически невозможно [Там же, ф. Р-6534, оп. 1, д. 5, л. 85 об]. Бурлин его в этом поддержал. Комиссия, созданная Ханжиным для разбора дела, во главе которой стоял генерал Сычев (противники Андогского выступили резко против его кандидатуры из-за симпатий последнего к обвиняемому), заняла в отношении Андогского в целом благожелательную позицию. Дело зашло в тупик, отношения между «старыми» и «молодыми» генштабистами совершенно разладились. Окончательно «дело Андогского» было решено только в 1930 г., когда Центральное Правление Общества русских офицеров Генерального штаба в Зарубежье (Белград) признало генерала виновным во всем, что было против него выдвинуто, и исключило его из состава офицеров Генштаба [Там же, л. 96][289].

Позиция генерала Люпова, начальника Маньчжурских воинских групп, в отношении «дела Андогского» показала его неумение «быть над схваткой» и сильно снизила его авторитет. Люпов так и не сумел наладить совместную работу маньчжурских групп, сетуя в письмах, что с ним не желают считаться (особенно это относилось к генералу Сычеву) и не направляют необходимые сведениях по военным вопросам [Там же, л. 81 об].

Перипетии борьбы вокруг «дела Андогского» заставили Бурлина изменить отношение к «харбинской тройке» в лучшую сторону и сделали членов «тройки» и генерала Сахарова его главной опорой в Северной Маньчжурии. Наоборот, отношения с Косьминым и Люповым заметно ухудшились. С начала 1928 г. Бурлин неоднократно запрашивал центр о снятии Люпова с «должности» начальника Маньчжурских воинских групп [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 147].

Изменение отношения Бурлина к «харбинской тройке», как нам представляется, было во многом связано с тем, что в конце 1927 г. Петр Гаврилович и генералы «тройки» вошли в состав одной тайной организации — Братства Русской Правды[290]. Сам факт вхождения Бурлина в состав БРП, тщательно скрываемый, нашел отражении в изменении его риторики. Как отмечал Шендриков, встречавшийся с Бурлиным в Шанхае в апреле 1928 г., у генерала появилась некая «новая идеология», которая сводится к тому, чтобы достать деньги на пропаганду и прочее, но под новыми лозунгами без навязывания имени в. кн. Николая Николаевича [Там же, ф. Р-5963, оп. 1, д. 16, л. 77].

Вероятно, первые ячейки БРП на Дальнем Востоке возникли в Шанхае. Известно, что одну из них возглавлял полковник А. Г. Доможиров[291], председатель Полкового объединения уральцев. В состав ячейки входили в основном офицеры, члены Полкового объединения, численностью в несколько десятков человек [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 301, л. 25–28, 113; д. 48 750, л. 46–49]. Другая ячейка была создана усилиями хорунжего Оренбургского казачьего войска Г. П. Ларина, члена шанхайского Казачьего Союза, наладившего письменную связь с генералом Красновым. Ларин был близок с генералом Бурлиным, к которому он, будучи сиротой, относился как к человеку, заменившему ему отца [Дневник Г. Ларина, 2015, с. 148].

Популярность Братства на Дальнем Востоке в конце 1920-х гг. была достаточно высока, в связи с чем в ряды организации влилось немало генералов (помимо указанных выше членами БРП являлись генералы Ханжин, Сахаров, Д. В. Загоскин, Косьмин и др.), штаб- и обер-офицеров, преимущественно из «николаевцев». Вступление офицеров-николаевцев Дальнего Востока в БРП носило секретный характер, о чем центр не информировался. Одной из причин этого было неоднозначное отношение «николаевского» руководства к Братству. Как отмечал в конце 1927 г. Лукомский в письме к одному из своих корреспондентов, «несмотря на значительную саморекламу и преувеличение своей деятельности, оно [Братство], бесспорно, может принести большую пользу. Но эта организация является частной и совершенно не знает обстановки на ДВ [Дальнем Востоке]… Распылять же наши силы на ДВ между нашей организацией и частной организацией „Братства“ было бы совершенно не целесообразно и для дела скорее вредно» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 149, л. 196].

Как отмечалось выше, значительная часть эмигрантских организаций Китая, несмотря на трения и взаимные претензии, в конце 1927 г. все же вошла в состав Дальневосточного объединения русской эмиграции. Генерал Хорват указом в. кн. Николая Николаевича был объявлен главой русской эмиграции на Дальнем Востоке[292], что должно было соответствовать, как отмечал в свое время генерал Лукомский, его претензиям на первенствующую роль в регионе. Хорват возглавил гражданскую администрацию российской Дальневосточной окраины в эмиграции, но военные организации, входившие в состав Дальневосточного объединения, ему не подчинялись[293]. Однако вскоре Хорват в известной мере в силу своих амбиций и побуждаемый к этому его окружением, стал претендовать на руководство не только общественными, но и военными организациями Дальнего Востока. Со своей стороны, часть старших начальников военных организаций, настроенные против генерала Бурлина, готовы были признать свое формальное подчинение Хорвату. Отношения между Хорватом и Бурлиным в связи с началом деятельности Дальневосточного объединения эмиграции быстро разладились. В дальнейшем, после создания Дальневосточного отдела РОВС под председательством генерала Ханжина Бурлин сразу запросит центр четко разграничить их с Ханжиным полномочия и полномочия Хорвата [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

Дальневосточное объединение было признано далеко не всеми политическими силами эмиграции. Вне его оказались атаман Семенов и сибирские областники. В 1928 г. областники пережили раскол на две группировки — Совет уполномоченных сибирский организаций (СУСО) под руководством М. П. Головачева (Харбин) и Совет уполномоченных организаций Автономной Сибири (СУОАС) во главе с В. И. Моравским (Шанхай). Вскоре Головачев высказался в поддержку в. кн. Николая Николаевича и генерала Хорвата, а Моравский остался на прежней позиции непризнания великого князя и его верховной роли в антисоветской борьбе [Аблажей, 2003, с. 123, 127].

Проигнорировали Объединение и «кирилловцы». В своем декабрьском 1927 г. оповещении представитель ЕИВ в. кн. Кирилла Владимировича в Китае генерал Жадвойн указывал, что распространившиеся в последнее время заявления об объединении всей русской эмиграции в Китае под руководством Хорвата не соответствуют действительности — «все те, кто осознают в сердце своем правоту идеи законной монархии, не будут и не могут, ибо это противоречило бы основным положениям монархического движения, объединяться» [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 235, л. 29]. Более того, генералу Жадвойну были даны аналогичные с Хорватом функции. В июне 1928 г. в. кн. Кирилл Владимирович издал приказ, согласно которому Жадвойн сосредотачивал в своих руках все руководство «верноподданными» великого князя в Китае. Все общественные законопослушные организации на китайской территории распускались, а их члены должны были зарегистрироваться у Жадвойна и его уполномоченных на местах. Возникновение новых организаций воспрещалось [Русска военная эмиграция, т. 7, с. 402]. Жадвойн и его уполномоченные осуществляли денежные сборы на Государево Дело (аналог Особой Казны в. кн. Николая Николаевича). В том же 1928 г. появились первые отделения КИАФ в Китае — Мукденское (с 1929 г. начальник — генерал Н. Ф. Петухов) и Харбинское.

Свое резкое несогласие с Хорватом высказал Н. Л. Гондатти, а также Н. Д. Меркулов, который пытался объединить под своим руководством все фашистские организации Китая, но потерпел фиаско. Харбинская Русская фашистская организация (РФО) А. Н. Покровского, наиболее крупная из фашистских групп, объявила о вхождении в состав Дальневосточного объединения эмиграции.

В конце 1927 — начале 1928 г., когда в Маньчжурию и другие места стали массово прибывать увольнявшиеся из китайской армии русские военнослужащие, у «николаевского» военного руководства в Китае возникла идея задействовать часть из них в организации т. н. Дальневосточного Корпуса Русских Добровольцев, предназначавшегося в дальнейшем для освобождения русского Дальнего Востока от большевиков. Большинство «нечаевцев» не имело ни постоянного жилья, ни места работа, а зачастую и семьи. Они не были идейными борцами с мировым коммунизмом, но присущий им авантюризм, презрение к своей и чужой жизни, военный профессионализм, помноженные на ненависть к большевикам, лишившим их всего, делали этих людей незаменимым материалом для организации любых антисоветских авантюр. Инициаторами организации Добровольческого корпуса выступили генерал Бурлин и несколько озадаченный первыми неудачами, но еще не утративший боевого задора генерал Сахаров.

В качестве своих задач Корпус Русских Добровольцев декларировал следующее: 1) собрать воедино все то честное, активное, жизнеспособное, что осталось от русского воинства на Дальнем Востоке после трудных многих лет пребывания в эмиграции; 2) призвать вступать в свои ряды новых добровольцев — национально-мыслящую местную молодежь; 3) по мере возможности обучить, воспитать, подготовить чинов Корпуса к наилучшему исполнению своих обязанностей в скором будущем; 4) по мере средств и сил развивать активную русскую работу на Дальнем Востоке и в Сибири, связывая ее с работой в других окраинных пунктах России. Руководство подчеркивало, что Корпус, являясь частью Русской армии, стоит вне всяких политических партий: «Корпус несет в своем сердце два святых для него слова — Родина и Армия и считает всякое увлечение политикой действием, ослабляющим его силу и значение» [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 235, л. 106, 107].

Сахаров запросил у центра 120 тыс. китайских долл. на формирование и содержание конного партизанского отряда в 200 человек [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 147, л. 77]. Лукомский как обычно ответил, что центр не имеет возможности ассигновать для Дальнего Востока такие средства, а также указал, что партизанские отряды, направленные в Россию извне, в 99 случаях из 100 будут восприниматься чужими, поэтому можно и желательно посылать на российскую территорию для ведения разведки отдельных лиц и группы, а не партизанские отряды, чья деятельность может принести только вред. Против сбора местных пожертвований для Добровольческого Корпуса Лукомский казалось бы не возражал, но предложил согласовать этот вопрос с Бурлиным [Там же, д. 149, л. 104–106].

Получив добро от центра, Сахаров и Бурлин организовали «добровольческий заем» под квитанции отпечатанные в виде трехцветного российского национального флага. Сборы осуществлялись в Харбине, Шанхае, Тяньцзине и других городах, но не принесли желаемых результатов, хотя информаторы ОГПУ сообщали, что якобы только в одном Харбине было собрано около 20 тыс. долл. [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 398][294]. Многие к предприятию Сахарова относились скептически, памятуя о неудаче организованного им в 1927 г. рейда отряда полковника Карлова на Амур [Там же, с. 399]. По словам Бурлина, «Сахаров [был] совершенно обескуражен, что здесь невозможно вести работу так, как хотелось». Если формирование не пойдет, он собирался возвратиться в Америку [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 147, л. 11]. В июле 1928 г., как следует из советской агентурной сводки, Николай Павлович бедствовал и почти голодал, а его друзья искали способ устроить его на работу [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 408].

В октябре 1928 г. Бурлин запрашивал центр о возможности организации русского вооруженного отряда, заручившись для этого поддержкой китайских властей. Отряд предполагалось использовать для охраны границы с Внешней Монголией, где, согласно разведданным, активно наращивалось советское присутствие [ГАРФ, ф. Р-5829, оп. 1, д. 151, л. 56]. Центр к предложению Бурлина отнесся очень осторожно, отчасти по причине доходившей до Запада информации о стремлении японцев организовать при помощи атамана Семенова крупную провокацию на территории Монголии[295], и инициативу не поддержал. Кроме того, идея создания русских вооруженных отрядов на китайской территории не получила поддержки со стороны китайских властей Маньчжурии. Новый губернатор Трех Восточных провинций Чжан Сюэлян[296] относился к русским военным весьма подозрительно и не хотел лишний раз провоцировать Советский Союз.

В конце 1928 г. генерал Сахаров вызывался в харбинскую полицию по вопросу о незаконной организации Добровольческого Корпуса, после чего был вынужден распустить нелегально работавший штаб корпуса. В марте 1929 г. Сахаров предпринял попытку реорганизовать штаб в Тяньцзине, получив поддержку со стороны местного ССРАФ. Однако начавшаяся вербовка добровольцев не дала практически никаких результатов и работу в Тяньцзине пришлось свернуть [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 113, 114].

В условиях недостаточно эффективной работы по объединению военной эмиграции в Китае летом 1928 г. центр принял решение о создании на Дальнем Востоке нового отдела РОВС. Решение было связано и с теми изменениями, которые произошли в Европе в 1928 г. После неожиданной и таинственной смерти генерала Врангеля в апреле 1928 г. руководство РОВСом формально взял на себя в. кн. Николай Николаевич, реально же все вопросы по текущей работе союза перешли к генералу Кутепову. Кутепов, будучи одним из близких людей к великому князю, долгое время возглавлял секретную работу и являлся сторонником активной борьбы против советской власти. Дальний Восток в его планах имел исключительно важное значение в развитии активных форм антибольшевистской борьбы.

В конце августа 1928 г. для удобства управления всеми военными организациями на Дальнем Востоке по повелению великого князя был учрежден Дальневосточный отдел РОВС. Начальником отдела назначался генерал Ханжин, принявший предложение центра после долгих колебаний. Ханжин прекрасно осознавал те трудности, с которыми ему предстоит столкнуться в осуществлении предписаний Парижа по объединению военных организаций, в том числе в связи со своей оторванностью от основных центров военной эмиграции. Поэтому в обращении к старшим чинам военных организаций требовал «самой искренней, полной работы представителей и помощи всех членов организации, работы по долгу службы, так как в данное время работа в РОВС — одна из немногих форм служения родине» [Там же, т. 7, с. 411].

Объявив начальником Дальневосточного отдела РОВС генерала Ханжина, руководство союза отдало в его ведение только военно-административную работу, выражавшуюся в объединении как можно «большего числа военных чинов на почве осознания ими принадлежности к одной воинской среде; поднятии и поддержании нравственных начал и воинской дисциплинированности, укреплении развития воинских знаний» [Там же, с. 410]. В ведении Бурлина планировалось оставить секретную работу (в дальнейшем именовалась, как работа по 2-й линии), а именно: соображения по формированию и действиям вооруженных сил, как в районах восточного Зарубежья, так и на российской территории; информационно-разведывательная работа; подготовка к партизанским действиям, поддержание партизанского движения на российской территории [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 151, л. 73, 73 об]. Бурлин соглашался, но просил, чтобы их с Ханжиным деятельность была самостоятельной и предписания генерала Хорвата не имели для них своей силы. Определить характер своих взаимоотношений с Хорватом просил и генерал Ханжин. Лукомский ответил весьма расплывчато, указав, что Ханжин, как начальник Дальневосточного отдела РОВС, подчиняется непосредственно ему, а Бурлин ставится в зависимость от Хорвата в тех случаях, когда тот признает нужным отдать ему приказание. В то же время Ханжину предписывалось держать Хорвата в курсе поручений, которые будут ему даны и выполнять указания и требования Хорвата, если последний признает необходимым проведение мероприятий, требующих спешных решений [Там же, д. 152, л. 152]. Такое положение дел не устраивало Бурлина и он практически самоустранился от работы по 2-й линии. Ханжин бомбардировал его письмами, на которые тот почти не отвечал.

Создание Дальневосточного отдела РОВС поставило на повестку дня реорганизацию работы военных объединений. Бывшие территориальные воинские группы упразднялись (окончательно в декабре 1928 г.), все военные организации напрямую подчинялись Ханжину. Но, поскольку сразу выявилась неэффективность такого подчинения из-за оторванности Ханжина, проживавшего в Дайрене, от главных центров военной эмиграции, в дальнейшем вернулись к идее организации территориальных объединений. На местах создавались совещания для решения важнейших вопросов по объединению эмиграции и деятельности военных организаций, на базе которых впоследствии были сформированы отделения Дальневосточного отдела РОВС.

Первостепенной задачей для руководителей «николаевских» организаций бывших военных стало выявление отношения членов своих организаций к вопросу о вхождении в РОВС и удаление тех, кто был не согласен с этим или являлся одновременно членом политических объединений. В то же время, сообразуясь с дальневосточной ситуацией, Лукомский, выполняя предписание Кутепова, достаточно гибко трактовал вопрос о вхождении в состав РОВС людей, состоявших в политических организациях. Если член РОВС состоял в организации, враждебной великому князю, то он однозначно подлежал исключению из союза. Однако рядовым ровсовцам не воспрещалось оставаться членами политических организаций, признающих великого князя, но это было запрещено для старших чинов союза [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 152, л. 159–162][297]. Также, приказом генерала Кутепова, вступление в члены РОВС разрешалось для лиц, состоявших на китайской службе и имевших китайское подданство, но при условии, что эти люди не смогут занимать руководящих должностей в союзе. Кроме того, для вступающих в члены Обще-Воинского Союза Кутепов разрешил считать действительным производство в воинские чины, не только совершенное адмиралом Колчаком, но и атаманом Семеновым в бытность его Главнокомандующим, и генералом Дитерихсом в период возглавления им Приамурского Земского правительства [Там же, л. 16].

Получив указания от Лукомского, генерал Ханжин вышел из состава БРП и Комитета Эмигрантского общества Дайрена, «чтобы развязать себя для одной работы» [Там же, л. 38]. Бурлин не спешил с подобными шагами, что беспокоило центр, имевший сведения о том, что помощник уполномоченного великого князя на Дальнем Востоке входит в руководство дальневосточных структур БРП [Там же, д. 151, л. 49][298]. Ханжин, в свою очередь, настаивал на необходимости удержать Бурлина от ухода из РОВС, поскольку в противном случае могли возникнуть большие затруднения в работе. К тому же он не видел, кто смог бы стать преемником Бурлина в работе по 2-й линии, за исключением разве что генерала П. П. Петрова из Мукдена [Там же, д. 152, л. 38 об].

Между тем, вопрос о вхождении «николаевских» военных организаций Китая в состав РОВС вызвал неоднозначную реакцию их членов и решение его затянулось на месяцы.

В Шанхае наиболее последовательную позицию на вхождение в Обще-Воинский Союз занял Союз служивших в Российских Армии и Флоте. Но даже ССРАФ объявил официально о вхождении в РОВС только в мае 1929 г. При этом из состава союза были исключены офицеры, признававшие в. кн. Кирилла Владимировича императором [Там же, ф. Р-9145, оп. 1, д. 240, л. 46 об, 47]. В конце 1920-х гг. Союз служивших был наиболее крупной организацией бывших военных в Шанхая, объединяя в свои рядах более 500 человек[299], разбитых на 7 групп, согласно родам войск, и группу Генштаба. Союз содержал общежитие и столовую для нуждающихся, способствовал устройству на службу своих членов. Около 70 членов ССРАФ имели работу в артели сторожей, учрежденной союзом. Организация по-прежнему оставалась одной из наиболее обеспеченных в финансовом отношении. Только четыре организованных в 1927 г. союзом бала дали организации чистый доход более чем в 2 тыс. китайских долл. [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 153, л. 101–136; ф. Р-9145, п. 1, д. 240, л. 47 об, 48].

Руководство шанхайского Казачьего Союза в вопросе о вхождении в РОВС заняло совершенно иную позицию. Председатель союза Шендриков, противник включения объединения казаков в Обще-Воинский Союз, стал активно искать контакты с областниками и атаманом Семеновым. «Туманный политический сепаратизм» Шендрикова и раньше способствовал выходу из состава организации отдельных групп, а теперь спровоцировал настоящий переворот в руководстве союзом. В январе 1929 г. Шендрикова исключили из состава организации, а новым председателем Казачьего Союза стал войсковой старшина Г. К. Бологов, ориентированный на РОВС и связанный по линии БРП с Бурлиным[300].

Офицерское собрание Шанхая осталось своеобразной «нейтральной зоной», где по-прежнему присутствовали, не особо конфликтуя между собой, представители различных «партий», однако, при ведущей роли «николаевцев».

В Харбине, согласно сведениям, направленным в центр генералом Сычевым, сложился следующий расклад сил. К моменту обсуждения вопроса о вхождении харбинских военных организаций в РОВС в состав Обще-Воинского Союза уже входило харбинское Общество офицеров Генерального Штаба Императорской Армии (8–10 человек из состава старших офицеров), возглавляемое генералом Володченко. За вступление в РОВС высказались Офицерский союз, наиболее многочисленная военная организация Харбина, Общество офицеров Генерального Штаба Северной Маньчжурии (20–24 человека в основном из молодых генштабистов, председатель — генерал Никитин), казачьи организации (две Оренбургские станицы и Общеказачье объединение). Свою лояльность РОВСу выразили Общество офицеров гвардии (22–23 человека, председатель — генерал-майор А. И. Белов), Союз Георгиевских Кавалеров (10–12 человек, председатель — генерал-майор Обухов) и Морской кружок (председатель — контр-адмирал Федорович). При этом оказалось, что из Общества офицеров гвардии необходимо удалить генерала Акинтиевского, члена КИАФ, а Союзу Георгиевских Кавалеров избрать нового председателя, так как Обухов, по словам Сычева, являлся «ярым семеновцем». Против вхождения в РОВС выступил только Кружок самообразования и взаимопомощи, возглавляемый полковником Тернавским (10–12 членов) [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 152, л. 28, 28 об]. Для окончательного решения вопроса об объединении военных организаций в рядах РОВСа было создано Харбинское совещание во главе с генералом Бордзиловским.

В Мукдене военных, ставших членами РОВС, предполагалось объединить в составе Военного общества под председательством генерала Петрова. Он же назначался главой Мукденского совещания. Среди военных организаций Мукдена уже имел членство в РОВС Артиллерийский кружок. В состав Кавалерийского кружка, возглавляемого генерал-майором Б. А. Остроградским[301], и находившегося в стадии формирования Общества офицеров Генштаба (председатель — генерал Клерже) входили не только «николаевцы», но и члены КИАФ. Петров сообщал Ханжину, что при решении Кавалерийского кружка войти в состав РОВС у Остроградского будут трения. Члены КИАФ из Общества офицеров Генштаба якобы изъявили согласие вступить в Обще-Воинский Союз, но «при условии, что их не будут насиловать в политическом отношении» [Там же, л. 27 об]. Сложнее обстояло дело с казачьими организациями, стремившимися вести независимую линию. По словам Ханжина, в Мукдене орудовал некий Совет представителей казачьих войск, в который входили Уссурийская казачья группа генерала Савельева, амурцы есаула Сараева, забайкальцы полковников Парыгина и Кобылкина, енисейцы подъесаула Карганова, сибирцы полковника Я. Остроухова и войскового старшины Размахнина, кубанцы генерала Клерже[302] и полковника Калаушина. Ханжин характеризовал это объединение «махровой хлестаковщиной» [Там же, л. 40]. Их мероприятия зачастую носили авантюристический и даже провокационный характер. По сообщению полковника Блонского, представителя генерала Хорвата в Мукдене, Совет представителей казачьих войск устроил в день коронации японского императора Хирохито парад с участием русского отряда под командованием полковника В. С. Семенова. Парад принимал генерал Клерже. Китайские власти были недовольны этой инициативой [Там же, д. 149, л. 40 об].

В Тяньцзине объединение бывших военных под знаменем РОВС также столкнулось с определенными трудностями. В сентябре 1928 г. полковник Бендерский сообщал в центр, что тяньцзинский ССРАФ, претендовавший на первенство в среде военной эмиграции, гибнет. Вместо объединения всех военных появляются все новые организации — Оренбургская и Забайкальская станицы, землячества. Главной причиной «гибели» Союза военных являлся Русский клуб, который оттягивал к себе членов ССРАФ, а также подрывная деятельность Меркулова и Разумова [Там же, л. 186 об]. Нужно отметить, что в состав Русского Клуба, численность которого в это время превышала 200 человек, входило немало военных. Здесь даже были образованы артиллерийский и военный кружки в качестве своеобразной альтернативы ССРАФ [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 111].

Полковник Веденяпин практически отошел от работы в Союзе военных, а полковник Бендерский в конце 1928 г. был обвинен в принадлежности к масонской ложе, о чем недвусмысленно сообщалось в монархическом журнале «Двуглавый Орел», издававшемся в Европе [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 152, л. 203]. Бендерский был настолько оскорблен обвинением, что даже не стал выступать с опровержением. Это, в свою очередь, возбудило еще большие подозрения в его причастности к масонским кругам[303]. В конце концов, с опровержением факта участия Бендерского в работе масонов выступило Правление ССРАФ [Там же, л. 203].

«Масонский скандал» привел к снижению авторитета Бендерского и утрате им положения председателя Союза военных. Общим собранием союза был избран новый председатель организации — генерал-майор М. В. Колобов (в годы Гражданской войны являлся начальником военного отдела правления Общества КВЖД), недавно перебравшийся в Тяньцзин из Пекина. Ханжин ходатайствовал перед Лукомским об его утверждении, как человека деятельного, который сможет продвинуть дело. Но в то же время отмечал, что Колобова он знает мало, в основном по его брошюрам, направленным против масонства и разрушения православной церкви. В частности, Колобов обвинял в масонстве генерала Вальтера[304], с чем Ханжин не соглашался [Там же, л. 92 об, 93].

Генерал Колобов занимал должность председателя ССРАФ всего три месяца и из-за своего «ярого монархизма» и строгой ориентации на ВМС, по словам Бендерского, не преуспел в объединении эмиграции. После его ухода руководство союзом вновь сосредоточилось в руках полковника Бендерского, а также полковника М. А. Михайлова, бывшего начальника штаба Русской группы войск, который после ухода из Шаньдунской армии активно включился в политическую жизнь русской эмигрантской колонии Тяньцзина.

Таким образом, попытки объединения военной эмиграции на Дальнем Востоке, наиболее активно предпринимавшиеся на протяжении 1927–1928 гг. сторонниками в. кн. Николая Николаевича, не достигли желаемого результата и не привели к включению в состав созданного осенью 1928 г. Дальневосточного отдела РОВС даже всех военных организаций «николаевской» ориентации. Смерть в январе 1929 г. в. кн. Николая Николаевича стала громом среди ясного неба для всех, кто признавал его Верховным Вождем, и привела к временной дезориентации процесса объединения военной эмиграции на Дальнем Востоке.

Глава 8. Наемники и антибольшевики: русские военные в китайских армиях (1924–1928)

Анализируя проблему службы русских эмигрантов в китайских армиях, мы сосредоточили свое основное внимание на взаимоотношениях между русскими военными организациями и русскими военнослужащими в китайских армиях в контексте процесса консолидации военной эмиграции и продолжения ею антибольшевистской борьбы[305].

Появление русского отряда в армии инспектора Трех Провинций Северо-Востока Чжан Цзолиня относится к осени 1924 г., когда маршал решил использовать русских военных не только в качестве инструкторов, но и создать из них боевое подразделение, тем самым усилив свою армию, крайне неудачно показавшую себя в первой Чжили — Фэнтяньской войне (1922). Среди нескольких кандидатов на должность командира этого подразделения был выбран генерал-лейтенант К. П. Нечаев, чью кандидатуру предложил служивший у Чжан Цзолиня в качестве советника по авиационной части полковник Д. А. Кудлаенко[306]. Нечаев в это время находился в Харбине: содержал совместно с женой пару лошадей, занимаясь извозом, и состоял в качестве вице-председателя в Офицерском союзе. Будучи вызван в Мукден в октябре 1924 г., Нечаев дал согласие возглавить Русский добровольческий отряд, уже формировавшийся в составе 3-й дивизии Мукденских войск, которой командовал генерал Чжан Цзунчан [Зубец, 2009, № 35, с. 32; Русская военная эмиграция, т. 7, с. 547].

В Мукдене был составлен договор на наем русских добровольцев в китайскую армию, предусматривавший права и обязанности русских военных, и положение о Русском добровольческом отряде. Отряд предполагалось оформить из трех родов войск — пехоты, кавалерии, артиллерии, а также вспомогательных частей. Начальник отряда имел права начальника Отдельной дивизии. Во всех отношениях отряд подчинялся непосредственно маршалу Чжан Цзолиню и его начальнику штаба. Внутренний распорядок в отряде и правила военной службы определялись русскими военными законами и уставами, также как совершившие преступления чины русского отряды должны были нести наказания согласно русским законам военного времени [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 526–528]. Устанавливались размеры жалования в золотых рублях (или эквивалент в китайских серебряных долларах) и другие выплаты. Рядовой солдат при полном довольствии получал жалование в 20 золотых руб. в месяц (12,5 долл.), младший офицер — 100, командир роты — 150, командир батальона — 200, командир полка — 325, начальник штаба отряда — 350, начальник отряда — 500 [Там же, с. 529, 530].

Даже по меркам «дорогого» Шанхая жалование военнослужащих, особенно офицеров, было высоким. А если учесть, что многие бывшие военные не имели постоянной работы и были зачастую вынуждены ожесточенно конкурировать с китайской дешевой рабочей силой на рынке неквалифицированного труда (особенно после вытеснения многих «белых» из структур КВЖД), либо прозябали в ночлежных домах, то станет понятно, почему служба в китайской армии оказалась столь популярной в русской военной среде. Свою роль здесь сыграло и то, что для многих офицеров служба у китайцев стала возможностью возвратиться к профессии или единственному делу, где они чувствовали себя «профессионалами», пройдя многочисленные фронты Первой мировой и Гражданской войн.

Первоначально русский контингент в китайской армии составляли несколько основных групп военных: небольшая часть кадровых офицеров, участвовавших в Белом движении до конца 1922 г.; офицеры военного времени, среди которых было немало т. н. «людей войны», чьей единственной настоящей профессией и образом жизни являлось военное ремесло; эмигрантская молодежь из состава бывших кадет и юнкеров, а также участников антисоветских групп и объединений. Помимо собственно русских в войсках Чжан Цзунчана служило немало мусульман из бывших татаро-башкирских частей колчаковской армии.

Мотивация поступления некоторых бывших русских военных в китайскую армию хорошо выражена в дневнике кадрового офицера, Георгиевского кавалера, подполковника И. И. Штина, служившего до осени 1924 г. в железнодорожной охране КВЖД на ст. Эхо: «кажется вопрос с приходом большевиков решенный. Говорят, будто бы КВЖД будет управляться пополам товарищами и китайцами. Белых, кажется, всех отсюда попрут… Если только останусь без места — немного поживу тут, а так поеду к Нечаеву в армию Чжан Цзучана, все равно терять нечего [подчеркнуто мною — С. С.]» [Балмасов, 2007, с. 206][307]. Многие шли в китайскую армию, привлеченные возможностью легко заработать на жизнь, в том числе грабежом. Тот же Штин позднее напишет о бойцах своей роты: «Народ хороший, но все ведь — харбинские ночлежники, в большинстве своем — люди отчаянные, что им терять? Они и пошли сюда только для того, чтобы вволю пограбить» [Там же, с. 215].

К началу боевых действий между Мукденской и Чжилийской (лидер — маршал У Пэйфу) военными группировками осенью 1924 г. (вторая Чжили — Фэнтяньская война) в русском отряде насчитывалось более 300 человек [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 547]. В январе 1925 г., согласно сведениям ИНО ОГПУ, отряд вырос до бригады, входившей в состав 1-й армии Мукденских войск. Бригада включала в себя стрелковый батальон (3 роты), технический батальон (артиллерийскую, пулеметную и бомбометную команды, команду связи), кавалерийский дивизион (2 эскадрона) и дивизион бронепоездов (2 бронепоезда). Стрелковый батальон возглавлял генерал-майор А. П. Мельников[308], после его гибели в январе 1925 г. — полковник К. А. Стеклов[309]; технический батальон — полковник Макаренко (командир батареи — полковник Костров, пулеметной команды — поручик Сорокин, бомбометной команды — капитан Абаза); кавалерийский дивизион — Генерального штаба полковник Н. В. Бартеньев[310] (командир 1-го эскадрона — войсковой старшина Н. П. Размазин[311], 2-го эскадрона — ротмистр Деликторский); дивизион бронепоездов — полковник П. С. Букас. Численность отряда в это время не превышала 800 человек, из них 200 офицеров. Но после удачных действий 1-й армии на юге и захвата Шанхая в январе 1925 г. отряд пополнился еще 700 добровольцами преимущественно из русских военных эмигрантов Шанхая [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 532, 533, 548]. Помимо бывших военнослужащих в китайскую армию активно записывалась «белая» молодежь, привлекаемая романтикой военной службы и антибольшевистской борьбы.

Есть сведения, что после прихода в Шанхай русских бронепоездов, генерал Глебов встречался с русским советником при генерале Чжан Цзунчане Н. Д. Меркуловым, бывшем военным министром Временного Приамурского правительства, но был принят весьма холодно. В отличие от Глебова один из близких к генералу Анисимову людей — генерал-майор В. П. Малакен[312] — был зачислен на службу и получил распоряжение сформировать отряд [Там же, с. 671, 672, 675]. В это же время в Шанхае состоялась встреча генерала Лукомского с Нечаевым.

Лукомский знал, что Нечаев, выразивший готовность подчиняться приказам в. кн. Николая Николаевича, имеет связи с харбинским Офицерским союзом и даже был направлен союзом в китайскую армию. Представитель великого князя положительно отозвался о Нечаеве и его отряде[313]. Но Париж так и не дал никакого распоряжения о возможности поступления офицеров-николаевцев в китайскую армию. По этому поводу в марте 1925 г. в Шанхай специально выезжал генерал Бордзиловский, но не получил от Луковского на этот счет никаких указаний. Несмотря на желание многих харбинских офицеров поступить в китайскую армию[314], что рассматривалось некоторыми, как продолжение борьбы против большевиков, руководством Офицерского союза не было отдано распоряжений о неимении препятствий к зачислению офицеров в Нечаевский отряд [Там же, с. 539]. Тем не менее, стараясь наладить постоянную связь с Русской бригадой и влиять на ситуацию в ее рядах, что в немалой степени было вызвано «отщепенством» и «ландскнехтством» Нечаева, «харбинская тройка» направила в бригаду нескольких своих людей.

Еще в марте 1925 г. по соглашению с Нечаевым в Русскую бригаду прибыл представитель Офицерского союза полковник М. А. Михайлов, который, находясь в Шанхае, должен был поддерживать связь с шанхайским Союзом военных. Отношения у Михайлова с Нечаевым не сложились. Вскоре Нечаев обвинил Михайлова в интригах и хотел изгнать из отряда под угрозой расстрела [Там же, с. 551]. Но близость Михайлова к Н. Д. Меркулову, ставшему после утверждения генерала Чжан Цзунчана военным губернатором Шаньдуна (весна 1925 г.) его главным советником, помогла полковнику. Он возглавил созданную при Меркулове военную канцелярию. Меркулов и Михайлов, проводя линию на возможность использования в дальнейшем Русской бригады в борьбе с большевиками, составили в бригаде т. н. «политбюро».

Как пишет полковник Зубец, «Н. Д. Меркулов не пользовался особым расположением воинской белой среды вообще и его приезд в армию Чжанцзучана вызвал в свое время немало разговоров в строевых частях, порою не весьма приятных для него. Властный и не терпящий возражений, а также очень несдержанный в гневе или возмущении, он этими своими качествами не вызывал расположения к себе. Назначение им начальником своей канцелярии полковника Михайлова не встретило одобрения воинской среды, ибо последний был совершенно не популярен здесь». Михайлова Зубец относит к «типу фанатика белой идеи, неистового и порою неразумного», хотя в личной жизни он был человеком скромным, работоспособным, хорошим семьянином [Зубец, 2010, № 36, с. 50][315].

Не стремясь к прямому командованию Русской бригадой, Меркулов предлагал Нечаеву разграничить сферы влияния: к Меркулову отходили функции своеобразного военного министерства, а Нечаеву — непосредственного военного командования. Однако честолюбие Нечаева, возомнившего себя способным с горсткой русских офицеров и солдат завоевать весь Китай, не позволило ему с этим согласиться [Там же, № 37, с. 32]. Началась упорная борьба за первенство, которая постепенно втянула в свою орбиту и значительную часть офицерства.

С весны 1925 г. основной базой Русской бригады стал город Цзинань в провинции Шаньдун, отданной Чжан Цзолинем под управление генерала Чжан Цзунчана. Благодаря численному росту бригады стрелковый батальон был преобразован в полк (105-й полк), командиром которого стал полковник Чехов, до этого являвшийся начальником штаба бригады. Кавалерийский дивизион полковника Бартеньева превысил 200 человек и в дальнейшем тоже был развернут в полк. Броневой дивизион теперь состоял из четырех бронепоездов. Командовал дивизионом полковник Костров [Там же, № 36, с. 49].

В Цзинани русское «ландскнехтство» расцвело пышным цветом. Строевых и боевых занятий в частях проводилось немного, уровень дисциплины был недостаточно высок, широко распространилось пьянство. Необоснованно быстрое продвижение по служебной лестнице офицеров бригады играло важную роль в увеличении расходов на содержание русских частей. В то же время в русских частях отсутствовал даже намек на политическую работу. Нечаев время от времени пытался наказывать наиболее рьяных нарушителей дисциплины, отправляя их на гауптвахту или разжалуя в более низкий чин, но, будучи сам горячим приверженцем Бахуса и «старшим ландскнехтом», привести части в надлежащий порядок не мог. Конечно, многое зависело от командиров отдельных подразделений. В лучшую сторону в Русской группе отличались конные части Бартеньева и команды бронепоездов.

Между тем, период легких побед конца 1924 — начала 1925 гг. для «русских ландскнехтов» окончился. Всю осень и зиму 1925–1926 гг. Русская бригада провела в тяжелых боях в центральных и северных провинциях Китая против войск генералов Сунь Чуаньфана, У Пэйфу и Фэн Юйсяна, неся большие потери. Только потеря четырех русских бронепоездов в октябре 1925 г. в районе ст. Кучен стоила «нечаевцам» более двухсот человек погибшими. В многочисленных боях были убиты несколько старших офицеров, с самого начала возглавлявших отряд, — полковники Костров, Букас, Мейер, Бартеньев и др. По далеко неполным данным, направленным в Париж полковником Михайловым, за указанный период погибли 51 офицер и 238 солдат, было ранено 58 офицеров и 389 солдат [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 139, л. 8 об].

Генерал Нечаев все время требовал пополнения, что вызывало крайнее раздражение у Меркулова и его окружения, — резерв русских сил в отличие от китайских не был безграничным. В Русской бригаде разгорелось противоборство между «политбюро», связанным через полковника Михайлова с «харбинской тройкой» и Парижем, и нечаевской группировкой. Стремясь вырвать из рук Нечаева управление русскими частями, Меркулов осенью 1925 г. взял под свой контроль весь вербовочный аппарат. Среди офицеров, занимавшихся вербовкой в Русскую бригаду в Маньчжурии, особенно важную роль играл генерал Шильников. Более того, Меркулов и Михайлов решили создать «собственный» отряд, который бы являлся своего рода резервом для русских частей. В результате были сформированы небольшая кавалерийская часть, позднее преобразованная в личный конвой дубаня (военного губернатора), под командованием первоклассного наездника есаула Н. И. Танаева[316], взвод пехоты, двух-орудийная батарея и военно-инструкторская школа.

Военно-инструкторская школа формировалась из эмигрантской молодежи. Первый набор школы, которая начала действовать с октября 1925 г., составил 143 человека. Руководили школой полковники В. Ф. Тарасов[317] и И. В. Кобылкин[318] [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 145, л. 9; Уваров, 2005, с. 139]. Военно-инструкторская школа формировалась в пику существовавшей с лета 1925 г. юнкерской роте, находившейся в непосредственном подчинении штаба Нечаева. Командовал ротой подполковник (капитан китайской службы) И. И. Штин.

Возглавил резервный отряд (позднее — Особый русский отряд) в конце 1925 г. полковник Чехов, вынужденный оставить командование 105-м полком из-за разлада с Нечаевым [Зубец, 2010, № 37, с. 34].

В начале 1926 г. после стабилизации военного положения на юге русская бригада была переброшена на север Китая, где сложилось крайне тяжелое положение. Основным соперником маршала Чжан Цзолиня в провинции Чжили являлся генерал Фэн Юйсян, имевший хорошую армию. Фэн поддерживал связи с советской стороной, снабжавшей его деньгами и оружием. В войсках Фэна работали советские военные советники. Поддержка большевиками Фэн Юйсяна была частью плана по устранению от власти старых милитаристов и оказанию помощи революционной армии, формировавшейся в Гуандуне. С целью устранения Чжан Цзолиня большевики поддержали организацию переворота под руководством генерала Го Сунлина. Однако это выступление было разгромлено. Кроме того, в Маньчжурии действовали советские диверсионные группы, которые должны были способствовать нарастанию хаоса [Алексеев М., 2010, с. 136, 137].

Активная подрывная деятельность большевиков, которые использовали бывшую полосу отчуждения КВЖД в политических целях, не считаясь с интересами китайской стороны, вызвала конфликт на КВЖД в январе 1926 г. Советское железнодорожное руководство подверглось китайскими властями аресту, но после угроз Москвы ввести войска в Северную Маньчжурию было освобождено. Эти события заметно усилили антисоветские настроения в Китае, а Советский Союз для многих китайских политиков превратился в «красного империалиста».

Русская бригада с самого своего основания являлась объектом пристального внимания со стороны большевиков. С одной стороны, советские дипломатические представители постоянно направляли Мукденским властям ноты протеста в связи со службой белых русских в китайской армии, что особого воздействия не имело. Китайцы неизменно отвечали, что русские, находящиеся на службе в китайской армии, имеют китайское подданство. Китайцы называли их «гуйхуа цзюнь» (военные, принявшие китайское подданство) или «жуцзицзюнь» (военные, принявшие подданство) [Фэнъюй фупин, 1997, с. 163]. С другой стороны, большевики использовали различные методы для разложения русских частей и оттягивания потенциальных добровольцев в войска, соперничавшие с Мукденской и Шаньдунской армиями.

Известно, что еще в январе 1925 г. не без участия большевиков атаман Семенов заключил с фуцзяньским генералом Чжан Юлинем, стремившимся перейти под руку Гоминьдана, договор, предполагавший создание в армии Чжана русского подразделения не менее чем в 500 человек [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 174–176]. Этот проект полностью провалился. Летом 1925 г. советская разведка приступила к формированию отряда из русских эмигрантов, который должен был усилить войска генерала Фэн Юйсяна. Вербовка проводилась через советские консульства. К работе по вербовке в отряд также были привлечены проживавшие в это время в Шанхае Генерального штаба полковник А. Ф. Гущин[319] и генерал Иванов-Ринов. Кроме того, в качестве военных советников т. н. Кайфынской группы работали генерал-майоры И. В. Тонких и А. Н. Шелавин.

Русский отряд в войсках Фэн Юйсяна начал свое существование в августе 1925 г. в районе Калгана, возглавляемый полковником Гущиным. Иванов-Ринов стал его начальником штаба. Когда в Шанхае узнали о «каиновой работе» Иванова-Ринова, Казачий Союз, в котором Иванов занимал не последнее место, объявил об исключении его из своих рядов и обратился к казакам с воззванием не вступать в армию Фэн Юйсяна, а также в войска других китайских генералов [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 15, л. 29, 53, 61][320]. Те казачьи офицеры, которые поддержали идею поступления в китайскую армию и сами отправились на службу, были признаны демагогами, отколовшимися от союза. Таковым, в частности, был объявлен есаул В. В. Сараев, один из членов-учредителей Казачьего Союза [Там же, л. 53]. Заседание Войскового правительства в Зарубежье и представителей командного состава строевых частей Сибирского казачьего войска в ноябре 1925 г. признало генерала Иванова-Ринова предателем и лишило его звания войскового атамана [Купцов, 2011, с. 217].

Гущинский отряд не выполнил поставленных перед ним задач и вызывал постоянную критику со стороны представителей советской разведки. Отряд был малочисленным и плохо вооруженным. На март 1926 г. в отряде состояло 220 человек, из которых 10 % являлись бывшими офицерами. Кроме эмигрантов, привлеченных на службу обещанием отправить их после окончания войны на родину, в отряде находились 12 китайцев и 36 советских граждан (25 коммунистов, кандидатов и комсомольцев). Дисциплина была невысокой, процветало рукоприкладство. Советский проверяющий сетовал, что в руководстве отрядом засилье «белых», не ведется никакой политической работы. Предложил снять Гущина с руководства и передать командование отрядом Иванову-Ринову, и то лишь за неимением лучшей кандидатуры [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 573–580].

Чтобы увеличить численность русских в составе армии Фэн Юйсяна, советская разведка путем шантажа привлекла на службу в 1-ю Народную армию в качестве военных советников генерала Анненкова и его бывшего начальника штаба полковника Денисова[321]. Но, вероятно, опасаясь, что атаман может повести самостоятельную политику, советские агенты вывезли Анненкова и Денисова через Монголию в Советский Союз, где они были репрессированы. Свою роль в депортации атамана сыграл и полковник Гущин, о чем он не преминул упомянуть в докладе в ИНО ОГПУ, намекая на то, что аналогичное мероприятие можно осуществить и в отношении атамана Семенова, с которым он якобы был близок [Там же, с. 597].

Гущин был отстранен от командования отрядом в июле 1926 г. и позднее возвратился в Шанхай. Иванов-Ринов еще ранее был ранен в одном из боев в обе ноги и вывезен в Советский Союз[322].

Летом 1926 г. атаман Семенов предпринял очередную попытку создать «собственные войска». На этот раз Семенов, поддержанный областниками[323], с которыми он возобновил сотрудничество, предложил свои услуги генералу У Пэйфу [HIA. Moravskii Papers, box 4, f. 9], планируя получить должность военного советника. Одновременно с этим атаман обратился к казакам, проживавшим на западной линии КВЖД (в основном, забайкальцам), с приказом не вступать в русские части Шаньдунской армии. Авантюра Семенова не удалась, У Пэйфу не решился привлечь его в качестве военного советника. Вероятно, инициатива Семенова и в этом случае направлялась советской разведкой.

Тем временем, в начале 1926 г. Русская бригада Шаньдунской армии была развернута в 65-ю дивизию под командованием генерала Нечаева. В состав 65-й дивизии входила созданная на основе 105-го сводного полка 166-я пехотная бригада (командир — генерал-майор Макаренко), 165-я пехотная бригада, составленная преимущественно из китайцев (командир — генерал-майор Чжао Хэнбао), и два конных полка (командиры — полковники Куклин и Размазин) [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 3, л. 6–8]. Кроме того, действовал броневой дивизион из трех бронепоездов (командир — генерал-майор Малакен) и Особый русский отряд генерал-майора Чехова. Отряд Чехова к этому времени вырос до 400 человек, пехотную часть в нем возглавлял полковник Г. К. Сидамонидзе[324] (с марта 1926 г. — командир отряда) [Зубец, 2010, № 38, с. 38].

Русским частям пришлось вести ожесточенные бои против поддерживаемых большевиками войск генерала Фэн Юйсяна (особенно в районе ст. Мачан в конце февраля 1926 г.), неся большие потери. Только за февраль общие потери русских составили 137 человек [Балмасов, 2007, с. 55]. Можно утверждать, что русские подразделения сыграли исключительно важную роль в срыве планов большевиков на севере Китая.

Как ни парадоксально, но тяжелое положение на фронте не вело к замирению противоборствующих группировок. Согласно воспоминаниям полковника Зубца, служившего в Особом отряде, «дело дошло до того, что несколько русских офицеров, незадолго до Мачанской операции, предъявили непосредственно дубаню требование об увольнении генерала Михайлова с должности начальника военной канцелярии Меркулова… Раздражение против Михайлова дошло даже до того, что ему был послан коллективный вызов на дуэль. С Меркуловым начались длинные, пересыпанные руганью разговоры» [Зубец, 2011, № 39, с. 26]. В конце концов, удалось достичь временного замирения.

Ситуация изменилась в середине марта, когда во время отражения тылового рейда отборных частей противника, генерал Нечаев был тяжело ранен в обе ноги. Генерала пришлось срочно эвакуировать. Он перенес несколько операций в госпитале Циндао, но сохранить правую ногу ему не удалось, нога ниже колена была ампутирована. В течение полугода Нечаев не принимал активного участия в жизни русских частей, чем не преминуло воспользоваться «политбюро».

В мае 1926 г., после захвата мукденскими и шаньдунскими войсками Тяньцзина и Пекина, бои на севере практически прекратились, что позволило продолжить реорганизацию русских частей. Особый отряд был развернут в Сводный стрелковый полк (командир — полковник (подполковник китайской службы) В. С. Семенов, помощник командира — полковник (майор китайской службы) А. А. Тихобразов[325]). Оба офицера являлись членами харбинского Офицерского союза [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 18, л. 1]. По словам Зубца, полк почти сплошь состоял из каппелевцев, бывших участников Хабаровского похода. Получив тыловой участок охранения на позициях у горного прохода Нанькоу по Калганской железной дороге, полк остался на севере [Зубец, 2011, № 40, с. 51, 53]. Остальные части проследовали в Цзинань.

В Цзинани на базе конных полков была сформирована кавалерийская бригада под командованием получившего чин генерал-майора Е. И. Куклина[326] [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 3, л. 49.]. Количество бронепоездов было доведено до шести и они составили в июле 1926 г. два броневых отряда (командиры — генералы Чехов и Чжао) [Там же, л. 125 об]. Общее командование бронепоездами осуществлялось генералом Чеховым, начальником штаба при нем являлся Генерального штаба полковник Б. И. Попов[327], бывший секретарь харбинского Офицерского союза. Военная канцелярия при Меркулове была преобразована в штаб Русской группы войск Шаньдунской армии во главе с повышенным в чине до генерал-майора Михайловым.

Предела своего расширения Русская группа достигла во второй половине 1926 г., насчитывая в это время в своих рядах 3–3,5 тыс. человек [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 605]. Существенно выросли штабные и хозяйственные части. И строевые и нестроевые части были, согласно воспоминаниям Зубца, сверх всякой нормы переполнены офицерским составом. Русская группа очень дорого стоила Чжан Цзунчану в условиях крайней финансовой нестабильности в провинции [Зубец, 2012, № 42, с. 57]. Меркулов, как настоящий купец, сделал военную службу прибыльным для себя делом, организовав несколько предприятий, работавших на Русскую группу. В Циндао был открыт завод по производству пироксилиновых шашек и гранат, в Цзинани — амуничная фабрика. На этих предприятиях нашло себе работу немало бывших военнослужащих Белой армии. Меркулов сумел пристроить к делу и всех своих четырех сыновей, «самый беспутный из которых», по словам полковника И. С. Ильина, был устроен майором китайской службы и состоял штаб-офицером для поручений при отце [ГАРФ, ф. Р-6599, оп. 1, д. 9, л. 32].

«Политбюро», закрепив свои позиции в командовании Русской группой, начало выдавливать из руководства русскими частями «нечаевцев» и тех, кто не желал работать под их рукой. После ранения Нечаева командование 65-й дивизией временно находилось в руках генерала Малакена, начальником штаба при нем являлся полковник Карлов (на службе в Русской группе с января 1926 г.). Не желая подчиняться генералу Михайлову, офицеры 65-й дивизии в конце мая 1926 г. в очередной раз обратились к дубаню, представив ему прошение за подписью многих офицеров, включая Нечаева, об отстранении Михайлова. Однако Чжан Цзунчан, поддерживавший Меркулова и Михайлова, отнесся к прошению, как к неповиновению распоряжениям высшего командования, и приказал арестовать Малакена и Карлова. Сначала он даже хотел расстрелять «бунтарей», но вскоре заменил расстрел лишением офицеров всех чинов и высылкой их в пределы Северной Маньчжурии без права когда-либо служить на китайской государственной службе [Там же, ф. Р-7044, оп. 1, д. 3, л. 62]. Новым командиром 65-й дивизии стал генерал Чжао, человек хорошо образованный и знавший русский язык. Начальником штаба был назначен повышенный в звании до подполковника Тихобразов. Активный член харбинского Офицерского союза, постоянно поддерживавший с ним связь, Тихобразов прибыл на военную службу в марте 1926 г. и усилил «политическую партию» в Русской группе.

Кроме Малакена и Карлова были отрешены от должностей и уволены со службы еще два видных «нечаевца» — генерал Куклин, командир кавалерийской бригады, и подполковник Дорошенко, командир Отдельного батальона. На место Куклина был временно назначен подполковник В. А. Иеропес[328] [Там же, л. 63], в дальнейшем замененный полковником В. С. Семеновым[329]. Оба являлись сослуживцами Тихобразова по Приморскому драгунскому полку.

Тяжелое ранение Нечаева, поставившее под вопрос его возвращение к военной службе, подтолкнуло атамана Семенова выдвинуть свою кандидатуру на возглавление Русской группы, но он не получил поддержки. В июле 1926 г. Тихобразов писал генералу Шильникову, что мукденские группировки (ориентированные на легитимистов, областников и атамана Семенова) устранены от дел в Русской группе [Там же, д. 12, л. 12][330]. Однако сторонники атамана в Русской группе все-таки имелись. По замечаниям того же Тихобразова, бронепоезда «Хэнань» и «Шаньдун» занимали враждебную к «николаевцам» позицию, являясь «оплотом семеновской публики» [Там же, л. 30].

Попытки утвердить свое влиянием в Русской группе предпринимали генералы Бурлин и Косьмин, стремясь тем самым оттеснить «харбинцев». Им нужен был здесь свой человек, который «смог бы изменить физиономию отряда и сделать его годным» для целей «николаевского» движения [Там же, л. 269]. Но такого человека у них не было. Согласно одному из писем полковника Тихобразова к Шильникову, на связи с Косьминым находился капитан П. Е. Гудков из военно-инструкторского училища. «Они устроили какую-то масонскую ложу, — писал Тихобразов, — это их забавляет, ну и Бог с ними! Вреда от этого нет. Мы до некоторой степени все же присматриваем» [Там же, л. 41].

В сентябре 1926 г. на службу в Русскую группу войск в чине генерал-майора был принят генерал Шильников. Шильников возглавил комендантское управление, заведовавшее вербовкой и контрразведкой. Его помощниками в Харбине являлись капитан Н. П. Поляков и подполковник Д. А. Михалев. Представители вербовочного бюро находились в отдельных населенных пунктах Маньчжурии: ст. Пограничная (полковник Мохов), ст. Шитоухэцзы (Елагин), ст. Хайлар (капитан Скурлатов), Чжалайнорские угольные копи (подполковник М. С. Тумашек), ст. Маньчжурия (подполковник Ктиторов), Трехречье (войсковой старшина П. Мунгалов) [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 333, 334]. В 1927 г. в некоторых городах с русским населением были созданы комендатуры, имевшие свой штат сотрудников. Комендатуры имелись в Цзинани, Циндао, Тяньцзине, Мукдене, Харбине, Хайларе и на ст. Маньчжурия. Две последние вскоре были закрыты [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 149, л. 80].

Тесные отношения существовали между руководством Русской группы и Офицерским союзом в Харбине. Русская группа поддерживала союз деньгами. В начале 1926 г. Тихобразов писал Шильникову о стремлении создать в составе Русской группы отделение Офицерского союза, часть от суммы взносов которого направлялась бы в распоряжение руководства организации. Отделение, в конце концов, так и не было организовано, но сборы в пользу Харбина время от времени осуществлялись [Там же, ф. Р-7044, оп. 1, д. 12, л. 38, 48]. По-видимому, это давало возможность Бордзиловскому не иметь постоянной службы. Кроме того, харбинские «николаевцы» получали из Цзинани кое-какое оружие. Оружие было необходимо для самообороны и обеспечения партизан.

Занятие «политбюро» лидирующих позиций в Русской группе привело к некоторому усилению «николаевского» влияния, выразившегося не столько в изменении «идеологии» группы, сколько во внешнем антураже. Согласно воспоминаниям офицеров, служивших в Шаньдунской армии, в расположении русских частей появились портреты в. кн. Николая Николаевича. В начале августа 1926 г. по случаю тезоименин великого князя в его честь приказом по 65-й дивизии (врид начальника — генерал Чжао) был организован молебен и парад подразделений дивизии. Командовал парадом генерал Макаренко [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 141, л. 213; Русское слово, 1926, 18 авг.][331]. В Цзинани, как и в других местах массового расселения русских военных эмигрантов, осуществлялись сборы в Особую Казну великого князя. Так, в июне 1927 г. генерал Михайлов направил для Особой Казны чек на сумму в 3181 франк [Там же, д. 143, л. 134]. Первый выпуск курсантов Шаньдунского военно-инструкторского училища (с 1926 г. — Шаньдунский офицерский инструкторский отряд) Русской группы (43 человека) по ходатайству генерала Михайлова и полковника Тарасова, начальника училища, в ноябре 1927 г. был произведен приказом великого князя в чин подпоручиков русской службы [Там же, д. 149, л. 156; Уваров, 2005, с. 146][332].

Отношение самого «николаевского» центра к Русской группе войск на протяжении 1927 года существенно изменилось, что было связано с ростом международной напряженности и обострением советско-китайских отношений. Появились надежды использовать Группу в случае возникновения очага военной напряженности у границ советского Дальнего Востока. Впрочем, надежды никоим образом не оправдались, а Русская группа к концу 1927 г. оказалась в состоянии кризиса.

Временный уход генерала Нечаева от активного участия в руководстве Русской группой способствовал росту влияния Н. Д. Меркулова, который возомнил себя новым вождем белой эмиграции. Главный советник Шаньдунского дубаня, не доверяя офицерству, пытался объединить вокруг себя молодежные антисоветские организации. Особенно тесные отношения у него сложились с харбинскими фашистами, представитель которых подпоручик В. В. Голицин подвизался в Русской группе в роли вербовщика, но из-за плохого качества своей работы в дальнейшем был отстранен от дел [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 12, л. 22.][333].

На деньги Меркулова в Тяньцзине в 1926 г. начала издаваться газета «Наш путь», первым редактором которой был Вс. Н. Иванов. Вскоре разгорелся конфликт между Ивановым и его ближайшим помощником В. П. Разумовым, бывшим управляющим ведомством юстиции Приморского правительства братьев Меркуловых. Меркулов поддержал Разумова, Иванов ушел из газеты и газета вскоре приобрела явно выраженный фашистский уклон. В ее редакцию вошли Голицин, Дюбрейль-Эшаппар, бывший гвардейский офицер[334], и др. [Зубец, 2011, № 41, с. 42, 43].

Осенью 1926 г. к руководству 65-й дивизией возвратился генерал Нечаев (его ампутированная правая нога была заменена протезом) и внутреннее противостояние в Русской группе постепенно восстановилось. Противники Нечаева, сосредоточенные прежде всего в высшем командовании группой, стремились выдворить его из войск. Генерал Михайлов в письмах к поручику Б. С. Яковлеву, одному из главных корреспондентов Лукомского в Шанхае, обвинял Нечаева в том, что тот «дает шансы для игры атамана Семенова и кирилловцев и просто для развальной работы», и просил тайно поддержать Меркулова [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 148, л. 40]. Однако Нечаев имел высокую популярность среди нижних чинов и младшего офицерского состава группы, и сохранял поддержку со стороны Чжан Цзунчана. Среди сторонников Нечаева выделялись полковник Е. И. Куклин, возвратившийся в войска в качестве советника при штабе Нечаева[335], и полковник Стеклов, командир 105-го полка [Там же, ф. Р-7044, оп. 1, д. 12, л. 48]. Позднее Куклин обвинялся также в связях с легитимистами[336].

Градус противостояния несколько снизился с началом нового военного похода русских частей на юг в январе 1927 г., предпринятого для поддержки терпевшим тяжелые поражения от Национально-революционной армии[337] войскам маршалов Сунь Чуаньфана и У Пэйфу, превратившихся из бывших врагов в союзников Чжан Цзунчана по северной коалиции Аньгоцзюнь.

В начале 1927 г. позиции самого «политбюро» в Русской группе заметно ослабли. Этому способствовало охлаждение отношений между Меркуловым и Михайловым. Меркулов все больше сдвигался к роли «вождя», окружая себя представителями молодежных радикальных группировок, главную роль среди которых играли фашисты[338]. В марте 1927 г. генерал Михайлов был отстранен от должности начальника штаба Русской группы, получив назначение на место командира формировавшегося на основе слияния Офицерского инструкторского отряда и инженерной роты с добавлением китайцев 7-го Учебного полка. Полку предназначалась роль инструкторского центра по подготовке кадров для китайских войсковых подразделений. Полковник Тихобразов, снятый с должности начальника штаба 65-й дивизии, был назначен к Михайлову помощником комполка по строевой части. Наверное, назначение Михайлова было временным и являлось своего рода компромиссом с «нечаевской группировкой», потому что после ухода генерала Нечаева из армии Михайлов вновь возглавил штаб Русской группы, а командование 7-м полком перешло к полковнику (ротмистру русской службы) П. П. Квятковскому, однополчанину Тихобразова по Приморскому драгунскому полку и бывшему адъютанту генерала Плешкова. Квятковский также входил в «политбюро». Впрочем, Тихобразов не долго оставался в 7-м полку и уже в начале лета перевелся в 1-ю конную бригаду полковника Семенова, где занял должность начальника штаба бригады.

Несмотря на некоторое ослабление позиций «политбюро» и тяжелую боевую обстановку, противостояние между Нечаевым и его соперниками продолжалось, пока в июне 1927 г. после крупного поражения войск северной коалиции на Янцзы и отступления в Шаньдун генерал Нечаев не ушел в отставку. Вместе с Нечаевым службу в китайской армии оставила целая группа русских офицеров, в частности, генерал Савельев (майор китайской службы, служивший в 7-м Учебном полку 3 или 4 месяца), которого на службе редко видели трезвым [Там же, ф. Р-7043, оп. 1, д. 16, л. 7]. Уйдя из армии, Савельев пытался наладить связи с атаманом Семеновым [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 359]. В августе 1927 г. об уходе из Русской группы начал поговаривать и генерал Шильников [ГАРФ, ф. Р-7043, оп. 1, д. 16, л. 27].

После ухода Нечаева внутренние распри в Группе улеглись. Большая часть русских войск оказалась в подчинении генерала Чехова, а именно: дивизия бронепоездов, русская бригада в составе 105-го и 106-го полков 65-й дивизии (командир бригады — генерал-майор Сидамонидзе), 7-й Учебный полк, все хозяйственные части, интендантство. В боевом отношении Чехову не подчинялась только 1-я конная бригада генерала Семенова, состоявшая из 2-го конного (командир — полковник М. М. Манжетный) и 4-го казачьего (командир — полковник В. В. Сараев) полков, а также конно-горной батареи (командир — бывший легитимист, майор Т. П. Москалев). Конная бригада подчинялась непосредственно Чжан Цзунчану, составляя его конвой вместе с конвойной сотней полковника Н. И. Танаева (здесь служил сын генерала Шильникова) [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 623–625]. Чехов неплохо ладил с Меркуловым, но стремление генерала Михайлова свалить Меркулова снова привело к интригам и внутренней борьбе.

Отставка Нечаева в очередной раз всколыхнула надежду встать во главе Русской группы у атамана Семенова. Он вел переговоры с Чжан Цзунчаном и якобы генерал Чехов готов был передать Семенову свою должность [Там же, с. 359]. Однако Чжан Цзунчан от услуг атамана оказался. Несмотря на неудачу, Семенов поддерживал связи с отдельными русскими офицерами, занимавшими ответственные посты в армии северной коалиции. В частности, это касалось генерала Малакена, являвшегося советником у чжилийского дубаня Чу Юйпу. По имеющимся сведениям, при чжилийском дубане предполагалось создать дивизию под командованием генерала Г. Е. Мациевского, сподвижника атамана Семенова [Там же, с. 393].

Между тем, Русская группа доживала свой последний период. В ноябре 1927 г. войска генерал Чу Юйпу, в состав которых входила большая часть Русской группы, потерпели тяжелое поражение в провинции Хунань. У русских было много убитых и раненных, кроме того, были потеряны четыре бронепоезда. Разгневанный поражением и потерей бронепоездов Чжан Цзунчан приказал арестовать часть руководства Русской группы, в том числе генералов Чехова и Сидамонидзе и полковника Тарасова. Чехов провел в тюрьме два или три месяца. Также встал вопрос о ликвидации штаба Русской группы и реорганизации частей. В эти дни полковник Тихобразов писал Хорвату о тяжелом положении Русской группы и возможности ее исчезновения в ближайшее время, спрашивая «примут ли какие-либо меры старшие начальники» [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 22, л. 55]. Но старшие начальники не имели никакой возможности что-то изменить.

Недовольные условиями военной службы, многомесячными невыплатами жалования многие военнослужащие Русской группы требовали увольнения. В отдельных подразделениях наблюдалось чуть ли не поголовное пьянство, драки, дуэли. Группа находилась в состоянии разложения[339]. К тому же в частях распространился слух, что маршал Чан Кайши воюет против красных, так зачем воевать против него, не лучше ли с ним объединиться. Маршал Чжан Цзунчан, опасаясь предательства русских, приказал разоружить ряд подразделений Русской группы и поставил вопрос ребром — намерены ли русские продолжить военную службу. Наемники ответили отказом.

Зимой 1928 г. начались массовые увольнения. По воспоминаниям полковника Зубца, «перед выездом увольняющихся из Цинани, шло прощание их с остающимися на службе, с знакомыми и приятелями-китайцами. Устраивались прощальные обеды, ужины. Многие нашли свободный час съездить поклониться могилам боевых товарищей и друзей» [Зубец, 2013, № 46, с. 37]. Всего из Русской группы уволилось около двух тысяч человек, разъехавшиеся в поисках работы и жилья по городам Северного и Северо-Восточного Китая.

В марте 1928 г. генерал Михайлов направил Лукомскому краткую записку о состоянии Русской группы, перекладывая всю ответственность за ее развал на Меркулова[340], который в спешном порядке сворачивал свои дела, готовясь к уходу из армии. Михайлов предлагал провести реорганизацию русских частей, которую Чжан Цзунчан якобы одобрил, с созданием представительства великого князя при Чжане [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 150, л. 159]. Центр этого предложения не поддержал. Михайлов вскоре оставил военную службу, перебрался в Тяньцзин, где некоторое время служил советником в Главном полицейском управлении, активно сотрудничая с Союзом военных и Дальневосточным объединением эмиграции[341]. Склонялся к уходу со службы и полковник Тихобразов, о чем он сообщал в своем письме к полковнику Я. Я. Смирнову, сетуя, что уйти практически некуда [Там же, ф. Р-7044, оп. 1, д. 22, л. 73]. Несмотря на предложение Михайлова работать у Хорвата в Пекине, числясь при этом в Конной бригаде Семенова [Там же, л. 96], Тихобразов остался в Русской группе.

Реорганизация русских частей Шаньдунской армии весной 1928 г., но без участия «николаевцев», все-таки состоялась. Теперь эти части были представлены Конной бригадой генерала Семенова с влитой в нее конвойной сотней, отрядом бронепоездов (сначала два бронепоезда, позднее — шесть; командиры 1-го и 2-го дивизионов — генералы И. С. Мрачковский[342] и Макаренко), юнкерским отрядом (бывшее военно-инструкторское училище), сводным пехотным отрядом и отрядом авиационным. Численность русских военнослужащих составила 1230 человек. Общее руководство временно находилось в руках генерала Мрачковского [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 627, 634, 635].

В апреле 1928 г. возобновились военные действия, в результате которых армия Чжан Цзунчана была вытеснена из Шаньдуна. Для давления на Чан Кайши японское правительство генерала Танака ввело свои войска в провинцию Шаньдун, что вызвало недовольство держав. Японцы попытались договориться с Чаном, предложив ему помощь в установлении контроля над Северным Китаем в обмен на сохранение в Маньчжурии статус кво. В свою очередь, действуя за спиной японцев, маршал Чжан Цзолинь предложил Чан Кайши сотрудничество. «Предательство» Чжан Цзолиня стоило ему жизни. В июне 1928 г. он был убит в результате теракта, организованного японской разведкой. Северная коалиция оказалась в тупике. Сын Чжан Цзолиня, «молодой маршал» Чжан Сюэлян, признал власть Нанкинского правительства Чан Кайши, что и решило судьбу не желавшего примириться с Чан Кайши Чжан Цзунчана и его армии.

В начале лета 1928 г., когда политическая ситуация в Маньчжурии была еще неопределенной, генерал Шильников принял предложение Чжан Цзунчана сменить на посту русского советника маршала ушедшего Меркулова. Не совсем ясно, было ли это решение санкционировано Бурлиным и отражало ли оно стремление «николаевского» руководства установить контроль над русскими частями Шаньдунской армии[343]. Но время было потеряно, карьера маршала Чжан Цзунчана стремительно катилась к закату.

По мере отступления остатков Шаньдунской армии на север Русская группа все больше редела. Так, в августе 1928 г. 43 русских офицера и солдата, включая полковника Сараева, подполковника Катанаева, майора Караваева и др., оставив военную службу, выехали в Мукден, где вынуждены были просить помощи у общественности [Мукденский вестник, 1928, 25 авг.]. При оставлении Тяньцзина в сентябре 1928 г. в городе с разрешения дубаня осталась русская конвойная сотня.

Неминуемое падение бывшего шаньдунского дубаня вызвало раскол в остававшихся в его распоряжении русских частях. Конная бригада генерала Семенова и броневой дивизион (два бронепоезда) генерала Макаренко перешли на сторону Мукдена. Броневой дивизион Мрачковского (четыре бронепоезда) остался на стороне Чжан Цзунчана. Люди Макаренко сдались в плен «мукденцам», а бригада Семенова горными тропами пробралась в Маньчжурию, где была разоружена частями Чжан Сюэляна. Русским обещали, что они будут определены в Мукденскую армию, но обещание не было выполнено. В декабре 1928 г. 20 русских офицеров и около 200 нижних чинов были вывезены в Харбин и здесь распущены [ГАРФ, ф. Р-7043, оп. 1, д. 15, л. 189].

Из письма полковника Тихобразова известно, что по прибытии в Харбин вагоны с бывшими военнослужащими Русской группы были окружены вооруженной полицией, как будто здесь размещалась банда, направлявшаяся захватить город. Отряд разместили около гостиницы «Азия», солдат — в неотапливаемом бараке, офицеров — в подвале гостиницы. Покидать зону размещения было запрещено [Там же, д.16, л. 186, 187]. Беженский комитет организовал помощь прибывшим продовольствием, а в дальнейшем, по мере выдачи им паспортов, способствовал приисканию для них работы. Большая часть солдат получили работу на лесных концессиях. Несколько больных и инвалидов были временно размещены в снятой Комитетом квартире [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 26, л. 175, 176]. Также ХКПРБ помогал военнослужащим, прибывшим позднее в Харбин из плена. Деньги в фонд русских пленных Шаньдунской армии собирали русские колонии Шанхая и Тяньцзина. На начало сентября 1928 г. в Тяньцзине было собрано 150 долл. и некоторое количество одежды. В дальнейшем по подписке собрали еще несколько сот долларов [Вестник Русской национальной общины, 1928, сент.]. Часть русских военных, оказавшихся не у дел после исчезновения Русской группы войск, пополнили белопартизанские отряды и боевые группы БРП, действовавшие в приграничных с Советским Союзом районах.

Едва ли не единственными из русских офицеров, которые сохранили свои должности при штабе Чжан Сюэляна, были полковник (генерал-майор китайской службы) Кудлаенко и генерал Томашевский. Кроме того, вплоть до конца 1931 г. на службе в Мукденской армии оставались русские летчики, постепенно сменявшиеся японскими и немецкими специалистами. В 1931 г. сохранялся единственный русский авиационный отряд, имевший в своем распоряжении 3 самолета, обслуживаемых 4 летчиками, 2 наблюдателями и 2 механиками [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 795].

Оставшиеся верными Чжан Цзунчану войска три дня вели бой с мукденцами, будучи зажатыми между ними и южанами в районе Шаньхайгуаня, а затем сдались в плен войскам Чан Кайши. В составе этой группы был и генерал Шильников. Раздраженные тем, что Шильников остался с Чжан Цзунчаном, Мукденские власти потребовали его исключения из рядов харбинского Офицерского союза [Там же, с. 41]. По словам Тихобразова, все русские, сдавшиеся в плен солдатам Чан Кайши, был изрядно ограблены китайцами [Балмасов, 2007, с. 291], но никто из военнослужащих не пострадал. В дальнейшем часть русских офицеров, включая генерала Мрачковского, были приняты в ряды НРА в качестве военных инструкторов.

В июле 1929 г. бывшие военнослужащие Русской Группы, оставшиеся верными Чжан Цзунчану, создали в Харбине и Шанхае Союз Шаньдунцев. Во главе харбинского отделения союза стояли полковники Сараев (бывший командир 4-го конного полка), Клюканов (временный командир 105-го полка), Соколов (командир бронепоезда) и Колесников (командир артдивизиона). Шанхайское отделение возглавил полковник Стеклов. Всего в состав Союза Шаньдунцев в Харбине входило 579 человек. Союз ставил себе целью оказание всемерной поддержки маршалу Чжан Цзунчану[344], а также материальной и духовной помощи своим членам. Памятуя о добрых отношениях Чжана к русским, члены Союза объявили о готовности по первому зову явиться в распоряжение генерала Нечаева [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 645–647], которого продолжали считать своим непосредственным начальником.

Таким образом закончилась история Русской группы войск Шаньдунской армии, через которую прошли 5–6 тыс. русских эмигрантов, большей частью из бывших военных. В ходе многочисленных военных кампаний 1924–1928 гг. более двух тысяч русских военных были убиты, несколько десятков остались инвалидами[345]. Положение инвалидов китайских военных кампаний было более тяжелым, нежели положение инвалидов Первой мировой и Гражданской войн, поскольку они не могли стать членами русских объединений военных инвалидов и претендовать на помощь, оказываемую этими организациями. В Харбине еще в 1927 г. поднимался вопрос о создании специального инвалидного дома для получивших увечья бывших «нечаевцев» [Русское слово, 1927, 26 мая], но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Несмотря на определенные усилия представителей радикальной эмиграции превратить Русскую группу в кадровый резерв и военно-учебный центр для подготовки будущей освободительной армии, положительных результатов это не дало. Вместе с тем, участие русских военных в борьбе против китайских национально-революционных сил, тесно связанных с СССР, внесло свою лепту в развал советских планов развития революционного движения в Китае.

Глава 9. Военная эмиграция и русская молодежь в 1920-е гг

Молодое поколение русских эмигрантов стало объектом пристального внимания со стороны военных организаций в качестве преемника — продолжателя дела борьбы за освобождение России от большевизма с самого начала существования Русского зарубежья. Важную роль в вовлечении эмигрантской молодежи в антибольшевистское движение сыграл приказ № 42 генерала Врангеля от 12 декабря 1926 г. о разрешении полковым объединениям РОВС включать в свой состав молодых людей, не участвовавших в войнах. Кроме того, бывшие военные стремились защитить молодежь от вредного влияния «улицы», разлагающей эмигрантской обстановки и утраты национальных корней, особенно в крупных городах Северного и Восточного Китая, где воздействие фактора интернационализации было очень велико. В свою очередь, часть эмигрантской молодежи относилась с пиететом к героям Белого движения и тянулась к изучению военных наук и военной службе.

В то же время необходимо отметить, что на протяжении практически всех 1920-х гг. работу с эмигрантской молодежью в Китае вели в основном отдельные представители русского офицерства или группировки военных, тогда как военные организации эмиграции были слабо связаны с молодежными объединениями и почти не имели особой молодежной линии в своей деятельности. Это было одной из причин, почему молодежные организации не носили четко выраженной «николаевской» или «кирилловской» ориентации.

В первой половине 1920-х гг. единственным массовым движением в эмигрантской детско-молодежной среде Китая являлось движение скаутов[346], начало которому было положено в 1917 г. созданием первого скаутского отряда при Харбинских Коммерческих училищах, возглавляемого героем Порт-Артура, ротмистром Г. Д. Круашвили, потерявшем в годы русско-японской войны правую руку[347]. Важную роль в распространении скаутского движения в Маньчжурии в начале 1920-х гг. сыграли белые офицеры, часть из которых имели отношение к этому движению еще в доэмигрантский период.

Одним из активистов скаутского движения в Маньчжурии стал скаут-мастер (скм) подпоручик Б. А. Березовский[348], руководивший в 1918–1919 гг. Екатеринбургской дружиной скаутов. В 1921 г. Березовский возглавил в Харбине 1-ю Маньчжурскую дружину бой- и герлскаутов, штаб которой располагался в Новом Городе. По его инициативе были открыты двухмесячные инструкторские курсы вожатых, организован клуб скаутов, учрежден значок для награждения отличившихся в отрядной работе. Стала выходить газета «Голос скаута» [Голос скаута, 1921, 4 нояб.].

Березовский стремился объединить вокруг 1-й Маньчжурской дружины 16 существовавших в Маньчжурии на конец 1921 г. скаутских отрядов, но добиться полного единства скаутских рядов так и не смог. Одной из причин неудачи явились претензии Березовского на роль «идейного вождя чистого скаутизма» и его стремление бороться с т. н. «скаутизмом наносным» [Там же]. Процесс объединения был завершен летом 1923 г. другим видным скаут-мастером — подпоручиком Г. В. Радецким-Микуличем[349], воспитанником Царскосельского отряда, бывшим начальником Никольск-Уссурийского отряда скаутов.

Объединенные отряды составили Маньчжурский отдел руководимой полковником О. И. Пантюховым Национальной организации русских скаутов (НОРС). Возглавил отдел генерал-майор Л. М. Адамович[350], служивший в то время в учебном отделе Управления КВЖД, а Радецкий стал его ближайшим помощником. В состав отдела вошли 1-я Маньчжурская дружина в Харбине (скм Березовский), 2-я дружина на ст. Пограничная (скм В. Калинкин и В. Миловзоров), 3-я дружина на ст. Аньда (скм В. А. Шостакович), 4-я дружина в Харбине (скм подпоручик, князь И. Н. Гантимуров), а также отдельные отряды на станциях Маньчжурия, Чжалайнор, Бухэду, Мулин и Имяньпо [HIA. Kniazeff Papers, box 14, f. Отдел I]. В 1924 г. на ст. Фуляэрди состоялся лагерь Маньчжурского отдела НОРС под общим наблюдением начальника Отдела генерала Адамовича. Сюда были приглашены скауты из всех дружин и отдельных отрядов Маньчжурии, всего более 70 человек [Вестник, 1939, № 8, с. 31].

Период 1923–1924 гг. был отмечен расцветом русского скаутского движения в Маньчжурии. Численность бой- и герлскаутов доходила до тысячи человек [HIA. Kniazeff Papers, box 14, f. Отдел I]. Однако установление в 1924 г. советско-китайских дипломатических отношений и восстановление двойственного управления КВЖД привели к заметному росту советского влияния в Китае, который в планах большевиков по активизации мировой революции занимал исключительное место. Работая по подъему революционного движения в Китае, советское руководство планировало окончательно уничтожить «белоэмигрантское гнездо» на китайской территории. Одним из важных мероприятий в этом направлении являлось привлечение на свою сторону русской молодежи, для чего в бывшей полосе отчуждения КВЖД были сформированы подразделения комсомольской и пионерской организаций, работавшие под нейтральной вывеской отмола — отдела молодежи при администрации железной дороги. Отмол, объединявший молодых людей из русских семей, принявших советское гражданство, развернул активную борьбу против скаутов.

В 1925 г. практически все скаутские отряды в Харбине и на линии КВЖД были разгромлены отмолом, удалось сохраниться только 3-му Никольск-Уссурийскому отряду, руководимому скм Плехановым. В связи с мощным давлением со стороны отмола часть скаут-мастеров были вынуждены покинуть Маньчжурию. В отличие от Харбина, в Мукдене, где советские молодежные объединения отсутствовали, скаутские отряды не прекращали своей работы. Только во второй половине 1920-х гг. деятельность скаутских отрядов Северной Маньчжурии стала постепенно возрождаться. В 1928 г. скауты провели свой первый самостоятельный лагерь. Формально все это время сохранялся Маньчжурский отдел НОРС, до 1929 г. руководимый генералом Адамовичем. Его костяк составляла Харбинская дружина, включавшая в себя в 1932 г. семь отрядов [Ibid].

Во второй половине 1920-х гг. появились первые русские скаутские отряды в Северном и Восточном Китае. Тяньцзинская дружина скаутов была организована в 1928 г. при Союзе служивших в Российских Армии и Флоте. Полковник Бендерский, один из главных инициаторов создания скаутской организации, писал в начале 1928 г. полковнику Д. Л. Чайковскому (в прошлом начальник штаба дивизии генерала М. Г. Дроздовского): «Теперь у меня в голове новый проект создания русских бойскаутов в Тяньцзине и прохождения с ними тактики и уставов» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 150, л. 164]. Первоначально в Тяньцзинскую дружину входили отряд бойскаутов и стая волчат, возглавляемые молодыми помощниками скм П. Е. Воецким и М. А. Гинце. В течение лета 1928 г. действовал скаутский клуб, при котором была устроена небольшая читальня, а в августе был организован лагерь скаутов, располагавшийся недалеко от Рейс-корса [Вестник Русской Национальной общины, 1928, 20, 27 авг.].

В 1928 г. появился отряд скаутов в Пекине. В 1929 г. в Шанхае на основе объединения возданного еще в 1925 г. первого и образованного в 1929 г. второго отрядов была сформирована Шанхайская дружина НОРС. В июне 1928 г. решением Старшего Русского Скаута был учрежден Отдел НОРС в Северном Китае, в состав которого вошли отряды Тяньцзина и Пекина. С вхождением в состав Отдела в 1929 г. скаутских отрядов Шанхая, Мукдена, Циндао он был переименован в Отдел НОРС в Китае. Начальником Отдела был назначен скм подпоручик Радецкий-Микулич, проживавший в Пекине, а позднее — в Тяньцзине [HIA. Kniazeff Papers, box 14, f. Отдел I].

Скаутское движение, стоявшее на национально-патриотической платформе, являлось в то же время аполитичным и имело очень слабые связи с политическими кругами эмиграции, что сыграло не последнюю роль в его внутреннем расколе в конце 1920-х гг. В 1928 г. полковник П. Н. Богданович, глава Французского отдела НОРС, вышел из подчинения главному начальнику русских скаутов полковнику Пантюхову, обвинив руководство скаутской организации в масонстве и интернационализме. В противовес НОРС Богданович объявил о создании собственной Национальной организации русских разведчиков (НОРР), базировавшейся на идеях любви к исторической России, монархизме и антибольшевизме. Шефом русских разведчиков стал в. кн. Александр Михайлович. В Харбине первый отряд русских разведчиков под руководством Ю. Н. Лукина возник почти одновременно с образованием НОРР.

Несмотря на стремление скаутов держаться подальше от политики, к концу 1920-х гг. со стороны организаций бывших военных усилились попытки к установлению контроля над скаутскими отрядами, что могло приводить к трениям между отдельными военными группировками. Так, весной 1928 г. в Мукдене разгорелся скандал в связи с возглавлением местной скаутской дружины есаулом А. С. Макеевым, в прошлом видным «унгерновцем», участвовавшем в перевороте против барона. «Николаевцы» (полковники Рубец-Массальский, Тверцын, Шкапский и др.) заявили, что Макеев в силу своего недостаточно «чистого» прошлого и приверженности к спиртному не может стоять во главе детско-юношеской организации, и добились его ухода [Мукденский вестник, 1928, 20, 31 мая].

Рост советского влияния в Китае с середины 1920-х гг. заметно активизировал радикальное молодежное движение антисоветской окраски, выразившееся в стихийной организации молодежных объединений, нередко использовавших «ударно-кулачный метод дискуссии» со своими оппонентами из русской молодежи, пошедшей другим путем. На протяжении 1924–1925 гг. были созданы Союз мушкетеров, Орден Крестоносцев, Черное кольцо, Харбинская дружина Русского Сокола, Русская фашистская организация (РФО) и др. Практически все эти объединения имели связи с военной эмиграцией.

Вероятно, свою роль в вовлечении части эмигрантской молодежи в деятельность антибольшевистских объединений играло воздействие со стороны отдельных бывших офицеров, работавших преподавателями в русских школах полосы отчуждения и других мест. Например, известно, что значительная часть первого состава Союза мушкетеров была представлена учащимися 1-го Русского реального училища [Мушкетер, 1934, № 10, с. 8], одной из самых «офицерских» по своему преподавательскому составу школ Харбина.

Объединение мушкетеров появилось в феврале 1924 г., когда Владимир Гантимуров[351] и трое его друзей, вместе учившиеся в Харбинском Коммерческом училище и занимавшиеся спортом, под впечатлением от шедшего тогда в кинотеатрах Харбина американского фильма «Три мушкетера» решили стать мушкетерами и жить под девизом «Один за всех, все за одного!». Гантимуров принял имя д’Артаньяна, Николай Глухов — Портоса, Анатолий Игнатов — Атоса и Борис Щетинин — Арамиса. В апреле четыре «мушкетера» и десять их друзей объединились в составе Союза мушкетеров, начальником которого в чине «капитана» был избран Гантимуров. Тогда же были приняты первые законы мушкетеров: 1) безусловное подчинение начальнику; 2) один за всех, все за одного; 3) мушкетер не должен давать «честное слово» своему, т. е. должен всегда говорить правду, в отношении же посторонних он, дав слово, обязан его исполнять; 4) хранить тайны организации. В дальнейшем появилась, частично заимствованная у «крестоносцев», особая «мушкетерская» форма, состоявшая из черных расклешенных брюк, черной рубашки апаш со шнуром на груди, черной пилотки и черного широкого пояса с кистями. К концу 1924 г. Союз мушкетеров приобрел политическую окраску, выдвинув лозунг «За Крест! За Родину! За Императора!» [Мушкетер, 1941, № 8, с. 15], и начал борьбу против объединений «красной» молодежи.

В отличие от Союза мушкетеров или Черного кольца, возникших как объединения 15–18-летних подростков, преисполненных литературно-кинематографической романтики и пафоса антибольшевистской борьбы, Орден Крестоносцев был организован уже опытным наставником молодежи, скаут-мастером подпоручиком Березовским, что выразилось в его идейном оформлении, атрибутике и достаточно высоком уровне дисциплины.

Законы крестоносцев, сформулированные Березовским, строились на основе идей патриотизма, православия и приверженности «законам рыцарства» [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 238, л. 7, 8 об]. Крестоносцы имели свою форменную одежду, особые знаки различия, орденское знамя и значок, и даже наградные знаки: ордена двух степеней «Белого креста» (являлся высшей наградой), «Железного щита», «Крестоносца» и медаль «За спасение погибающего» [Там же, л. 7 об, 8, 28, 33, 33 об, 34; Буяков, 2005, с. 71]. Часть этой атрибутики была в дальнейшем позаимствована другими молодежными группировками.

Орден делился на отделы и отряды во главе с командирами. Членами организации могли быть все русские люди христианского вероисповедания, достигшие 16-летнего возраста. Вступавший в Орден получал статус испытуемого и в течение двух — трех месяцев проходил проверку, после чего приносил присягу и зачислялся в состав братьев-крестоносцев [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 238, л. 4, 5]. Будучи приверженцем строгой дисциплины, Березовский старался не допустить втягивания крестоносцев в уличные «кулачные дискуссии» с отмолом, чем, например, славились мушкетеры и члены «Черного кольца». Помимо Березовского в руководство Ордена Крестоносцев входило еще несколько офицеров — полковники Асламов и Н. Н. Николаев[352], А. Я. Юргин, и др.

Организаторами дружин Русского Сокола в Китае также являлись офицеры: в Харбине — поручик К. А. Бутаков, в Шанхае — целая группа бывших военных и гражданских — полковник А. А. Матросов, юнкер Е. А. Зуб, А. В. Василенко, С. И. Огарев и присоединившиеся к ним полковник Г. Г. Тиме, мичман К. М. Делимарский, Б. А. Романи и Д. М. Брайковский [Буяков, 2005, с. 100][353].

Большую популярность в среде «белой» эмигрантской молодежи, не успевшей или почти не успевшей принять участие в Гражданской войне, в середине 1920-х гг. получила военная служба в китайской армии. Одним из «идейных наставников» молодых активистов, пропагандировавший необходимость для молодых людей получить военную подготовку и опыт участия в боевых действиях, был начальник Союза мушкетеров В. И. Гантимуров. Сам сын офицера-кавалериста, в 15 лет бежавший в Дальневосточную армию (1922), он первым подал пример своим собратьям, отправившись в 1925 г. служить в Нечаевскую бригаду. Вместе с ним в китайскую армию уехали более десяти человек, часть из которых, будучи несовершеннолетними, попросту бежали из дому.

Летом 1925 г. в составе Русской бригады Шаньдунской армии из эмигрантской молодежи была сформирована юнкерская рота. Основную часть юнкеров составили мушкетеры и крестоносцы. Возглавил роту подполковник И. И. Штин. Одним из офицеров юнкерской роты являлся полковник Николаев[354]. Возможно, благодаря его агитации офицеры юнкерской роты изъявили желание вступить в состав Ордена Крестоносцев. Узнав об этом, подпоручик Березовский в конце августа 1925 г. обратился со словами благодарности к начальнику Русской бригады генералу Нечаеву «за то отеческое попечение, любовь и заботу», которую тот оказал «крестоносцам, имеющим честь состоять юнкерами» в Русской бригаде. Обращаясь к офицерам юнкерской роты, Березовский писал: «Я был несказанно рад, узнав, что вы вступили в наш Орден. Этим вы показали, что не все русские люди потеряли свое русское сердце, что душа русского народа жива и что она горячо жаждет искупления…» [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 238, л. 35].

Приказом по Ордену командование юнкерской роты было представлено к наградам: капитаны (китайской службы) Н. Н. Николаев и К. П. Русин — к ордену «Белого креста» 1-й степени, капитан Штин, поручик Непогодьев, фельдфебели Л. А. Ватолин и Н. Д. Черняев — к ордену «Белого креста» 2-й степени [Там же]. Также известно, что крестоносцы по случаю рождества направляли русским бойцам Шаньдунской армии подарки [Русское слово, 1926, 31 янв.][355].

Подполковник Штин погиб в сражении под Цанчжоу в феврале 1926 г. [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 3, л. 9.]. В то же время погибли и несколько молодых юнкеров, пятеро из которых были членами Союза мушкетеров. Позднее мушкетеры, сохраняя память о своем старшем товарище, включили Штина в мушкетерский мартиролог.

Часть мушкетеров и крестоносцев, завершив полный курс обучения в юнкерской роте или Шаньдунском военно-инструкторском училище Русской группы, получили офицерские звания и продолжили военную службу в китайских войсках (В. Костриченко, Н. Глухов, М. Минаев, В. Шихов, П. Лебедев, И. Паницкий, и др.) [Там же]. В общей сложности за период 1926–1928 гг. производство в офицеры получили 76 человек (Юнкерская рота — 16, первый выпуск Шаньдунского военного училища — 43, второй выпуск — 17).

Между тем, военная служба в качестве «ландскнехтов», грязня между группировками в русском командовании, моральное разложение русской воинской массы, все это заметно поубавило романтики «служения Отчизне» у молодых эмигрантов. В 1926–1927 гг. большая часть молодых офицеров и рядового состава, оставив военную службу, возвратились в родные места. Попытка летом 1927 г. сформировать учебную команду из молодежи при Отдельной конной бригаде генерала Семенова, инициированная рапортом «мушкетера» поручика К. Шереверы [Там же, д. 22, л. 25], провалилась.

Вернувшиеся из китайской армии мушкетеры столкнулись в Харбине с ожесточенным противостоянием между «белой» и «красной» русской молодежью. Город был буквально разделен на зоны, контролируемые теми или иными группами. «Белые» и «красные» имели свои места для сборов, «свои» кафе, спортивные клубы. Главным «белым» спортивным клубом являлся «Санитас» (Sanitas), включенный с 1927 г. в состав ХКПРБ. «Санитас» объединял спортивные группировки русской молодежи правого толка. В состав руководителей клуба входили несколько мушкетеров, служивших в Шаньдунской армии и имевших офицерские звания, — В. Костриченко, В. Лукеш, И. Писарев [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 51, л. 172, 176]. Отношения между «белыми» и «красными» были очень напряженными и нередко выливались в драки, иногда массовые с применением кастетов, палок, ножей. Драки обычно происходили по ночам в районе Пристани, в западной части которой находились Главные механические мастерские КВЖД и Механическое собрание (Мехсоб) — основная база «красных» в Харбине, остальная часть Пристани была «белой». Нередко объектом нападения «красной» молодежных групп являлись русские военнослужащие китайской армии [Русское слово, 1926, 20 апр., 3 июня].

Метод «кулачной дискуссии» был не единственным средством в арсенале мушкетеров. Известно, что они неоднократно предлагали отмольцам объединиться в составе единого фронта в борьбе за Родину, апеллируя к тому, что отмольцы такие же русские люди, как и мушкетеры [АВПРФ, ф. 0100, оп. 12, п. 152, д. 48, л. 52.].

В конце 1926 г. Союз мушкетеров, к тому времени официально распущенный Гантимуровым, был возрожден под руководством М. Д. Минаева, имевшего чин подпоручика китайской армии. Союз состоял из двух отрядов, которыми командовали «старые» мушкетеры — Н. Глухов (позднее — В. Костриченко) и И. Писарев. Важное место в работе союза занимал капитан В. И. Зенков, зачисленный в старшие друзья мушкетеров. К тому же, руководители союза имели связи с генералом Косьминым и даже официально обращались к генералу Бурлину в 1926 г. с просьбой утвердить Косьмина своим руководителем военной подготовки [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 139, л. 52]. Косьмин и подобные ему радикалы старались приобщить молодежь к партизанской и разведывательной работе.

В 1926 г. произошло переформирование заметно поредевшего из-за перехода части членов в другие организации Ордена Крестоносцев. Березовский покинул пост начальника организации якобы по состоянию здоровья [Там же, ф. Р-9145, оп. 1, д. 238, л. 28]. Преемником Березовского стал его первый заместитель А. П. Фарафонтов, талантливый журналист, сотрудничавший в харбинской газете «Русское слово». Стремясь к возрождению организации, Фарафонтов стал привлекать к работе в Ордене политически активный элемент, в том числе из состава бывшего офицерства, нередко пребывавших не у дел после оставления службы в китайской армии. По сведениям харбинской агентуры ОГПУ за апрель 1927 г., Орден крестоносцев стал набираться в основном из взрослых, которые ранее являлись лишь сочувствующими. Организационными ячейками Ордена стали пятерки, члены которых, кроме командиров ячейки, знали только друг друга. Орденскую молодежь предполагалось объединить в молодежную секцию [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 485]. В это время в программу организации были включены положения об «освобождении нашей Родины — Руси — от поработившего ее III Интернационала, нравственной и физической подготовке братьев к борьбе за спасение и восстановление национальной России, возглавляемой Законным Монархом» [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 238, л. 3 об].

Крестоносцы, вероятно, через генерала Шильникова, имели связи с руководителями подпольной работы на западной линии КВЖД. Известно, что в 1927 г. из Харбина на ст. Маньчжурия для работы под руководством подполковника Ктиторова был направлен крестоносец П. С. Неволин, бывший унтер-офицер, участник Первой мировой войны. В задачи подпольщиков входила организация складов оружия для обеспечения готовившихся антибольшевистских выступлений на советской территории. Однако после похищения подполковника Ктиторова советскими агентами китайские власти изъяли значительную часть спрятанного оружия [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 33 536, л. 27, 28]. Еще одним руководителем антибольшевиков, с которым крестоносцы имели связи, был генерал Сахаров. Согласно сообщению ИНО ОГПУ, Орден крестоносцев готовил Отряд особого назначения для партизанской деятельности в районе Благовещенска [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 761], но проект так и не был осуществлен.

Увеличение числа офицеров в руководстве и составе организации было характерно и для Харбинской дружины Русского Сокола. В 1928 г. помощником начальника дружины стал капитан Н. А. Сушков[356], являвшийся в двадцать седьмом году участником печально известного партизанского отряда полковника Карлова. Штаб дружины возглавлял полковник А. С. Васильев, 1-й стан — юнкер Н. В. Рычков, сын генерала В. В. Рычкова, 3-й стан — полковник Клюканов, бывший офицер Русской группы войск Шаньдунской армии [Там же, т. 8, с 208, 209].

Нужно отметить, что соколы, крестоносцы и мушкетеры в это время приняли «николаевскую» ориентацию. К «николаевским» организациям относилось и созданное в 1929 г. отделение Национального союза нового поколения (НСНП), возглавляемое подпоручиком Х. В. Поповым, выпускником Шаньдунского военного училища. Национальный союз («нацмальчики») был тесно связан с РОВС и даже считался его молодежным крылом.

Среди «кирилловских» молодежных организаций Харбина известен созданный во второй половине 1920-х гг. «Союз монархической молодежи», возглавлявшийся студентом Института ориентальных и коммерческих наук А. И. Рязанцевым. О союзе практически ничего не известно, отсутствуют упоминания в документах спецслужб, что косвенно указывает на его незначительное влияние в молодежной среде.

Заметным явлением в жизни эмигрантской молодежи Харбина в середине 1920-х гг. стало появление фашистского движения, предложившего новую идейную основу борьбы против большевистского режима. Эпицентром формирования фашистского движения стал Харбинский Юридический факультет и, особенно, действовавшее при нем Русское студенческое общество. В 1924–1925 гг. в среде студентов Юридического факультета сложилась группа, активно занимавшаяся изучением идеологии итальянского фашизма. Во главе группы стоял бывший поручик А. Н. Покровский, сын известного в Харбине педагога Н. П. Покровского[357]. Участниками группы Покровского, оформившейся в конце 1925 г. в Русскую фашистскую организацию (РФО), являлись почти все члены Правления РСО — В. В. Голицин, М. А. Матковский, Б. С. Румянцев, С. И. Долов, П. И. Грибановский (с 1925 г. — председатель РСО), В. В. Кибардин, Б. А. Ливенцов [Гладких, 2008, с. 114].

Большинство активных деятелей группы в той или иной степени принимали участие в Гражданской войне, а некоторые и в Первой мировой. Покровский, Долов[358] и Голицин[359] имели офицерские звания. Грибановский являлся юнкером, Матковский и другие окончили кадетские корпуса. Отцы Голицина и Матковского, будучи генералами Белой армии, погибли в годы Гражданской войны. Отец Грибановского, полковник Сибирского казачьего войска, умер во время эвакуации на Дальний Восток. Эти люди хорошо знали и понимали с кем и с чем им предстоит бороться.

Как и другие молодежные организации, фашисты стремились установить связи с Русской группой войск Шаньдунской армии. Для этого сложились вполне благоприятные условия, поскольку главный советник маршала Чжан Цзунчана Н. Д. Меркулов сам тяготел к фашистским идеям и вознамерился создать своего рода руководящий центр всеми фашистскими группами, которых в Китае в середине 1920-х гг. было несколько [Там же, с. 113]. В 1926 г. Меркулов учредил в Тяньцзине свою газету под названием «Наш Путь», принявшую на себя роль рупора фашистских идей.

В качестве представителя РФО в Тяньцзин из Харбина был направлен Голицин, главной задачей которого являлось обеспечение харбинских фашистов финансовой и «политической» поддержкой со стороны Меркулова. Голицин вместе с бывшим гвардейским офицером Дюбрейль-Эшаппаром стали сотрудниками редакции «Нашего Пути». Кроме того, Голицин выполнял роль вербовщика русских добровольцев в китайскую армию. Однако вскоре деятельность Голицина стала вызывать серьезные нарекания со стороны генерала Шильникова и других старших офицеров Русской группы, а организованное фашистами в 1927 г. в Тяньцзине похищение сыновей крупного русского предпринимателя И. В. Кулаева ради получения выкупа сильно ударило по их авторитету. Эшаппар был арестован и получил тюремный срок, Голицин скрылся, но уже в конце 1920-х гг. вновь возник на политической арене Харбина[360].

Известно, что РФО получала от Меркулова деньги и некоторое количество оружия для организации боевой дружины, численность которой в конце 1927 г. якобы составляла 160 человек. В распоряжении дружинников имелось шесть карабинов, двенадцать маузеров, несколько десятков гранат. Покровский по протекции Меркулова был принят на службу в Русскую группу войск в чине майора. Для членов РФО выправлялись документы от штаба Русской группы на право хранения и ношения оружия, как военнослужащим китайской армии [Там же, с. 114; Зубец, 2011, № 41, с. 43]. В это время фашисты заявили о себе целым рядом антисоветских акций, как, например, антисоветские выступления, прошедшие 7 ноября 1927 г. под руководством Комитета действия в Тяньцзине, Мукдене, Шанхае и Дайрене. Для вовлечения более широких слоев русского населения в фашистское движение фашисты в 1927 г. начали создавать т. н. синдикаты — фашистские профсоюзы студентов, печатников, речников под руководством Совета труда, возглавляемого Покровским [Гладкий, 2008, с. 114]. Однако большого успеха организация фашистских синдикатов не имела, так как русское население Харбина относилось к фашистам с подозрением.

В 1928 г. Меркулов в условиях кризиса Русской группы решил перенести центр своей активности в Харбин, сделав своей главной опорой РФО. Предполагалось перевести в Харбин редакцию «Нашего Пути». Однако в Харбине его встретило разочарование. Посланный для выяснения обстановки в городе Разумов обнаружил, что РФО сотрудничает с Хорватом и его Дальневосточным объединением эмиграции. Меркулов заявил, что больше не будет поддерживать Покровского и его соратников, потребовал возвратить все ранее выданные им документы, а архив и оружие передать своему новому представителю [Там же, с. 115].

После разрыва с Меркуловым в руководстве фашистских синдикатов стала формироваться оппозиция Покровскому в лице К. В. Родзаевского, В. И. Василенко, Матковского, Долова, Н. П. Меди[361], впоследствии организовавшая Русскую фашистскую партию.

В отличие от Харбина с его многообразием молодежных объединений в других крупных центрах русского рассеяния в Китае радикальное молодежное движение стало складываться позднее и имело более скромные размеры и разнообразие. Свою роль здесь играли отсутствие ситуации тесного «сожительства» «белых» и «красных», не столь сильное воздействие со стороны советских спецслужб и существенное влияние интернационального быта, таких крупных городов, как Шанхай и Тяньцзин, где основная масса эмигрантов размещалась на иностранных концессиях, а среди русской молодежи существовала достаточно сильная тенденция к интеграции в эту международную среду.

Глава 10. Советско-китайский конфликт вокруг КВЖД 1929 года и военная эмиграция

На рубеже 1920–30-х гг. начавшийся ранее процесс консолидации военной эмиграции в Китае достиг своей высшей точки. Центральная роль в этом процессе принадлежала «николаевским» военным организациям и, прежде всего, Русскому Обще-Воинскому Союзу. Параллельно с этим заметно активизировалась антисоветская деятельность военной эмиграции, разворачивавшаяся на фоне советско-китайского вооруженного конфликта вокруг КВЖД и вторжения японцев в Маньчжурию.

Смерть в. кн. Николая Николаевича в январе 1929 г. привела к некоторой растерянности и временной дезориентации «николаевских» организаций в Китае. Стали раздавать голоса о том, стоит ли теперь собирать средства в Особую Казну [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 154, л. 25]. Усилились колебания в среде тех военных, которые ранее готовы были примкнуть к РОВСу[362]. Региональные подразделения Дальневосточного отдела союза по прежнему находились в состоянии формирования, а руководство отделом практически бездействовало. Генерал Бурлин, поставленный Парижем перед выбором либо РОВС, либо БРП, избрал Братство. В феврале 1929 г. он сообщил генералу Лукомскому, что в связи со смертью великого князя его полномочия прекращаются, и дал понять, что дальше работать по 2-й линии не намерен [Там же, д. 151, л. 4].

Несколько позднее в письме к генералу Стогову Бурлин изложил свою точку зрения на проблему взаимоотношений между РОВС и БРП. Задача Обще-Воинского Союза, по его мнению, состояла в объединении и сохранении активных элементов в эмиграции, «в поддержании в них на должной высоте военных знаний и в проведении внутренней организационной работы… РОВС, представляя собой резервуар и хранилище наших военных сил, может выделять отдельных лиц для подготовительной работы в настоящий момент, но сам, как легальная и открытая организация, должен временно пока уклоняться от подготовительной активной работы, переложив ее на своих идейных друзей и союзников. Рассматривая таковым БРП, я считаю, что переложение этой работы на анонимную и, следовательно, безответственную организацию устранит все выпады врагов и связанные с ними дипломатические осложнения… В подготовительный период члены РОВС также примут участие, перейдя временно на этот период в распоряжение агентов тайной организации, которая уже отдала по своим органам приказ о согласии откомандировать своих членов в могущую развиться из РОВС русскую белую армию… В данный момент сфера деятельности РОВС — эмиграция, а сфера деятельности тайной организации — русская территория, эмиграция же для нее только тыл и материальная база» [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

Бурлин отмечал, что между военными руководителями этих двух видов деятельности должна быть спайка во взаимодействии. Впрочем, она уже и так существует. Со стороны центра необходимо лишь отдать распоряжение органам Дальневосточного отдела РОВС об оказании лицу, ведущему работу по 2-й линии, полного содействия и об откомандировании в его распоряжение тех лиц РОВС, которые ему потребуются по ходу его работы. Другими условиями ведения успешной работы Бурлин называл материальную поддержку из центра и строгое разделение военных организаций и т. н. общественных. Петр Гаврилович указывал на необходимость автономной работы РОВС от Хорвата, роль которого заметно изменилась в сравнение с тем, как это было определено великим князем. «Ставка на этого почтенного человека, — указывал Бурлин, — битая ставка, долженствующая принести не только некоторые осложнения, но и явный вред для нашего дела» [Ibid].

В то же время, понимая, что центр не готов идти по предложенному им пути, Бурлин заявлял: «…Но Вы ведь ничего из этого сделать не можете. Средств у Вас, как и у меня, никаких нет, а лиц, могущих быть в этой работе сотрудниками, я знаю всех наперечет, знаю, кому что можно поручить и кто на что годен, и убежденно с полным откровением Вам скажу, что все наиболее полезные работники уже связаны со мной так или иначе, а новых для такой работы Вы мне дать не можете, ибо их нет пока». Чтобы его вызов центру выглядел не столь явным, Бурлин подчеркнул, что готов по мере своих возможностей, кстати весьма ограниченных, предоставлять в центр время от времени информацию о подпольной работе и положении в Китае [Ibid].

Генерал Лукомский был даже рад уходу Бурлина. В частности, в своем письме к полковнику Бендерскому Лукомский отмечал, что его бывший помощник за последнее время «совсем отбился от рук», в том числе якобы самовольно разрешив генералу Сахарову сформировать Сибирский Добровольческий корпус и выпустить заем на 100 тыс. китайских долл. на содержание этого корпуса [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 155, л. 13]. Обвинение Бурлина в самовольной инициативе организации Добровольческого корпуса и выпуске облигаций денежного займа выглядела, по меньшей мере, как попытка обелить себя, поскольку об этой инициативе Лукомский знал с самого начала и не предпринимал действий по ее пресечению.

Генерал Ханжин, оставаясь в Дайрене, и не имея помощников и средств из центра, которые могли бы избавить его от необходимости работать для обеспечения семьи[363], уже через полгода интенсивной работы получил переутомление, развившееся в малокровие мозга, и был вынужден запросить Париж о замещении его в должности начальника отдела. В качестве замены себе Ханжин предлагал генерала Володченко[364], у которого хотя и «не со всеми хорошие отношения, но живет в центре», а помощником к нему — генерала Петрова [Там же, д. 154, л. 9 об].

Недееспособность военного руководства подтолкнула генерала Хорвата и его окружение в очередной раз поднять вопрос о подчинении себе не только «николаевских» гражданских организаций дальневосточной эмиграции, но и военных. Однако поддержки со стороны генерала Кутепова он не получил. Также центр отклонил просьбу Ханжина. Более того, в апреле 1929 г. было ликвидировано автономное положение военной эмиграции на Дальнем Востоке — должность генерала Лукомского и его канцелярия упразднены. Теперь Ханжин напрямую подчинялся генералу Кутепову и начальнику его канцелярии генералу Стогову [Там же, д.155, л. 13].

Событием, которое ускорило организационное оформление Дальневосточного отдела РОВС и других крупных объединений военных, и активизировало деятельность антибольшевистских сил эмиграции стал советско-китайский конфликт 1929 г. вокруг КВЖД.

К концу 1920-х гг. напряжение в отношениях между Москвой и Нанкином достигло своего пика. Нанкинское правительство Чан Кайши, боровшееся за объединение страны под своим руководством, стремилось лишить китайских коммунистов, главного из своих врагов, поддержки со стороны СССР и возвратить себе полный контроль над КВЖД. Деятельность Советского Союза в Китае Чан Кайши определял понятием «красный империализм», еще более вредный, чем империализм «белый». К тому же Чан Кайши, подталкивая к столкновению с СССР дружественного себе «правителя» Маньчжурии маршала Чжан Сюэляна, стремился его ослабить и не дать тому объединиться с другими милитаристами. В свою очередь, Чжан Сюэлян, подталкиваемый к этому рядом «ястребов» из своего окружения, ставил перед собой задачу установить собственный контроль над КВЖД, тем самым еще больше укрепив свои позиции и автономию в отношениях с Нанкином.

Первым шагом на пути эскалации напряженности между Мукденом и Москвой стал захват китайской полицией в декабре 1928 г. в Харбине телефонной станции, принадлежавшей КВЖД. В первой половине 1929 г. в китайской прессе развернулась мощная антисоветская кампания с требованием захвата железной дороги или ее принудительного выкупа. В мае 1929 г. китайская полиция совершила обыски в советском Генеральном консульстве в Харбине и консульствах в Цицикаре и на ст. Маньчжурия. Некоторые советские сотрудники были арестованы и вывезены в Мукден. В июле, после встречи Чан Кайши и Чжан Сюэляна в Пекине, китайцы осуществили вооруженный захват КВЖД. Были закрыты Торговое представительство СССР и представительства крупных советских торговых организаций. По всей линии железной дороги были закрыты и разгромлены профсоюзные и кооперативные организации советских рабочих и служащих дороги, часть советских сотрудников была уволена. Производились обыски и аресты советских граждан[365]. В Харбине для арестованных граждан СССР был создан специальный Сумбэйский лагерь. Места уволенных советских железнодорожников получили сотни русских эмигрантов, многие из которых являлись членами антисоветских организаций и белыми активистами.

Действия китайских властей нашли поддержку главным образом только у имевшего свои виды на Маньчжурию правительства Соединенных Штатов, предложившего создать нейтральную международную комиссию, которая взяла бы на себя управление КВЖД. Однако данное предложение не было поддержано Японией и Германией. Для других стран, как, например, Великобритании и Франции, имевших свои концессии и мощные позиции в экономике Китая, прецедент с незаконным захватом находившейся под двойственным управлением железной дороги был также крайне невыгоден.

В ответ на захват КВЖД правительство СССР закрыло в Китае свои дипломатические представительства[366], прекратило железнодорожное сообщение с китайской территорией, призвало советских железнодорожных рабочих и служащих начать забастовку и приступило к концентрации частей Красной армии у границы. Ситуация приобретала вид старого «политического балета»: стремясь избавиться от советской «опеки», китайцы идут на обострение отношений — Советский Союз начинает военные маневры у границы — китайцы предлагают переговоры. В самом деле, в конце июля Мукденское правительство сформулировало свои предложения по урегулированию кризиса. Советский НКИД откорректировал выдвинутые китайцами положения с минимальным ущербом для СССР и, казалось бы, конфликт мог быть исчерпан традиционным дипломатическим путем[367]. Но в этот раз, стремясь избавить себя в дальнейшем от повторения подобной ситуации, сталинская группировка решила наказать китайцев [Алексеев М., 2010, с. 316, 317].

Еще в начале августа Сталин отдал приказ о создании Особой Дальневосточной армии под руководством В. К. Блюхера. После чего китайские предложения по урегулированию конфликта были отклонены по надуманному поводу и в октябре 1929 г. части ОДВА, перейдя советско-китайскую границу, начали боевые действия против войск Чжан Сюэляна. Всего за октябрь — ноябрь 1929 г. советскими воинскими частями были осуществлены три наступательные операции: Сунгарийская, Мишаньфунская и Маньчжуро-Чжалайнорская. Кроме регулярных войск советская сторона использовала в конфликте красные партизанские отряды под руководством сотрудников ОГПУ и диверсионные группы из советских граждан, проживавших в зоне КВЖД. Вооруженное противостояние закончилось полной победой СССР.

Конфликт вокруг КВЖД заметно активизировал деятельность белых организаций. Стали формироваться вооруженные отряды, осуществлявшие набеги на приграничные советские территории[368]. В Харбине предпринимались попытки организации неких новых антисоветских объединений. Известно, что летом 1929 г. состоялось собрание по созданию т. н. Национального революционного комитета по борьбе с III Интернационалом, в состав которого вошел целый ряд офицеров, включая известных авантюристов генерала Савельева и полковника Патиешвили [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 100][369]. Другим образованием стало Объединение антикоммунистических организаций Дальнего Востока. Начальником Объединения являлся полковник Ф. В. Друри[370], ранее работавший у легитимистов. К наиболее активным членам организации также относился капитан Н. Н. Сушков, помощник начальника Харбинской дружины Русских Соколов, в свое время сотрудничавший с генералом Сахаровым. И то и другое объединение принимали решения об организации партизанских отрядов [Там же, с. 778, 779, 783, 784], вероятно, так и не реализовавшиеся. По крайней мере, о деятельности этих отрядов ничего не известно.

Руководство РОВС в сложившихся условиях, отвергая путь иностранной военной интервенции и считая, что Россия должна быть освобождена из-под власти большевиков исключительно русскими руками, заняло весьма неопределенную позицию. Генерал Кутепов в письмах к Ханжину указывал, «что при возникновении военных действий на территории Маньчжурии и Монголии нам нельзя давать официального согласия на участие в борьбе с большевиками наших вооруженных сил (русских отрядов) совместно с японцами или китайцами» [MRC, box 3, f. Переписка начальника Дальневосточного отдела РОВС. Циркуляры — Ханжин]. Несколько позднее он заявил, что «русские национальные организации могут оказать помощь в борьбе с СССР лишь в случае определенной гарантии о ненарушении национальных интересов России» [Голдин, 2002, с. 73].

Неоднозначное отношение Обще-Воинского Союза и ориентированных на него организаций к конфликту вокруг КВЖД, а также запрет Нанкином создания военных отрядов из белых эмигрантов [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 254, л. 17], не позволили по настоящему широко вовлечь эмигрантских активистов в борьбу против СССР. В данной ситуации очень характерным является письмо председателя шанхайского Казачьего Союза Бологова к генералу Ханжину от июля 1929 г.: «Сообщения о возможных формированиях русских белых частей в полосе отчуждения воспринимаются казаками очень чутко; да это и вполне понятно — там наша развязка. Мы, не имея достаточной информации, смутно себе представляем отношение Нанкинского правительства к белым русским, — поведение Японии и Атамана Семенова. По нашему мнению, вопрос об участии белых в происходящих событиях, как вооруженной силы, может быть разрешаем генералом Хорватом и Вами, как главой военных организаций на Д/В, в соответствие с указаниями с запада. Мы мало верим, чтобы частичное участие белых могло помочь делу. Нас стараются со всех сторон втянуть в политику, но будучи воинами и казаками мы от этого отказываемся…» [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 19, л. 43].

Руководство Дальневосточного отдела РОВС и Дальневосточного объединения эмиграции не только не вошло в состав стихийно возникших в 1929 г. в Харбине антисоветских объединений, но и препятствовало организации белых партизанских отрядов, называя это авантюрами и даже провокациями, которые ничего не принесут эмигрантам, кроме новых бедствий [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 783, 784][371].

Только в ноябре 1929 г., когда китайские войска оказались перед угрозой полного разгрома, китайские власти Маньчжурии выразили готовность начать формирование воинских отрядов из русских. По этому поводу даже состоялась встреча генерала Ханжина и атамана Семенова [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 157, л. 20–22], практически ни к чему не приведшая. У Ханжина даже не было человека, ответственного за работу в ориентированном на Приморье Восточном районе. Генерал Косьмин, ведавший этим районом при Бурлине, от работы отказался. Попытки привлечь к руководству И. В. Нарбута, члена БРП, сына генерала В. Д. Нарбута, и полковника Б. В. Меленецкого[372] оказались неудачными — Нарбут наотрез отказался, Меленецкий, также первоначально отказавшийся, только весной 1930 г. принял это предложение [Там же, л. 33 об; Наземцева, 2016, с. 354]. Между тем, китайцы проиграли войну и формирование русских отрядов стало неактуальным.

Но даже не имея разрешения китайских властей, отдельные эмигрантские радикальные организации и группировки (БРП, Дальневосточный корпус русских добровольцев, отдельные «семеновцы», и др.) принимали участие в антисоветских акциях 1929–1930 гг.

На восточной линии и особенно в районе ст. Пограничная работали боевые группы из Шанхайского автономного отдела БРП, полковник Ф. Д. Назаров[373], генералы Сахаров, Савельев и др. Белые оказали известную поддержку командованию китайского Восточного фронта. В качестве неофициального военного советника при командующем Восточным фронтом генерале Дэн Чао состоял полковник (генерал-майор китайской службы) П. Д. Макаренко, прибывший на ст. Пограничная как конторщик Коммерческого Агентства КВЖД [АВПРФ, ф. 308, оп. 3, п. 7, д. 4, л. 4]. Во время боевых действий осенью 1929 г. Макаренко участвовал в разработке планов обороны ст. Пограничная [Наземцева, 2016, с. 360, 361].

Из района ст. Пограничная белыми партизанами было совершено несколько вылазок на советскую территорию. Свою первую вылазку полковник Назаров совершил в мае 1929 г. во главе отряда, набранного из бывших жителей приграничных сел Приморья. Потеряв часть людей, полковник все-таки смог вернуться на базу. Летом того же года, согласно советским источникам, Назаров предпринял еще ряд столь же безуспешных попыток форсировать границу [Базанов, 2013, с. 190]. Еще более неудачной стала вылазка на территорию Приморья отряда, организованного генералом Сахаровым.

Первоначально для создания отряда Сахаров не имел ни денег, ни поддержки. Представители Дальневосточного объединения эмиграции в Харбине объявили затевавшуюся Сахаровым «авантюру» едва ли не советской провокацией и напомнили всем судьбу отряда полковника Карлова [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 781]. Сахарова это не остановило, средства на организацию отряда он получил от капитана 1-го ранга К. К. Шуберта[374], прибывшего в Харбин в 1929 г. по заданию Высшего Монархического Совета[375]. Набор людей и подготовку снаряжения осуществлял подполковник Н. А. Мартынов [Кротова, 2014б, с. 72][376], имевший вместе с полковником Аргуновым давние связи с партизанами. Командиром отряда был назначен полковник Мохов[377], в прошлом вербовщик Русской группы войск Шаньдунской армии на ст. Пограничная, работавший под началом Шильникова.

В начале сентября 1929 г. отряд Мохова численностью в 22 человека вышел на советскую территорию[378]. Совершив рейд по нескольким селам с агитационно-пропагандистскими целями, партизаны, в конце концов, были разгромлены подразделением ГПУ. Полковник Мохов и часть его бойцов погибли. Другие во главе с помощником Мохова, подполковником Н. Н. Степановым, были арестованы. Вскоре на страницах советских газет Приморья появилось покаянное письмо Степанова, а советская разведка получила немало интересных сведений, поскольку Степанов был близок к генералу Сахарову [Там же; MRC, box 2, f. Разведывательные сводки]. Для Сахарова этот провал стал сокрушительным ударом. В 1930 г. он покинул Маньчжурию и в дальнейшем обосновался в Шанхае.

Атаман Семенов и «областники» в организации антибольшевистских отрядов большие надежды возлагали на японцев. Деятельность семеновцев была сосредоточена главным образом на западной линии КВЖД и в районах Барги (Трехречье) с прицелом не только на Забайкалье, но и на Внешнюю Монголию. Главой Захинганской группы Семенова являлся проживавший в Хайларе генерал-майор Н. А. Лоншаков, получавший инструкции от личного адъютанта атамана, хорунжего А. Ф. Кулакова из Дайрена. В 1929 г. Кулаков лично выезжал в Хайлар, но был выдворен оттуда китайскими властями. Захинганская группа имела тесные контакты с семеновской организацией в Харбине, возглавляемой генералом Бакшеевым. В качестве связников между харбинцами и захинганцами выступали отдельные офицеры: полковник Закржевский, есаул Г. П. Люсилин, В. П. Кутузов, Д. Коренев [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 790–793; т. 8, с. 166].

Согласно советским данным, летом 1929 г. в районе ст. Маньчжурия находились три белых отряда общей численностью не менее ста человек. Руководителями отрядов являлись И. Н. Воросов и хорунжий М. Н. Лапардин. На территории Трехречья базировались отряды подъесаула М. И. Бянкина[379], Н. И. Гордеева, Петрова, сотника И. А. Пешкова[380], хорунжего И. И. Зыкова, И. Аксенова, Сучкова, Аллаверды, Портнягина и Солдатова [Мелихов, 2007, с. 165; Русская военная эмиграция, т. 8, с. 93].

В советских сводках упоминается о сотрудничестве руководства белых партизанских отрядов, действовавших в Аргунском районе, с командованием местных китайских воинских подразделений, в частности, с командованием 3-го полка [Тарасов], но эмигрантские источники рисуют другую картину. Русские отряды рассматривались китайцами как незаконные вооруженные формирования и мирились они с ними только в силу сложившейся ситуации. Мирное население с опаской относилось к партизанам и старалось с ними не контактировать.

В сентябре 1929 г. в условиях растущей угрозы советского вторжения, Пешков собрал в пос. Драгоценка (центральный русский поселок в Трехречье) совещание с предложением мобилизовать молодежь в возрасте от 20 до 30 лет в отряды самоохраны, но предложение не было поддержано. Представитель генерала Хорвата в Северо-Восточных провинциях Н. А. Митаревский обвинял Пешкова в том, что нападение его отряда на китайский поселок воспрепятствовало разрешению со стороны китайских властей создать из русских самоохрану и вооружить ее [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 254, л. 17]. Поэтому противостоять красным партизанам, совершившим в начале октября вылазку в Трехречье, в результате которой несколько русских поселков были сожжены и в общей сложности пострадало около тысячи человек, эмигранты оказались бессильны [Геноцид русских людей; Мелихов, 2007, с. 169].

Начало боевых действий между советскими и китайскими войсками и разгром красными партизанами нескольких трехреченских поселков заставил китайцев согласиться с созданием в Трехречье отряда самоохраны численностью в сто человек под командованием есаула И. К. Пинегина. Отряды Пешкова, Зыкова, Аксенова и других белых вожаков также выполняли роль охранных, воздерживаясь от каких-либо вылазок на советскую территорию.

Японцы, для которых поражение китайцев в конфликте было гораздо выгоднее, чем поражение советской стороны[381], как и следовало ожидать не оказали никакой помощи своим «подопечным». Ни атаман Семенов, ни «областники», которые вели переговоры с японскими политическими кругами с конца 1928 г.[382], не получили от японской стороны ни обещанного оружия, ни денег. Более того, в 1929 г. Высший суд Японии вынес решение о том, что деньги с частного счета генерала Подтягина являются «казенными», принадлежащими Дальневосточной армии Забайкалья, которой уже давным-давно не существовало. Т. е. истец как таковой отсутствовал, и получить эти деньги никто не мог.

Связи с представителями иностранных держав в деле организации партизанской борьбы против большевиков, как явствует из документов ИНО ОГПУ, имел и генерал Глебов. Хотя эти сведения вполне могут быть дезинформацией, поскольку не имеют подтверждения в других источниках. Якобы еще в сентябре 1928 г. Глебов с его помощником Голубевым принимали участие в совещании с японскими представителями в Порт-Артуре, где белым была обещана помощь оружием и боеприпасами. В 1929 г. о финансовой помощи Глебову при первом же выступлении в Приморье заявили англичане. Основными представителями Глебова в Маньчжурии являлись генералы И. Н. Никитин (руководитель Приморского направления) и Н. М. Комаровский (руководитель Забайкальского направления). В частности, предполагалось организовать на Приморском направлении пять партизанских отрядов под общим руководством полковника Бирюкова, большого знатока Уссурийского края [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 716, 717]. О том были ли организованы эти отряды и предпринимали ли они какую-то деятельность ничего не известно. Также документально не подтверждено участие в организации боевых отрядов легитимистов. Однако генерал Кислицин в своих воспоминаниях времен Маньчжоу-го указывал, что, будучи в 1929 г. на службе в железнодорожной полиции Харбина, сформировал по предложению китайских властей несколько подразделений из бывших военных, задействовать которые в боевых столкновениях с частями ОДВА китайцы не решились [Кислицин, 2010, с. 14].

Разрозненные, слабо подготовленные, не имеющие надежной финансовой и материальной базы выступления белых были обречены на неудачу. К тому же советская разведка, имея разветвленную сеть информаторов, среди которых было немало бывших военных, членов различных антисоветских организаций, была хорошо осведомлена о действиях белых партизан и играла на опережение. События лета — осени 1929 г. показали крайнюю уязвимость эмиграции в случае вторжения в Маньчжурию советских войск. В районах боевых действий и зоне деятельности красных партизанских отрядов на китайской территории пострадали сотни эмигрантов, многие из которых были убиты или насильственно вывезены на территорию СССР. По данным ХКПРБ, только с западной линии КВЖД было вывезено на советскую территорию около 400 эмигрантов [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 38, л. 28.][383]. Все запросы об их судьбе остались без ответа. Немало эмигрантов стали жертвами насилия со стороны отступавших китайских войск, мстивших белым русским за свое поражение от Красной армии.

Масса беженцев с западной и восточной линий железной дороги наводнили Харбин. В декабре 1929 г. в пяти общежитиях Беженского комитета проживало 1780 человек [Там же, д. 31, л. 26]. Кроме того, беженцы размещались и в других городах. Например, русские эмигранты, бежавшие из Сахалянского района, получили размещение в Мергене и Цицикаре [Там же, л. 44]. Активное участие в помощи беженцам принимали многие эмигрантские организации, включая РОВС и Восточный казачий союз [Там же, л. 79]. В пользу пострадавших от карательных набегов красных партизан трехреченцев было собрано более двух тысяч американских долларов [Аблажей, 2007а, с. 88].

Несмотря на усилившуюся ненависть к большевикам за разгром трехреченских поселков, убийства людей и бедствия, которые пришлось испытать эмиграции, харбинская общественность тем не менее с раздражением относилась к деятельности боевого актива, считая его одной из причин карательных вылазок красных.

Потерпев поражение в боевых столкновениях с частями ОДВА, «правительство» Чжана Сюэляна готово было выполнить любые требования советской стороны. Подписанный в декабре 1929 г. Хабаровский протокол восстановил статус-кво на КВЖД. По требованию советской стороны, белые партизанские и самоохранные отряды подлежали роспуску, а белые активисты — высылке из Китая. В список белых активистов были включены генералы Макаренко, Сахаров, Нечаев, Шильников, полковник Назаров, есаулы Пешков и Плотников, а также Хорват и Остроумов [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 9]. Однако китайская сторона, сославшись на отсутствие инициалов у представленных в списке лиц, требование об их высылке выполнило частично. Тем не менее, часть белых руководителей, потерпев фиаско и опасаясь репрессий со стороны Советов, сами покинули Маньчжурию. В Шанхай уехал капитан 1-го ранга Шуберт, оставив своими представителями в Харбине капитана 1-го ранга А. В. Андреева и приехавшего с ним из Европы капитана С. С. Костомарова [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 150]. Вслед за Шубертом в Шанхай отправился генерал Сахаров. В качестве своего заместителя в Харбине он предполагал оставить подполковника Мартынова или полковника В. Я. Белянушкина[384], возглавившего созданное Сахаровым Волжское объединение [Там же; BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

Советская сторона, не удовлетворенная арестами и высылкой отдельных радикалов из зоны КВЖД, выдвигала идею потребовать у китайских властей удаления всех эмигрантов, как бесподданных, так и имевших китайское гражданство, из бывшей полосы отчуждения, одновременно разжигая недовольство китайцев в отношении белых русских. Атмосфера жизни приграничных районов была достаточно тягостной, многие ожидали новой советско-китайской войны [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 356, 357, 359].

Отдельные партизанские командиры на свой страх и риск пытались продолжить работу, побуждаемые к этому слухами о ширящемся сопротивлении советскому режиму в приграничных районах советского Дальнего Востока, вызванному сплошной коллективизацией и раскулачиванием. На восточной линии предпринимались попытки сохранить личный состав боевых групп, расселив его в линейных поселках, где имелось кое-какое оружие. Например, полковник Назаров получил назначение на ст. Ханьдаохэцзы [Там же, с. 148], генералы Савельев и Макаренко — в район Мулина [АВПРФ, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 16], где занялись формированием нового партизанского отряда с базами в Мишане и Санчагоу (Дуннин). В сопках в районе ст. Пограничная скрывались отряды Емлина (по советским данным, до 200 человек) и Коренева [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 186, 187]. Согласно заявления советского консула на ст. Пограничная, с начала марта до середины мая 1930 г. белобандиты из района станции совершили 10 налетов на советскую территорию, еще 8 налетов осуществить не удалось [АВПРФ, ф. 308, оп. 3, п. 7, д. 4, л. 1, 2].

По сообщению генерала Шильникова, Н. И. Гордеев, один из партизанских командиров на западной линии, предложил цицикарскому генерал-губернатору сформировать отряд из белых партизан, которые не будут состоять на китайской службе, чтобы не провоцировать советскую сторону, а получат для обработки участки земли. Представителем отряда в штаб генерал-губернатора предполагалось устроить на службу полковника М. А. Михайлова [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)]. Однако китайцы инициативу Гордеева не поддержали.

После окончания конфликта и вывода советских войск с китайской территории весной 1930 г. в Трехречье пришли части 8-го полка армии Чжан Сюэляна. Командующим китайскими охранными войсками и Хайларским гарнизоном стал генерал-лейтенант Су Бинвэнь. Русским было предложено расформировать отряды самоохраны и сдать оружие. Отряд Пинегина требованиям подчинился, но Пешков и другие отказались и даже имели с китайцами вооруженные столкновения. В то же время тяжелое материальное положение партизан привело к разложению части отрядов. Вспыхнул конфликт между «зыковцами» и «аксеновцами», в результате которого Аксенов и часть его людей были убиты [Ibid]. В дальнейшем «зыковцы» «отметились» набегами на монгольские угодья с целью угона лошадей. В отличие от других групп отряд Пешкова, насчитывавший около ста человек, отличался порядком и крепкой дисциплиной. Командование 8-го полка организовало переговоры с Пешковым и предложило ему распустить отряд, обещая не преследовать ни самого Пешкова, ни его людей, и даже предоставить сотнику жилье за Хинганским хребтом. В ответ Пешков заявил, что желает сохранить свою организацию, так как скоро китайцам вновь придется воевать с Советами.

Стремление Пешкова сохранить своих людей, вероятно, было связано с приказом атамана Семенова. Сразу после окончания конфликта Пешков и Зыков выезжали для встречи с Семеновым в Тяньцзин. Атаман произвел их в есаулы и заявил, что в начале лета 1930 г. под его руководством состоится выступление против Советской России, поддержанное японцами. Все верные ему казаки должны будут принять участие в этом выступлении [Ibid]. Общим руководителем партизанских отрядов на западной линии назначался генерал П. М. Закржевский. Пешкову было предложено встать по руку есаула В. В. Сараева, командира партизанского соединения в Барге [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 192]. Естественно, что никакого выступления так и не произошло.

Таким образом, советско-китайский конфликт 1929 г., несмотря на незначительное и в целом неудачное участие в нем радикальной эмиграции, способствовал активизации антисоветской деятельности радикальных организаций и групп и процессу консолидации русских военных организаций под руководством Дальневосточного отдела Обще-Воинского Союза.

Глава 11. Завершение консолидации военной эмиграции (1930–1931)

В своем стремлении объединить все русские военные организации в Китае под главенством Дальневосточного отдела РОВС его руководство учредило на протяжении 1929–1930 гг. несколько региональных отделений отдела с центрами в Мукдене, Тяньцзине, Шанхае, Циндао, Харбине.

В Мукдене отделение РОВС было создано на базе объединения Союза бывших военнослужащих (председатель — полковник Б. И. Рубец-Массальский), Кружка офицеров Русской Конницы (председатель — генерал Остроградский), Артиллерийского кружка (председатель — полковник С. Н. Тверцын[385]), Общества Георгиевских кавалеров и Группы бывших воспитанников Хабаровского кадетского корпуса, и утверждено приказом генерала Кутепова в мае 1929 г. Начальником отделения был назначен Генерального штаба генерал-майор П. П. Петров.

В Тяньцзине важную роль в объединении русских военных сыграло примирение между Союзом служивших в Российских Армии и Флоте и Русским клубом, в руководстве которого видное место наряду с генералом Вержбицким занимал бывший консул А. А. Орлов[386]. Обе организации совместно претендовали на ведущее место в Русской национальной общине Тяньцзина. Оппозицию им составляли в основном казачьи объединения. В мае 1929 г. оппозиция в числе пяти организаций образовала самостоятельную группу — Союз национальных организаций Тяньцзина, заявившую о своих претензиях на членство в руководстве РНО. В Союз национальных организаций входили Оренбургская и Забайкальская казачьи станицы, Союз инвалидов, Волжское и Амурское землячества, объединявшие в общей сложности до 200 человек. В РНО в это время состояло около 500 человек из трех — четырехтысячной русской колонии. Главами оппозиции являлись атаман Оренбургской станицы А. И. Ефимов и войсковой старшина Сибирского казачьего войска Д. Я. Шишкин[387], прибывший в город в 1928 г. из Шанхая и организовавший в Тяньцзине Союз инвалидов [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 119]. Полковник Бендерский называл Шишкина главным врагом объединения[388].

К началу 1930 г. оппозиция прекратила свое существование, большая часть входивших в нее организаций пережили раскол и заметно ослабли. Несмотря на существовавшие противоречия, Тяньцзинское отделение РОВС все-таки было сформировано и официально утверждено в июне 1930 г. В его состав вошли шесть местных военных организаций: Союз служивших в Российских Армии и Флоте (с января 1930 г. председатель — полковник Бендерский), Кружок артиллеристов (старшина — генерал В. Д. Карамышев, председатель Правления — полковник А. И. Теляковский), Союз инвалидов, Союз офицеров Флота (председатель — капитан 1-го ранга Г. В. Шумовский[389]), Оренбургская и Сибирская казачьи станицы (председатели соответственно — генерал-майор Н. М. Наумов[390] и войсковой старшина Шишкин) [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)]. Председателем отделения был избран на местном собрании и утвержден в должности центром полковник Бендерский. В состав Тяньцзинского отделения РОВС не вошли Тяньцзинский хутор Амурского казачьего войска во главе с есаулом Е. Н. Пастухиным[391], возглавляемое им же отделение «семеновского» Союза бывших чинов Дальневосточной армии и местное подразделение КИАФ.

Формирование Шанхайского отделения РОВС также шло далеко не гладко. На протяжении лета — осени 1929 г. вопрос об объединении русских военных организаций Шанхая поднимался неоднократно и со стороны руководства ССРАФ и со стороны руководителей и представителей других военных организаций, в частности, полковников Н. Г. Дронникова и Н. А. Александрова (председатель Общества Егерского полка), ранее состоявших в ССРАФ, и полковника А. И. Яковлева, возглавлявшего Шанхайский Союз военных инвалидов. К участию в рассмотрении вопроса об объединении приглашались представители практически всех военных организаций и даже «кирилловцы», а также генералы Бурлин и Дитерихс, последний из которых не примыкал ни к одной из существовавших организаций. Нужно сказать, что оба генерала проигнорировали состоявшееся в декабре 1929 г. первое заседание по объединению, причем Бурлин заявил, что он не видит возможности объединения шанхайских военных организаций на базе ССРАФ под председательством генерала Вальтера, которого упрекал в чрезмерном увлечении политикой и недостаточных усилиях в деле консолидации русских военных на его посту председателя союза[392].

Генерал Вальтер, долгое время возглавлявший ССРАФ, в роли «объединителя» не устраивал многих. Неприязнь отдельных военных к Вальтеру объяснялась неясностью его отношений с большевиками в начале 1918 г., раскольнической позицией в создании общеэмигрантского представительства в Шанхае (многолетняя конфронтация между Комитетом защиты прав и РЭК) и конфликтом с церковными иерархами. К тому же неоднократно заявлялось о причастности генерала к масонству. Уже позднее, в мае 1930 г. на «масонской почве» в Союзе военных разгорелся скандал. Вальтер возбудил в отношении капитана 1-го ранга Шуберта, вступившего в союз в апреле того же года, дело о распространении в отношении него, Вальтера, порочащих слухов. Было проведено дознание, в ходе которого Шуберт прямо заявил, что еще будучи в Париже, получил задание вести борьбу в Китае против масонов, затесавшихся в руководство эмигрантскими организациями, а именно генералов Хорвата и Вальтера. Вальтер требовал предать это дело суду чести [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)]. После создания Шанхайского отделения РОВС дело Шуберта рассматривалось судом чести и, будучи признан виновным в распространении ложных, порочащих честь генерала Вальтера сведений, капитан был исключен из состава Союза военных. В дальнейшем Шуберт присоединился в легитимистам, продолжая «разоблачать» масонов[393].

Ускорило объединение русских военных организаций Шанхая таинственное исчезновение в Париже главы РОВС генерала Кутепова, всколыхнувшее всю военную эмиграцию[394]. Объединительное собрание состоялось 2 марта 1930 г. в помещении Союза военных инвалидов на Ранж род под председательством генерала Дитерихса. В состав объединения вошли, сохранив при этом свою внутреннюю организацию, ССРАФ, Казачий Союз, Союз военных инвалидов, Союз Георгиевских Кавалеров, Общества Егерского, Уральского, Камского полков, Общество маньчжурцев, Общество воспитанников бывших Российских кадетских корпусов, всего восемнадцать организаций [Часовой, 1930, № 29, с. 23; BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)]. О своей вхождении в состав объединения заявил Отдельный русский отряд ШВК, которым командовал гвардии полковник Г. Г. Тиме, но это членство носило скрытый характер, поскольку начальство ШВК не приветствовало участие своих сотрудников в «политике» [BAR. ROVS Papers, box 16, f. Time][395]. Возглавил объединение военных организаций генерал Дитерихс, он же стал временно исполняющим обязанности начальника Шанхайского отделения РОВС.

Вскоре после организации Шанхайского отделения РОВС Казачий Союз[396], как организация, отказался войти в состав отделения, но при этом его руководством было объявлено, что «все офицеры и казаки, находящиеся в Союзе, имеют полную возможность подать персональные рапорта или образовать по месту нахождения войсковые кадры и влиться таковыми в состав Обще-Воинского Союза» [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 8, л. 37, 37 об]. К ноябрю 1930 г. в состав Шанхайского отделения РОВС вошли Строевой кадр Сибирского казачьего войска и станица Амурского казачьего войска [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 162, л. 173].

Отделение РОВС в Харбине не было официально учреждено из-за запрета китайских властей на деятельность русских политических организаций, однако неформально функционировало на базе зарегистрированного в ХКПРБ Офицерского союза под председательством генерала Бордзиловского, имея в своем составе, по советским сведениям, до 400 членов [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 160]. В то же время в Харбине существовало достаточно много объединений и групп военных эмигрантов, часть из которых ориентировалась на РОВС, но сохраняла самостоятельность. Это были Общество ревнителей военных знаний, Союз артиллеристов, Союз Георгиевских кавалеров, Союз офицеров гвардии, Общество офицеров Генштаба, Кружок самообразования и взаимопомощи. В 1929–1930 гг. образовались Волжское объединение, организованное генералом Сахаровым из чиной бывшего 1-го Волжского корпуса (председатель — полковник В. Я. Белянушкин), Камское объединение (председатель — Генерального штаба полковник В. Е. Сотников), Ижевско-Воткинское объединение (председатель — полковник Г. И. Мудрынин[397]), отдельная Группа Воткинцев (начальник — полковник В. Н. Дробинин[398]), Омское и Иркутское землячество (председатели соответственно — полковники Аргунов и С. Г. Золотарев[399]), а также Авиа-кружок (председатель — А. Я. Арсеньев) [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 74, л. 3–5]. Действовал ряд казачьих организаций, разобщенность в среде которых не только не была преодолена, но, наоборот, возросла — оренбуржцы, амурцы, уссурийцы были представлены сразу несколькими объединениями [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 160–162, 528][400].

Ряд военных объединений существовал за пределами Харбина, на линии КВЖД. Известны отделения харбинского Офицерского союза на станциях Шитоухэцзы, Мулин и Мулинских угольных копях. Филиалы Общества ревнителей военных знаний на ст. Пограничная и в Мулине, руководившиеся полковником Меленецким и есаулом Антоновым. В Хайларе под руководством полковника А. Г. Бычкова с 1928 г. действовал Военный кружок, имевший связи с дальневосточным ровсовским руководством [АВПРФ, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 20; Русская военная эмиграция, т. 8, с. 198–200].

Главные конкуренты РОВСа легитимисты и семеновцы также предприняли некоторые усилия по консолидации вокруг себя военной эмиграции. В мае 1930 г. приказом в. кн. Кирилла Владимировича Маньчжурия была выведена из ведения его представителя в Китае генерала Жадвойна. Теперь в Маньчжурию назначался самостоятельный представитель Сен-Бриака. Им стал генерал В. А. Кислицин, возглавивший и Маньчжурский район КИАФ.

Кислицин был привлечен в организацию легитимистов не ранее 1928 г. генералом Акинтиевским. В то время Кислицин являлся сотрудником китайской железнодорожной полиции (счетовод Управления железнодорожной полиции), где служило немало бывших русских военных. Вступление генерала в организацию легитимистов повлекло за собой пополнение рядов КИАФ русскими сотрудниками полиции[401]. Весной 1930 г. генерал Акинтиевский был уволен из Управления КВЖД, после чего стал открыто работать у легитимистов, занимая должность помощника генерала Кислицина. В реальности же умный, дальновидный, решительный Акинтиевский являлся неофициальным руководителем маньчжурского подразделения КИАФ. Есть упоминания, что Акинтиевский, очень острый на язык, за глаза называл Кислицина, кавалерийского командира, имевшего четырнадцать ранений и не сильно искушенного в политике, «всадником без головы» [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 300, л. 227].

В Шанхае представителем в. кн. Кирилла Владимировича остался генерал Жадвойн, служивший санитарным инспектором в Санитарном отделе муниципалитета Французской концессии [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)]. В организационном плане Шанхайское подразделение КИАФ с 1930 г. представляло собой Отдельный район, первоначально состоявший из двух отделов, и Отдельный морской отдел. Начальником Отдельного района и Отдельного Морского отдела КИАФ являлся контр-адмирал В. В. Безуар, служивший в Шанхае на гражданских судах. Помощником Безуара был полковник Н. Н. Николаев[402], командиром 1-го отдела — подполковник Н. Аппарович, 2-го отдела — подполковник В. А. Иеропес. Канцелярия Района первоначально располагалась на авеню Жоффр [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1. д. 241, л. 1]. По словам поручика Б. С. Яковлева, деятельность «кирилловцев» ограничивалась размещением в газетах объявлений о тезоименинах великого князя и других материалов [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 155, л. 171, 171 об]. В Шанхае к легитимистам примкнул скандально известный полковник В. Г. Казаков с группой своих соратников. Поскольку в распоряжении Казакова находились вывезенные из России знамена отдельных казачьих полков, созданная им в составе Отдельного района КИАФ группа стала именоваться Знаменной. Впрочем, Казаков не смог ужиться и с легитимистами, в 1931 г. он вместе со всей своей группой был исключен из состава Корпуса [Там же, ф. Р-9145, оп. 1, д. 241, л. 51].

Третий отдел Отдельного района КИАФ, являвшийся до конца 1930 г. самостоятельным, находился в Тяньцзине. В Циндао, а также в Японии функционировали Отдельные группы КИАФ. В 1931 г. в связи с увеличением численности легитимистов в составе Отдельного района в Шанхае были сформированы 4-й, 5-й и 6-й отделы, возглавляемые соответственно ротмистром П. И. Гапановичем[403], полковником Б. П. Николаевым и штабс-капитаном Отлановым [Там же, л. 59]. Печатным органом легитимистов в Шанхае являлась газета «Штандарт», редактором которой некоторое время был адмирал Безуар, в дальнейшем — полковник Н. Н. Николаев.

К собственно семеновским организациям в Китае относился Союз бывших чинов Дальневосточной армии и Харбинское общество взаимопомощи выпускников Читинского военного училища. Союз бывших чинов Дальневосточной армии, созданный в 1920 г. практически не вел никакой работы и был оживлен Семеновым только в 1929 г. в связи с попыткой сделать союз ядром объединения русских военных (Союз военных организаций[404]), как правопреемника Дальневосточной армии, имевшего право претендовать на «подтягинское золото». В связи с этим были осуществлены назначения представителей союза в отдельные районы Китая: ст. Маньчжурия — И. Н. Воросов, Хайлар — генерал Лоншаков, Трехречье — Е. В. Волгин, Цицикар — И. Г. Швалов, ст. Шитоухэцзы — есаул М. И. Акулов, ст. Пограничная — Н. П. Панфилов, Чанчунь — А. С. Новиков, Дайрен — генерал-майор К. В. Ловцов, Шанхай — генерал Оглоблин. Центральное управление во главе с генералом Бакшеевым (помощник председателя — полковник К. М. Асламов) располагалось в Харбине [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 157, л. 3]. О численности союза сведений нет, а численность Общества Читинского военного училища составляла в 1931 г. около 150 человек [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 275].

Претензии атамана Семенова на объединение всех русских военных на территории Китая были совершенно несостоятельны. Его поддерживали даже далеко не все казаки. Есть сведения, что буряты, которым Семенов отводил важную роль в своей монгольской политике, выказали свое недоверие атаману. Полковник М. А. Шадрин, направленный Семеновым для переговоров с бурятами Шэнэхэнского района, возвратился ни с чем. Пользовавшиеся большим уважением в общине бывшие семеновские офицеры У. Гармаев, Дамба-Цирен, Ватмаев и Покто-Далаев заявили, что Семенов уже обманул их один раз, другого они не допустят [Там же]. Что касается каппелевцев, те и слышать не хотели о главенстве Семенова. РОВС не поддержал идею Семенова создать Союз военных организаций, который мог бы выступить правопреемником Дальневосточной армии со всеми вытекающими отсюда последствиями. В то же время руководство Дальневосточного отдела Обще-Воинского Союза внимательно следило за попытками Семенова заполучить «подтягинские миллионы»[405].

Имея весьма туманные заявления японцев о поддержке, Семенов летом 1930 г. предпринял попытку установить связи с маршалом Чжан Сюэляном. В июне он приезжал в Мукден, планируя добиться встречи с Чжаном, но аудиенции не получил. Вместе с Семеновым в Мукден приезжал генерал Андогский [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)]. В рамках той же поездки Семенов, по сведениям советского консульства, инкогнито посетил Харбин, сопровождаемый генералом Закржевским, капитаном Куроки и еще пятью неизвестными консульству лицами [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 63]. По информации, полученной Хорватом, ни японцы, ни китайцы не имели намерений поддержать Семенова [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

Семеновцы и легитимисты, стремясь расширить свое влияние в эмигрантской среде, включались в структуры Дальневосточного объединения русской эмиграции. Так, в начале 1931 г. разгорелся конфликт в Чанчуньской общине, расколовшейся на две группы, одна из которых поддержала назначенного Хорватом в качестве своего уполномоченного М. И. Букина, другая выступила за старейшину РНО генерала Г. Г. Эпова («семеновец»), заявившего, что «пребывание г-на Букина на посту представителя марает имя генерала Хорвата и вредно для русского дела», поэтому его нужно заменить другим лицом [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 38, л. 61, 131]. В январе 1932 г. Русская национальная община была организована в Мукдене. Тут же начались трения между руководством общины в лице генералов Клерже («полу-семеновец») и Петухова (легитимист), и председателем Собрания уполномоченных от 22 организаций Мукдена полковником Блонским, заявившем протест в отношении стремления РНО подмять все под себя [Там же, л. 85–89].

Несмотря на то, что РОВС в 1929–1930 гг. был лидером в процессе консолидации русских военных в Китае, эффект этого процесса при отсутствии дееспособного руководства Дальневосточным отделом был незначительным. Ханжин не справлялся со своими обязанностями и сам это прекрасно осознавал. Отсутствие сильного руководящего центра военными организациями подталкивало генерала Хорвата и его окружение раз за разом обращаться в Париж с предложением передать главе Дальневосточного объединения эмиграции контроль над военными союзами[406]. Свою роль здесь также играло и то, что часть офицерства признавала авторитет Хорвата. В свою очередь, среди представителей главы Дальневосточного объединения на местах было немало офицеров. Так, согласно июньским назначениям 1930 г., уполномоченным Хорвата в Циндао стал полковник В. Э. Понтович (старшина русской колонии — полковник С. П. Мальц), в Мукдене — полковник Блонский, в Хайларе — генерал В. Д. Нарбут, в Чанчуне — М. И. Букин, в Шанхае — капитан 1-го ранга Фомин, в Тяньцзине — Е. М. Адерсон, сменивший генерала Вержбицкого, в Илийском крае (Кульджа) — полковник Н. Н. Вяткин [Там же, л. 26, 27].

В мае 1930 г. сторонники Хорвата в очередной раз обратились теперь уже к новому председателю РОВС, генералу Миллеру, с предложением сосредоточить в руках Хорвата руководство всеми русскими гражданскими и военными организациями на Дальнем Востоке. Предложение доставил в Париж подполковник Г. К. Эльснер [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)]. Миллер не принял этого предложения[407] и поддержал в качестве возможной замены генералу Ханжину на посту начальника Дальневосточного отдела союза генерала Дитерихса, развернувшего активную антисоветскую работу.

Похищение Кутепова сильно потрясло Дитерихса, до этого сторонившегося участия в деятельности военных организаций, и подтолкнуло его возвратиться к антибольшевистской работе. Зимой 1930 г. Михаил Константинович обратился с воззванием к своим боевым соратникам по Сибири и Дальнему Востоку объединиться для борьбы за освобождение России. Также генерал объявил о создании Фонда помощи России, в который каждый неравнодушный к судьбе Родины эмигрант мог вносить свои пожертвования. Дитерихс указывал, что материальная независимость является краеугольным камнем в деле подготовки освобождения России, поэтому «каждый, кто как честный, искренний, решительный солдат, проникнутый воинской дисциплиной для общего служения своей Родине, отозвавшись на мое воззвание, — обязан будет, прежде всего, постоянными, ежемесячными взносами положить основание к созданию „Фонда Помощи России“» [HIA. Moravskii Papers, box 7, f. Proclamation].

Призыв Дитерихса был услышан и уже в марте 1930 г. Михаил Константинович начал формировать Урало-Приамурскую группу добровольцев РОВС. В приказе № 1 по Урало-Приамурской группе генерал предписывал создать по месту жительства добровольцев отделы группы. Каждый отдел подразделялся на кадры: пехотный, кавалерийский, казачий, артиллерийский и др. Во главе каждого местного Кадра из состава Отделов назначался начальник, который вел учет имеющихся добровольцев, подразделял их на взводы и отделения, принимал взносы. Каждый доброволец должен был вносить ежемесячно в Фонд помощи России взнос в 1 китайский долл. или 1 иену. Обязательство вносить взносы в Фонд должно было носить характер присяги [Ibid, f. 16].

В конце марта 1930 г. начали функционировать несколько отделов Урало-Приамурской группы: Шанхайский во главе с самим Дитерихсом, Циндаоский во главе с генералом Смолиным и Харбинский во главе с полковником Бодровым. Известно, что Шанхайский отдел состоял из восьми кадров. Пехотный кадр возглавил полковник Н. П. Худяков[408], кавалерийский — генерал-майор А. М. Хрущев[409], казачий — генерал-майор В. А. Бородин[410], артиллерийский — Генерального штаба полковник В. Я. Романовский[411]. Кроме того, имелись кадры Урало-Сибирского трудового общества под руководством полковника Доможирова, электрической станции, возглавляемый штабс-капитаном Колесниковым, служащих S. W. W. Co во главе с А. Худолей. В состав Местного кадра были зачислены все не подходившие под указанные выше категории: врачи, фельдшера, бывшие военнослужащие инженерных, саперных, железнодорожных и авиационных войск. Руководил Местным кадром генерал-майор А. А. Немыский[412]. Заместителем Дитерихса в Шанхае был назначен генерал Бородин [Ibid]. Как мы видим, все руководители кадров Шанхайского отдела входили в прошлом в состав Приморской Земской Рати, которой командовал Дитерихс.

Получив предложение возглавить Дальневосточный отдел РОВС, Дитерихс в письме к Ханжину высказал ряд опасений по этому поводу. В частности, наличие у него недоброжелателей в связи с политической деятельностью в Приморье в 1922 г. В Париже опасения Дитерихса посчитали несерьезными и, еще не получив от него окончательного согласия, генерал Миллер издал приказ о назначении Михаила Константиновича начальником Дальневосточного отдела Союза [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер]. Дитерихс был вынужден подчиниться и в июле 1930 г. принял назначение. Центром деятельности РОВС в Китае окончательно стал Шанхай.

Поспешность Миллера в деле назначения Дитерихса начальником Дальневосточного отдела объяснялась стремлением раскачать якобы растущее в России антибольшевистское движение, начало которому было положено на Дальнем Востоке[413]. Чтобы обеспечить Дитерихсу общественную поддержку, Миллер обратился ко всем крупным фигурам «николаевской» ориентации в Китае с просьбой оказать всемерную помощь новому начальнику Дальневосточного отдела РОВС. Кроме того, центр направил в распоряжение Дитерихса денежный перевод в 5 тыс. американских долл. Понимая, что этих денег слишком мало для ведения широкомасштабной работы, Миллер указывал, что больших сумм в его распоряжении нет, приветствовал создание Фонда помощи России[414] и предлагал искать иностранной финансовой поддержки. Кроме того, глава РОВС указывал на необходимость установления связей с Японией, даже путем соглашения на создание на российской дальневосточной территории буферного государства, что ни к чему не обязывало Обще-Воинский Союз в его тогдашнем «безответственном положении» [Ibid][415].

Со своей стороны, генерал Миллер предпринял ряд усилий в Европе для организации помощи Дитерихсу. Штаб-квартира РОВС развернула агитацию за сбор средств в пользу Дальневосточного отдела [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 162, л. 120, 120 об, 150, 178 об], которые, как оказалось в дальнейшем, практически ничего не дали. Также последовало обращение Миллера к в. кн. Кириллу Владимировичу с предложением объединить свои усилия в деле свержения советской власти. По словам Миллера, обсуждалась даже возможность командирования в Китай в помощь Дитерихсу генерала Лохвицкого[416], главного советника великого князя по Дальнему Востоку [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)]. Дитерихс отвечал, что безусловно допускает возможность сотрудничества с легитимистами, но при условии «отказа от каких-либо намерений проводить и навязывать населению политической платформы» и подчинения легитимистов Дитерихсу. В прибытии на Дальний Восток Лохвицкого Дитерихс не видел необходимости, в частности, указывая, что «у генерала Лохвицкого слаба воля и он легко попадает под влияние своих маленьких приближенных». В качестве представителя легитимистов для совместной работы на территории Китая начальник Дальневосточного отдела РОВС предлагал генерал Акинтиевского, считая, что хорошо его знает и сохранил его дружеское отношение к себе [MRC, box 3. f. Дитерихс — Миллер]. Однако встречное требование в. кн. Кирилла Владимировича РОВСу вести борьбу на территории России только под лозунгом «За Веру, Царя и Отечество!» и создание новых руководящих структур антибольшевистским движением в Китае оказались для руководства Обще-Воинского Союза неприемлемыми и объединение не состоялось [HIA. Moravskii Papers, box 7, f. 14. Émigré organizations][417].

Определенное беспокойство у центра вызывало то, как сложатся отношения между Дитерихсом и Хорватом, но состоявшийся в сентябре 1930 г. съезд представителей Дальневосточного объединения русской эмиграции[418] и личная встреча двух генералов вскоре после его завершения показали полное взаимопонимание между лидерами гражданской и военной эмиграции. Дитерихс и Хорват договорились о совместном участии в организации денежных сборов в Фонд помощи России, разграничении полномочий гражданских и военных, сотрудничестве с родственными по духу антибольшевистскими организациями, прежде всего с БРП. В ответ руководство БРП, приняло Дитерихса и Хорвата в состав Братства в качестве почетных братьев [Генерал Дитерихс, 2004, с. 587][419].

В военных кругах Китая в целом приветствовали возглавление Дитерихсом Дальневосточного отдела РОВС и его объединение с Хорватом[420]. Так, начальник Тяньцзинского отделения Обще-Воинского Союза полковник Бендерский с большим удовлетворением назвал это объединение дуумвиратом [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

Возглавив Дальневосточный отдел РОВС, Дитерихс сосредоточил все усилия на реализации т. н. подготовительного этапа военно-революционного свержения советской власти. Борьба против советской власти, как показывают вышедшие из-под пера Михаила Константиновича в 1930 году документы, имела для него глубоко религиозные мотивы, не только не ослабевшие за предшествующие годы, как надеялся, например, Лукомский, а еще больше укрепившиеся. Дитерихс называл советскую власть сатанинской, «разрушающей Россию, угнетающей народ, растлевающей детей и отравляющей весь мир ядом своего безбожного начала». С его точки зрения, весь русский народ, допустивший разрушение России и убийство царя — помазанника Божья, совершил страшный грех. Белое движение, не будучи свободным от этого греха, было обречено на поражение и эмиграция, потеря Родины стала наказанием и в то же время возможностью для осуществления искупительной жертвы: «мы каждый в отдельности, как бы вырабатывали самих себя, закаляли к будущему служению, к будущему подвигу, который потребует от нас Родина». Теперь время настало, и эмиграция должна найти в себе твердость воли и отдать себя служению народу, изнывающему под большевистским игом, противопоставив физической силе сатанинской власти силу духовную, силу любви к своему народу, к своей Родине. На этом пути «каждый — в отдельности может умереть, но сплоченная организация, организация мировая, умереть не может», поэтому Михаил Константинович призывал объединиться и «стать выше личного, возвыситься до честной преданности своей Святой России, передать, если на то будет Воля Божья, свои заветы борьбы своим детям, и быть достойными своих великих предков, создавших нам Великую Родину» [HIA. Moravskii Papers, box 7, f. Proclamation].

Главенствующую роль в борьбе за освобождение России от большевистского ига Дитерихс отводил военной эмиграции, о чем, в частности, свидетельствуют материалы издававшейся генералом в 1931–1932 гг. в Шанхае брошюры «Голос России»[421]. В период освободительной войны, требующей единства всей эмиграции, политические пристрастия и разногласия, по мнению Дитерихса, являлись искусственными и вредными. Генерал беспощадно критиковал т. н. «болезнь игры в общественность», столь широко распространившуюся в среде офицерства бывших Российских армии и флота, как прямое следствие 1917 г., и считал, что «борьба с этой болезнью эмиграции Дальнего Востока трудна, требует выдержки и такта, дабы постепенно привести эти военные элементы к сознанию вреда их политической игры и вернуть их всецело и исключительно в лоно чистой военной организации… Однако до полного излечения военных чинов от болезни „общественностью“ еще очень далеко, а для некоторых и совершенно безнадежно». Поэтому последние должны будут покинуть ряды РОВС [BAR. ROVS Papers, box 69, f. Far East to Central Office (1932–1937)].

Освобождение Родины, понимаемое в рамках искупительной жертвы эмиграции, должно было осуществиться, по мнению Дитерихса, без какой-либо интервенции, «только русскими силами, русскими руками». К тому же, как указывал с беспощадной реалистичностью Михаил Константинович, никому из иностранцев не нужна сильная, национальная Россия — «их идеал: лимитрофная Россия, с враждующими между собой лимитрофными областями, но с желаемыми и угодливыми для них лимитрофными правителями и правительствами». В связи с этим, первостепенной задачей антибольшевистских сил должно было стать достижение материальной независимости путем распространения в среде эмиграции идеи жертвенности и аккумулирования денежных средств в едином Фонде помощи России. Глава Дальневосточного отдела призывал каждого вступающего в объединение не только лично вносить установленные взносы, но и побуждать к этому окружающих его соотечественников, пробуждая эмиграцию от пассивности и инертности [HIA. Moravskii Papers, box 7, f. Proclamation].

Другой важнейшей целью антибольшевистских сил, священной обязанностью перед Родиной Дитерихс считал «необходимость воспитать своих детей в русском национально-религиозном историческом духе, в любви к своей России, крепких устоях православной веры, в знании истории нашей Родины и в гордом исповедании чести быть русским» [Ibid].

Первейшими задачами активизации революционного движения в России, непосредственно ориентированными на «пробуждением русского народа от его пассивности, инертности», являлось установление организованной связи с населением СССР и с Красной армией, сбор сведений с мест и из армии и пропаганда [Ibid]. Основная роль в реализации этих задач отводилась небольшим партизанским отрядам, которые должны были осуществлять разведку, проверку донесений с мест, внутреннюю связь с местными партизанами и антисоветскими деятелями, а также подготовку инструкторских кадров, способных в нужный момент принять на себя руководство повстанчеством и местными партизанами.

Кадровое обеспечение планировавшихся мероприятий ложилось на плечи формировавшихся в Харбине и в бывшей полосе отчуждения КВЖД Кадрам Урало-Приамурской группы, рассматриваемым Дитерихсом в качестве Авангарда. Предполагалось подготовить три тысячи инструкторов, по тысяче на каждую из советских областей, примыкавших к территории Маньчжурии, обеспечив им постепенное проникновение и накопление на советской территории. Идею создания на китайской территории русской освободительной армии и ее открытого вторжения в дальневосточные пределы Советского Союза Дитерихс совершенно отвергал. Для этого не было ни финансовых средств, ни оружия, ни достаточного количества хорошо обученных и подготовленных кадров, ни благожелательного отношения с китайской стороны. Среди людей, способных начать немедленную работу по организации партизанских отрядов, Дитерихс выделял генералов Сычева, Шильникова и Сахарова[422], каждый из которых имел богатый опыт партизанской деятельности[423]. Он считал, что деятельность этих генералов может быть продуктивной, но при условии их абсолютного подчинения РОВС и принятия к исполнению только его указаний и требований. Уже в июле 1930 г. Дитерихс дал указание генералам Сычеву и Шильникову восстановить их связи с Амурской и Забайкальской областями и войти в контакт с действующими там партизанскими группами. Полковник Бодров получил задание, прибегнув к помощи находившихся в Харбине офицеров Генерального штаба, хорошо знакомых с Приморьем и имевших там связи, организовать постоянную агентуру и сношения с приморскими партизанами [BAR. ROVS Papers, box 69, f. Far East to Central Office (1932–1937)][424].

В сентябре 1930 г. Дитерихс, сопровождаемый генералом П. П. Петровым, принявшим предложение главы дальневосточного подразделения РОВС возглавить штаб отдела, совершил поездку по эмигрантским центрам Северного и Северо-Восточного Китая. Главной целью этой поездки, как отмечал сам генерал в письме к Стогову, являлось стремление «образовать на местах Отделения [Дальневосточного отдела РОВС], несколько растрясти нашу публику от спячки и наладить дело по 2-й линии» [Ibid]. В ходе поездки Михаил Константинович посетил Пекин, Тяньцзин, Чанчунь, Мукден и Харбин. В Пекине Дитерихс имел встречу с генералом Хорватом, завершившуюся обоюдным признанием и договоренностью о совместной работе. В Тяньцзине состоялась встреча с членами РОВС, на которой присутствовало около 50 человек во главе с полковником Бендерским [Ibid][425]. Аналогичные встречи состоялись в Чанчуне и Мукдене.

Поездку в Харбин Михаил Константинович сравнивал со своим объездом районов армий Юго-Западного фронта весной 1916 г.: «Вот она теперешняя наша передовая зона, зона соприкосновения с противником…» [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер]. Остановившись на квартире священника Е. Пономарева, генерал провел в Харбине целую неделю. Его безопасность негласно обеспечивали русские чины харбинской полиции, члены РОВС, во главе с полковником Бодровым. За время визита Дитерихс присутствовал в Свято-Николаевском соборе на панихиде и молебне, провел два совещания, одно с представителями различных эмигрантских организаций, другое — военное. На военном совещании, организованном в столовой «Зарубежье», присутствовало от 100 до 150 человек. Кроме того, по сообщениям представителей советского консульства, генерал якобы принял парады организаций мушкетеров, фашистов и крестоносцев [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 139; ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 444, л. 13, 43; Русская военная эмиграция, т. 8, с. 267, 268].

Как отмечалось ранее, ситуация для консолидации военных организаций в Харбине, наводненном к тому же советскими агентами, была очень непростой. В военной среде процветали групповщина и конкуренция, значительным влиянием пользовались атаман Семенов и легитимисты. Деятельность отдельных крупных фигур местной эмиграции вносила разлад в объединительное движение. В частности, Дитерихс критиковал работу возглавлявшего т. н. Военный центр митрополита Харбинского и Маньчжурского Мефодия[426], «провоцируемого умным, но вечно интригующим и честолюбивым генералом Косьминым» (занимал положение начальника штаба Военного центра). И если сам Мефодий, по мнению Дитерихса, был «способен легко встать на правильную точку взаимоотношения с Р. О. В. С., то его ближайшие сотрудники, и главным образом генерал Косьмин, Мошков и протоиерей Рождественский, не так охотно отзовутся на призыв, так как это люди чрезвычайно честолюбивые, с большим самомнением и не желающие быть на вторых ролях» [ROVS Papers, box 69, f. Far East to Central Office (1932–1937)].

К тому же в Харбине у Дитерихса почти не было близких доверенных лиц, за исключением может быть поручика М. П. Соколова[427], входившего в ближнее окружение генерала еще в Гирине и в дальнейшем несколько лет работавшего в приюте Дитерихсов в Шанхае. В Харбине Соколов служил в книжной магазине «Русь» (владелец — офицер Зайцев), являвшемся своеобразным клубом для белых офицеров. Дитерихс назначил Соколова своим представителем в Харбине и доверил ему пересылку в Шанхай денег, собранных в Фонд помощи России [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 444, л. 26, 31; д. 37 059, н/д, л. 73].

Посещение Дитерихсом Харбина вызвало раздражение и обеспокоенность советской стороны, в связи с чем советские дипломатические представители в Маньчжурии выступили с протестами, в очередной раз требуя от китайских властей закрыть белоэмигрантские газеты и организации, и выслать из Маньчжурии руководителей этих организаций [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 39; Документы внешней политики СССР, 1967, т. 13. с. 512, 513, 531–534, 548–551]. Тогдашний председатель ХКПРБ, входившего в состав Дальневосточного объединения русской эмиграции, В. И. Колокольников заявил, что безответственная акция РОВС провоцирует новые нападки со стороны Советов и китайских властей на эмигрантские организации и значительно ухудшает возможности для их работы.

Позиция Колокольникова, в свою очередь, вызвала критику со стороны входивших в Правление ХКПРБ членов РОВС и других антибольшевистских организаций. По этому поводу в конце октября 1930 г. Колокольников обратился за поддержкой к генералу Хорвату. В своем письме к главе Дальневосточного объединения эмиграции председатель ХКПРБ отмечал, что его критика действий Дитерихса привела к тому, что «О. В. Союз в лице Сычева, Шильникова и Вашего представителя В. П. Каппеля сделались открытыми врагами [Беженского комитета], а „Русское Слово“ в лице А. И. Коробова сделалось противником острожным и замаскированным». Между тем, результатами «шумного и крикливого приезда сюда [в Харбин] М. К. Дитерихса» явилось «резкое усиление давления соввласти на китайскую администрацию и резкое изменение в худшую сторону условий работы эмигрантских организаций и жизни простых эмигрантов». Позицию же «Русского Слова» с «открытым рекламированием Дитерихса и Об. В. Союза» Колокольников назвал вредной для эмигрантской колонии и предательской по отношению к Дальневосточному объединению русской эмиграции [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 28, л. 117, 118]. Нелицеприятной критикой в адрес Дитерихса отозвался на посещение генералом Харбина сотрудничавший с ТАСС Вс. Н. Иванов, разместив свою статью в китайском официозе «Гунбао»[428]. Дитерихс не остался в долгу, критикуя харбинскую «общественность» за ее пассивность, пустословие и нежелание приложить реальные усилия для освобождения России.

Сентябрьская поездка дала возможность Дитерихсу завершить структурное оформление подведомственного ему отдела и утвердить его руководящую роль над другими воинскими объединениями и примыкавшими к ним организациями молодежи. Главенства РОВС не приняли только легитимисты, атаман Семенов и Шанхайская организация крестоносцев, связанная с обществом «Вера, Царь и Отечество», возглавляемым в Шанхае генералом А. И. Исаковым [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер]. В противоположность им Восточный Казачий союз, Братство Русской Правды, Союз мушкетеров, фашисты-синдикалисты и другие признали руководство Обще-Воинского Союза. Свою поддержку РОВСу, как и предполагал Дитерихс, выразил митрополит Мефодий.

В структурном плане Дальневосточный отдел Обще-Воинского Союза осенью 1930 г. составил семь отделений и одно представительство.

1. Шанхайское отделение под руководством самого Дитерихса[429].

2. Тяньцзинское отделение. Его начальником был назначен генерал Вержбицкий, соратник Дитерихса по Приморью.

3. Циндаоское отделение (подразделялось на кадры) под руководством генерала Смолина, также в прошлом одного из военачальников Приморской Земской Рати.

4. Дайренское отделение, первоначально возглавляемое генералом Ханжиным, пока в 1931 г. он не перебрался в Шанхай, где некоторое время работал в штабе (канцелярии) Отдела.

5. Мукденское отделение, возглавляемое генералом Остроградским. Генерал Петров был назначен начальником штаба Отдела и переведен в Шанхай. Дитерихс, близко знакомый с Петровым еще по Приморью, очень высоко ценил его профессиональные и личностные качества[430].

6. Харбинское отделение под руководством генерала Бордзиловского.

7. Японское отделение, начальником которого являлся капитан 2-го ранга Л. Ф. Компанион (одновременно возглавлял в Японии отделение БРП)[431].

8. Представительство РОВС при маршале Чжан Сюэляне, главе Трех Восточных Провинций. Представительство принял на себя Генерального Штаба генерал-майор В. Л. Томашевский[432], выполнявший роль советника по военным вопросам при диктаторе Маньчжурии.

Среди всех региональных отделений Дальневосточного отдела РОВС наиболее запутанная ситуация сложилась в Харбине. В состав Харбинского отделения входили Стрелковые группы Амурского, Забайкальского, Оренбургского и Сибирского казачьих войск; Воткинско-Ижевское объединение (председатель — полковник В. Н. Дробинин, около 50 человек); Общество бывших юнкеров Корниловского военного училища во Владивостоке; Общество взаимопомощи бывших питомцев Сибирского кадетского корпуса; Общество бывших юнкеров Тверского кавалерийского училища; Отдельная группа воздухоплавателей; Харбинская морская группа (председатель — контр-адмирал Федорович); Маньчжурская группа РОВС (харбинские фашисты, Союз мушкетеров, Русское Студенческое Общество, Организация молодежи и др.) [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 162, л. 173, 174].

В это время практически все молодежные антисоветские организации имели в качестве руководителей, инструкторов, старших друзей и даже рядовых членов представителей офицерства, главным образом из тех, кто получил офицерский чин в годы Первой мировой и Гражданской войн. Наиболее массово офицеры были представлены в Харбинской дружине Русского Сокола, насчитывавшей в своих рядах до 250 человек [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 204, 205], а также в Ордене крестоносцев [Там же, л. 93][433]. РСО, в состав которого входило до 200 человек, в 1930 г. возглавлял капитан С. И. Долов [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 162, л. 98].

Кроме того, в ряды Харбинского отделения РОВС были включены два отдела Урало-Приамурской группы: Харбинский отдел под временным руководством полковника Бодрова [Там же, л. 89] и Маньчжурский отдел, возглавляемый генералом Косьминым, которого Дитерихс все же решил привлечь к работе, не слишком ущемляя его честолюбие. Харбинский отдел Группы был представлен следующими кадрами: Волжским (начальник — полковник Белянушкин), Камским (начальник — полковник Сотников), Сибирским (начальник — полковник Гусев), кавалерийским (начальник — полковник Я. Я. Смирнов), морским (начальник — капитан 2-го ранга Б. П. Апрелев), железнодорожным (начальник — поручик Европейцев), кадром офицеров Генштаба (начальник — полковник М. Я. Савич). В состав Маньчжурского отдела входили подвижной и местный Чанчуньские кадры (начальники — ротмистр Леман и штабс-капитан Беляев), кадр ст. Маньчжурия (и. д. начальника — штаб-ротмистр Ю. Н. Милюков), кадр ст. Имяньпо (и. д. начальника — капитан И. М. Пономарев), кадр ст. Хайлинь (и. д. начальника — поручик Б. Н. Шепунов[434]). Офицером связи при полковнике Бодрове назначался поручик Соколов [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 182, 183]. Оба отдела подчинялись непосредственно Дитерихсу и их работа по 2-й линии руководилась им же.

Генерал Бордзиловский играл роль начальника гарнизона, согласно схемам разработанным в свое время генералом Бурлиным [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер]. Впрочем, было это недолго. Опасаясь преследований со стороны китайских властей и советских агентов, Бордзиловский в конце 1930 года покинул Харбин и выехал в Шанхай. Не желая лишний раз раздражать большевиков, Дитерихс после отъезда Бордзиловского временно не стал назначать начальника Харбинского отделения РОВС.

Назначение Дитерихсом на руководящие должности людей, чья прошлая деятельность была весьма противоречива и не принесла большой пользы делу, выглядело, по крайней мере, странно, поскольку генерал не мог не иметь соответствующей информации. В то же время Дитерихс не привлек к руководящей работе в Харбинском отделении РОВС практически никого из старших офицеров Генерального штаба, проживавших в Харбине. Возможно, свою роль здесь играли рекомендации генерала Бурлина (числился в штабе Дальневосточного отдела РОВС, проживая в Нанкине), с которым у Дитерихса были хорошие отношения. В одном из писем к генералу Миллеру в июне 1930 г. Дитерихс отметил, что старшие чины военной эмиграции в Китае «находятся в состоянии какой-то спячки, атрофии инстинктов реальной активности и слишком погрузившись в обывательщину. Их нужно будить еще также, как придется будить население СССР». Поэтому Дитерихс решил работать с молодыми полковниками и молодыми офицерами, «оставляя наличных старших чинов в стороне, не у дел, зачисляя их в резерв Дальневосточного отдела» [Ibid].

Назначения Дитерихса нередко вызывали нарекания в военной среде. Согласно сведениям, направленным генералу Стогову полковником Александровым, главой шанхайского Общества Егерского полка, которые тот получил из Харбина, «отношение здесь к Дитерихсу различное — в большинстве скептическое, у иных резко отрицательное и лишь весьма немногие относятся к нему с доверием. Всех злят его назначения — ибо в большинстве случаев эти назначения не выдерживают никакой критики. Над назначениями смеются, также как и над его приказами и циркулярами» [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

В оперативном отношении район размещения Дальневосточного отдела был разделен Дитерихсом на две зоны: Северная Маньчжурия, от границы СССР до параллели Чанчуня, являлся боевой зоной, весь район южнее этой параллели и Япония — зоной резервов [MRC, box 3, f. Дитерихс — Стогов]. Боевая зона составила Авангард Дальневосточного отдела, его главной задачей являлось совместно с БРП установление связи с советской территорией и проведение разведки. Воинские организации резервных районов должны были разбить своих чинов на две категории: в первую категорию включались «холостые и те из женатых, кто могли немедля выступить в поход, по первому требованию», во вторую — все остальные [Ibid].

Отмечая резкое снижение уровня боевой и тактической подготовки бывших военнослужащих, что превращало их в слабых противников для Красной армии, Дитерихс потребовал «освежать военное образование для тех чинов, кои уже проходили военную службу, и организовать специальные курсы по военному образованию и воспитанию для тех, кто не служил еще в войсках, или кто, быв добровольцем, не получил училищной подготовки» [Ibid].

Как известно, первые попытки создания военно-училищных структур в Шанхае предпринимались еще в 1927 и 1929 гг. В первом случае инициатива исходила от генерала Вальтера, о чем упоминалось ранее. Во втором — от Казачьего Союза, предложившего организовать вечерние подготовительные военные курсы при Казачьем Доме[435]. Длительность курсов, подразделявшихся на младший и старший классы, должна была составить 18 месяцев. Руководство курсов предполагалось отдать генералу Бурлину [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 19, л. 175, 180]. В 1927 г. курсы так и не были созданы, а открытые в 1929 г. просуществовали не долго. В Мукдене начало военному обучению молодых людей, учащихся местного реального училища, было положено осенью 1928 г. Инициатором этого стал преподаватель училища полковник-артиллерист Н. Н. Покровский[436], поддержанный директором Училища полковником Блонским. В 1929 г. в состав группы обучающихся военному строю и гимнастике было разрешено принимать молодых людей со стороны, в результате сформировался т. н. Взвод Мукденского Реального училища. Во взвод могли вступать юноши не моложе 15 лет и ученики училища с 4-го класса. Занятия проводились дважды в неделю по два часа, в летнее время осуществлялись тренировки по плаванию в бассейне. Взвод имел в своем распоряжении 26 учебных винтовок и гимнастические снаряды [Часовой, 1930, № 41, с. 4]. Весной 1930 г. успешная инициатива по созданию военных курсов для молодежи была осуществлена в Тяньцзине. Инициатива организации курсов исходила от самой молодежи, представители которой обратились с данным предложением к руководству ССРАФ. Полковник Бендерский, возглавивший объединение военных организаций Тяньцзина, идею поддержал и первым начал читать лекции по военным наукам заинтересованным молодым людям. Другими преподавателями на курсах стали полковники Веденяпин, Иванов, Теляковский [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

В марте 1931 г. вышел приказ Дитерихса об открытии в Шанхае унтер-офицерских и военно-училищных курсов, ориентированных на военную подготовку молодых людей [MRC, box 2, f. Материалы ССРАФ], вступавших членами в РОВС[437]. Основная часть курсантов, численность которых летом 1931 г. составила 15 человек, была представлена чинами Отдельного Русского отряда Волонтерского корпуса. В августе 1931 г. были открыты Офицерские курсы усовершенствования военных знаний, под общим руководством генерала Петрова. Программа курсов базировалась на парижских разработках генерала Головина. Первый набор курсов состоял из 12 слушателей, половина из которых также служила в Русском отряде ШВК [Часовой, 1931, № 69, с. 25, 26]. Какое время действовали курсы неизвестно, но, вероятно, не дольше 1932 г.

Помимо указанных курсов в декабре 1931 г. в Шанхае открылось трехгодичное Русское Морское училище (с апреля 1932 г. — Русская Морская школа), готовившее штурманов дальнего плавания. Училище работало под девизом «Родина и Флот» и возглавлялось приехавшим в конце 1930 года из Харбина контр-адмиралом Федоровичем. В состав 11 преподавателей училища входили шесть морских офицеров: ст. лейтенант С. Ц. Гедройц, Г. Г. Свищевский, В. П. Новицкий и др. В случае необходимости, как отмечалось в журнале «Армия и Флот», выпускники училища могли быть быстро переподготовлены в качестве военных моряков [Армия и Флот, 1932, т. 35 (№ 7), с. 58–60; Толочко, 2009, с. 114]. Первоначально работа училища встретила препятствие со стороны шанхайской Кают-компании[438]. Возможно, из-за трений между адмиралами Тимиревым и Федоровичем. Определенную роль в конфликте играл и бывший судовой священник линкора «Андрей Первозванный» протоиерей о. Дмитрий (Андреев), стремившийся якобы создать для себя церковь при училище. В связи с разгоревшимся конфликтом Федорович в июне 1932 г. вышел из состава Кают-компании[439], а созданная к этому времени церковь св. Апостола Андрея Первозванного была отделена от училища. Первый набор Морского училища составил всего 7 человек, двое из которых вскоре выбыли. Училище работало, вероятно, до конца 1933 г., но сделало ли оно хотя бы один выпуск неизвестно [Кузнецов, 2009, с. 54].

В Харбине курсы для подготовки унтер-офицерских кадров были созданы на базе Союза мушкетеров, объявившего себя «резервом Русской Армии»[440]. Работа первого «мушкетерского» Военно-инструкторского отряда, где офицеры-ровсовцы являлись преподавателями, началась весной 1931 г. [Мушкетер, 1932, № 8, с. 19]. В 1930–1931 гг. работала Учебная морская группа мушкетеров, возглавляемая капитаном 2-го ранга Б. П. Апрелевым и мичманом И. Н. Кузнецовым, являвшимися председателем и секретарем Харбинской группы Военно-Морского Союза [Там же, № 7, с. 24]. В качестве практики мушкетеры несли обязанности матросов на вахте и пристани Нового Спортивного Общества, в руководство которого входили бывшие морские офицеры.

Таким образом, в 1930–1931 гг. русская военная эмиграция в Китае достигла максимального уровня консолидации под руководством Дальневосточного отдела РОВС, что стало важным фактором для активизации антисоветского движения, направляемого Обще-Воинским Союзом и дружественными ему объединениями.

Глава 12. Успехи и неудачи антисоветской борьбы военной эмиграции в 1930–1931 гг

Летом 1930 г. генерал Дитерихс сосредоточил в своем распоряжении более 20 тыс. китайских долл., больше половины из которых были присланы из Парижа, остальные собраны в Китае. Особенно активно шли сборы в Шанхае. Чтобы привлечь внимание общественности, были организованы несколько мероприятий, наиболее крупным из которых был Русский Патриотический Бал [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 158, л. 75]. Деньги, имевшиеся в распоряжении Дитерихса, позволили ему начать реализацию т. н. подготовительного этапа военно-революционного свержения советской власти.

Главным союзником РОВС в закордонной работе являлось Дальневосточное наместничество Братства Русской Правды, возглавляемое генералом Бурлиным[441]. Отношения между Дитерихсом и Бурлиным сложились самые хорошие, в связи с чем Бурлин в одном из писем генералу Стогову заявил, что единый фронт существует в действительности [Там же, л. 121]. Дитерихс даже оказал помощь Бурлину, работавшему преподавателем в китайской академии Генерального штаба в Нанкине, в составлении проекта оперативного плана на случай нового советско-китайского конфликта, предусматривавший участие в столкновении на китайской стороне белой эмиграции. Проект был заказан Бурлину разведотделом китайского Главного штаба [Там же, л. 122, 123].

В силу особенностей функционирования каждый отдел Братства являлся автономным и имел большую степень свободы в своих действиях. Нам известны несколько отделов БРП, работавших на территории Китая. Это Шанхайский (с 1931 г. — Красновский) отдел (начальник — хорунжий Г. П. Ларин), Тяньцзинский (начальник — генерал Д. В. Загоскин), Пекинский (начальник — полковник М. А. Михайлов), Циндаоский (начальник — А. А. Пурин), 1-й и 2-й Харбинские отделы (начальники — полковник А. Г. Грызов и корнет Н. И. Захаров). В феврале 1931 г. был организован еще один отдел — Воскресенский, с временным штабом в Мукдене. Возглавил его подъесаул И. А. Вощило[442], член Тяньцзинского отдела [Архив СТДС. Larin, box 2, f. 2.2.5]. Бурлин стремился вовлечь в братскую работу как можно больше казаков, считая, что они «скорее всего подходят к Братским принципам и Братским способам работы» [Там же]. Деятельность БРП активно поддерживало руководство шанхайского Казачьего Союза. В одном из своих писем к генералу Краснову председатель союза Бологов, одновременно являвшийся начальником казачьего подотдела Шанхайского отдела БРП, сообщал, что казаки ведут подготовительную работу по изданию своего казачьего журнала в Шанхае, главной задачей которого будет внедрение лозунгов Братства среди казачества [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 19, л. 40]. Целый ряд членов Казачьего Союза участвовал в братской работе в приграничных с СССР районах.

Отбор людей для закордонной деятельности осуществлялся преимущественно из числа бывших военнослужащих, не имевших семей. Немало было желающих и из состава молодежных антисоветских организаций — Ордена крестоносцев, Русского Сокола, Союза мушкетеров. Как сообщал один из главных информаторов Лукомского в Шанхае поручик Яковлев, снаряжение каждого нового братчика обходилось в 650 долл. [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)], что требовало постоянной финансовой подпитки[443]. Чтобы усилить материальную базу антибольшевистской работы, дальневосточные подразделения РОВС и БРП в конце 1931 г. приняли решение об объединении своих финансовых ресурсов, хотя сборы в Братскую Казну и Фонд помощи России с целью «захватить сборами больший круг плательщиков» продолжали осуществляться отдельно [Архив СТДС. Larin, box 2, f. 2.2.9].

Летом — осенью 1930 г. заметно активизировалась деятельность эмигрантских боевых групп в приграничье. Согласно информации советской агентуры, основными центрами формирования «белых банд» на восточной линии КВЖД являлись районы лесных и горных разработок, где работало много бывших военнослужащих, — лесные концессии Ковальского и КВЖД, копи Мулинского угольного товарищества (МУТ). Только на Мулинских копях количество рабочих в зависимости от летнего или зимнего периода составляло от 700 до 1700 человек [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 20 об, 21]. В состав боевых отрядов активно вовлекались беженцы из СССР, чем, несомненно, пользовалась советская разведка.

К организаторам боевых групп советская сторона относила белых активистов (в основном бывших офицеров), работавших подрядчиками на лесных концессиях, служащими крупных предприятий и частных фирм, а также официальными сотрудниками китайской полиции. Например, только в районе лесных разработок концессии Ковальского и КВЖД насчитывалось 64 подрядчика из белых — полковник М. М. Манжетный[444] и ротмистр Свида (Мулин), полковник Ободовский и подполковник М. С. Тумашек[445] (ст. Сяосуйфэнь), офицеры Тришкин, Петров (Сохинцзы) [Там же, ф. 308, оп. 3, п. 7, д. 4, л. 4, 5] и др. «Активными организаторами банд» являлись полковники Б. В. Меленецкий, председатель местного эмигрантского совета, и И. А. Рудых[446], работавший секретарем в Управлении МУТ и являвшийся представителем генерала Хорвата. В качестве его ближайших помощников назывались полковник Рязанов, служивший техническим агентом Мулинской железной дороги, и полковник А. П. Ваксмут [Там же, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 21][447]. Есаул Антонов, связанный в рамках белого подполья с полковниками Макаренко и И. Игнатовым, служил на ст. Мулин представителем частной харбинской фирмы по продаже сельскохозяйственных машин [Там же, ф. 308, оп. 3, п. 7, д. 4, л. 3].

Много белых сосредоточилось в китайской полиции, что было характерно не только для восточной, но и для западной линии КВЖД и Харбина. В частности, на восточной линии работали полковник И. М. Русев, начальник уголовного розыска Полицейского Управления ст. Пограничная, чины железнодорожной полиции — полковники В. Н. Пецко (руководитель ячейки БРП), В. К. Подгорецкий, Игнатов, сотник М. Е. Рябович, И. Власов и др. [Там же, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 20; ф. 308, оп. 3, п. 7, д. 4, л. 3–5].

На ст. Мулин проживали два крупных деятеля партизанского движения — полковник Макаренко, осуществлявший связь с китайскими властями в Мукдене, и генерал Савельев. Макаренко и Савельев вербовали желающих в партизанские отряды. Центрами сосредоточения партизан являлись Сочинцзы и Мишань, где имелось некоторое количество оружия. К концу лета партизаны небольшими группами стали сосредотачиваться в этих пунктах, чтобы поддержать повстанцев в Приморье. В августе генерал Савельев был назначен командиром т. н. территориального полка, подчиненного РОВС, дислокация которого совпадала с границами Пограниченского округа, а штаб размещался на Мулинских копях. Савельеву должны были подчиняться все отряды и группы в пределах округа [Там же, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 100, 101, 107]. В том числе и боевая группа Шанхайского отдела БРП, возглавляемая поручиком И. А. Стрельниковым, база которой находилась на ст. Мулин [Там же, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 92, 93].

Партизаны имели связи с японскими спецслужбами, ставшими проявлять все большее внимание к Пограниченскому округу после окончания советско-китайского конфликта. Только летом 1930 г. Пограничную посетили две группы японских офицеров, работавших под прикрытием. Их интересовали оборонительные сооружения на станции и в ее окрестностях. По мнению советской стороны, главное внимание японцев было приковано к уезду Нингута[448], где располагалась японская лесная концессия и проживало большое количество корейских колонистов (являлись японскими подданными). Японцы тянули к Нингуте железнодорожную ветку и готовили там место для строительства аэродрома. Вероятно, в Нингуте намечалось создание базы для действий против Китая или СССР.

Как следует из агентурных материалов СУАОС, в 1930 г. в Харбине находился бывший капитан японского Генерального штаба Хираса Дзиро[449], который имел ряд встреч с русскими генералами по вопросу об организации партизанских отрядов для работы в Приморье. Предполагалось создать 10–15 отрядов численностью по 25–30 человек. В зону действия каждого отряда отводилась приграничная территория в 50 верст по фронту и столько же в глубину, что давало возможность контролировать приграничную зону от Никольска до Хабаровска. Главной задачей отрядов должно было стать установление связи с отдельными лицами и группами в составе Красной армии и создание позитивного отношения к себе у местного населения. Финансировать деятельность отрядов предполагалось якобы из средств ЮМЖД [HIA. Moravskii Papers, box 3, f. 22]. Другим проектом было создание при поддержке японцев флота в водах северного побережья Дальнего Востока, первоначально в составе двух судов, вооруженных пушками и пулеметами. Предполагалось, что флот будет обеспечивать свое содержание пиратством [АВПРФ, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 107].

Генерал Савельев встречался с представителями ЯВМ для обсуждения вопроса о поддержке партизан оружием и возможности заключить своеобразный альянс с корейцами для совместных действий. От японцев Савельев якобы получил четыре ящика винтовок и два пулемета, которые предполагал использовать для вооружения формировавшегося на копях МУТ отряда в количестве 150 человек, составленного из «лучших и преданнейших людей» [Там же, л. 105].

БРП и РОВС считали Приморское направление наиболее перспективным. В 1931 г. при участии генерала Сычева и полковника И. А. Рудых был учрежден особый Приграничный отдел Братства с центром в районе ст. Пограничная [Базанов, 2013, с. 191], к работе которого имел непосредственное отношение И. А. Поляков, начальник боевого подотдела Шанхайского отдела БРП (брат 387, предшественник И. А. Стрельникова), подполковник Н. А. Ренард[450] и другие лица.

В западной части бывшей полосы отчуждения наиболее крупными боевыми группами вплоть до конца 1930 года оставались отряды Пешкова и Зыкова, за влияние на которые боролись и ровсовцы и семеновцы. Еще один отряд, действовавший на территории Барги, возглавлял Н. И. Гордеев. Отряд поддерживал связь и получал снабжение через русских сотрудников железнодорожной полиции — надзирателей Пинегина и В. Н. Самойлова (Хайлар), надзирателя Черных и старшего полицейского Н. Ф. Коршунова (ст. Бухэду) и др. Главными кураторами партизан в регионе являлись со стороны атамана Семенова есаул (полковник) В. В. Сараев, от РОВС — генерал Шильников, осуществлявший связь с Пешковым через полковника Мунгалова [Там же, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 47, 103, 104].

Для организации закордонной работы на стыке границ СССР, Монголии и Китая руководство Дальневосточного наместничества БРП в начале 1931 г. направило начальнику Воскресенского отдела Братства предписание сформировать при поддержке Тяньцзинского отдела братскую боевую дружину. Формирование дружины предполагалось начать с конного взвода с пулеметами, руководство которого поручалось Н. И. Гордееву (брат 238) [Архив СТДС. Larin, box 2, f. 2.2]. Атаман Семенов со своей стороны предполагал организовать на территории Монголии отряд под руководством генерала Малакена [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 97]. Кроме того, по монгольскому направлению со стороны БРП работал есаул В. И. Любушкин, курсировавший между Калганом и Шанхаем.

Предпринимались попытки восстановить партизанскую работу в районе Сахаляна, чем руководил генерал Сычев. Для этого в окрестности Сахаляна была направлена часть людей есаула Зыкова. Еще два отряда для действий в Амурской области были сформированы генералом Д. В. Загоскиным, братом Основного круга БРП. Отряд численностью около 60 человек концентрировался в районе Фуцзяданя (китайская часть Харбина) под руководством есаула Р. Ф. Типцова (Танаева) и М. Елтышева [Там же, л. 110, 111].

Как отмечал в своем докладе генералу Миллеру Дитерихс, Дальневосточному отделу РОВС в работе по т. н. 3-й и 4-й линиям удалось при помощи БРП наладить разведку и прочные связи с местными партизанскими и повстанческими отрядами в Забайкалье, Приморье и на Амуре[451]. Несколько агентов (11 человек) были внедрены в ряды Красной армии. Агенты находились на связи с полковником Пецко [Там же, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 21 об]. Стали формироваться «ячейки из местных элементов для постановки постоянной информации в будущем и для организации летучей связи». В целом, по словам Дитерихса, на лето 1931 г. более 2 тыс. советских деятелей, всех рангов и положений были вовлечены в работу РОВСа и БРП. Была организована переброска на советскую территорию антисоветских воззваний, прокламаций, летучек [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер]. В случае успеха закордонной работы предполагалось, что к 1933 г., к началу новой пятилетки в СССР, должны были сформироваться условия для единого антибольшевистского выступления на востоке страны.

Свою лепту в развитие партизанского движения стремилось внести и Русское Национальное объединение по борьбе с III Интернационалом, один из руководителей которого полковник Патиешвили в условиях «глубокой секретности», являвшейся достоянием всего Харбина, формировал т. н. Пластунский полк [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 90]. Из молодежных организаций Харбина наиболее тесно с партизанскими отрядами на восточной и западной линиях КВЖД была связана, по-видимому, дружина Русского Сокола, значительную часть членов которой составляли молодые офицеры, в том числе получившие офицерские чины в Шаньдунской армии. На восточной линии соколы имели связи с генералом Савельевым и даже сформировали собственный отряд, базировавшийся на заимке А. Н. Беличенко на ст. Мациохэ. Возглавлял отряд Г. И. Панчехин, курировал — начальник 2-го стана дружины полковник А. А. Клюканов. Несколько соколов уехали в отряд Пешкова, связь с которым осуществлялась через помощника начальника дружины капитана Сушкова [Там же, л. 91, 92].

Значительная часть состава партизанских отрядов, особенно рекрутировавшихся в Харбине, была представлена бывшими русскими «ландскнехтами», обитателями ночлежных домов, готовыми на любую авантюру. Чаще всего людьми «безыдейными» и ненадежными[452]. Или беженцами из Советского Союза, которых главари приграничных белопартизан «брали в оборот» и вербовали в свои отряды. Большей надежностью и эффективностью в своей работе отличались боевые группы БРП и партизанские отряды таких вожаков, как подполковник Емлин, годами работавшие в приграничье и превратившиеся в тесно сплоченные, дисциплинированные и закрытые для чужаков объединения. К негативным факторам в работе антисоветского актива нужно отнести и наличие внутренней конкуренции, особенно между «николаевцами» и «семеновцами». Присутствовала конкуренция и внутри николаевского объединения, например, между ровсовцами и членами БРП. Братчики часто были недовольны тем, что представители Обще-Воинского Союза приписывают себе их достижения, но все же работать совместно с РОВС и даже под руководством его назначенцев не отказывались, получая от союза некоторую финансовую поддержку [HIA. Larin Papers, box 1, f. 1.10]. Впрочем, обещаний здесь было больше, чем реальных денег.

Для организации антисоветского вещания летом 1930 г. Дальневосточный отдел РОВС обзавелся своей радиостанцией, располагавшейся нелегально в одном из частных домов Шанхая и имевшей радиус действия в 4 тыс. миль. Радиостанция была названа именем генерала Кутепова. Она осуществляла вещание на советскую территорию четыре дня в неделю в 14 часов среднего Гринвичского времени на волне в 52,2 метра [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер]. О том, кому принадлежит радиостанция не знали даже руководители отделений Дальневосточного отдела, как это следует из письма полковника Бендерского генералу Стогову. В то же время Бендерский с удовольствием отмечал, что «Радио Кутепова» произвело большой шум, у эмигрантов всех направлений глубокое удовлетворение, а у «них» — злобу… «Конечно, рано или поздно оно будет открыто, но пока это первый мощный удар по врагу» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 158, д. 72]. Работа ровсовской радиостанции нашла отражение и в эмигрантской прессе, делавшей информацию о ее деятельности общедоступной. Как отмечала газета «Харбинская заря», радиостанция вещает на советскую территорию, каждая передача завершается кратким политическим обзором положения в разных государствах и оценкой мероприятий советской власти с точки зрения интересов живущих в СССР крестьян [Там же, л. 195]. Вероятно, радиостанция работала всего несколько месяцев, в дальнейшем информация о ней исчезает.

В качестве информационного органа Дальневосточного отдела РОВС с августа 1931 г. стала издаваться брошюра «Голос России». Ее главной задачей являлось «быть голосом из России», т. е. показывать ситуацию в стране, давать сведения эмиграции о деятельности ее главного врага — большевистского режима. Вместе с тем, издание «не должно было оставлять без внимания все те явления и вопросы, которые возникают в государствах нашего рассеяния и имеют тесную связь с современным состоянием России». Одной из причин, побудивших Дальневосточный отдел издавать брошюру, явилось отсутствие в Шанхае крупной газеты разделявшей позицию Обще-Воинского Союза. Первый номер «Голоса России» был выпущен в 500 экземплярах на средства самого Дитерихса. Подписная стоимость номера была установлена в 30 сенов. Брошюра издавалась до конца 1932 г. [MRC, box 3, f. Переписка начальника Дальневосточного отдела РОВС. Дитерихс].

Несмотря на все предпринимаемые шаги, деятельность РОВС и его союзников была немасштабна и малоэффективна, что Дитерихс связывал в первую очередь с отсутствием финансов. Генерал писал в центр, что, несмотря на широкую ненависть дальневосточного населения к советской власти, «массы населения пассивны, инертны, забиты и запуганы»[453]. Ждать немедленного подъема мощного антисоветского движения не приходится и нужны деньги, очень большие деньги для его развития. В то же время сборы, развернутые РОВС и БРП на местах, были крайне незначительны. За первые шесть месяцев 1931 г. в Фонд помощи России поступило всего 6014 китайских долл. [Ibid, f. Дитерихс — Миллер], в то время, как самые скромные расходы, позволявшие освободить от казенной службы нескольких работников штаба Дальневосточного отдела, составляли в месяц 5–6 тыс. долл. [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)] Харбин, обещавший во время приезда Дитерихса давать 3 тыс. в месяц, собрал за полгода только 441 долл., и надежд на изменение ситуации практически не было [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер].

В Шанхае сборы также месяц от месяца сокращались. Не помогло и проведенное в июне 1931 г. совещание 22 военных организаций, главным вопросом на котором являлось отчисление в пользу Фонда помощи России 10 % членских взносов. Мнение большинства представителей организаций было на стороне Дитерихса [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 158, л. 143], но ситуацию это не изменило. Положение с членскими взносами во многих военных организациях было крайне неблагоприятным. Так, из состава ССРАФ только седьмая часть членов регулярно делали взносы в кассу организации.

В конце 1931 г. руководство Дальневосточного отдела получило из Европы партию оружия (70 пулеметов системы Льюиса, 2 тыс. русских винтовок со штыками, 2,7 млн. русских патронов), которую предполагалось продать в Китае, а вырученные деньги использовать для развития антисоветской деятельности. В декабре 1931 г. генерал Петров обратился с просьбой к генералу Смолину взять на себя хлопоты с продажей оружия. Однако реализовать оружие не удалось. Какова была его дальнейшая судьба неизвестно [HIA. Petrov Papers, box 1, f. 7; MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер].

Грозные циркуляры, которые генерал Дитерихс направлял начальникам Кадров Урало-Приамурской группы, требуя немедленно собрать и выслать ему в Шанхай взносы, в противном случае обещая применить к тем, кто не выполнит свой воинский долг, опубликование их фамилий в Китае и Европе, и исключение их из воинского звания [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 059], мало что меняли. Одним из первых генералов, исключенных из состава Урало-Приамурской группы еще в декабре 1930 г., стал Сахаров [MRC, box 3, f. Переписка начальника Дальневосточного отдела РОВС. Дитерихс], отказавшийся от участия в организации партизанской работы.

Как отмечал начальник Дальневосточного отдела, инертность эмиграции не только не снизилась, а как будто усугубляется, эмигрантская масса не идет дальше пустой болтовни и платонических мечтаний о России [Ibid, f. Дитерихс — Миллер]. Аналогичное мнение высказывали представители других эмигрантских организаций. Начальник боевого подотдела Шанхайского отдела БРП Поляков писал: «На таких патриотах далеко не уедешь, которым приходится выбивать зубы, чтобы заставить их „добровольно“ жертвовать на национальное дело» [HIA. Larin Papers, box. 1, f. 1.10]. Областник Калинин буквально вторил ему: «Жертвенности здесь быть не может. Только дубиной ошарашив по черепу, можно достать кое-что. Масса бедна, а отдельные индивиды ничего не хотят знать. Да кроме того здесь тяжелое экономическое положение» [Ibid. Moravskii Papers, box 8, f. 46]. Особенно Дитерихса беспокоило состояние молодежи, которая, возможно, при возникновении действительного освободительного движения по инерции примкнула бы к нему, но «сейчас им ближе и родственнее интересы их настоящего интернационального обывательского положения, чем духовная любовь к своей Родине и идейные принципы борьбы за нее, которую сознательно они не знали, полюбить не успели, или которая принесла им, по их собственному выражению, только лишения, страдания и беженство». Единственными, кто остался проникнут «идейным горением необходимости активной борьбы с советской властью», были старики, т. е. те, «кто хорошо знал прежнюю Россию, кто сознательно любил ее и кто принимал непосредственное участие в боевой борьбе с большевиками в период [19]17–22 годов». Но и среди этих людей «подготовленных, годных, индивидуальных борцов» сохранилось очень мало [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер].

Надежды Дитерихса на Париж также оказались тщетны. Центр сам находился в очень стесненном финансовом положении[454], к тому же в руководстве РОВС разгорелась настоящая междоусобица. Денежные сборы, организованные в пользу Дальнего Востока в других эмигрантских центрах, давали некоторые средства, но их было немного и поступали они нерегулярно[455]. Дитерихс обвинял Париж в отсутствии реальной антибольшевистской работы и устранении от дальневосточных дел, неспособности, отбросив старые счеты, добиться единения всех антибольшевистских сил[456]. Михаил Константинович был готов подать рапорт генералу Миллеру об уходе с поста начальника Дальневосточного отдела и только желание, по его словам, вывести с территории СССР своих работников, которым может угрожать гибель, удержали его от такого шага [Ibid]. К сожалению, в своих размышлениях о неудачах антисоветского движения на Дальнем Востоке Дитерихс не поднялся до осознания стратегического просчета, характерного для белой эмиграции и состоявшего в недооценке прочности советского режима не только благодаря его репрессивной природе, и непонимании того, что отношение к эмиграции даже в среде советских антибольшевиков было очень настороженным, а нередко — враждебным.

Огромную роль в противодействии работе антибольшевистских организаций Дальнего Востока играла советская разведка, считавшая своими наиболее опасными противниками РОВС и БРП. Дитерихс достаточно реалистично оценивал глубину проникновения советской разведки в эмигрантские ряды. В декабрьском 1930 г. письме Миллеру генерал, отмечал, что половина работников 1-й и 2-й линии организации «уже не свободны в своих действиях и опутаны большевиками в полной мере, хотя сами работники и не осознают своего положения». Это относилось к наиболее крупным фигурам Обще-Воинского Союза в Маньчжурии — генералам Шильникову, Сычеву, Бордзиловскому, Косьмину, полковнику Бодрову. В связи с создавшейся обстановкой Дитерихс сделал ставку на разворачивание работы 3-й и 4-й линий организации. Не называя имен сотрудников, он указал, «что люди эти старые и опытные работники в приграничных районах, никогда своих имен не выдвигавшие, но почти не прекращавшие своей работы со времен оставления нами русской территории Дальнего Востока» [Ibid]. В состав этих сотрудников, скорее всего, входили полковник Аргунов и подполковник Мартынов, оба члены БРП. Известно, что и тот и другой получали некоторые суммы из средств РОВС [HIA. Petrov Papers, box. 1, f. 7]. Впрочем, в отношении Аргунова и Мартынова Дитерихс ошибался, так как они уже давно были в поле зрения советской разведки, а подполковник Мартынов, возможно, вел двойную игру. Что же касается т. н. «контрразведывательных» структур в белых организациях, которые могли бы выявлять советских агентов, то они практически отсутствовали.

Еще в 1930 г. советскими органами была усилена борьба против белого партизанского движения и засылавшихся на советскую территорию агентов. Например, Читинский оперативный сектор ГПУ в 1930 г. осуществил агентурную операцию «Ононцы», в результате которой была ликвидирована контрреволюционная организация, поддерживавшая связь с генералом Шильниковым. Более трехсот человек были арестованы [Базанов, 2013, с. 184]. Аналогичные мероприятия проходили в Хабаровске и Владивостоке. Во Владивостоке была раскрыта белая организация, работавшая под видом кооператива «Сад — Огород» [АВПРФ, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 21 об]. Репрессии продолжались и в последующие годы. Известно, что в первой половине 1933 г. в Приамурье по делу о т. н. контрреволюционной казачьей повстанческой организации генерала Сычева было арестовано 168 человек, 53 приговорены к расстрелу [ИркипедияRU].

Объектом пристального внимания советских спецслужб являлись белопартизанские отряды. Еще в июне 1930 г. на китайской территории был ликвидирован возвращавшийся из очередного рейда на советскую сторону отряд полковника Назарова (15 человек), преданный проводником-уссурийцем[457]. В сентябре 1930 г. советская разведка ликвидировала китайскими руками отряд генерала Загоскина, который предполагалось перебросить небольшими партиями из Фуцзяданя в Сансин. Первая группа во главе с сотником Лалетиным успешно покинула Фуцзядань, а вторая была арестована китайской полицией, получившей сведения от советской разведки, что это отряд красных [Наземцева, 2016, с. 373, 374]. Загоскин пытался их освободить, но дело уже получило широкий резонанс, генерал сам был арестован и осужден на семь месяцев тюрьмы [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 253][458].

Под давлением советской стороны китайцы, хотя и весьма неохотно, провели осенью 1930 г. несколько мероприятий по прекращению деятельности «белобандитов» на своей территории. На западной окраине КВЖД местные охранные войска, которыми командовал генерал Су Бинвэнь, расположили в районах действия партизан пехотные заставы, кавалерийские отряды и сформировали автомобильный отряд. Был издан указ о наказании лиц, помогающих белобандитам, и награждении тем, кто будет участвовать в их поимке. За сведения о местонахождении шайки китайские власти обещали награду в 100 долл. Бандитам, которые готовы были добровольно сдать свое оружие и лошадей, обещалось прощение и назначались денежные выплаты за каждую сданную единицу оружия и коня [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 70].

Китайская администрация поспешила объявить о ликвидации нескольких бандитских главарей — Пешкова, Алла-Верды, Сараева [Там же, оп. 15, п. 26, д. 21, л. 1, 14], что совершенно не соответствовало действительности. В конце 1930 г. есаул Пешков, не имея средств на содержание отряда (ни от Семенова, ни от РОВС он так ничего и не получил) и находясь под угрозой ареста, временно распустил отряд, сохранив лошадей и спрятав оружие. После чего есаул, получив от китайских властей охранный лист, поселился за Хинганом, в пос. Якеши, где позднее работал в полиции [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 443]. В январе 1931 г., как отмечали агенты советского консульства, «убитый китайцами» Пешков приезжал в Мукден якобы просить помощи у Дитерихса, который, в свою очередь, возлагал большие надежды на знаменитого партизанского вожака. В это же время в Мукдене находился Зыков, чей отряд был частично арестован китайцами, и Сараев[459]. Отношения между Пешковым и его соратниками по партизанской работе были «самыми враждебными» [АВПРФ, ф. 100, оп. 165, д. 15, л. 2].

В ноябре 1930 г. китайская полиция провела в Харбине обыски на квартирах белых активистов — Бордзиловского, Сычева, Бакшеева, Грызова, Мудрынина, Долова, Сушкова, В. А. Наркевича (секретарь ХКПРБ), взяв у них подписку об отказе от «политической деятельности». Обыски также проводились в помещениях некоторых эмигрантских организаций, в частности, в клубе «Санитас» [Там же, п. 26, д. 21, л. 14, 42]. После обыска в его квартире генерал Бордзиловский почел за благо оставить Харбин и вскоре перебрался в Шанхай.

На ст. Пограничная из предъявленного советским консулом списка из 20 белых активистов был арестован только один — полковник Пецко. После месячного заключения на станции его выдворили в Харбин. Из других лиц, согласно заявления китайской администрации, шестнадцать человек уже покинули Пограничную, остальные трое ни в чем предосудительном замечены не были [Там же, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 101].

Ряд русских полицейских, которых советская сторона обвинила в связях с партизанами, были перемещены в другие территориальные подразделения, но практически никто из них не был уволен. Так, много лет прослуживший в Полицейском управлении Харбина полковник Бодров, начальник харбинского отдела Урало-Приамурской группы, был переведен в поселковую полицию ст. Аньда (западная линия). После чего прекратил сообщение с Шанхаем[460].

Положение белых в Харбине усугубила смерть митрополита Мефодия (март 1931 г.), активно участвовавшего в организации антибольшевистского движения, и выход из состава Обще-Воинского Союза генерала Косьмина, который в мае 1931 г. возглавил только что образовавшуюся в результате раскола русского фашистского движения в Маньчжурии Русскую фашистскую партию (РФП)[461]. Часть офицеров из окружения Косьмина вслед за ним вступили в ряды фашистов.

В 1931–1932 гг. Западносибирское и Дальневосточное полпредства ОГПУ провели совместную агентурную разработку руководства РОВС и БРП «Таежные братья». На советской территории был ликвидирован ряд эмигрантских разведгрупп, разгромлены явки, арестованы несколько эмиссаров антибольшевистских организаций. Килограммы антисоветской («убойной»)[462] литературы, переправляемой из Китая, попадали прямо в ГПУ, советские агенты давали дезинформацию эмигрантским разведывательным структурам, выявляя настоящих пособников белых и заставляя в холостую работать представителей Обще-Воинского Союза и Братства. Особенно большой потерей для белых стал арест в январе 1932 г. И. А. Полякова, начальника боевого подотдела Шанхайского (Красновского) отдела БРП, который замыкал на себе все связи отдела за кордоном [HIA. Larin Papers, box 1, f. 1.10].

Другой крупной операцией советских спецслужб против боевых организаций эмиграции, разработанной и начавшей реализоваться в 1931 г., стала операция «Мечтатели», организованная и проведенная по типу операций «Трест» и «Синдикаты» на Западе. Операция успешно осуществлялась вплоть до 1935 г. [Базанов, 2013, с. 184–187]. На китайской территории агенты ОГПУ совершали нападения и убийства белых активистов. Так, в августе 1931 г. в харбинском районе Модягоу советские агенты тяжело ранили подполковника Мартынова и только счастливая случайность помогла ему избежать смерти [Часовой, 1931, № 66, с. 22].

На фоне активного противостояния между эмигрантским активом и советской разведкой весьма неоднозначно выглядит появление в середине 1931 г. на харбинском горизонте фигуры генерала Р. Гайды[463] в лице его представителя, бывшего капитана В. В. Бретенара, личности достаточно подозрительной[464]. Бретенер встречался с представителями эмигрантских организаций, убеждая их, что Гайда более популярен, нежели Семенов или Дитерихс, что он «больше русский, чем чех». Обещал финансовую помощь со стороны заинтересованных чехословацких структур [Аблажей, 2003, с. 134, 135]. То есть пытался внести смятение и в без того неполный и хрупкий единый фронт дальневосточных организаций. Миссия Бретенара провалилась, большинство эмигрантских организаций восприняло ее как авантюру. Тем не менее, в конце 1932 г. в Харбине была создана Всеславянская лига в Маньчжоу-го, призванная укрепить славянскую солидарность русской, польской и чешской колоний Харбина. Возглавляли лигу Бретенар и К. И. Славянский-Цыпленков, деятель Крестьянского союза [Там же, с. 135]. Здесь же подвизался генерал Клерже, который, возможно, уже в это время работал на советскую разведку[465].

С начала 1932 г. активность Дальневосточного отдела РОВС существенно сократилась. По сообщению Дитерихса генералу Миллеру, он был вынужден прекратить работу по 1-й, 2-й и 4-й линиям, сохранив только часть работы по 3-й линии, «дабы не терять связей с деревней и с контрразведкой как в СССР-ии, так и в Маньчжурии» [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер]. Пришлось отказаться от работы Сычева и Мартынова, поддерживая очень скромными суммами только Аргунова и Шильникова [HIA. Petrov Papers, box. 1, f. 7]. В то же время в среде дальневосточных военных организаций значительно выросло недовольство слишком «прямолинейными» действиями Дитерихса, включая опубликование в эмигрантской прессе фамилий жертвователей в Фонд помощи России и информации о деятельности партизанских отрядов, а также его требованиями соблюдения строгой воинской дисциплины и присущим генералу «религиозным фанатизмом»[466].

С января 1932 г. начался выход из состава Дальневосточного отдела РОВС отдельных военных организаций. Первым отдел покинуло Общество Егерского полка, возглавляемое полковником Александровым, в свое время одним из инициаторов объединения военных организаций Шанхая [MRC, box 3, f. Переписка начальника Дальневосточного отдела РОВС. Дитерихс].

Таким образом, события 1929–1931 гг., несмотря на усиление объединительных тенденций в среде военной эмиграции и заметную активизацию антисоветской борьбы, показали неспособность ни одной из крупных русских военных организаций Китая как объединить вокруг себя всю антисоветскую военную эмиграцию, так и вести эффективную самостоятельную работу по ликвидации советской власти на Дальнем Востоке.

Глава 13. Русские военные организации Шанхая и Северного Китая в условиях спада антисоветской активности и нарастания внутренних противоречий (1932–1937)

В начале 1930-х гг. Китай оказался перед лицом серьезных политических перемен, вызванных развернувшейся осенью 1931 г. открытой японской агрессией в Маньчжурии. Квантунская армия, командование которой было тесно связано с радикальными военными группировками, не имея санкций центрального правительства, организовала в районе Мукдена вооруженный инцидент. В результате инцидента японские войска были введены на территорию Маньчжурии и, не встретив сильного и организованного сопротивления[467], достаточно быстро оккупировали ее. В марте 1932 г. при поддержке японцев на территории Северо-Восточного Китая было провозглашено «независимое» маньчжуро-монгольское государство Маньчжоу-го (с 1934 г. — Маньчжурская империя), во главе которого встал последний цинский император Пу И.

Приход японцев в Маньчжурию был воспринят частью радикальной антибольшевистской эмиграции с большим воодушевлением и оживлением надежд на поддержку Японией антисоветских сил эмиграции в Северо-Восточном Китае. Такие же надежды питали отдельные руководители РОВС и в Европе. В конце 1931 г. генерал Лукомский отмечал, что «события на Дальнем Востоке могут создать для нас „белых“ такую обстановку, при которой возможно будет начать активную борьбу с большевистской властью в Сибири» [ГАРФ, ф. Р-5829, оп. 1, д. 11, л. 13]. Многие белые были уверены, что вскоре начнется советско-японская война. Отдельные офицеры и военная молодежь из городов Северного Китая и Шанхая отправились в начале 1930-х гг. по линии БРП, РОВС и семеновской организации в Маньчжурию, чтобы принять непосредственное участие в антибольшевистской борьбе.

Японские власти в Маньчжурии, со своей стороны, выказывали благоволение к антибольшевикам, хотя никогда открыто не заявляли ни о каком альянсе с антисоветской эмиграцией. К тому же, как отмечалось ранее, в японских политических кругах не было единого мнения в отношении СССР. Спектр оценок перспектив японо-советского взаимодействия был широк: от вооруженного противостояния до сотрудничества и военно-политического союза.

Быстрее других отреагировали на выступление японцев и начали искать контакты с ними маньчжурские семеновцы, фашисты и легитимисты. К наиболее ранним попыткам выяснить обстановку и начать переговоры с японцами относилась деятельность капитана 1-го ранга Шуберта, являвшегося представителем легитимистов в Японии [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 373]. Шанхай и Пекин, где находилось руководство крупнейшими эмигрантскими организациями, первоначально заняли выжидательную позицию[468]. Свою роль здесь сыграла и предпринятая японскими войсками в начале 1932 г. попытка захватить Шанхай. Однако активное сопротивление китайских рабочих дружин и частей 19-й армии, не выполнившей приказа Чан Кайши не вступать в столкновение с японцами, а также давление держав на Японию заставили японцев отказаться от этого[469].

На протяжении всего конфликта в районе Шанхая (январь — март 1932 г.) русские роты ШВК охраняли наиболее важные участки Международного сеттльмента, в некоторых случаях участвуя в перестрелках. Создавшаяся для Шанхая военная угроза заставила власти Сеттльмента увеличить русский контингент в составе ШВК. В феврале 1932 г. русский отряд получил наименование Шанхайского Русского полка и был уже в марте увеличен до четырех рот (1-я, 2-я и 4-я — регулярные, и 3-я — волонтерская). Командиром полка до 1933 г. оставался майор Тиме, его помощником назначался капитан С. Д. Иванов (с 1933 г. — командир полка), начальником хозяйственной части — лейтенант (штабс-капитан русской службы) А. А. Шимордов. Командиром 1-й роты стал капитан П. И. Гапанович, 2-й роты — капитан М. И. Мархинин, 3-й роты — капитан Савелов, 4-й роты — капитан (генерал-майор русской службы) М. М. Соколов, с августа 1932 г. — лейтенант Поронник. Общая численность полка составила 435 человек (323 оплачиваемых чина) при 19 офицерах [Красноусов, 1984, с. 107–109; BAR. ROVS Papers, box 16, f. Time]. Для лучшей подготовки личного состава подразделений полка были учреждены унтер-офицерские курсы [Красноусов, 1984, с. 117].

В конце марта 1932 г. по постановлению Муниципального совета Международного сеттльмента Русскому полку было пожаловано знамя, представлявшее собой национальный бело-сине-красный флаг Российской империи с вышитыми на его обеих сторонах муниципальными трафаретами Сеттльмента. Церемония освящения и вручения знамени состоялась 3 апреля на поле Рейс-Корса с участием командования Шанхайского Волонтерского корпуса и представителей общественности [Красноусов, 1984, с. 110–114; BAR. ROVS Papers, box 16, f. Time]. Со словами, обращенными к русским военнослужащим, на церемонии выступил майор Тиме и другие лица[470].

В мае 1932 г. майор Тиме получил поздравление в связи с созданием Русского полка от генерала Миллера, который отмечал, что своей образцовой службой и примерным поведением полк «не только делает честь Русскому Имени, но и ведет активную антибольшевицкую работу, ибо если так хороши те, которые большевиков не признают и с ними отказываются иметь дело, то значит несомненно плохи большевики. Раз мы с большевиками антиподы, то завоевание уважения к себе является своего рода антибольшевицкой пропагандой» [BAR. ROVS Papers, box 16, f. Time]. Если Миллер именно это понимал под антибольшевистской работой, то Дитерихс был во многом прав, критикуя бездеятельность центра. Пришло письмо и от в. кн. Кирилла Владимировича, где он поздравлял командира и чинов полка с пожалованием знамени за доблестную службу и отмечал: «Мне очень приятно знать, что бывшие чины Российской Армии, служа на иностранной службе, так хорошо себя зарекомендовали» [Красноусов, 1984, с. 119].

Руководство ШВК, особенно после назначения во второй половине 1932 г. новым командиром корпуса полковника Томе, предприняло мероприятия по усилению «регулярности» Русского полка. Ужесточилась дисциплина, усилилось обучение командного и рядового состава, участились проверки, смотры, учебные тревоги. Такая ситуация устраивала не всех служащих, особенно старшего поколения, что усилило и без того высокую «текучку» кадров. В связи с этим, в конце 1933 г. Русский полк перешел на 13-месячный контракт для вновь поступавших на службу.

У майора Тиме не сложились отношения с новым командованием ШВК, как отмечал сотник Е. М. Красноусов, летописец Русского полка, во многом из-за характера самого Тиме и его отношения к службе. Тиме являлся скорее управляющим, нежели командиром полка. Сосредоточив свое основное внимание на обеспечении нормальных условий службы и сохранении полка, как постоянной единицы, в чем ему помогали широкие связи в иностранных кругах, Тиме переложил реальное руководство подразделением на своих помощников и ротных офицеров. В феврале 1933 г. под давлением командования Волонтерского Корпуса майор Тиме был вынужден уйти в отставку[471], а новым командиром Русского полка стал его бывший помощник — майор С. Д. Иванов[472].

«Программой» Иванова стал русский патриотизм, честное и ревностное отношение к своим обязанностям и упорный труд для закрепления пошатнувшегося после ухода Тиме с его широкими связями положения Русского полка собственными усилиями, без поддержки со стороны [Там же, с. 149]. С уходом Тиме ослабилась, а позднее совсем прекратилась связь с РОВС. Все усилия майора Иванова были направлены на то, чтобы Русский полк положительно зарекомендовал себя в глазах муниципалитета и тем самым сохранил свой статус. К концу 1933 г. полк практически не отличался от регулярных английских частей и показывал неизменно высокие результаты в строевой и боевой подготовке. Достаточно высокое жалование и хорошее содержание военнослужащих сделали его очень привлекательным для русской молодежи, особенно для молодых людей прибывавших в Шанхай из Маньчжурии [Там же, с. 136]. Благодаря притоку русских из Маньчжурии эмигрантское население Шанхая к середине 1930-х гг. выросло до 20 тыс. человек.

В 1932 г. было положено начало русскому любительскому спорту в Русском полку, в дальнейшем создавшему имя подразделению на различных соревнованиях и способствовавшему его популяризации. Силами служащих полка был оборудован гимнастический зал (казарма 2-й роты на Алкок род) и устроено футбольное поле. Появились спортивные команды по гимнастике, боксу, французской борьбе, волейболу, футболу, стрельбе, демонстрировавшие высокие результаты на шанхайских и международных соревнованиях. В 1934 г. был организован Спортивный Клуб полка (руководитель — лейтенант Красноусов) [Там же, с. 119, 120, 123, 151–154]. В 1937 г. русские полковые спортивные команды являлись лучшими командами в городе (за исключением футбола) и имели в своем составе значительное число чемпионов не только Шанхая, но и всего Китая. Например, команда по волейболу [Там же, с. 218]. Однако после перехода Шанхая в конце 1937 г. под контроль японцев спортивные занятия в Русском полку стали менее интенсивными, что, в свою очередь, привело к снижению спортивных достижений.

Благодаря организации в 1933 г. полковых лавок (кантинов), сменивших частные лавки, полк увеличил количество своих доходов, которые шли на обеспечение спортивных мероприятий, содержание библиотеки (с конца 1936 г. отдельные библиотеки существовали во всех трех ротах, расквартированных в разных частях Международного сеттльмента), полкового струнного оркестра, на базе которого в дальнейшем был создан музыкально-литературный кружок (руководитель — лейтенант Гапанович) [Там же, с. 154, 155, 172, 200].

В 1936 г. Русский полк получил право снабжать полицию Сеттльмента рекрутами-констеблями по мере освобождения вакансий. Это открывало хорошие перспективы для эмигрантов, поскольку служба в полиции являлась мечтой не только для русских, но и для иностранцев, проживавших в Шанхае [Там же, с. 194].

Власти Французской концессии Шанхая в период кризиса 1932 г. также пошли на создание особого подразделения в составе муниципальной полиции, составленного в основном из русских эмигрантов, — Русского особого вспомогательного отряда, командовал которым прибывший в Шанхай в 1931 г. из Маньчжурии генерал Л. М. Адамович, член КИАФ. Первоначально отряд состоял из двух рот численностью в 125 человек каждая. Вторую роту возглавлял генерал-майор Б. Н. Говоров[473]. После прекращения конфликта одна рота была упразднена [Балмасов, 2007, с. 367]. Отдельные русские, уволенные из отряда, стали служащими пожарной бригады и вочманами [Ван, 2008, с. 551]. Командиром русского подразделения остался Адамович, его помощниками — капитан 2-го ранга С. Я. Ильвов и штабс-капитан Г. Г. Садильников [Буяков, 2005, с. 115]. Практически все офицерские и сержантские должности в роте занимали кадровые офицеры Русской армии.

Кроме служащих русской роты в различных отделах Французской муниципальной полиции в середине 1930-х гг. работало более трех десятков русских, в основном бывших военнослужащих. В уголовном отдел служили Е. Г. Иванов, Мерцалов, поручик В. В. Лукницкий, Гребенщиков, Сташко и Мутовкин; в политическом — ротмистр Ю. А. Емельянов (главный инспектор)[474], капитан 2-го ранга Б. П. Апрелев, Усановский и Росси; в дактилоскопическом — Марков; в транспортном — капитан 1-го ранга П. И. Крашенинников, генерал Сахаров, капитаны 2-го ранга А. П. Ваксмут и Б. П. Апрелев, мичман М. К. Делимарский, есаул А. А. Грамотин, П. В. Грибановский, Шаров, Волков. На особом положении (следователь по особо важным делам) работал в полиции имевший французское подданство (орден Почетного Легиона и звание майора французской армии за Первую мировую войну) капитан П. М. Янковский [Слободчиков, 2005, с. 196][475].

Служба в Русском отряде Французской муниципальной полиции была не такой обременительной — отсутствовало казарменное положение, строгая дисциплина и армейская муштра, столь характерные для ШВК. Это делало французскую полицию более привлекательной для службы русской молодежи, особенно после того, как летом 1937 г. руководство Международного сеттльмента приняло решение о сокращении жалования служащим ШВК в среднем на 5 долл. Даже у части старослужащих Русского полка это решение вызвало желание перейти во французскую полицию [Красноусов, 1984, с. 215]. Но для русских офицеров служба в ШВК своим содержанием напоминала родную военную атмосферу, тогда как полицейская служба им претила. Возможно, это стало одной из главных причин, почему на протяжении всего периода существования русского подразделения в Волонтерском Корпусе его командный состав был представлен только офицерами еще русского производства.

Стремление русского командования полка к поддержанию духа русской армии во внутренней жизни подразделения, способствовало в определенной степени трансляции русских воинских традиций в эмигрантскую молодежную среду, включая отрицательное отношение к власти большевиков и непризнание СССР. Даже внутренние интерьеры помещений в расположении рот Русского полка отсылали к славным страницам истории Русского государства и армии. Так, самое большое помещение в расположении полка — столовая и одновременно гимнастический зал — была украшена портретами российских императоров, выполненными ротным художником, гипсовым бюстом Николая II, литыми медными двуглавыми орлами из бывшего Генерального консульства. Существовал «Суворовский уголок» с ростовым портретом полководца и изречениями из его книги «Наука побеждать» [Там же, с. 120, 121].

В то же время, как отмечалось выше, с уходом с должности командира полка майора Тиме и падением влияния Обще-Воинского Союза руководство Русского полка вышло из состава РОВС и стремилось строго держаться «вне политики».

Весной 1932 г. после провозглашения в Маньчжурии государства Маньчжоу-го и признания новым японским правительством Инукаи Цуёси правомочности действий Квантунской армии в Маньчжурии руководство РОВС в Китае изменило свою позицию к сложившейся в стране ситуации и стало искать контакты с японской стороной.

Генерал Дитерихс, никогда не питавший особых надежд на поддержку русских национальных сил со стороны Японии, тем не менее заявил, что нельзя упускать благоприятную возможность, созданную вторжением японцев в Маньчжурию, обострившим советско-японские отношения. В начале весны 1932 г. Михаил Константинович опубликовал «Призыв к Белой Русской Эмиграции всего мира», указывая, что за последние годы эмиграция уже упустила два благоприятных шанса для подъема антибольшевистского движения на российском Дальнем Востоке (1929 и 1930 гг.). Может быть упущен и нынешний шанс, если антибольшевистские силы в Маньчжурии не получат финансирования. На страницах «Голоса России» Дитерихс отмечал, что с марта 1932 г. на территории Маньчжурии ведется война против Японии по планам, принятым в Москве. Чтобы дать возможность существовать новому государству и решить все проблемы, «нужно поставить ясно и определенно все точки над i и указать корень зла, указать главного врага в Маньчжурии: СССР и его пособников, а это значит — Война с СССР». Генерал указывал, что эмиграции необходимо усиленно готовиться к переменам. Совместно с Японией разворачивать борьбу против Интернационала, «ибо, если в ближайшие три года Япония и белые воины не смогут поднять меч против Интернационала, то погибнут от него» [Голос России, 1932, № 11, с 6].

В ответ на призыв Дитерихса, генерал Миллер обратился к начальникам европейских отделов РОВС с предложением организовать сбор средств для борьбы с СССР на Дальнем Востоке. Эту идею поддержала редакция журнала «Часовой». Среди чинов РОВС было распространено специальное циркулярное письмо, посвященное событиям на Дальнем Востоке. В письме указывалось, что рассчитывать на свержение советской власти внутренними силами без толчка извне не приходится. Ни одно пограничное с Советским Союзом государство не выступит против него с целью свержения большевистского режима, если не последует каких-либо серьезных международных событий. В настоящий момент только Япония может стать союзником русских сил в борьбе с советской властью[476]. Руководство РОВС считало столкновение между Японией и СССР неизбежным, поэтому, как отмечалось в письме, «пропустить такой исторический момент было бы равносильно преступлению перед Отечеством. Если мы не используем его, и Япония, без нашего участия, т. е. без участия Русских национальных элементов, разрешит Дальне-Восточную проблему в узких пределах своих японских интересов, то можно опасаться, что в дальнейшем будет исключена всякая возможность применения в этих краях наших сил» [Голдин, 2002, с. 103].

По сведениям советской разведки [не имеют подтверждения в документах РОВС — С. С.], отдельные члены руководства Обще-Воинского Союза в Европе, включая генерала Миллера, имели встречи с представителями японских дипломатических кругов, а руководители Дальневосточного отдела якобы выезжали для переговоров о совместных с японцами действиях против Советского Союза в Японию. Аналогичные поездки предпринимали и представители легитимистов [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 366–368].

Несмотря на определенные попытки, центр не смог организовать сколько-нибудь заметную помощь Дальнему Востоку — финансовый крах, потеря авторитета, усиление внутренних противоречий и распрей, все это не способствовало эффективному руководству или хотя бы взаимодействию между центром и периферийными подразделениями. Дальневосточный отдел был вынужден решать все проблемы самостоятельно. Со стороны японцев также не последовало никаких шагов в поддержку усилий РОВС активизировать антибольшевистское движение.

Дитерихс в порыве отчаяния решился на последнее средство, чтобы добыть деньги для работы по свержению советского режима, включиться в безнадежную тяжбу за русское золото, хранившееся в японских банках. Осенью 1932 г. в Японию был направлен начальник штаба отдела генерал Петров. Формально он назначался начальником Японского отделения РОВС. В задачи генерала входило изучение политической ситуации в Японии и информирование руководства Дальневосточного отдела об ее изменениях, а также возбуждение судебного иска о возвращении переданных в ноябре 1920 г. Петровым, в то время начальником снабжения Дальневосточной армии, на хранение начальнику ЯВМ на ст. Маньчжурия полковнику Идзоме 20 ящиков с золотой монетой и 2 ящиков с золотом в слитках. О чем была составлена соответствующая расписка[477]. Забегая вперед, нужно сказать, что судебное дело, затеянное генералом Петровым, затянулось на долгие годы и не принесло положительного результата, как и все предшествовавшие этому попытки атамана Семенова и областников. В конце концов, генерал, в условиях начавшейся Второй мировой войны, согласился с предложением японских властей прекратить тяжбу в обмен на уплату всех судебных издержек [Волков Е., 2006, с. 83, 87].

Попытки Дитерихса заполучить «петровское золото» ухудшили отношение к РОВСу со стороны японцев и так достаточно негативное в силу ориентации союза на Европу. Фигура самого Дитерихса у японцев также была непопулярна. Масла в огонь подлило и то, что Дальневосточное Объединение эмиграции в период работы в Маньчжурии комиссии лорда Литтона активно сотрудничало с ней (генерал Хорват еще в конце 1928 г. стал полномочным представителем Лиги Наций по делам русских эмигрантов на Дальнем Востоке), добиваясь улучшения правового положения для русских эмигрантов и предоставления им статуса национального меньшинства в Китае, и тем самым оказалось на плохом счету у новых хозяев Маньчжурии.

Просчетами «николаевцев» не упустили случая воспользоваться их политические оппоненты в лице легитимистов, фашистов и семеновцев. К началу 1933 г. сложился своеобразный альянс, направленный против Хорвата и Дитерихса. Первый удар члены альянса нанесли в январе 1933 г., когда в Токийскую жандармерию был направлен донос с обвинениями Хорвата и Дитерихса в работе против Маньчжоу-го. По словам Дитерихса, донос был составлен легитимистом капитаном 1-го ранга Шубертом, атаманом Семеновым и Кͦ [MRC, box 3, f. Переписка начальника Дальневост. Отдела РОВС Дитерихс]. В марте 1933-го в тяньцзинской газете «Возрождение Азии», издававшейся под редакцией некоего Юрьева на территории японского концессии[478], появилась статья «Белые Русские в Манджуго и „Черное дело“», в которой представители белой эмиграции обвинялись в неблагонадежности к властям Маньчжоу-го и Японии и в «каком-то раскрытом преступлении, именуемом шпионажем». Тень бросалась на «некую объединенную организацию, глава которой живет в Пекине» [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 254, л. 1]. В мае того же года в крупной японской газете «Осака Асахи» была опубликована статья, обвинявшая Хорвата и Дитерихса в организации разведывательной работы по внутреннему положению в Маньчжоу-го и действиям японских войск[479]. При этом генералы якобы передавали заведомо ложные сведения о ситуации в Маньчжурии в Лигу Наций и вели агитацию среди белых русских «с целью поднятия анти-Японо-Маньчжурского настроения» [MRC, box 3, f. Переписка начальника Дальневост. Отдела РОВС Дитерихс]. Вслед за этим аналогичные по характеру материалы были опубликованы в «Харбинском времени вечером» и «Возрождении Азии»[480].

Формальным поводом для выступления в печати против Хорвата и Дитерихса стал арест в Синьцзине (бывший Чанчунь), столице Маньчжоу-го, и других маньчжурских городах более пятидесяти представителей Дальневосточного объединения эмиграции и членов РОВС, наиболее известными среди которых были полковник М. А. Михайлов и М. И. Букин, представитель генерала Хорвата в Синьцзине. Они якобы собирали сведения для дальнейшей дискредитации деятельности японских властей в Маньчжурии и, будучи арестованными, признались в своих связях с Хорватом и Дитерихсом. Вскоре все эмигранты были освобождены (при этом Михайлов так и не получил, отобранных у него документов), как арестованные по ложному доносу [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 581–585], но это уже было неважно — провокация способствовала дискредитации руководства крупнейших эмигрантских организаций и ожесточенным нападкам на них.

Представители ряда эмигрантских организаций в Маньчжоу-го (РФП, легитимисты, возглавляемое генералом Клерже Общество военных ветеранов, семеновский Дальневосточный союз казаков) выступили с демаршем против Дитерихса, отмежевавшись от него и Обще-Воинского Союза. «Возрождение Азии» обрушилось с нападками не только на Хорвата и Дитерихса, но и на их представителей в Тяньцзине — полковников Бендерского и Веденяпина, и А. А. Дьякова. Русская общественность Тяньцзина была возмущена и обеспокоена. Представители русских национальных организаций обращались к властям японской концессии, с просьбой положить конец клеветническим наветам «Возрождения Азии», и призывали русские организации сохранять единство рядов эмиграции [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 254, л. 3, 6; Китай и русская эмиграция в дневниках Серебренниковых, 2006, с. 317].

Дитерихс в ответ на эти выпады опубликовал в харбинской газете «Русское слово» предписание чинам Дальневосточного отдела РОВС. Генерал отвергал все обвинения, выдвинутые против него, и с горечью отмечал, что ему «стыдно перед самураем — воином Японской Армии», что его оппоненты, русские офицеры, «так легко и преступно отмежевываются от своего бывшего Главнокомандующего и Старшего Генерала по Генеральному Штабу». Михаил Константинович, обращаясь к своим противникам, писал: «И поверьте, ваше публичное, антидисциплинарное выступление против меня вызовет в японском самурае-воине, от Главнокомандующего до последнего солдата, лишь презрение к вам самим, а не желание честно сотрудничать с вами». Что же касается чинов РОВС, здесь Дитерихс призывал помнить, что «Япония, поднявшая знамя борьбы за националистические принципы народов, является другом. С ней и с Маньчжоу-го нужно действовать заодно, сотрудничая и содействуя чем только возможно в их движении против местной советской власти» [MRC, box 3, f. Переписка начальника Дальневост. Отдела РОВС Дитерихс]. В это же время в письме к генералу Ханжину Дитерихс назвал все обвинения в адрес себя и Хорвата грубой провокацией с целью обезглавить важнейшие белые национальные организации. Глава Дальневосточного отдела РОВС указывал настоящих организаторов провокации — японцев, заявляя, что последние стремятся использовать русскую эмиграцию только в своих целях и «что на [их] помощь в нашей национальной работе рассчитывать больше не приходится» [Ibid, box 2, f. Переписка Вальтера с Дитерихсом].

Обращение Дитерихса к своим оппонентам не возымело практически никакого действия, даже наоборот, генерал Акинтиевский, которого Дитерихс без достаточных оснований присоединил к авторам направленной против него статьи, обратился к главе Дальневосточного отдела РОВС с яростной отповедью. Акинтиевский заявил, что для него, легитимиста, никакого значения не имеют ни дисциплина, ни подчинение генералу (пускай и старшему начальнику по Генеральному штабу), стоящему во главе непредрешенческой организации революционного происхождения, ставящей своей целью сбор новой учредилки или иного совдепа для решения вопроса о будущем устройстве государства Российского [HIA. Moravskii Papers, box 7, f. 15]. Полковник Колесников в своем журнале «Армия и Флот» заявил, что в то время, когда вся эмиграция объединяется, Дитерихс вносит раскол в создаваемое единство [Армия и Флот, 1938, т. 38 (№ 8), с. 76]. В последующих номерах Колесников излился многочисленными дифирамбами в адрес атамана Семенова[481].

Политическая дискредитация Хорвата и Дитерихса способствовала дальнейшему падению популярности Дальневосточного объединения эмиграции и РОВС. В 1933–1934 гг. из состава созданного в 1930 г. по инициативе шанхайской РНО Совета объединенных российских организаций (СОРО) вышло более половины зарегистрированных союзов и обществ [Ван, 2008, с. 375, 376]. Представитель Хорвата в Японии полковник Н. К. Шнеур (ранее был связан с областниками) предлагал предоставить самостоятельность подразделениям Дальневосточного объединения, размещенным в разных странах [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 621].

В начале 1935 г. в Шанхае была предпринята новая попытка объединения русской эмиграции. Благодаря соглашению между РЭК (К. Э. Мецлер) и РНО (Н. Ю. Фомин[482]) был образован Национальный комитет русской эмиграции во главе с Мецлером. В комитет вошли многие военных организации русского Шанхая: ССРАФ, Казачий Союз, Союз военных инвалидов, Союз служивших в Егерском полку, Союз служивших в Уральском полку, Союз маньчжурцев, Союз Ижевцев и Воткинцев, Союз бывших кадет-хабаровцев, Союз Шаньдунцев, Касса взаимопомощи бывших чинов 1-й Отдельной стрелковой бригады. Входил в состав комитета и представитель от РОВС. Кроме того, в работе комитета приняли участие молодежные организации — Дальневосточный отдел НСНП, Союз мушкетеров, НОРС, Общество младороссов. Однако, как и прежде, добиться полного единства не удалось. На 1936 г. около 20 эмигрантских организаций отказались зарегистрироваться в Национальном комитете, включая возглавляемый генералом Глебовым СОРО.

Практически были утрачены связи руководства Дальневосточного объединения и Дальневосточного отдела РОВС с Маньчжоу-го. Русские национальные общины Маньчжурии заметно ослабили свое влияние и действовали теперь почти самостоятельно, а руководящая роль в них нередко оказывалась в руках местных «маленьких князьков». Так, в апреле 1934 г. была сформирована Русская национальная община восточной линии КВЖД[483]. Его главное Правление располагалось на ст. Пограничная и возглавлялось В. Р. Яновским, который, по словам советских дипломатических работников, подвизался там в роли сыщика и был вхож в военную миссию [АВПРФ, ф. 0100, оп. 17, п. 174, д. 33, л. 14], а его помощником являлся связанный с японской военной жандармерией поручик Б. Н. Шепунов, начальник русского полицейского пограничного отряда ст. Пограничная, руководитель местного кадра РОВС и член БРП, которого позднее местное население за глаза называло «наш губернатор» [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 059, н/д, л. 31 конв.].

Захирела национальная община Тяньцзина. Как сообщает И. И. Серебренников, в конце 1934 г. разгорелась борьба за руководство тяньцзинским Русским клубом, где, как и в РНО, Русской прогимназии, скаутской и Сокольской организациях, центральную роль играло местное отделение Обще-Воинского Союза. Главными оппонентами ровсовцев были т. н. Консульская группа, представленная несколькими бывшими сотрудниками русской консульской службы в Китае (Орлов, Соколов, Вальтер, Лавдовский), а также объединение местных фашистов, младороссов и казаков, группировавшееся вокруг газеты «Возрождение Азии» [Дневники Серебренниковых, 2012, с. 9.][484]. Демилитаризация в 1935 г. провинции Хэбэй и создание в ее восточной части Антикоммунистического автономного правительства Цзи заметно укрепили в Тяньцзине и Пекине прояпонские круги, в том числе и в составе русской эмиграции. Газета «Возрождение Азии», авангард прояпонских сил, развернула, как отмечал Серебренников, травлю общественных деятелей местной русской колонии, «согласно данной японцами формулы: — Кто против атамана Семенова, тот — масон, розенкрейцер, жид, большевик, черт, дьявол — ату его!» [Там же, с. 18].

Часть военных, не желавших сотрудничать с японцами, выехали из Пекина и Тяньцзина на юг. Например, из Пекина в Нанкин перебрался генерал Томашевский, долгое время служивший советником при маршале Чжан Сюэляне. Генерал Смолин уехал из Циндао в Шанхай еще в 1934 г. Полковник М. А. Михайлов пытался найти себе место в Нанкине, с чем обращался к генералу Бурлину. При этом Михайлов сообщал о некоем выдвинутом генералом В. А. Чеховым проекте создания русской бригады для помощи Нанкину в борьбе с китайскими красными армиями, в реализации которого он готов был принять активное участие [Архив СТДС. Larin, box 2, f. 2.2.28]. В Нанкин Михайлов так и не попал. Есть сведения, что каким-то образом полковник оказался в Харбине, где подвергся аресту и пыткам, но в дальнейшем был освобожден. После этого он долго лечился в немецком госпитале в Тяньцзине, где и скончался в 1936 г. [HIA. Kniazeff Papers, box 16].

Ослабление позиций Обще-Воинского Союза привело к значительному оттоку из его рядов отдельных членов и военных объединений. Дитерихс, чье здоровье было серьезно подорвано склоками 1933 г., исходя из сложившейся обстановки, предложил центру в сентябре 1934 г. проект разделения Дальневосточного отдела на три самостоятельных отдела, подчиненных непосредственно Парижу: Маньчжурский, Японо-Чжилийский (включавший Северный Китай) и Китайский (центральная и южная часть страны). Во главе Маньчжурского отдела Дитерихс предлагал поставить генерала Вержбицкого (с 1932 г. — начальник Харбинского отделения союза), во главе Японо-Чжилийского — генерала Петрова. С кандидатурой на пост главы третьего отдела полной ясности не было. Выдвижение генерала Вальтера, одного из старших офицеров Шанхайского отделения РОВС и бессменного председателя ССРАФ, по мнению Дитерихса, могло вызвать некоторые внутренние затруднения из-за «недоброжелательности к нему на почве занятой им воинствующей позиции в области здешних церковных вопросов». Другим кандидатом на пост руководителя Китайского отдела являлся генерал Бурлин [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер]. Но Бурлин был сильно оторван от дел союза в связи со службой в китайском Генштабе в Нанкине. Себе Дитерихс оставлял роль своеобразного инспектора группы отделов Дальнего Востока.

Основной задачей будущих отделов, о чем Михаил Константинович писал генералу Петрову в Японию, должна была стать военно-образовательная работа в среде эмигрантской молодежи, «которая сейчас болтается не у дел». О боевой работе никакой речи не шло. Сам генерал хотел сосредоточиться на пропаганде идеологических начал русского народа, истории России и основ ее исторического творчества [Ibid, f. Дитерихс — Петрову].

Реакция из центра на проект Дитерихса поступила только в марте 1935 г. Генерал Миллер заявил, что не может и не собирается руководить генералами Петровым и Вержбицким из Парижа. В свою очередь он предложил Михаилу Константиновичу, чтобы Петров и Вержбицкий присылали ему копии всех своих донесений, направляемых в Шанхай [Ibid, f. Дитерхс — Миллер]. При этом Миллер несколько раз подчеркивал, что ситуация на Дальнем Востоке очень интересна для РОВС, причинами чему, скорее всего, было ожидание войны между Японией и СССР. Однако Дитерихс в своих письмах, взвешенно и реалистично оценивая ситуацию в Китае, предрекал обратное — «скорой войны между Советами и японцами ждать не стоит». Начальник Дальневосточного отдела, также как ряд русских крупных военных специалистов в Европе, указывал на наличие мощного антагонизма между Японией и США и возможность их военного столкновения в будущем [Ibid].

Главный союзник Дальневосточного отдела РОВС в борьбе с большевиками, Братство Русской Правды, в этот период также переживало не лучшие времена. Внутренняя борьба в центре, ряд громких разоблачений, дискредитация руководства, все это привело в сентябре 1934 г. к реорганизации Дальневосточного наместничества в самостоятельное Сибирское Братство. Формально главой Сибирского БРП провозглашался генерал Хорват, а Бурлин становился его помощником, осуществлявшим управление организацией. Однако сам Бурлин, уже несколько лет служивший в китайском Генеральном штабе в Нанкине, полноценной «братской» работы проводить не мог и вся деятельность Сибирского Братства сосредоточилась в руках руководителей его региональных подразделений. Наиболее активными из них были хорунжий Г. П. Ларин (Шанхайский (Красновский) отдел) и А. А. Пурин (Циндаоский отдел). В Тяньцзине братская работа совершенно заглохла[485]. Братские подразделения в Маньчжоу-го полностью обособились и в 1935–1936 гг. либо прекратили свою деятельность, либо перешли под полный контроль со стороны японских спецслужб.

Утрата возможности работать в советском приграничье в Маньчжурии заставила Ларина и Пурина искать новую базу для осуществления закордонной деятельности. В качестве едва ли не единственного варианта оставалась Внутренняя Монголия, интерес к которой проявляли и другие белые организации. В то же время свою работу на территории Внутренней Монголии вела советская разведка. В частности, советские разведчики работали здесь под прикрытием фирмы «Востфаг», торговавшей советскими и немецкими товарами и имевшей немецкую «прописку». В состав агентов советской разведки входило немало белоэмигрантов[486].

Одним из ответственных за монгольское направление работы Шанхайского отдела БРП являлся есаул В. И. Любушкин. Любушкин вел переговоры с князем Дэ-ваном Дэмчигдэнроном, одним из лидеров монгольской оппозиции Внутренней Монголии[487], и якобы пользовался его расположением. В августе 1935 г. есаул получил предписание и соответствующие документы на ведение переговоров с руководством Русской Духовной миссии в Пекине о передаче ему в аренду неиспользуемого участка земли, находящегося во владении Миссии на территории Внутренней Монголии. Для упрочнения своих усилий в переговорах с церковью Ларин и Пурин просили Хорвата и Бурлина оказать им поддержку. Говоря о целях мероприятия, «братчики» отмечали в письме к Хорвату: «На этом участке будут сконцентрированы наши люди, которые займутся здесь сельских хозяйством…, создадут невинную сельскохозяйственную колонию. Питаясь сами, они обязаны будут предоставлять избыток средств на Русское дело и питать тех, кто будет уходить на русскую территорию с специальными заданиями» [Архив СТДС. Larin, box 1, f. 1.18]. Однако идея, вероятно, не получив поддержки со стороны Миссии, так и не была реализована[488].

В это же время другой известный нам персонаж, бывший военный советник маршала Чжан Сюэляна полковник Кудлаенко служил военным советником у генерала Фу Цзои, который успешно оборонял провинцию Суйюань от посягательств Мэнцзяна [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 23 086, л. 28].

Как и прежде действия советской разведки по пресечению деятельности БРП и других активистских структур эмиграции оказались более эффективными. В 1935 г. в результате завершения операции «Мечтатели» на советской территории были арестованы практически все закордонные эмиссары БРП[489] и со всей очевидностью стало ясно, что у Братства не осталось надежной связи с СССР. В этих условиях в мае 1936 г. генерал Бурлин заявил, что намерен уйти от руководства организацией и просил найти ему замену. В ответ на заявление Бурлина Ларин и Пурин отказались одобрить его решение и предприняли попытки увещевать своего патрона[490], но ничего не добились.

В первой половине 1930-х гг. заметно пошатнулось финансовое положение всех русских организаций бывших военных. В 1933 г. резко упали доходы Казачьего Союза, выросли долги. Аренда помещения на рут Валлон, где размещался Казачий Дом, не оплачивалась несколько месяцев. Председатель союза войсковой старшина Г. К. Бологов в декабре 1933 г. на очередных выборах главы организации отказался выдвинуть свою кандидатуру. Правление все же настояло на его перевыборах, поскольку желающих взвалить на свои плечи весь груз образовавшихся проблем не нашлось. Тем не менее, в сентябре 1934 г. Бологов все-таки оставил свой пост по причине обострения у него туберкулеза. Новым председателем Казачьего Союза был избран полковник Д. В. Кочнев[491]. К 1939 г. новое Правление сумело ликвидировать долги организации [Шаронова, 2015, с. 208].

В 1935 г. в Маньчжоу-го практически прекратили свою деятельность ведущие военные объединения — Харбинское и Мукденское отделения РОВС и КИАФ, Восточный Казачий союз и Военно-монархический союз генерала Косьмина. Организациями, которые должны были объединять всех русских военных эмигрантов Маньчжоу-го, стали Союз военных на Дальнем Востоке и Союз казаков на Дальнем Востоке, имевшие четко выраженную прояпонскую направленность. Ряд крупных деятелей русской военной эмиграции были высланы за пределы Маньчжоу-го (генералы Акинтиевский, Эглау, Сычев, Вержбицкий, Косьмин, полковник Белоцерковский и др.) или покинули его сами.

После ликвидации легитимистской организация в Маньчжоу-го единственным «кирилловским» центром в Китае остался Шанхай, где легитимистов возглавлял генерал Исаков. Вынужденный уехать в Тяньцзин генерал Эглау отказался от дальнейшей работы и неоднократно обращался с просьбами о возвращении в Харбин, подчеркивая свою лояльность японцам и их ставленникам. В дальнейшем он стал работать в редакции газеты «Возрождение Азии» [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 55 241, л. 4, 5]. В отличие от Эглау генерал Акинтиевский, уехавший в Шанхай, сразу разразился громкой критикой в адрес японцев и их приспешников из числа эмигрантов [Там же, д. 565, л. 28].

Высланный в Тяньцзин генерал Вержбицкий направил Дитерихсу пространный доклад и просил нового назначения, отмечая, что готов выполнять обязанности наблюдающего за Харбинским и Тяньцзинским подразделениями РОВС [MRC, box 3, f. Дитерихс — Вержбицкий]. Дитерихс, сильно страдавший от своей болезни (у него развился туберкулез) и видевший в Вержбицком своего преемника на посту главы Дальневосточного отдела, назначил Григория Афанасьевича начальником Тяньцзинского отделения вместо полковника Бендерского, сохранив за ним и чисто номинальную должность руководителя Харбинского отделения. По-видимому, дальнейшая деятельность Вержбицкого сосредоточилась на проведении собраний членов отделения, организации лекций, молебнов и борьбе с «ренегатами», которые, как он писал в сентябре 1936 г. Дитерихсу, «каким-то образом определили в себе 70 % монгольской крови, а потому еще громче японцев кричат: „Азия для азиатов“. Ничего против этого лозунга не имею, но чтобы Россия была для русских» [Ibid].

Несмотря на снижение значимости подразделений РОВС в общественно-политической жизни эмиграции Северного Китая и Шанхая, союз еще продолжал сохранять свое влияние в молодежной среде. В Тяньцзине местное отделение Обще-Воинского союза имело тесные связи с Обществом Русского Сокола [Вестник Русской Национальной общины, 1933, 17 июля][492], руководимым полковником Д. М. Михайловым[493]. Старостой Русского Сокола долгое время являлся полковник Бендерский[494]. Тесные связи поддерживались и с подразделениями НОРС. В 1935 г. в Тяньцзине начали работу Курсы для старших скаутов, в основу которых были положены идея развития национального самосознания среди мальчиков, обучающихся главным образом в иностранных колледжах, и военная подготовка. Участие в работе курсов приняли полковник М. А. Михайлов, капитан 1-го ранга Шумовский, полковник Иванов и др. [Вестник Национальной организации Русских скаутов, 1939, № 8, с. 34]. В Шанхае члены РОВС играли важное значение в работе подразделений НОРР и НОРС.

С середины 1930-х гг. в связи с падением роли РОВС и КИАФ и выходом из их состава отдельных военных организаций одним из главных центров притяжения военных эмигрантов в Шанхае стало Офицерское Собрание. Собрание стремилось к поддержанию корпоративной идентичности в среде бывшего офицерства[495], а также за счет включения в свою работу военной молодежи (юнкеров, гардемаринов, кадет, детей офицеров) обеспечивало преемственность традиций и духа Русской армии в среде молодого поколения[496]. На протяжении всех 1930-х гг., за исключением спада 1936–1937 гг., численность членов Офицерского Собрания постоянно росла. Если в 1930 г. членство в Офицерском Собрании имели 142 человека, из них действительных членов — 95, то в 1938 г. — 168 и 124 соответственно, в 1939–207 и 151, в 1940–213 и 155. В июне 1941 г. Офицерское Собрание насчитывало 248 членов, из них действительных — 183 (офицеров — 132, юнкеров, подхорунжих, вольноопределяющихся — 30, детей офицеров — 8) [Офицерское собрание в Шанхае, 1941, с. 38–52; MRC, box 3, f. Офицерское собрание в Шанхае].

Офицерское Собрание располагало лучшим зданием (с 1935 г. ул. Лафайет, 1260 на территории Французской концессии) из тех, что имели русские военные объединения, и предоставляло другим организациям возможность проводить в его стенах свои мероприятия. Самым известным в городе мероприятием, ежегодно организуемым на площадке Офицерского Собрания, являлся Бал артиллеристов. Среди помещений, которыми располагало Собрание, было несколько гостиных, столовая, бильярдный зал и библиотека (считалась самой крупной из русских библиотек Шанхая, имея в 1941 г. около 2 тыс. изданий). Помещения Собрания были оформлены фотографиями высочайших особ, великих князей, русских полководцев и руководителей Белого движения, фотографиями и картинами из жизни Императорской и Белой армий, дружескими шаржами на членов собрания, полковыми знаменами, знаками, орденами, оружием и другими атрибутами и реликвиями русской воинской славы [Буяков, 2005, с. 113]. При Собрании функционировал драматический кружок, который долгое время возглавлял капитан-артиллерист К. Л. Егиков. Основные доходы Офицерского Собрания составляли членские взносы, бильярдная и карточная игра, буфет и сдача в аренду помещений [MRC, box 3, f. Офицерское собрание в Шанхае].

Несмотря на общее снижение накала «межпартийной» борьбы в среде военной эмиграции Шанхая во второй половине 1930-х гг., отдельные ее представители продолжали будоражить военное сообщество разоблачениями, подогревая ослабевший конфликт. Особую известность на этом поприще имел генерал Акинтиевский, разоблачавший враждебных для него персонажей в столь свойственной ему «самой ругательной форме». Так, летом 1937 г. Акинтиевский по просьбе офицеров из РОВС прочитал несколько докладов о Маньчжоу-го, где не упустил случая заклеймить предателей эмиграции. В частности, досталось полковнику Гущину, покинувшему зал под крики «Скатертью дорога!». Как отмечал в письме к своему товарищу один из офицеров, не состоявших в РОВС, «это выступление Акинтиевского было особенно неприятно для РОВС потому, что начальник Шанхайского отделения… генерал Вальтер масон, открыто напечатанный в списке Свиткова, и офицер Генштаба, оставшийся у большевиков в 1918 г., бывший в Брест-Литовске и выехавший в 1918 г. в Берлин в качестве первого большевистского агента в миссии Иоффе. Сам посуди, как Мутерперлы [намекает на караимскую фамилию генерала И. С. Смолина — С. С.], Щербаковы и прочая сволочь РОВС могла принять этот доклад в свете руководителей и их начальника, ничем не отличающихся от того же негодяя Гущина…» [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 565, л. 26]. Вскоре после доклада Акинтиевского появилась летучка, где он был назван «агентом ГПУ» [Там же]. Как показывают документы Офицерского Собрания, в 1936 г. Акинтиевский рассорился с генералом Глебовым, когда, будучи председателем Распорядительного комитета Собрания, он почти в ультимативной форме потребовал выплаты Глебовым долга в кассу Собрания в размере 238 долл. Эта история имела продолжение и в дальнейшем Акинтиевский разругался с генералом Вальтером, поддержавшим Глебова [MRC, box 3, f. Офицерское собрание в Шанхае]. Такова была несчастливая участь Акинтиевского, всегда возбуждать скандал своим стремлением «резать правду-матку». И даже если его действия не были осознанным желанием насолить вчерашним соперникам, столь характерным для бывшего легитимиста, они, безусловно, способствовали внутреннему напряжению и в без того разобщенной военной среде Шанхая.

На фоне падения влияния РОВС и КИАФ в русской военной среде в эмигрантских колониях Северного и Восточного Китая в середине 1930-х гг. заметно выросла активность прояпонских и просеменовских деятелей. В 1935 г. были созданы первоначально подчиненные Дайренскому району Союза военных на Дальнем Востоке 1-й Тяньцзинский (начальник — генерал В. Д. Карамышев, он же являлся начальником штаба местного отдела фашистской партии) и 1-й Шанхайский (начальник — подъесаул А. П. Зимин) отдельные отделы ДВСВ. В конце 1935 г. Тяньцзинский отдел был развернут в Пекин-Тяньцзинский район союза под руководством генерала Карамышева [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 689]. После смерти Карамышева в 1936 г. начальником района стал один из наиболее последовательных «семеновцев» и противников РОВС — есаул Е. Н. Пастухин. В Шанхае уполномоченным атамана Семенова и начальником Шанхайского отдела Союза казаков на Дальнем Востоке с 1934 г. являлся генерал Е. Д. Жуковский[497].

В мае 1937 г. Париж, обеспокоенный почти полным прекращением связи с Дальним Востоком, наконец, внял просьбам больного генерала Дитерихса о замене его другим начальником Дальневосточного отдела. Генерал Миллер отдавал предпочтение генералу Петрову, но, поскольку тот на неопределенное время задерживался в Японии, ставка была сделана на генерала Вержбицкого. Предполагалось помочь ему перебраться в Шанхай и подготовить его к замещению должности начальника Дальневосточного отдела, «дабы он невольно не сделал какой-нибудь ошибки, особенно по части политической», — писал Миллер, — «эти ошибки всегда болезненно воспринимаются, и, между тем, разного рода и калибра фашисты, легитимисты и пр., непременно будут пытаться уловить нового начальника отдела в свои сети» [Генерал Дитерихс, 2004, с. 593].

Приказом от 15 июня 1937 г. Дитерихс временно передавал все вопросы, требующие указаний или санкции начальника Дальневосточного отдела, генералу Вержбицкому впредь до утверждения нового начальника отдела. В ведение Вержбицкого переходили средства Дальневосточного отдела Фонда спасения Родины, составлявшие всего 48 китайских долл. Кроме того, этим же приказом генерал Вальтер назначался начальником Шанхайского отделения РОВС [HIA. Petrov Papers, box. 1, f. 7]. 7 июля Вержбицкий был утвержден в должности начальника Дальневосточного отдела. В своем письме от 31 июля генерал Дитерихс поздравил Вержбицкого со вступлением в должность и поблагодарил его за «мужественное и самоотверженное решение принять дела Д. В. Отдела в такой тяжелый, ответственный и безрадостный момент, который переживает все русское национальное дело на Д. Востоке» [MRC, box 3, f. Дитерихс — Вержбицкий]. В письме генералу Вальтеру от того же числа Михаил Константинович уведомлял о передаче всех дел Вержбицкому и выражал благодарность за ту помощь и сотрудничество, которые Вальтер и его подчиненные оказывали ему в прошлом, и горячие пожелания «успехов в общем нашем святом деле борьбы за освобождение Родины из рук чуждой ей, безбожной и губительной власти» [Ibid, box 2, f. Переписка Вальтера с Дитерихсом].

Между тем, в июле 1937 г. Япония развязала войну против Китайской Республики, оккупировав в течение первых месяцев боев часть Северного Китая, включая и город Тяньцзин. Генерал Вержбицкий, не успевший переехать в Шанхай, оказался в западне. Японские власти взяли у Вержбицкого подписку об отказе входить в какую-либо организацию и покидать город. Таким образом, в 1937 г. некогда самая крупная и авторитетная военная организация — РОВС — оказалась обезглавлена и окончательно дезориентирована. В условиях японской оккупации на первый план в жизни военной эмиграции Северного Китая и, отчасти, Шанхая вышли организации, признавшие главенство Японии на Дальнем Востоке и тесно связанные с японскими военно-политическими кругами.

Глава 14. Установление японского контроля над Маньчжурией и русская военная эмиграция

Военно-политические круги русской эмиграции в целом позитивно отнеслись к вторжению Квантунской армии в Маньчжурию, считая, что в скором времени начнется война между Японией и СССР, открывавшая для антибольшевистских сил заманчивые перспективы ликвидации советской власти на Дальнем Востоке[498].

Отдельные эмигрантские организации были готовы поддержать японцев с самого начала их прихода в Маньчжурию. Так, атаман Семенов в ноябре 1931 г. направил приказ генералу Бакшееву, требуя, чтобы тот, а также генералы Савельев и Сычев, как атаманы Уссурийского и Амурского казачьих войск, представили ему в срочном порядке информацию о количестве воинских чинов каждого войска в отдельности с указанием срока службы, чина и рода оружия. Списки необходимо было направить в штаб т. н. Национальной русской армии, начальнику штаба генералу Клерже. Начальнику Особой Отдельной бригады полковнику Патиешвили предлагалось разработать план действий его подразделения, а Бакшееву и Савельеву усилить связи с Забайкальем и Приморьем [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 296, 297]. «Николаевцы» разрабатывали идею создания национального комитета, который возьмет на себя роль руководителя от всей эмиграции [Там же, с. 303].

С начала японо-китайского конфликта в Харбине была организована русская самооборона, штаб которой располагался на Бородинской улице. В состав штаба входили генералы Шильников, Косьмин, Бакшеев, Артамонов, Зольднер, Закржевский, капитан Долов и др. Штаб разбил город на районы, установил постоянное дежурство, наметил места сбора волонтеров. По сведениям советских агентов, штаб самообороны якобы получил оружие от русских чинов полиции. Оружием снабжались и отдельные партизанские руководители, в частности, забайкалец А. Якимов, в свое время работавший с подполковником Ктиторовым, и капитан Т. П. Москалев [АВПРФ, ф. 100, оп. 15, п. 26, д. 21, л. 88, 90], летом 1930 г. оставивший службу в Русском отряде ШВК и выехавший в Маньчжурию[499].

Наибольшую активность в попытках установить связь с японскими политическими кругами проявило руководство РФП. Как следует из воспоминаний Н. П. Меди, первые шаги в этом направлении предпринимались РФП еще до Мукденского инцидента, но не очень успешно. Только осенью 1931 г. связь была установлена через редактора-издателя газеты «Харбинское время» Одзаву[500], являвшегося видным членом Союза резервистов, близкого к группе генерала Араки Садао, и связанного родственными узами с одним из крупных деятелей Мантэцу (ЮМЖД). Зимой 1931–1932 гг. отношения между Одзавой и генералом Косьминым стали достаточно прочными[501]. В частности, фашисты, получив оружие от японцев, участвовали наряду с мушкетерами в преддверие вступления в город в феврале 1932 г. японских войск в организации беспорядков в Харбине, а также несли охрану здания редакции прояпонской газеты «Харбинское время» и некоторых других зданий [АВПРФ, ф. 0100, оп. 16, п. 169а, д. 22, л. 30; Русская военная эмиграция, т. 8, с. 779, 780].

У японцев были свои мотивы, побуждавшие их работать с русскими. Японцы не доверяли китайцам, даже готовым сотрудничать с людьми из Страны Восходящего Солнца, поэтому нуждались в зависимых от себя союзниках. Русские эмигранты для этого подходили как нельзя лучше. Русские имели серьезные претензии к старым китайским властям, ущемлявшим их права и заигрывавшим с красными, которых китайцы, также как и белых, не любили, но выдворить из Китая не могли. Кроме того, радикальные круги эмиграции рассчитывали на помощь Японии в борьбе с большевистским режимом в России. Зная желание радикалов организовать свои вооруженные силы на китайской территории для последующего продвижения на российский Дальний Восток, японские власти, намекая на поддержку в этом вопросе, привлекли эмигрантов к созданию охранных отрядов, предназначавшихся для обеспечения общественного порядка, защиты инфраструктуры и экономических объектов и охраны границы. Главная роль в создании русских охранных отрядов была отведена генералу Косьмину, честолюбие которого уже рисовало ему положение командующего Освободительной армией.

Непосредственно дело организации охранных отрядов из эмигрантов было возложено на военный отдел фашистской партии, в котором работали близкие к Косьмину люди. В частности полковники Г. И. Модестов[502] и Г. И. Мудрынин. Последний некоторое время возглавлял военный отдел. Мудрынин, вышедший в офицерские чины из унтер-офицеров, недолюбливал кадровых офицеров и стремился не допускать их на руководящие должности, но несмотря на это, он был для Косьмина очень ценен, так как имел за собой целую организацию — Ижевско-Воткинское объединение (из состава бывших офицеров и солдат Воткинской стрелковой дивизии и Ижевской стрелковой бригады), численность которого по разным сведениям составляла от 120 до 450 человек [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 94; Русская военная эмиграция, т. 8, с. 160, 536]. В составе формирующихся охранных отрядов оказалось немало членов Ижевско-Воткинского объединения. Во главе первых формирующихся охранных отрядов встали полковник Т. В. Гербов[503], подполковник Н. Н. Ильин (ижевец), капитан Лутовинов, поручик И. С. Осипов и др. [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 41 979, л. 128, 129].

Свое желание сотрудничать с Косьминым в деле организации русских отрядов изъявили легитимисты. Генерал Акинтиевский, быстро оценив сложившуюся расстановку сил, переступил через свою давнюю неприязнь к Косьмину и признал его «начальствующее» положение. В свою очередь, председатель РФП был заинтересован в совместной работе с Акинтиевским, имевшим личное знакомство с генералом Араки. Фашистско-легитимистский альянс был скреплен вступлением корнета Меди в члены КИАФ [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 778].

Харбинское отделение РОВС разделилось в своем мнении относительно сотрудничества с Косьминым и следовательно японцами. Одна группа во главе с поручиком Соколовым, согласно директив Дитерихса (до его мартовского 1932 года воззвания), заняла выжидательную и нейтральную позицию. Видный ровсовец, генерал Сычев запретил казакам-амурцам вступать в охранные отряды, поскольку их цели и задачи были еще не выяснены [Там же, с. 529]. Другая группа, руководимая полковниками Я. Я. Смирновым и Н. И. Белоцерковским[504] при поддержке со стороны части казаков, выступила за немедленное установление связей с японскими кругами. Сепаратно от начальства Дальневосточного отдела они предприняли попытку договориться с Косьминым о совместном представительстве у японцев [Там же, с. 525, 526]. Однако из-за противоречий с легитимистами тройственного альянса не получилось. Вскоре дальневосточное руководство РОВС все же решилось самостоятельно наладить контакты с японской стороной, но потерпело неудачу.

Первый отряд, сформированный людьми Косьмина, был направлен в начале 1932 г. в Мукден для охраны железной дороги между Мукденом и Шаньхайгуанем. Отряд просуществовал до 1940 г. Возглавил его поручик И. С. Осипов, его помощником являлся сотник К. Е. Карманов, член БРП, который после гибели Осипова в том же 1932 г. заместил его в руководстве отрядом[505]. Отряд состоял из нескольких взводов и включал в себя 200 человек. Командирами взводов являлись прапорщик Ф. Д. Шиканов (с 1935 г. — начальник отряда), прапорщик Д. Петерин, поручики Милюков, Овсянников, Аршиневский. Отряд создавался в большой спешке, поэтому в его составе оказалось немало бывших русских ландскнехтов, обитателей ночлежных домов, и пришлось приложить существенные усилия, чтобы сделать его похожим на военное подразделение.

Недостатки формирования первого отряда были учтены при создании в начале 1933 г. второго отряда, предназначенного для охраны строившейся Лафачан — Харбинской железной дороги. Отряд возглавил подполковник Н. Н. Ильин[506], «дельный и умевший поддержать дисциплину офицер». Численность отряда сначала составила 180 человек, в дальнейшем увеличившись до 230 бойцов, разбитых на восемь взводов. Отряд действовал подобно подразделениям пограничной стражи, т. е. большую часть времени проводил в поле и лесу, что оказалось очень эффективным. Однако после окончания строительства железной дороги в ноябре 1934 г. подразделение из-за разногласий в белом руководстве было расформировано [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 42 047, л. 46, 47; Русская военная эмиграция, т. 8, с. 780].

Для подготовки добровольцев из молодежи для службы в охранных отрядах при военном отделе РФП была организована небольшая учебная команда [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 781].

Кроме указанных железных дорог предполагалось создать отряды для охраны Цицихейской, Дуньхуа — Гиринской и других дорог. Генерал Кислицин, начальник Маньчжурских подразделений КИАФ, летом 1932 г. выдвинул идею реорганизации всей железнодорожной полиции Маньчжурии путем приема на службу трех с половиной тысяч членов легитимистской организации [Там же, с. 543], завысив их численность по крайней мере в четыре раза. В середине 1930-х гг. железнодорожная полиция Маньчжоу-го в самом деле будет реорганизована, но главную роль в ее работе будут играть не русские, а японцы.

В сферу деятельности русских охранных отрядов помимо охраны железных дорог вошли шоссейные дороги и объекты лесного хозяйства на восточной линии КВЖД. Это было обусловлено тем, что после вторжения японцев в Маньчжурию бывшая полоса отчуждения оказалась в состоянии настоящего хаоса, особенно пострадала восточная линия. Горные и лесные районы восточной линии были буквально наводнены китайскими партизанскими отрядами и бандами хунхузов, которые зачастую действовали совместно, имея поддержку советской стороны.

Советский Союз был заинтересован в том, чтобы японцы не смогли утвердиться вблизи советских границ, и даже пошел на восстановление дипломатических отношений с Нанкином в декабре 1932 г. Советские спецслужбы обеспечивали интернирование отступавших на территорию СССР китайских (т. н. старогиринских) воинских частей, их обучение, вооружение и отправку обратно в Китай [Горбунов, 2006; Ландер, 2007, с. 490]. Для закордонной работы Полпредство ОГПУ ДВК имело в своем распоряжении в 1932 г. 19 партизанских отрядов и 21 оперативно-ударную группу, сформированные на штатной основе [Буяков, 2013, с. 180]. Благодаря возможности практически свободно действовать в приграничных районах советские спецслужбы наносили сильный урон эмигрантским активистам. В сентябре 1932 г. у ст. Эхо был практически полностью уничтожен отряд начальника боевого подотдела Шанхайского отдела БРП И. А. Стрельникова, сам Илья Андреевич убит. Вместе с ним погиб представитель генерала Сычева — полковник Синев[507] (называл себя родственником генерала Ханжина). В ноябре того же года на ст. Пограничная был убит член БРП, полковник А. В. Катанаев[508]. Несколько активистов, проживавших на восточной линии КВЖД, были захвачены и вывезены в СССР [Базанов, 2013, с. 191–193]. В результате этого разгрома Приграничный отдел БРП был ликвидирован. Кроме того, по данным советской разведки, ей на протяжении 1932 г. удалось поставить под контроль практически всю деятельность РОВС и БРП на территории Советского Союза.

После ареста Полякова и гибели Стрельникова Ларин временно передал руководство боевым подотделом подполковнику Ренарду, но служба Ренарда в уголовном отделении Харбинской полиции не позволяла ему активно работать по братской линии. Тогда всю работу боевого подотдела пришлось передать недавно прибывшему в Харбин из Шанхая, совершенно не знавшему местной обстановки, к тому же еще и больному есаулу Н. И. Курочкину[509].

От разгула партизанско-хунхузских соединений особенно страдало русское эмигрантское население. Китайцы мстили русским за «неблагодарность» приютившему их когда-то Китаю, за сотрудничество отдельных эмигрантов с японскими спецслужбами и помощь оккупантам. Многочисленные свидетельства бедствий русских жителей восточной линии КВЖД содержатся на страницах эмигрантской прессы того периода [HIA. Ilin clipping collection, box 1]. Также как в 1929 г., в Харбине в это время появились многочисленные беженцы, преимущественно с восточной линии.

Не имея никакой защиты со стороны властей нового государства, которые еще не располагали для этого серьезными возможностями, эмигранты начали создавать отряды самоохраны. Широкую известность приобрели события лета 1932 г. на ст. Ханьдаохэцзы, где развернулись активные боевые действия между русским отрядом самоохраны, постепенно выросшем до 400 человек, во главе с бывшим партизанским начальником, подполковником Емлиным и китайскими частями старогиринцев. Для защиты поселка эмигранты даже изготовили из изъятого у железной дороги американского полувагона бронепоезд [ГАКХ, ф. Р-1128, оп. 1, д. 51, л. 268, 268 об, 271; HIA. Ilin clipping collection, box 1]. Отряд Емлина имел некоторую поддержку со стороны японских военных властей, несмотря на протесты советского консульства [АВПРФ, ф. 0100, оп. 16, п. 169а, д. 22, л. 1–4]. В дальнейшем японцы все-таки разоружили отряд. Частично он был распущен, а часть бойцов с самим Емлиным переправлены в Харбин, где приняли участие в борьбе со страшным наводнением 1932 г. [Мушкетер, 1932, № 7, с. 9].

В Харбине первые русские отряды самоохраны, действовавшие с разрешения Управления полиции, появились летом 1932 г. Сначала в пос. Чинхэ (начальник — полковник Черепанов) [HIA. Ilin clipping collection, box 1], в районе Славянского городка и Модягоу (начальник — есаул К. Смирнов)[510] и районе Затона [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 407, л. 56], позднее — в других частях города. Курировавший и финансировавший отряды Комитет самоохраны первоначально возглавлял Фарафонтов, конторщик Центрального управления железнодорожной полиции и начальник Ордена Крестоносцев [Русское слово, 1933, 18 февр.], имевший связи с генералом Косьминым.

В 1932–1933 гг. появились первые русские отряды для охраны крупных экономических предприятий на восточной линии КВЖД — лесных концессий Кондо (ст. Яблоня) и Миясито (ст. Вэйшахэ), а также Мулинских угольных копей. В дальнейшем были организованы отряды на станциях Хайлин, Шаньши, Ханьдаохэцзы, Шитоухэцзы, всего в середине 1930-х гг. на восточной ветке КВЖД действовало десять русских охранных отрядов. Возглавляли отряды офицеры, члены РФП и КИАФ, — штабс-капитан Я. М. Омельченко, Г. Н. Патраков, Завьялов, полковники С. Н. Цилов, А. И. Борщевский, В. Н. Федоров, есаул Б. Д. Быстров, ротмистр А. Н. Гукаев и др. [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 016, л. 26; д. 36 456, л. 14, 15; д. 48 958, л. 59] Появилось даже своеобразное разделение отрядов на фашистские и легитимистские, когда в отряд, возглавляемый представителем либо той, либо другой организации, принимали только людей, предварительно вступивших в РФП или КИАФ.

Если в отношении легитимистов Косьмин еще мирился с их своеобразным «сепаратизмом», что нередко оборачивалось конкуренцией между членами двух организаций, то стремление других объединений вторгнуться в сферу его ответственности пытался пресекать, впрочем не очень эффективно. Так, узнав, что сотник Карманов состоит в БРП и продолжает выполнять «братскую» работу, Косьмин направил тому гневное письмо[511], но не решился снять с должности в связи с его популярностью среди служащих отряда, ограничившись только предупреждением: «Возможно, что результаты Вашей „политики“ лично для Вас скажутся не скоро. Но должен Вас предупредить, что при дальнейшем развертывании отрядов и формировании уже настоящих русских частей, я буду вынужден относительно Вас принять во внимание Ваше отношение к Р. Ф. П.». В ответ Карманов заявил, что ни о каком БРП ничего не знает, он только солдат и ничего не понимает в политике [HIA. Larin Papers, box. 1, f. 1.10].

В 1933 г. по предложению Одзавы генерал Косьмин установил контакты с семеновцами, чтобы контролировать их деятельность. Тем самым двойственный фашистско-легитимистский альянс стал тройственным, что не ликвидировало старых противоречий между организациями.

Стабилизировать ситуацию на восточной линии удалось только в 1933 г., когда приграничные районы были частично очищены от китайских партизан и в целом удалось восстановить контроль над границей. Для охраны границы в 1933–1934 гг. власти Маньчжоу-го также прибегали к помощи русских эмигрантов. Так, в районе ст. Пограничная действовал японско-русский пограничный полицейский отряд, русское подразделение которого (10 человек) возглавлял поручик Б. Н. Шепунов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 41 875, л. 15], член РОВС и БРП, организаций, конкурировавших с Косьминым, звезда которого в это время уже заметно потускнела.

В сентябре 1933 г. произошел разрыв между Косьминым и Родзаевским, усиленно рвавшимся в вожди русского фашизма[512]. Генерал вышел из состава партии, вместе с ним РФП покинул почти весь военный отдел, т. е. большинство бывших военных[513]. Кроме того, из РФП ушел корнет Меди, один из наиболее ценных организаторов партийной работы, а позднее — Матковский, фигура не менее значимая для партии. Военный отдел РФП после ухода Косьмина формально возглавил генерал В. В. Рычков. В 1934 г. был сформирован фашистский Учебный отряд. Военной подготовкой в отряде в объеме унтер-офицерского курса руководили капитан С. И. Долов, подпоручик А. Н. Попов, позднее — капитан И. И. Якуш[514] и подпоручик К. П. Агеев. Ежегодно фашисты организовывали летний военный лагерь на Крестовском острове в Харбине [Там же, д. 37 484, л. 30].

После выхода из фашистской партии Косьмин объявил о создании собственной организации — Военно-Монархического союза, в то же время сохранив прежние связи с японцами (Одзавой и начальником харбинской ЯВМ полковником Комацубара Мититаро) и некоторое время удерживая позиции в руководстве русскими охранными отрядами.

В северо-западной части Маньчжурии на протяжении 1932 г. находились подразделения т. н. «армии спасения Родины» генерала Су Бинвэня. Осенью тридцать второго армия Су соединилась с частями выступившего против японцев губернатора Хэйлунцзяна генерала Ма Чжаншаня и захватила несколько городов. Японцы бросили против генералов свои войска. Помощь японцам оказывали небольшие русские отряды, осуществлявшие разведку в районах нахождения китайский частей. В частности, отряды Пешкова, Якимова, Москалева и др. Известно, что пешковцы вели разведку в окрестностях станций Иректэ и Хинган [Там же, д. 39 939, л. 57, 60]. Китайцы, в свою очередь, отвечали репрессиями в отношении русского населения. Были случаи захвата, избиений и даже убийств русских полицейских в отдельных населенных пунктах западной линии [Русское слово, 1934, 2 окт.].

После очищения западной части Маньчжурии от остатков китайских войск, эвакуировавшихся на советскую территорию, здесь была сформирована внутренняя охрана из местного населения: на территории Барги — из монголов и бурят, на территории Трехречья — из русских. В отличие от Харбина и восточной линии КВЖД, где главная роль в формировании русских охранных отрядов принадлежала фашистам и легитимистам, на западной линии влияние фашистов было слабым. Здесь наиболее важное значение имели семеновцы и отдельные особо доверенные от японцев лица. Некоторым влиянием продолжал пользоваться авторитетный среди части казачества на западной линии генерал Шильников, член РОВС и БРП, не очень жаловавшийся японцами и потому действовавший скрытно [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 529]. Какую роль японцы отводили в это время самому атаману Семенову, не вполне ясно. Возможно, как и раньше, его планировалось использовать на монгольском направлении[515].

В 1933 г. в Трехречье был размещен японский гарнизон, которым командовал офицер Тоси, одновременно являвшийся начальником трехреченской полиции. Помощниками при нем значились полковник М. В. Трухин и есаул Пешков. Пешков возглавлял русский охранный отряд, составленный в основном из местных казаков, численностью более 200 человек. Отряд принимал участие в караульной службе на границе [Там же, с. 389, 390].

В июне 1933 г. все русские поселки Трехречья были объединены в составе Трехреченской казачьей станицы, первым атаманом которой стал полковник Д. Я. Мунгалов, в прошлом активный белый партизан. По сведениям советского консульства, трехреченцы были недовольны назначением Мунгалова, которого называли «бездарной личностью» и ничего, кроме «зла», от него не ожидали [АВПРФ, ф. 0100, оп. 17, п. 174, д. 33, л. 11]. Уже в феврале 1934 г. Мунгалов был смещен со своей должности и арестован. Причиной чему стала борьба между местными японскими чиновниками, принадлежавшим к различным группировкам [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 399]. Вскоре была ликвидирована и русская охрана границы, есаул Пешков уехал в пос. Якеши, где жила его семья.

Одной из примечательных фигур Трехречья в 1933–1934 гг. являлся капитан Т. П. Москалев, бывший легитимист, в свое время близкий к Жадвойну, имевший давние связи с японской разведкой. Москалев был назначен в Трехречье начальником всей русской пограничной полиции. Капитан оказал поддержку генералу Кислицину и восстановил свое положение в легитимистской организации. Как отмечал один из оппозиционных легитимистам эмигрантских информаторов, «легитимисты торопятся к нему [Москалеву — С. С.] на поклон, в Трехречье назначаются исключительно легитимисты. В какие-нибудь 3–4 месяца все Трехречье начинает ненавидеть легитимистов» [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 15 158, л. 13]. Легитимисты занимали господствующее положение в Трехречье до осени 1934 г. [Русский фашизм, 1993, с. 113].

Ожидание наиболее радикально настроенными эмигрантскими активистами скорого начала войны между Японией и СССР и поддержки со стороны японцев в создании русской освободительной армии обернулось разочарованием. Японцы не собирались воевать с большевиками, по крайней мере в ближайшей перспективе[516], в то же время активно эксплуатируя ресурсы эмигрантской колонии. Сотни эмигрантов, прежде всего из бывших военных, были задействованы в различных охранных структурах и полиции Маньчжоу-го. Как показывают биографии живших в Маньчжоу-го русских офицеров, многие из них поступили на службу в китайскую полицию именно в начале 1930-х гг., когда ранее мало доступная для эмигрантов сфера существенно расширилась, а приоритетные прежде сферы занятости стали стремительно сужаться. По неофициальным данным, количество эмигрантов, принятых в полицию и железнодорожную охрану, составило к концу 1934 г. около 1 тыс. человек [АВПРФ, ф. 0100 б, оп. 5, п. 106, д. 27, л. 102 об].

Идея создания самостоятельной русской освободительной армии была окончательно похоронена в середине 1930-х гг. В 1934 г. в бывшей полосе отчуждения КВЖД и в Харбине была ликвидирована русская самоохрана, а в 1935 г. русские охранные отряды восточной линии были влиты в состав специально сформированной горно-лесной полиции Маньчжоу-го, в которой наряду с русскими служили китайцы и корейцы. В каждый полицейский отряд в обязательном порядке назначался японский советник.

Использование японскими спецслужбами русских партизанских отрядов и боевых групп, в поддержке которых, как части стратегического плана подготовки войны против СССР, советская сторона постоянно обвиняла японцев, также было связано не столько со стремлением втянуть Советский Союз в открытую конфронтацию, сколько с опасениями конкуренции со стороны СССР, активно помогавшего китайскому сопротивлению, в контроле над богатым ресурсами маньчжурским краем. Японцы стремились не только установить полный контроль над советско-маньчжурской границей, но и наладить бесперебойное получение информации о деятельности советской стороны в приграничных районах. Для этого японскими спецслужбами привлекались еще действовавшие и освобожденные из китайских тюрем белые партизаны[517], а также члены боевых групп БРП.

Закордонная работа БРП давно привлекала к Братству пристальное внимание японских спецслужб, стремившихся поставить под свой контроль всю деятельность в этой области. В свою очередь, часть «братчиков», влачивших буквально полуголодное существование в связи с разорением восточной линии КВЖД, были готовы сотрудничать с японцами, работая на себя и на них. В конце 1932 г. начальник Воскресенского отдела БРП подъесаул Вощило, член РОВС[518], поступив на службу в японскую жандармерию, «слил» японцам часть информации о деятельности своего отдела. Тем самым секретные структуры эмигрантского актива начали переходить под управление японских спецслужб.

Ряд крупных фигур из руководства БРП в Маньчжурии были выведены из игры. Осенью 1932 г. был убит поручик Стрельников, при достаточно странных обстоятельствах погиб полковник А. Г. Аргунов[519]. Полковник Грызов и генерал Сычев[520] окончательно отошли от дел. Генерал Шильников вплоть до своей смерти в мае 1934 г. еще продолжал работу, стараясь не афишировать ее перед японцами. Одним из ближайших соратников Шильникова на западной линии являлся полковник И. В. Кобылкин[521], служивший с 1933 г. надзирателем железнодорожной полиции на ст. Чжалайнор. На связи с Кобылкиным находились бывший артельный староста А. И. Радевич и железнодорожный полицейский Антипьев [АВПРФ, ф. 0100 б, оп. 5, п. 106, д. 27, л. 29, 31]. Также с Кобылкиным был связан подпоручик Е. Л. Переладов, выпускник Шаньдунского военного училища, член БРП, служивший с 1934 г. в Маньчжурском полицейском пограничном отряде [Там же, л. 15].

Воспользовавшись гибелью Стрельникова и неясностью вопроса о том, кто возглавит работу боевого подотдела Шанхайского отдела БРП на восточной линии, Вощило постарался прибрать к рукам братчиков-шанхайцев, выплачивая им некоторые деньги, получаемые из Шанхая и от японцев. Назначенный новым начальником боевого подотдела есаул Курочкин неоднократно жаловался в письмах к Ларину, что Вощило «очень внимательно оберегает его от братьев», не давая установить контакты и начать самостоятельную работу [HIA. Larin Papers, box. 1, f. 1.10]. Опираясь на приводимую им информацию, Курочкин предполагал, что Вощило, обладая «страшным честолюбием», установил связи с «семеновским» генералом Клерже («аферистом высшей пробы») и стремится к созданию в Харбине самостоятельного отдела или вообще самостоятельного Братства [Ibid].

Пока контроль со стороны японцев еще не стал тотальным, руководство Шанхайского отдела старалось скрывать свою работу от новых хозяев[522]. Но самостоятельная работа требовала постоянной денежной подпитки. Ларин, стремясь создать устойчивую финансовую базу для деятельности своего отдела, организовал в Шанхае в конце 1932 г. Общество Кассы дешевого кредита[523], где отдельные руководители подразделений отдела имели свои счета. Предприятие оказалось достаточно успешным, хотя и не давало большой прибыли. В 1934 г. аналогичную структуру попытался организовать в Харбине Курочкин [Ibid], но неудачно. Конечно, эффективность антисоветской работы БРП, которая развивалась в подобных условиях, была очень невысока.

В связи с усилением японского присутствия в приграничных районах эмигрантские организации, осуществлявшие закордонную антисоветскую работу, были вынуждены либо прекратить свою активность, либо перейти под контроль японских спецслужб. В 1934 г. руководители Шанхайского (Красновского) отдела БРП прямо заявили о необходимости тесного сотрудничества с «новыми хозяевами» Маньчжурии[524]. В начале 1935 г. японцы вышли на Курочкина, пытаясь добиться от него работает ли он в Братстве. Возможно, Курочкин был вынужден раскрыть часть своей резидентуры и выход на советскую территорию группы Кобылкина в мае 1935 г. готовился при участии японцев. Известно, что оружие и деньги Кобылкин получил от начальника Русского Сокола, надзирателя харбинской полиции капитана Д. И. Тимофеева, связанного с Одзавой и ЯВМ [АВПРФ, ф. 0100 б, оп. 5, п. 106, д. 27, л. 23].

Вышедшие на советскую территорию полковник Кобылкин и подпоручик Переладов были арестованы. Несколько позднее при переходе границы был схвачен В. В. Олейников, двое его спутников, в том числе брат, убиты во время перестрелки с пограничниками [Там же, л. 33]. Этим закончилась разработка НКВД «Мечтатели». В 1938 г. была завершена разработка «Маки — Мираж», в результате которой в руки советской разведки попали 56 японских агентов из числа китайцев и корейцев, проживавших на советском Дальнем Востоке, а также 830 активных белоэмигрантов, контрабандистов и нарушителей границы [Буяков, 2013, с. 256].

В конце 1935 г. скончался есаул Курочкин. На посту начальника боевого подотдела Красновского отдела БРП его заместил подполковник Ренард. Но возможности Ренарда были крайне ограничены. Связи на западной линии после разгрома группы Кобылкина восстановлены не были. Кроме того, также как Курочкину, Ренарду пришлось решать вопрос о сотрудничестве с японцами[525], и признать, в конце концов, их главенство.

С ведома и при участии ЯВМ летом — осенью 1934 г. на советскую территорию из района Чжалайнора были переброшены несколько разведывательных групп: группы А. Якимова, Г. Свинникова, М. Топоркова, Декина, две последние из которых готовились при участии генерала Бакшеева [АВПРФ, ф. 0100 б, оп. 5, п. 106, д. 27, л. 26]. Группа Якимова, состоявшая из 8 человек, была разгромлена. Якимов и двое его подчиненных — убиты [Там же, ф. 100 б4, оп. 1, п. 3, д. 28, л. 151]. Кроме того, на советскую сторону перебрасывались группы, сформированные из фашистов. Результаты также были неудовлетворительными. Летом — осенью 1935 г. на советской стороне были задержаны диверсанты Сорокин, Пагин, Семена (входил в руководство Чанчуньского отдела РФП) [Там же, ф. 0100 б, оп. 6, п. 113, д. 20, л. 7]. В 1936 г. из китайского Фугдина на советскую территорию были направлены группы Арестоулова и Попова. Как сообщают советские источники, Арестоулов не хотел идти за кордон, но, фактически, был заставлен. Переброска была неудачной. Пограничники, заранее извещенные советскими агентами о готовящейся заброске, предприняли попытку задержания нарушителей. Арестоулову все-таки удалось бежать, но в Маньчжурии он был заключен японцами в тюрьму [Буяков, 2013, с. 259].

Предполагавшаяся продажа СССР своих прав на КВЖД и массовый выезд из Маньчжурии советских граждан в 1935 г. активизировали деятельность японской разведки и белоэмигрантского актива по вербовке агентов из числа возвращавшихся на родину. Работа, в частности, велась среди советских граждан, обучавшихся на автомобильных курсах при Харбинском отделении ХСМЛ и Тракторных сельскохозяйственно-технических и автомобильных курсах Международной компании жатвенных машин «Интернационал» [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 49 300, л. 54, 55]. Известно, что часть преподавателей курсов «Интернационал» были связаны с БРП[526].

Японцы обеспечили возможность антибольшевистскому активу организовать в 1934 г. трансляцию антисоветских передач на Харбинском радио. В конце 1934 г. антисоветское вещание начала радиостанция в Синьцзине, столице Маньчжоу-го [АВПРФ, ф. 0100 б, оп. 5, п. 106, д. 27, л. 103].

Таким образом, на протяжении 1932–1935 г. японцы, закрепив за собой лидирующие позиции в Маньчжурии (особенно после продажи Советским Союзом в 1935 г. своих прав на КВЖД) и возглавив строительство здесь нового государства[527], поставили под контроль практически всю антисоветскую деятельность белого актива. Жизнь русской военной эмиграции теперь практически полностью зависела от целей и задач японской политики в регионе.

Глава 15. Организации военных эмигрантов в Маньчжоу-го (1932–1935)

С началом становления Маньчжоу-го русская военная эмиграция, ранее полулегальная и маргинальная, получила возможность действовать почти свободно. Увеличилось количество бывших военных в составе руководства общественных организаций (например, в ХКПРБ)[528], заметно выросла их роль. Многие офицеры, ранее сторонившиеся участия в военных организациях, теперь охотно вступали в их ряды. Причинами тому были стремление устроиться на службу, что открывало членство в той или иной военной организации, а также символическая легитимация офицерского статуса в рамках эмигрантского сообщества и в какой-то степени возрождение корпоративного духа в среде бывших военных. Появились новые военные объединения, стали открыто проводиться собрания, увеселительные мероприятия, целью которых являлось не только поддержание корпоративной идентичности, но и укрепление финансовой базы организаций.

В газете «Русское слово» только за первую половину 1933 г. упоминается несколько крупных мероприятий, организованных в Харбине обществами военных эмигрантов. В феврале с большим успехом прошли Кавалерийский бал в Модерне и бал Заамурцев в Коммерческом собрании. Кавалерийский бал был устроен выпускниками трех кавалерийских училищ императорской России — Николаевского, Тверского и Елисаветградского, и собрал не только руководителей отдельных русских военных организаций, но и ряд японских офицеров кавалерии [Русское слово, 1933, 24, 26 февр.]. В марте — мероприятия по случаю праздников дальневосточного казачества и артиллеристов-константиновцев [Там же, 30 марта]. В апреле — концерт-бал военных инвалидов; бал читинцев, выпускников Читинского военного училища (зал Господа Польска); закрытый бал офицеров-выпускников Александровского военного училища (зал кабаре «Новая фантазия»); банкет по случаю празднования 40-летия служения Отечеству (пребывания в чинах) генерала Вержбицкого (Клуб русских эмигрантов) [Там же, 7, 20, 24, 25 апр.]. В мае — организованный Обществом военных ветеранов «Весенний Голубой бал» в Модерне [Там же, 13 мая]. В июне — Казачий бал в помещении гимназии им. Достоевского и мероприятия по случаю празднования 250-летия Российских Армии и Флота, осуществленные под руководством Харбинского отделения РОВС [Там же, 17, 23 июня][529].

Изменился статус некоторых организаций, представленных бывшими военными. Так, Трудовая артель инвалидов, вступив в состав ХКПРБ в октябре 1932 г., объявила о перерегистрации своих членов. В частности, инвалиды должны были теперь указывать сведения о прохождении военной службы как в мирное, так и в военное время. Для гражданских инвалидов членство в артели прекращалось. В документах организации подчеркивалось, что ее члены, военные инвалиды, исповедуют русские национальные ценности и многие получили увечья в борьбе с вооруженными силами СССР в эпоху Белого движения [ГАХК, ф. Р-1497, оп. 1, д. 1, л. 7 об, 9 об]. С 1933 г. в делопроизводственных документах артели стали указывать воинский чин инвалида, тем самым статус военных инвалидов был восстановлен.

В апреле 1933 г. руководство артели (председатель правления — Георгиевский кавалер, генерал-майор М. Е. Обухов[530]) приняло решение о переименовании организации в Союз русских военных инвалидов в Маньчжоу-го, становившийся отделением Русского зарубежного союза военных инвалидов. В положение устава организации, касавшегося членства, была внесена конкретизация. Отныне 5-й пункт устава гласил: «Действительными членами Союза русских военных инвалидов в Маньчжоу-го могут быть военные чины, военные врачи, военные чиновники, военные священники и сестры милосердия, получившие увечья, ранения, контузии, обморожения, отравления газами и хронические заболевания во время боевых походов при боевой обстановке. Утратившие при этом 50 % своей трудоспособности. Утратившие трудоспособность в меньшей степени от 30 до 50 % могут приниматься в союз под покровительство, но не принимаются во внимание при распределении собранных главным правлением средств» [Там же, л. 14 об]. Все члены Союза военных инвалидов были официально зарегистрированы и в начале 1935 г. получили личные книжки [Там же, л. 42]. Количество членов объединения составило в начале 1934 г. — 41 человека (3 генерала, 11 штаб-офицеров, 14 обер-офицеров, 3 военных чиновника, остальные — нижние чины) [Русское слово, 1934, 27 марта], в 1937 г. — 53 человека [Богданов]. Часть военных инвалидов содержались в приюте Харбинского Общества помощи инвалидам, насчитывавшем в середине 1934 г. около 60 человек (2 генерала, 9 полковников, 16 обер-офицеров) [Русское слово, 1934, 3 июня].

Наиболее крупными русскими военными объединениями Маньчжоу-го в первой половине 1930-х гг. являлись подразделения Обще-Воинского Союза и Корпуса Императорской Армии и Флота, семеновский Дальневосточный союз казаков и бывших чинов Дальневосточной армии (ДВСК) и Военно-монархический союз генерала Косьмина.

И РОВС и КИАФ имели в Маньчжоу-го по два региональных подразделения — в Харбине и Мукдене. Харбинское отделение РОВС весной 1932 г. возглавил переехавший в Маньчжоу-го из Тяньцзина генерал-лейтенант Г. А. Вержбицкий[531]. Заместителем Вержбицкого стал генерал-майор Зольднер[532], начальником штаба — полковник Н. И. Белоцерковский[533], казначеем и адъютантом начальника отделения — поручик М. П. Соколов. Штаб ровсовцев размещался в Харбине на улице Почтовая, позднее — на Стрелковой в доме купца Лю Тая и Новоторговой улице в помещении Клуба русских эмигрантов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 509, л. 31]. Вероятно, по своей организации и атмосфере Клуб русских эмигрантов был похож на Офицерское Собрание. Долгое время хозяином собрания Русского клуба являлся Генерального штаба полковник П. И. Старков (в Дальневосточной армии начальник штаба Сводно-казачьей бригады и Московского конного полка).

В Харбинское отделение входили Харбинский и Маньчжурский отделы Урало-Приамурской группы, Ижевско-Воткинское объединение, Общество бывших юнкеров Корниловского военного училища, Общество взаимопомощи бывших питомцев Сибирского кадетского корпуса, Общество бывших юнкеров Тверского кавалерийского училища, Стрелковые группы Амурского, Забайкальского, Оренбургского и Сибирского казачьих войск, Группа воздухоплавателей, Харбинская морская группа [Там же, д. 36 509, л. 32; Русская военная эмиграция, т. 8, с. 557]. При штабе отделения существовал Кадр сестер милосердия, представленный бывшими сестрами милосердия времен Первой мировой и Гражданской войн, а также женами офицеров, членов РОВС[534].

Отделение располагало своим печатным изданием. В 1933–1934 гг. в Харбине под редакцией Генерального штаба полковника Е. И. Гриневского[535] издавался ежемесячный «Информационный бюллетень». Существовали тесные связи с редакцией газеты «Русское слово». Летом 1933 г. в «Русском слове» появилась «Казачья страница», а с марта 1934 г. стала размещаться специальная ежедневная страница «Известия Обще-Воинского Союза», где были представлены статьи военно-технического и военно-исторического характера. Значительная часть этих материалов принадлежала перу того же полковника Гриневского. С ноября 1934 г. газета перешла в полное ведение Харбинского отделения РОВС[536] и оставалась в таковом положении до своего закрытия в сентябре 1935 г.

На линиях КВЖД продолжали свое существование Кадры Урало-Приамурской группы РОВС. В частности, Кадр на ст. Пограничная возглавлял полковник Б. Э. Трейберг, член Общества русских военных инвалидов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 41 875, л. 44], на ст. Имяньпо — капитан Пономарев, и др.

Близкий к Харбинскому отделению РОВС Восточный Казачий Союз, члены которого имели право вступать в Обще-Воинский Союз, в апреле 1933 г. был реорганизован в Совет казачьих войск под председательством генерала Сычева. Заместителем председателя являлся генерал Шильников, управляющим делами — полковник А. Г. Грызов, членами Правления Совета — полковник Е. П. Березовский, войсковой атаман Енисейского войска А. П. Гантимуров-Кузнецов, атаман Иркутской станицы подполковник К. С. Малых, атаман Уссурийской станицы полковник Н. К. Петров, председатель Забайкальской казачьей станицы генерал-майор И. М. Токмаков, члены т. н. казачьей конфедерации генерал-майор Р. А. Вертопрахов и полковник М. П. Шмотин [Абелянцев, 2005, с. 298]. Совет, по-видимому, просуществовал недолго и уже в 1934 г. ВКС снова действовал под старым названием.

ВКС находился в постоянной конкуренции с семеновским Союзом казаков, что сказывалось на составе организаций, так как территориальные казачьи станицы нередко меняли свою «ориентацию». Так, в конце апреля 1934 г. о своем выходе из состава ВКС заявила Забайкальская станица, однако смерть генерала Шильникова (это событие ее ускорило) в мае того же года заставило членов станицы изменить свое решение и даже переименовать объединение в Забайкальскую казачью им. генерала Шильникова станицу. Кроме того, в состав Восточного Казачьего союза в апреле 1934 г. вошли Дальневосточная Оренбургская казачья станица (атаман — Арапов), Алексеевская казачья станица на Мулинских копях (атаман — Макаров), Обще-казачья станица на ст. Пограничная (атаман — сотник Рябович) [Русское слово, 1934, 9 мая]. В мае 1934 г. ВКС был легализован Министерством внутренних дел Маньчжоу-го [Там же, 24 мая]. Главным центром активности ВКС в Харбине являлся Казачий дом, располагавшийся в 1934 г. на улице Гоголевская, позднее — в Модягоу, в помещении гимназии Дризуля.

Мукденское отделение РОВС, как и ранее, возглавлял генерал Остроградский. В состав отделения входили Артиллерийский кружок, Кружок офицеров Русской конницы, группа бывших воспитанников Хабаровского кадетского корпуса (председатель Правления — подполковник А. А. Балицкий, численность — 20 человек), группа персонально вошедших в отделение [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 558]. Известно, что в сентябре 1931 г. в Мукдене состоялось совещание бывших военнослужащих Российского Императорского Воздушного флота, на котором было принято решение о создании авиа-кружка. Почетным председателем кружка был избран полковник Д. А. Кудлаенко, председателем — Н. А. Андрейчук, секретарем и казначеем — подъесаул И. А. Вощило [Мукден, 1931, 10 сент.]. Насколько долго существовал этот кружок неизвестно, но сведений о наличие его в составе Мукденского отделения РОВС нет, а секретарь кружка Вощило в конце 1931 или начале 1932 г. был уже в Северной Маньчжурии. Советские агенты в 1934 г. отмечали, что Мукденское отделение никакой работы не ведет, так как для этого нет финансовой базы, военная эмиграция очень разобщена. В качестве вывода указывалось, что Мукден перестал являться центром белого движения [АВПРФ, ф. 100 б, оп. 4, п. 102, д. 29, л. 1].

Корпус Императорской Армии и Флота имел на территории Маньчжоу-го два округа: Северо-Маньчжурский (Харбинский) и Южно-Маньчжурский (Мукденский). Харбинский округ возглавлял генерал В. А. Кислицин, также являвшийся главным представителем ЕИВ в. кн. Кирилла Владимировича в Маньчжоу-го. Кислицину подчинялись два заместителя, по военной линии — генерал Акинтиевский (начальник штаба), по гражданской — генерал Эглау. Штаб округа имел в своем составе ряд отделов: пехотный (начальник — генерал-майор Н. Н. Соболевский), кавалерийский (в 1932 г. — полковник Г. И. Круглик, в 1933–1934 гг. — полковник Л. А. Зеленцов), артиллерийский (полковник С. Н. Цилов), инженерный (полковник С. Ф. Куксин[537]), морской (капитан Запольский, в 1933 г. — ст. лейтенант М. И. Никифоров), санитарный (генерал-майор С. И. Тарновский), молодежный (полковник А. А. Павловский, в 1934 г. — ротмистр П. П. Мей[538]) [Буяков, 2015, с. 508; ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 825, н/д, л 31, 32; д. 36 449, л. 24; д. 39 453, л. 28]. Начальником Мукденского округа являлся генерал-майор Н. Ф. Петухов (в мае 1933 г. покончил жизнь самоубийством), в 1934 г. — подполковник Г. Я. Гонелин.

Округи КИАФ делились на районы, районы — на отделы, отделы — на группы. Северо-Маньчжурский округ был разбит на 4 района: 1-й — пригороды Харбина (начальник — генерал-майор И. П. Пацковский[539]), 2-й — Харбин (начальник — генерал-майор В. В. Бабушкин[540]), 3-й и 4-й — линейные поселки (начальники — полковники Радзевич и Ф. Недоспасов). В Харбине действовало 24 отдела. Некоторые из них известны: 4-й отдел — Ижевский (начальник — штабс-капитан Ф. Н. Зорин[541], он же возглавлял существовавшее с 1930 г. Ижевское объединение) [Там же, д. 46 300, л. 207][542]; 7-й — Забайкальский; 11-й — Оренбургский; 22-й — Сводно-казачий (начальник — генерал Савельев, позднее — полковник Алимов); 24-й — Уссурийский (в 1932–1933 гг. начальник — генерал-майор К. М. Бирюков). Помимо Харбина центрами районов КИАФ являлись Хайлар, Цицикар, Трехречье, ст. Пограничная (27-й отдел, в 1934 г. начальник — подполковник Щербаков). На южной линии КВЖД действовал 32-й отдел (Синьцзин — ст. Куанченцзы) [Там же, д. 36 825, н/д, л. 32; Грядущая Россия, 1934, № 11, с. 23, 24].

В конце 1932 г. по инициативе дальневосточного руководства легитимистов стали учреждаться Кадры старых боевых полков Российской Армии. В Харбине — 79-го пехотного Куринского полка (начальник — полковник Недоспасов) и 38-го стрелкового Сибирского полка (начальник — полковник Павловский), в Шанхае — 1-го стрелкового Сибирского Его Величества полка (начальник — полковник Н. Н. Николаев) [Армия и Флот, 1932, т. 36 (№ 6), с. 63][543]. В июне 1934 г. было объявлено о скором формировании в Харбине конного отряда из 35 казаков для несения внутренней охраны в районах города и почетной службы. Начальником отряда предполагалось назначить ротмистра Мея [Русское слово, 1934, 16 июня].

Печатным органом легитимистов в Маньчжоу-го являлся издававшийся в Харбине в 1933–1934 гг. журнал «Грядущая Россия». Здесь размещалась информация из Сен-Бриака (приказы, телеграммы и пр.), приказы штаба Маньчжурского округа КИАФ, сведения о мероприятиях, проводимых легитимистами, различного рода статьи, выдержанные, в целом, в аляповатом патриотически-монархическом тоне.

Сведения о численности подразделений РОВС и КИАФ в Маньчжоу-го носят противоречивый и особенно в отношении легитимистов завышенный характер. Личный состав Харбинского отделения, по информации Дитерихса, составлял в 1934 г. 200 действительных членов и до 1 тыс. сочувствующих[544]. Действительные члены были расписаны Вержбицким по должностям на две пехотные и одну казачью дивизии и одну кавалерийскую бригаду до ротных командиров включительно [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллеру]. Общая численность легитимистов (включая и гражданских) на начало 1933 г., согласно данным Маньчжурских округов, исчислялась в 2,5 тыс. человек, в дальнейшем она выросла до 4 тыс. [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 564, 565]. По другим данным, количество членов КИАФ в 1934 г. едва превышало 1 тыс. человек [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 825, н/д, л. 29]. Согласно воспоминаниям капитана 2-го ранга Г. К. Графа, начальника канцелярии в. кн. Кирилла Владимировича, генерал Кислицин направлял в Сен-Бриак пространные списки желающих стать членами легитимистской организации как по военному, так и по гражданскому ведомствам, однако «проверить кто все эти люди и выполняют ли они те функции, о которых сообщал Кислицин, было невозможно, поэтому приходилось Кислицину верить» [Граф, 2004, с. 191][545].

Маньчжурские подразделения РОВС и КИАФ имели свои военно-учебные структуры. Учебные структуры Харбинского отделения РОВС — годичные унтер-офицерские курсы, двухгодичные военно-училищные курсы, а также повышающие курсы для офицеров — были сведены в 1932 г. в Учебный отряд (первый начальник — полковник Я. Я. Смирнов). В пригороде Харбина, Чинхэ, Обще-Воинский Союз имел учебный лагерь с плацем для проведения строевых занятий. Здесь же организовывались все крупные мероприятия объединения. Летом 1932 г. на празднествах по случаю 250-летия создания Русской Императорской армии, организованных РОВС, Учебному отряду было вручено отрядное знамя с изображением креста и надписью «Симъ побѣдиши» [Часовой, 1933, № 108–109, с. 27]. В летний период на Крестовском острове за Сунгари руководством Харбинского отделения РОВС устраивались 2-месячные лагерные сборы для обучавшихся в Учебном отряде юнкеров военно-училищных курсов, вольноопределяющихся унтер-офицерских курсов (от 16 лет) и членов кадетской группы, составленной из юношей, не имевших среднего образования (9–16 лет). В 1934 г. лагерные сборы возглавлял Генерального штаба полковник В. А. Попов[546]. Главным лозунгом сборов являлись слова адмирала Корнилова «Родина ждет от всех исполнения долга». Лагерники располагались в палатках. Недалеко от лагеря РОВС размещался летний лагерь скаутов [Русское слово, 1934, 8 июня; 8 июля; 10 июля].

Известно, что военно-училищные курсы РОВС сделали в 1934–1935 гг. три выпуска молодых подпоручиков, однако общая численность выпускников была невелика — чуть более пятидесяти человек [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 26 778, л. 50; д. 36 447, л. 45, 46.][547]. Численность выпускников унтер-офицерских курсов была больше, но не на много. Например, в конце 1933 г. выпуск унтер-офицерских курсов составил 45 человек [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 626].

Для повышения квалификации офицеров в составе отделения работало несколько кружков. Например, в марте 1934 г. был образован инженерно-технический кружок, имевший секции саперно-понтонного, железнодорожного, электрического дела; по техническим войскам — секции бронетанковую, химическую и связи. Доклады в кружке читали Генерального штаба полковники Н. О. Масягин и В. А. Попов, поручик Кузнецов и др. [Русское слово, 1934, 6 марта]. В сентябре 1934 г. начал работу специальный кружок при ВКС, который должен был способствовать приобретению его членами военных знаний и изучению истории казачьих войск [Там же, 9 сент.].

В Мукдене при реальном училище продолжал действовать обучавший военному строю и гимнастике Взвод Мукденского реального училища, а также унтер-офицерские курсы [Часовой, 1936, № 165–166, с. 21].

Корпус Императорской Армии и Флота также имел в своем составе организованные в 1931 г. в Харбине восьмимесячные унтер-офицерские курсы. Первый выпуск курсантов в 27 человек был осуществлен в мае 1932 г. В начале 1933 г. на курсах обучалось более ста человек. Возглавлял курсы генерал-майор Л. Г. Мартынов (в Приморье служил генералом для поручений при штабе Сводно-казачьего корпуса). В мае 1934 г. была открыта инструкторская школа КИАФ. Основу учебной программы инструкторской школы составляли программы дореволюционных российских военных училищ. В составе школы предполагалось развернуть техническую роту, батарею, эскадрон-сотню и пехотную (стрелково-пулеметную) роту [Грядущая Россия, 1934, № 9–10, с. 44]. Известно, что школа сделал только один выпуск юнкеров. Кроме того, легитимистское руководство, также как и ровсовское, организовывало для офицеров заочное обучение на Высших военно-научных курсах генерала Н. Н. Головина (Париж).

Помимо обучения молодежи основам военной науки, обучения главным образом теоретического, военные объединения стремились взаимодействовать с молодежными организациями и контролировать их. Тогдашнее состояние молодежи критиковал не только Дитерихс, но и многие другие старшие офицеры. Так, генерал Вержбицкий в своем выступлении по поводу производства выпускников военно-училищных курсов в офицерский чин в сентябре 1934 г. с горечью отметил, что стремление воспитать в себе настоящего борца за освобождение Родины среди современной молодежи невелико: «К сожалению, и наша молодежь, долженствующая, по сущности своей природы, быть по преимуществу действенной, занемогла той же болезнью словоизвержения и бумагоизводительства. Правда, приходится иногда слышать, что де „в свое время мы будем на месте“, но по неволе задаешься вопросом, какое же это „свое время“ и что это за „место“? Пагубное заблуждение! Годами готовятся, чтобы стать архитектором, механиком, инженером и преступно легкомысленно относятся к ответственейшей из наук, когда строятся не здания, не мосты, а живые силы и управлять нужно не машинами, а человеческими жизнями…» [Часовой, 1934, № 135–136, с. 34, 35].

В период создания Харбинского отделения РОВС многие молодежные организации выразили желание признать главенство Обще-Воинского Союза, но позднее ситуация изменилась. В 1932 г. Союз мушкетеров почти прекратил отношения с РОВСом, усмотрев желание со стороны союза взять всю работу организации в свои руки. Ослабли связи между РОВСом и Русским Соколом, фашистами Покровского, численность которых после раскола фашистского движения в 1931 г. стала неудержимо сокращаться, а также НСНП, европейские лидеры которого в начале 1930-х гг. объявили Обще-Воинский Союз реакционной организацией[548]. Причинами расхождений между РОВСом (и другими организациями «старшего поколения») и многими молодежными объединениями являлись разочарование молодежи в лозунгах, методах и эффективности антибольшевистской борьбы «белой эмиграции», недовольство острыми противоречиями внутри антибольшевистского движения, адепты которого использовали самые грязные средства против своих оппонентов, и, наконец, желание сохранить самостоятельность.

Наиболее тесные и шефские отношение сложились у РОВС с Национальной организацией русских разведчиков. Маньчжурский отдел НОРР оформился в 1931 г., а в 1933-м над отделом окончательно закрепилось шефство Обще-Воинского союза. Начальником русских разведчиков в Маньчжоу-го был назначен подполковник А. П. Зеленой[549]. Большинство командных должностей в организации заняли офицеры-ровсовцы. Маньчжурский отдел делился на три района (Харбинский, Восточный и Южный), в состав которых входили дружины и отряды разведчиков и разведчиц. Восточный район с центром на ст. Ханьдаохэцзы возглавил подполковник В. В. Новиков, южный с центром в Мукдене — полковник Н. Н. Покровский, преподаватель местного реального училища. Во главе Имяньповской бригады организации встал подполковник С. Г. Колесников, Мулинской бригады — подпоручик В. И. Грязнов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 43 818, л. 41, 42], и др. В 1936 г. в состав отдела входили 12 отрядов разведчиков и 8 отрядов разведчиц [Русский разведчик, 1937, № 1, с. 20, 21]. В отрядную работу разведчиков помимо традиционных скаутских «дисциплин» входили идеологическое воспитание и начальная военная подготовка. В какой-то степени НОРР была ориентирована на традиции и практику российских кадетских корпусов.

В мае 1934 г. был открыт постоянный кружок молодежи РОВС, действовавший под лозунгом «Пора покончить с бездеятельностью, необходимо объединяться и работать» [Русское слово, 1934, 16 мая]. Также Харбинское отделение РОВС располагало своим музыкально-драматическим кружком, осуществившим постановки нескольких спектаклей.

Молодежная работа ВКС осуществлялась путем организации специальных молодежных станиц, первая из которых (1-я молодежная им. Цесаревича Алексея станица) была создана летом 1933 г., вторая — через год [Там же, 21 авг.].

Легитимисты в своей работе с подрастающим поколением ориентировались главным образом на Союз монархической молодежи, объединявший несколько десятков человек и возглавляемый до конца 1934 г. ротмистром П. П. Меем [Часовой, 1935, № 141–142, с. 33]. В качестве альтернативы ровсовским разведчикам легитимисты предприняли попытку организации т. н. «потешных». Инициатором создания первого отряда потешных в декабре 1933 г. стал врид начальника 24-го Уссурийского отдела подхорунжий Афраков [Грядущая Россия, 1934, № 14, с. 22]. «Потешные» мало чем отличались от объединений скаутов и разведчиков, разве что своей «политической ориентацией». Впрочем, инициатива легитимистов не имела существенных результатов, собрать под своей рукой сколько-нибудь заметное количество эмигрантских детей им не удалось. Еще одним элементом «молодежной политики» КИАФ являлось установление шефства над харбинским приютом-училищем «Русский Дом», директор которого штабс-капитан по адмиралтейству К. И. Подольский стал членом легитимистской организации и вскоре был произведен Сен-Бриаком в чин капитана 2-го ранга.

У двух конкурирующих военных организаций даже имелись «собственные» церкви и «полковые» священники. Церковь КИАФ находилась на Зеленом базаре, там же одно время располагалась канцелярия Корпуса. В 1934 г. легитимисты получили разрешение архиепископа Мелетия на сооружение церкви в здании Пушкинской гимназии в Модягоу. Легитимистским священником являлся архимандрит Симеон. После его смерти — протоиерей Л. Пекарский, настоятель Свято-Николаевского кафедрального собора [Рууское слово, 1934, 19 окт.]. «Ровсовским» храмом являлся, по-видимому, Свято-Николаевский кафедральный собор, а священником — протоиерей И. Гуляев (в декабре 1934 г. он был направлен на новое место службы на Мулинские копи) [Там же, 11 дек.].

«Служение» членов КИАФ родине и Императорскому дому щедро вознаграждалось Сен-Бриаком производством в очередные офицерские чины и награждением учрежденным в 1929 г. орденом Святителя Николая Чудотворца[550]. Среди членов китайских отделов КИАФ, повышенных в воинских чинах, были генерал-лейтенант Кислицин, удостоенный звания генерала от кавалерии, полковники Эглау, Бабушкин, Пацковский, капитан Москалев, произведенные в чин генерал-майора, штабс-капитан Зорин, ставший подполковником, и многие др. Как с большим ехидством отмечалось в эмигрантских кругах, чин полного генерала был давно желаем Кислициным, и отказ в свое время атамана Семенова осуществить это производство привел к охлаждению отношений Кислицина с атаманом [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 300, л. 207].

Главная семеновская организация в Маньчжоу-го — Союз казаков Дальнего Востока и бывших чинов Дальневосточной армии (ДВСК) — в первой половине 1930-х гг. приобрела более структурированный вид, формируя в своем составе казачьи станицы по войсковой принадлежности. Но здесь союзу постоянно приходилось конкурировать с казачьими группами, входившими в состав РОВС, КИАФ и в небольшом количестве в Военно-Монархический союз, а главное — с Восточным Казачьим союзом. В 1933–1934 гг. в некоторых крупных поселках на западной линии КВЖД со значительным казачьим населением были организованы казачьи учебные команды ДВСК. В этих командах во время летних сборов казачья молодежь изучала конный и пеший строй, действия с оружием, гимнастику.

Военно-Монархический союз (ВМС) был организован генералом Косьминым в сентябре 1933 г., сразу после его выхода из состава РФП. Членами союза стали прежде всего бывшие военных, соратники Косьмина по фашистской партии, вместе с ним оставившие ее. Начальником штаба ВМС являлся полковник Гербов, строевую часть возглавлял полковник Мудрынин, учебную — полковник Я. Я. Смирнов[551], издательскую — полковник Модестов, т. н. дипломатическую — корнет Меди. Для более широко привлечения в организацию новых членов были созданы казачий отдел, мусульманская дружина и дружина «потешных»[552]. На март 1934 г. в ВМС состояло 1134 человека [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 645]. В частности, к Косьмину присоединилась часть офицеров из РОВС и КИАФ, недовольных политикой руководства своих организаций. Так, в середине 1934 г. один из лидеров харбинских легитимистов, генерал Акинтиевский, разойдясь во взглядах с генералом Кислициным, вышел из состава КИАФ и вступил в ВМС, где занял должность начальника штаба [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 565, л. 10, 11]. Новым начальником штаба Харбинского округа КИАФ, помощником Кислицина по военно-учебной части и начальником офицерских повторительных курсов стал Генерального штаба генерал-майор Д. Н. Сальников[553].

Несмотря на относительную многочисленность рядов и определенную поддержку в эмигрантской среде, ни одна русская военная организация не могла вести самостоятельную борьбу против советской власти, позиционировавшуюся главной задачей военной эмиграции. Помимо разобщенности военных организаций препятствиями в осуществлении эффективной борьбы против советского режима были как и прежде финансовая несостоятельность военных объединений и отсутствие целенаправленной и масштабной поддержки антисоветской активности военной эмиграции извне. Ни одна из организаций не имела банковских счетов и недвижимой собственности. Обеспечение их работы осуществлялось главным образом за счет членских взносов, частных пожертвований, доходов от увеселительных вечеров и балов.

За 1934 г., как показывают материалы газеты «Русское слово», силами РОВС были организованы следующие мероприятия для усиления средств организации: Рождественский бал (январь); Вербный базар (март); киноконцерт в кинотеатре «Весь мир» с показом кинофильма «Изгнанники Родины» (июнь); общедоступные гуляния в саду городской спортивной площадки, четверть средств от выручки которого шла в помощь русским харбинцам, пострадавшим от наводнения (август); Счастливый базар (октябрь). По-видимому, наибольший доход дал киноконцерт, чистая выручка от которого составила 713 китайских долл. [Русское слово, 1934, 3 июня]. В течение этого же года легитимисты организовали ряд рождественских мероприятий, пасхальный «Бал Весны» (апрель) и Георгиевский бал (декабрь).

Все организации имели специальные комитеты для усиления финансовых средств, но их возможности были крайне незначительны. Примером финансовой несостоятельности военных организаций может служить деятельность кассы взаимопомощи Харбинского округа КИАФ (в 1934 г. председателем Правления кассы состоял генерал Соболевский). По состоянию на 1 июня 1934 г. членами кассы взаимопомощи являлись 481 человек. Касса предоставляла средства на лечение и операции для больных членов КИАФ и на погребение умерших. Как показывает отчет Правления кассы за апрель — май 1934 г., приход был мизерный и составил в апреле около 103 китайских долл., в мае — 69,5 долл. [Грядущая Россия, 1934, № 14, с. 24]. Руководство Харбинского отделения РОВС, организуя празднества по случаю 250-летия Российских Императорских Армии и Флота, было вынуждено обратиться за финансовой поддержкой к Беженскому комитету [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 105, л. 86]. Также ХКПРБ негласно оказывал Обще-Воинскому Союзу денежную помощь на устройство летнего лагеря [Там же, л. 49].

Многие члены РОВС и КИАФ не платили членских взносов и руководству организаций приходилось неоднократно увещевать неплательщиков, указывая, что объединения не имеют внешних источников финансирования и должны сами о себе заботиться [Русское слово, 1934, 7 окт.]. Увещевания практически не давали эффекта, поскольку значительная часть ровсовцев и легитимистов не имела постоянной работы. Особенно тяжелой была ситуация на линии. По сведениям советского консульства, до 40 % эмигрантов на линии были безработными. Это способствовало оттоку русского населения в Северный и Восточный Китай, составившему за период 1929–1934 гг. до 10 тыс. человек [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 1, п. 3, д. 28, л. 151].

Стремясь оказать поддержку своим членам в трудоустройстве, РОВС и ВКС объявили в марте 1934 г. о регистрации участников объединений с учетом их специальности и стажа работы [Русское слово, 1934, 14, 17 марта]. Но серьезно повлиять на ситуацию с трудоустройством они не могли. В середине 1930-х гг. т. н. русский сектор в экономике Северной Маньчжурии существенно сузился, а КВЖД после продажи в 1935 г. Советским Союзом своих прав на ее управление и эксплуатацию, несмотря на ожидания сотен эмигрантов, оказалась практически закрыта для русских. В то же время охранно-полицейские структуры Маньчжурии, доступ в которые для русских эмигрантов с созданием Маньчжоу-го, наоборот, существенно расширился, оказались под преимущественным контролем соперником РОВС и ВКС — легитимистов, фашистов и косьминского ВМС.

Отношения между военными организациями, характеризовавшиеся междоусобной борьбой, интригами, тайными доносами властям и открытыми обвинениями в прессе, практически не оставляли надежд на создание единого антисоветского фронта. Сложившийся в начале 1933 г. фашистско-легитимистско-семеновский альянс оказался направлен главным образом против РОВС, чьи позиции были ослаблены, но не подорваны окончательно. Как отмечал генерал Вержбицкий, противники союза «с усердием, достойным лучшей участи, вколачивали гвозди в крышку пустого гроба, так как РОВС, который мыслился в этом гробу, жив и здоров, с божьей помощью с каждым днем крепнет и развивается» [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 581]. Понимая необходимость более устойчивой опоры, руководители Харбинского отделения союза с 1933 г. начали делать явные реверансы в сторону японцев, но наладить надежные связи так и не смогли. Дитерихс, следивший за ситуацией в Маньчжоу-го, высказывал опасения, что участие Вержбицкого в политических интригах может закончиться для «его Р. В. О. Союза» печально — «в случае продажи [КВЖД] ему сильно нажмут на хвост и все должно будет перейти в подполье, т. к. уверен, что вся теперешняя бравада и шумиха ГАВ [Г. А. Вержбицкого] совершенно не нравится хозяевам и дают они ему тешиться только до времени» [MRC, box 3, f. Дитерихс — Петрову]. И в то же время Дитерихс приветствовал даже эту видимость деятельности: «В той трескучести слов, в тех элементарных организационных обоснованиях, которыми он сопровождает жизнь членов своего Отдела, он заманивает людей жить, если не с истинной верой, то с верой дутой в то, что мы делаем что-то полезное, нужное и соответствующее нашим национальным задачам. Это все же лучше, чем ничего не делать, как я» [Ibid].

Будучи и без того противоречивым и шатким тройственный альянс радикальной эмиграции серьезно пострадал после выхода из состава РФП генерала Косьмина и появления еще одной, преимущественно военной организации — Военно-Монархического Союза, к тому же оттягивавшей на себя часть членов других объединений.

В условиях кризиса альянса на арене объединения радикальной эмиграции появился генерал Клерже, по инициативе которого в августе 1933 г. в Харбине состоялось совещание предполагаемого правительства Русской национальной республики, во главе которого мыслился Гондатти, личность, как и Хорват, устаревшая и для японцев мало приемлемая. Из участников совещания, на котором присутствовал и генерал Бакшеев, прочимый на роль командующего армией республики, никто, кроме самого Клерже, не имел представления о его задачах [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 105, л. 155]. Все это очень напоминало интригу со стороны Клерже с целью «повысить свое реноме» или явную провокацию, если учитывать работу генерала на советскую разведку.

После выхода из альянса Косьмина фашисты и легитимисты развернули в его отношении активную критику, стремясь в том числе изъять из его рук командование значительной частью русских охранных отрядов. Фашисты хотели едва ли не ликвидировать генерала физически. На Косьмина посыпались доносы, обвинения в чрезмерном пьянстве, употреблении кокаина, склонности к дебошам[554]. Противники добились того, что руководство харбинской военной миссии ограничило свои контакты с генералом, его главным контактным лицом среди японцев остался Одзава [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 648]. Часть охранных отрядов были выведены из-под контроля ВМС.

Косьмин старался не остаться в долгу и активно интриговал против легитимистов и фашистов, и не безуспешно. В 1934 г. в состав ВМС вошли несколько видных легитимистов — генералы Акинтиевский и В. Н. Касаткин, полковник Л. Н. Канабеев[555] и др. Свою роль здесь сыграли и внутренние противоречия в КИАФ. Как показывают источники, главным камнем преткновения между генералом Кислициным, по-видимому, и без того тяготившимся ролью «всадника без головы», и Акинтиевским стал вопрос о младороссах, приказ о сотрудничестве с которыми пришел из Сен-Бриака. Отделение Партии младороссов действовало в Харбине с 1932 г. Акинтиевский выступил против этого сотрудничества, в чем оказался солидарен с позицией РОВСа, расценивавшего идеократическую монархию младороссов в качестве разновидности социализма. Контингент соратников Косьмина тоже не был стабилен, в конце 1934 г. Военно-монархический союз покинул один из главных помощников Косьмина — полковник Мудрынин, председатель Ижевско-Воткинского объединения. Многими это было расценено как предательство.

Внутренние распри в среде русской военной эмиграции не устраивали японские круги, претендовавшие на руководство эмигрантской массой и осознававшие какую роль русские могут сыграть в становлении нового государства в Маньчжурии. В январском 1934 г. докладе полковника Комацубара, начальника харбинской ЯВМ, указывалось, что русское население играет очень важную роль в деле государственной обороны Маньчжоу-го и предупреждения революционной деятельности, является влиятельным рупором для заграничной пропаганды в отношении Маньчжоу-го и имеет заслуги в культурном и экономическом строительстве нового государства. Комацубара предлагал осуществление покровительственной политики в отношении белых русских, предполагавшей инициирование немедленного перехода эмигрантов в подданство Маньчжоу-го, использование их труда в разного рода учреждениях (полиция, охрана, таможни, налоговое ведомство, почта, транспорт и т. д.), в области горной промышленности, лесного хозяйства, строительства; выделение определенных участков обрабатываемой земли для крестьянского населения, предоставление возможности участвовать в культурном строительстве [Там же, с. 392–396].

В то же время в японских кругах, работавших в Маньчжоу-го в первые годы его существования, не было единства — различные группировки боролись за влияние, в том числе и на русскую эмиграцию[556]. В начале 1934 г. для упрочнений позиций фашистско-легитимистско-семеновского альянса, для установления с его стороны руководства эмигрантским сообществом в Маньчжоу-го и активизации антисоветской борьбы появилась идея создания нового объединения — русского отдела японской правонационалистической организации Дайнихон сейгидан (Союз справедливости Великой Японии), близкой по своему типу к организациям фашистского толка[557]. Скорее всего, свою роль здесь сыграли японские контакты Родзаевского. Одним из японских посредников в организации русского отдела Сейгидан был Курахаси Тосио, сотрудник Харбинского отдела ЮМЖД и генеральный секретарь Сейгидан. На страницах японского официоза «Харбинское время» Курахаси, обращаясь к русским эмигрантом с призывом к объединению, заявлял: «В лице Сейгидан русские получат искреннего друга. Этот друг желает взамен только одного, чтобы русские, наконец, объединились» [Харбинское время, 1934, 10 мая].

Легитимисты, хотя и были не в восторге от этой идеи, но согласились участвовать в создании объединения, надеясь, что благодаря своей численности и влиянию в эмигрантской среде сумеют обеспечить себе главную роль в руководстве эмиграцией и улучшить положение русских в Маньчжоу-го[558]. После размежевания в рядах РФП и ухода генерала Косьмина, а также дискредитации руководства Дальневосточного отдела РОВС и Дальневосточного объединения русской эмиграции легитимисты вознамерились утвердить себя в качестве руководящей силы объединенной эмиграции в Маньчжоу-го. Подтверждением этому могут служить мероприятия в феврале 1934 г. в связи с подготовкой коронации Пу И императором Маньчжурской империи (Маньчжу-Ди-го). В это время в Харбине был организован русский Распорядительный комитет, который подготовил поздравительный адрес Пу И. Готовили поздравительные адреса и отдельные эмигрантские организации. Но только генерал Кислицин лично отправился от лица легитимистов в Синьцзин, чтобы засвидетельствовать свое почтение Пу И и преподнести ему в дар художественное блюдо, украшенное российским государственным гербом и приветственной надписью к маньчжурскому императору [Русское слово, 1934, 28 февр.][559].

Первые шаги по созданию русского отдела Сейгидан при посредничестве Курахаси вызвали недовольство у конкурирующей группировки, связанной с Сейгидан и возглавляемой Одзавой. В сложившейся ситуации на стороне Одзавы был готов выступить полковник Комацубара, но из Токио последовало запрещение. Тогда Комацубара, желая сохранить контроль над ситуацией, поддержал организационный процесс.

В марте 1934 г. были учреждены структурные подразделения русского отдела Сейгидан (Русское Национальное Объединение Борьбы за Правду) и назначены их руководители. В центральный комитет Национального Объединения вошли девять человек во главе с председателем — генералом Кислициным и двумя вице-председателями — Родзаевским и генералом Бакшеевым. При ЦК были созданы несколько бюро и отделов. Организационное бюро: начальник — генерал Бабушкин (КИАФ), помощники — полковник И. И. Почекунин (ДВСК) и инженер А. П. Миллер. Агитационное бюро: начальник — Родзаевский, помощники — Н. П. Чистосердов (КИАФ) и И. М. Суриков. Идеологическое бюро: начальник — генерал Н. А. Лоншаков (ДВСК), помощники — корнет В. Г. Михайлов (КИАФ) и Кибардин (РФП). Плановое бюро: начальник — И. М. Суриков, помощник — подъесаул И. Ф. Коренев (ДВСК). Эмигрантское бюро: начальник — генерал Соболевский (КИАФ), помощники — генерал-майор К. М. Асламов (ДВСК) и В. В. Носач-Носков (РФП). Финансовое бюро: начальник — В. Н. Василенко (РФП), помощники — генерал Лоншаков и войсковой старшина С. Ф. Стариков (ДВСК). Дипломатическое бюро: начальник — полковник Н. Р. Грассе, помощник — Е. А. Насонов. Военный отдел: начальник — Генерального штаба полковник С. Ф. Корнилов (ДВСК), помощник — капитан С. И. Долов (РФП). Отдел военной подготовки: начальник — полковник С. И. Добровольский, помощники — полковники М. И. Ваулин (ДВСК) и Я. Я. Смирнов (близок к РФП). Отдел военных формирований: начальник — генерал В. Г. Осипов, помощники — генерал Асламов, капитан Зорин (КИАФ) и штаб-ротмистр К. В. Арсеньев (РФП). Разведывательный отдел: начальник — капитан Долов, помощник — есаул Я. М. Караулов. Контрразведывательный отдел: начальник — полковник Грассе, помощники — П. Р. Безденежных и Г. Г. Гаврилов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 300, л. 274 конв.; Русская военная эмиграция, т. 8, с. 402, 403].

Кроме того, предполагалось создать территориальные отделы Национального Объединения: Харбинский (начальник — Матковский), Западный (Новиков), Восточный (генерал-майор И. П. Олофинский), Мукденский с подотделом в Дайрене (Бородин), Тяньцзинский (есаул Пастухин) и Шанхайский (генерал Жуковский) [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 403, 404].

После организации Национального Объединения часть офицерского состава ДВСК во главе с генералом Бакшеевым объявила о своем вступлении в члены организации [ГАХК, ф. Р-829, оп. 1, д. 3]. Харбинское отделение РОВС отнеслось к появления нового объединения с осторожностью, но в то же время, стремясь выйти из изоляции, поддержало идею сотрудничества с легитимистами. По информации дальневосточного корреспондента журнала «Часовой», на празднике кавалеров ордена св. Георгия (май 1934 г.) в Харбине произошла встреча генералов Вержбицкого и Кислицина. На этой встрече якобы было объявлено об объединении РОВС и легитимистов. Как отмечал с большим воодушевлением корреспондент, «генералы Вержбицкий и Кислицын обмениваются троекратным поцелуем, открывающим новую эру во взаимоотношениях двух крупных русских эмигрантских организаций, сумевших, наконец, встать на путь взаимного сотрудничества» [Часовой, 1934, № 121, с. 29].

Проект Национального Объединения закончился провалом, организация так и не начала действовать[560]. Более того, Союз легитимистов подвергся удару со стороны японцев, действовавших как обычно руками русских. Наступление на легитимистов шло в рамках «объединительной» политики японцев в отношении русской эмиграции, стремления оторвать эмигрантские организации от европейских центров и очистить их от советских агентов. В эмигрантских кругах считали, что давление на легитимистов было связано прежде всего с вопросом о младороссах, которых японцы объявили чуть ли не большевиками.

В сентябре 1934 г. на ст. Пограничная и близлежащих населенных пунктах прошла целая серия арестов эмигрантов, подозреваемых в связях с советской стороной. Руководили арестами начальник полицейского пограничного отряда поручик Шепунов и его сотрудники (Вощило, Н. В. Рычков[561], В. Н. Мустафин, А. Дикарев и др., все — члены БРП), имевшие поддержку со стороны конкурировавшей с ЯВМ военной жандармерии Квантунской армии. Среди арестованных было много легитимистов: на копях МУТ — штабс-капитан А. А. Оленников, подполковник И. И. Семенов, казак-амурец Д. И. Коренев, охотники Ф. В. Старковский, Г. Ф. и И. Ф. Бочкаревы, Молодцов, на ст. Пограничная — казак-уссуриец С. М. Епифанов, подполковник И. М. Вечер-Щербов (или Щербович-Вечор)[562] и др. Арестованные подвергались избиениям и пыткам, в результате чего один из членов КИАФ — Мулакевич — скончался. Это было скрыто, а исчезновение Мулакевича объяснялось его бегством в СССР. В дальнейшем арестованные были отправлены в Харбин, где в ходе судебных разбирательств их оправдали и освободили [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 41 212, л. 20–22]. Шепунов и его команда тем не менее не получили никаких взысканий за применение насилия в отношении подозреваемых.

Противники легитимистов все, даже самые невероятные обвинения в их адрес принимали за чистую монету. Есаул Курочкин направил полученные им из полицейского дознания о «вредительстве на восточной линии СМЖД [с образованием Маньчжоу-го КВЖД стала именоваться Северо-Маньчжурская железная дорога — СМЖД]» показания Вечер-Щербова в Шанхай. При этом он отмечал, что в связи с начавшимися переменами на западной линии может появиться возможность «протолкнуть нашу братву, тогда дело пойдет конечно лучше, а пока там засилье легитимистов, т. е. тех же чекистов, как в деле Вечера-Щербова» [HIA. Larin Papers, box. 1, f. 1.10].

На западной линии КВЖД, как следует из эмигрантских агентурных источников, задание японцев по ослаблению легитимистов выполнял «генерал» Москалев [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 15 158, л. 13].

В сложившейся ситуации генерал Кислицин в конце 1934 г. почел за благо заявить о своем выходе из КИАФ. Вместе с ним Корпус покинули более 300 человек [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 825, н/д, л. 29][563]. Представляется, что известить Сен-Бриак о своем решении Кислицин «позабыл» и постановление о лишении его полномочий представителя ЕИВ в. кн. Кирилла Владимировича в Маньчжоу-го было издано только в июле 1935 г., после получения Сен-Бриаком соответствующей информации. Осенью того же года на основании новых сведений о «предательской» деятельности Кислицина штаб-квартира лишила генерала всех чинов и наград [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 704]. Начальник штаба Кислицина генерал Сальников приказом ЕИВ также был уволен от службы в дисциплинарном порядке и исключен из списков КИАФ за измену с лишением полученных от Государя чинов и других наград. Кроме того, ярлык «изменника» получил и генерал Акинтиевский [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 300, л. 228]. Новым руководителем существенно поредевшего Харбинского округа легитимистов стал генерал Эглау. Вокруг Эглау объединилось несколько групп легитимистов, возглавляемых полковником Балкашиным (около 100 человек), поручиком Михайловым (15 человек), капитаном Ивановым (около 50 человек), подполковником Зориным (70 человек) [АВПРФ, ф. 0100 б, оп. 5, п. 106, д. 27, л. 39]. Таким образом, общая численность легитимистов в Харбине не составляла и 300 человек.

Борьба с агентами ОГПУ коснулась не только легитимистов. В связях с советской разведкой обвинялись некоторые крупные предприниматели, например, Скидельские, бывшие семеновские и колчаковские офицеры, как капитан В. С. Малицкий, сотрудничавший в свое время с харбинскими газетами, штабс-капитан Я. М. Омельченко, бывший начальник русского охранного отряда на ст. Яблоня, Генерального штаба генерал-лейтенант И. В. Сурин, имевший советскую квитанцию и служивший в Экономическом бюро КВЖД и на Юридическом факультета [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 456, л. 21; Харбинское время, 1934], и др. Рост шпиономании не только провоцировался необходимостью объединения эмиграции, но и имел под собой вполне реальную основу. Советское руководство в преддверие продажи КВЖД не желало оставлять в Маньчжурии большое количество эмигрантов, которых могла использовать в своих интересах Япония, и потому было заинтересовано в расколе эмигрантской колонии, ее численном сокращении и морально-политическом разложении. Советские дипломаты в Харбине говорили о разумности «провести частичную и как бы условную амнистию для эмиграции» с целью возвращения эмигрантов на родину [АВПРФ, ф. 100 б, оп. 4, п. 102, д. 29, л. 34, 35].

На этом фоне, согласно сообщениям советской разведки, с середины 1934 г. заметно активизировалась деятельность атамана Семенова, вероятно, побуждаемого к выступлению в качестве руководителя объединительного процесса в эмигрантской среде японцами. По сведениям, полученным членами БРП из семеновского окружения, атаман в июне 1934 г. выезжал по вызову из Дайрена, в окрестностях которого жил постоянно, в Синьцзин, где якобы подписал с японцами договор о совместной вооруженной борьбе против большевиков [HIA. Larin Papers, box. 1, f. 1.10]. Являлось ли это сознательным решением Семенова или нет, не известно, но настоящего выбора у атамана, политического заложника японцев, не было[564].

В Дайрене при Семенове был создан специальный штаб, в котором, согласно сведениям советской разведки, постоянно работали 11 японских офицеров-генштабистов. Начальником семеновского штаба являлся бывший соратник атамана, прибывший из Шанхая, генерал-майор А. И. Тирбах[565]. Представителем Семенова в Харбине был назначен генерал Власьевский. В декабре 1934 г. Тирбах выезжал в Харбин, где провел совещание с представителями всех казачьих организаций, предлагая им объединиться вокруг атамана Семенова, поскольку настало время действовать [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 478, 479].

В декабре 1934 г. в Харбине был учрежден общеэмигрантский представительский административный орган — Бюро по делам русских эмигрантов в Маньчжурской империи (БРЭМ), в руководство подразделений которого вошли многие из членов Русского Национального Объединения Борьбы за Правду. Едва ли не единственным «новым» человеком в руководстве БРЭМ был его начальник — генерал В. В. Рычков. Создание Бюро непосредственно направлялось и курировалось харбинской военной миссией. Особенно большая заслуга в этом принадлежала одному из специалистов по «русским делам» — майору Акикусе Сюну[566].

Утверждение БРЭМ не обошлось без трений, вызванных кандидатурой атамана Семенова на пост главы русской эмиграции в Маньчжоу-го. Семенов был креатурой штаба Квантунской армии[567]. Против кандидатуры атамана на пост главы русской эмиграции высказалось большинство эмигрантских организаций, включая РОВС, КИАФ, ВМС, ВКС, и отдельных эмигрантских деятелей. Антисеменовскую кампанию поддержали полковник Андо Риндзо, начальник харбинской ЯВМ, и Одзава. Однако штаб Квантунской армии настоял на своем, запретив японским организациям в Маньчжоу-го вести работу против Семенова и выступать против создаваемого Русского Бюро [Там же, с. 476, 477].

Организация БРЭМ положила конец еще действовавшим в бывшей полосе отчуждения Русским национальным общинам Дальневосточного объединения эмиграции. В январе 1935 г. было открыто первое территориальное отделение Бюро на ст. Пограничная, начальником которого стал поручик Б. Н. Шепунов. Отделение контролировало район КВЖД от ст. Пограничная до ст. Ханьдаохэцзы, уезды Дуннин, Лишучжэнь, Мишань и Хулин [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 2, п. 12, д. 17, л. 84], имевшие особое значение для ведения разведывательной работы в отношении СССР. Вслед за Пограниченским отделением БРЭМ стали создаваться и другие.

Консолидация русской эмиграции в Маньчжоу-го и громкие обещания, которые давала новая эмигрантская администрация по трудоустройству русских (в условиях продажи своих прав на КВЖД советской стороной) и созданию условий для будущего освобождения России, привлекли внимание многих бывших русских военных, проживавших в других районах Китая. Как отмечалось в шанхайских газетах в январе 1935 г., в Северную Маньчжурию едет много белогвардейцев из Шанхая, Тяньцзина, Циндао, «они имею тощие кошельки, но зато прониклись большими надеждами на будущее, после того, как красные уйдут из Маньчжурии».

Многие эмигранты отказались регистрироваться в прояпонской организации, критикуя руководящий состав Бюро, якобы подобранный по указанию майора Акикусы из доверенных людей и оказавшийся, по словам противников Бюро, настоящим зверинцем[568]. Здесь и в самом деле нашли себе место многие из тех, кого мы отнесли к категории «шкурников». Японские власти восприняли критику БРЭМ как неподчинение[569] и руками «нового руководства» эмиграции начали борьбу с «раскольниками». Напрасно Вержбицкий заявил о признании Бюро и официально зарегистрировался в нем, для РОВСа и других военных организаций в Маньчжоу-го наступили тяжелые времена.

В апреле 1935 г. в одном из писем к генералу Миллеру Дитерихс отмечал, что в связи с приходом к власти в Японии партии молодой армии ситуация определилась окончательно — «всякие наши национальные вожделения японцев не интересуют, а к идее возрождения Великой Национальной России они относятся совершенно враждебно». В качестве помощников в среде эмиграции в Маньчжоу-го японцы «вербуют те подонки русской эмиграции, которые составляли некогда окружение атамана Семенова в Чите. Семеновцы, конечно, спешат использовать расположение японских младоросов и развели по всему миру неистовую пропаганду: о приглашении переселенцев, о капиталах, хранимых японцами для Семенова, о возглавлении им Р. В. О. Союза на Дальнем Востоке и о предстоящем формировании армии… Из Семеновских ставленников японцы создали по всему Маньчжуго русские эмигрантские комитеты… В частности, положение Маньчжугоуского отделения моего Отдела вскоре станет очень тяжелым, т. к. даже для Вержбицкого, при всем его умении лавировать, настанет предел компромиссов» [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер]. Дитерихс оказался совершенно прав.

Летом 1935 г. в Харбине был образован Дальневосточный союз военных (ДВСВ)[570], в котором в обязательном порядке подлежали регистрации все бывшие русские военнослужащие. Формально ДВСВ являлся 7-м отделом БРЭМ. Возглавил союз в августе 1935 г. «беглый кирилловец» генерал Кислицин. 15 августа началась регистрация русских военных в ДВСВ. Этому предшествовало обращение генерала Кислицина к военной эмиграции, размещенное в газете «Гунбао». Генерал заявил: «В этой эмигрантской массе, как бы, растворились мы, военные. Между тем наши задачи, наши стремления отличаются от остальной эмиграции: обязанные присягой особому служению своей Родине, мы всегда должны быть готовы по первому зову нашего единого Дальневосточного Вождя к активной борьбе с поработителями России и растлителями русского народа. НЕ ОБЪЕДИНИВШИСЬ, МЫ НИЧЕГО НЕ ДОСТИГНЕМ! … Приближаются грозные сроки, мы стоим на грани величайших событий и в эти дни надо забыть партийные раздоры, распри и помнить, что мы, русские, только своими руками должны ковать свое счастье» [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 2, п. 12, д. 17, л. 31]. Все русское казачье население Маньчжоу-го должно было войти в состав семеновского Союза казаков, возглавляемого генералом Бакшеевым. После этого оставалось только запретить или добиться самороспуска других организаций, объединявших бывших военных.

По сведениям эмигрантских источников, в июне 1935 г. в Харбинском отделении РОВС назрел раскол. Один из видных членов отделения Георгиевский кавалер, бывший гвардеец, генерал-майор Б. А. Шулькевич прямо заявил, что «довольно Союзу сидеть на двух стульях, нужно выбирать останутся они с Францией, продавшейся Советскому Союзу, или с Императорской Ниппон, нашей союзницей в борьбе с Красным Интернационалом». Часть членов отделения поддержали позицию Шулькевича [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 7558, л. 5].

Летом 1935 г. в Харбине начались первые аресты и высылки неугодных японцам и БРЭМу политических активистов эмиграции. 15 августа в Харбине были арестованы семь видных эмигрантских деятелей, в том числе генералы Акинтиевский и Сычев, и полковник Белоцерковский[571]. Их обвиняли в деятельности, направленной против Бюро и Маньчжоу-го, и предписывали после освобождения из-под стражи покинуть пределы государства до середины сентября [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 2, п. 12, д.17, л. 24]. Вслед за этим 20 августа был арестован, а затем выдворен из Маньчжоу-го начальник Харбинского округа КИАФ генерал Эглау. Как отмечалось в «Харбинском времени», генерал Эглау, «встав во главе Отделения освободительного Государева движения, как бы подчеркнул свою полную солидарность с тактикой младороссов, идущей вразрез не только с идеей легитимистского движения, но и с общей позицией в отношении коммунизма со стороны всей русской национально-мыслящей эмиграции. Эта позиция генерала Эглау и явилась причиной его ареста, а также обыска в канцелярии легитимистов» [Там же, л. 22]. Ходили слухи, что аресту Эглау поспособствовал генерал Кислицин [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 55 241, л. 28].

Аресты и высылка из пределов Маньчжоу-го видных военных руководителей являлись спланированным ударом по военным организациям неяпонской ориентации. В поддержку репрессированных выступила эмигрантская общественность Харбина. Начальник Японского отделения РОВС генерал Петров обратился с письмом к командующему Квантунской армии генералу Минами Дзиро с ходатайством провести по делу Сычева и Белоцерковского расследование, поскольку главной причиной этого инцидента стали «нетерпимость и партийность части ответственных руководителей Бюро, принадлежащей к фашистам и бывшим сотрудникам Атамана Семенова». Петров также указывал на появление в Харбине нового объединения бывших военных, создаваемого под руководством генералов Кислицина и Бакшеева, ближайших сотрудников атамана Семенова, как бы в противовес Обще-Воинскому Союзу. Петров не отрицал необходимости консолидации «всех военных в одну семью», но сомневался «в успехе дела при руководстве генерала Кислицина или Бакшеева по многим причинам персональным и по узкой их партийности» [HIA. Petrov Papers, box 1, f. 7].

Обращение русской общественности к властям не возымели своих действий, выдворенным из Маньчжоу-го офицерам пришлось искать пристанища в других китайских городах. В частности, генерал Эглау обосновался в Тяньцзине, остальные в Шанхае[572].

Вслед за первыми офицерами, высланными из Маньчжоу-го, вскоре последовали и другие. В конце 1935 г. из Маньчжурии были выдворены генералы Вержбицкий и Косьмин, вынужденные перебраться в Тяньцзин. Уезжая из Харбина, Вержбицкий оставил в качестве исполняющего обязанности начальника Харбинского отделения генерал-майора А. В. Зуева[573]. Формально объединение, также как и Военно-Монархический союз, продолжало существовать в Маньчжоу-го на протяжении 1936 г., хотя списки их членов были переданы в ДВСВ и осуществлялась их постепенная перерегистрация в этой организации. Остатки легитимистской организации просуществовали несколько дольше.

Изгнанный из Маньчжоу-го генерал Эглау назначил своим заместителем полковника Друри, не имевшего большой популярности среди легитимистов, и не сумевшего сохранить хотя бы видимость единства [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 55 241, л. 7]. Двумя наиболее крупными группами легитимистов в Харбине являлись группа подполковника Зорина, составленная в основном из ижевцев, и группа гвардии поручика (гвардии штабс-капитана производства Сен-Бриака) В. А. Клепцова. В 1936 г. Зорин обратился с письмом к в. кн. Кириллу Владимировичу, где подробно изложил все, что произошло в Маньчжурии. В Сен-Бриаке Зорина посчитали наиболее «твердым легитимистом» и назначили новым представителем Его Императорского Величества в Маньчжоу-го [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 300, л. 218, 248, 249]. В своем полуподпольном состоянии легитимисты просуществовали до 1938 г.[574]

Вслед за Харбином борьба со скрытыми врагами развернулась на линии. Репрессии имели двойное назначение — способствовать объединению эмиграции и уничтожению разведсети, которую советская сторона не могла не оставить после потери КВЖД. «Охота на ведьм» была запущена убийством в декабре 1935 г. в Трехречье начальника местного отделения БРЭМ генерала Тирбаха[575].

Весной 1936 г. в Трехречье якобы был раскрыт заговор советских резидентов, организовавших т. н. советский штурмовой отряд, в задачи которого входила разведывательная работа, пропаганда среди русских против Маньчжоу-го, в случае начала войны — возглавление партизанских отрядов. В связи с этим было арестовано около 40 человек, девять из которых во главе с Ф. Н. Шароглазовым, семеновцем, казачьим военным инструктором, расстреляны [АВПРФ, ф. 0100 б, оп. 6, п. 113, д. 20, л. 16–18; ф. 100 б4, оп. 3, п. 17, д. 15, л. 65, 84, 85]. Аресты эмигрантов, подозревавшихся в работе на советскую разведку, производились на ст. Пограничная, Ханьдаохэцзы, Яблоня, Имяньпо, Мулинских копях [Там же, ф. 0100 б, оп. 6, п. 113, д. 20, л. 32, 33.]. В Харбине летом 1936 г. была выявлена большая советская шпионская сеть преимущественно из бывших белых шоферов, руководимых Бадаем, председателем эмигрантского Общества работников автотранспорта [Там же, ф. 100 б4, оп. 3, п. 17, д. 15, л. 51].

Таким образом, путем утверждения прояпонских организаций Дальневосточного союза военных и Союза казаков на Дальнем Востоке, ликвидации неугодных японцам военных объединений и репрессий в отношении «неблагонадежных» лиц из бывших военных, военная эмиграция в Маньчжоу-го была в целом консолидирована и поставлена под полный контроль со стороны японских властей.

Глава 16. Русские военные эмигранты в Синьцзяне и их участие в подавлении мусульманских восстаний

К концу 1920-х гг. число русских эмигрантов в огромном Синьцзяне не превышало трех тысяч человек (мы здесь не учитываем большую казахскую эмиграцию). Вероятно, до трети из них составляли бывшие российские военнослужащие и консульские работники. Новый поток беженцев с территории СССР хлынул в провинцию в период сплошной коллективизации. За 1929–1930 гг. в Синьцзян прибыли не менее 28 тыс. русских и несколько десятков тысяч казахов. Большая часть русских (20 тыс.) осели в Илийском крае [BAR. Vorobchuk Papers, box 2].

Военные эмигранты в Синьцзяне были сильно разобщены, причина чему являлись не только расселение в отдаленных друг от друга районах Синьцзяна (Урумчи, Кульджа, Чугучак и др.) и принадлежность к разным казачьим войскам (основная масса русских военных в Синьцзяна принадлежала к казакам), но и прежняя служба в конкурировавших между собой подразделениях (дутовцы, анненковцы, бакичевцы и др.). Как сообщала советская агентура, «среди эмигрантов, особенно офицеров, отсутствует всякая спайка. Живут каждый для себя и при удобном случае стараются позорить друг друга» [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131., д. 92, л. 46]. Значительная часть бывших военных были зарегистрированы в советском консульстве и, в целом, считались лояльными в отношении советской власти, а некоторые тайно сотрудничали с советской разведкой.

Несмотря на свою разрозненность и слабость, военная эмиграция предпринимала попытки борьбы против советской власти. Антисоветские акции выражались в антибольшевистской пропаганде, немногочисленных демонстрациях, призывах бойкотировать советские товары, оскорблениях советских официальных лиц. Советская сторона также обвиняла эмигрантов в работе на иностранные (главным образом английскую) разведки. Одной из наиболее активных антисоветских групп в Синьцзяне являлась группа, возглавляемая бывшим консулом А. А. Дьяковым и крупным предпринимателем К. В. Гмыркиным, в состав которой входили полковник К. Н. Бухарин[576], подпоручик Н. В. Станкевич, прапорщик А. М. Ушков и др. [Наземцева, 2013, с. 120–125]. Ряд белых активистов имели китайское подданство [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92, л. 46]. Также есть сведения, что Офицерский союз подполковника П. П. Папенгута поддерживал связи с т. н. Черной армией, созданной из бежавших в Синьцзян из Советского Союза противников мероприятий большевистской власти. Возглавлял повстанцев бывший офицер В. Саянов-Заплавский, его помощником, руководившим казахским крылом армии, являлся А. Канабеков [Обухов, 2007, с. 181, 182].

На рубеже 1920–1930-х гг. несколько усилились связи синьцзянских эмигрантов с другими центрами русской эмиграции в Китае. В 1930 г. в Урумчи было создано «представительство» Дальневосточного объединения русской эмиграции. Представителем Хорвата в Синьцзяне и главой русской общины в Урумчи был назначен полковник Н. Н. Вяткин [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 38, л. 27].

Убийство в 1928 г. старого губернатора Синьцзяна, мастера компромисса, Ян Цзэнсиня, организованное не без участия советской стороны, заметно ухудшило ситуацию в регионе. Ряд бывших сотрудников российских консульств, связанных с антисоветской работой (А. А. Дьяков, А. П. Воробчук, С. В. Недачин), вскоре выехали из Синьцзяна. Новый губернатор провинции Цзинь Шужэнь быстро поссорился с местными мусульманами, лишив Хамийский оазис автономии, и вызвал мощное мусульманское восстание, втянувшее в вооруженную борьбу на стороне китайцев большую часть русских военных эмигрантов.

Начавшееся в апреле 1931 г. восстание мусульманских народов в восточной части Синьцзяна заставило губернатора Цзинь Шужэня привлечь на свою сторону бывших русских военных. Такие попытки предпринимались еще в конце 1920-х гг., но не имели значительных результатов. У китайцев к этому моменту служили не более 10 человек [Наземцева, 2013, с. 130], в частности, полковник А. Кузнецов, рассорившийся в свое время с Папенгутом.

Восстание в Хами было поддержано в соседних районах. Большую помощь повстанцам оказал прибывший из Ганьсу во главе крупного отряда из дунган генерал Ма Чжунъин. Возникла угроза утраты китайскими властями контроля над Синьцзяном и массового уничтожения немусульманского населения. Поскольку главная часть русского населения располагалась на западе провинции и прямой угрозы их уничтожения не было, главной причиной поступления бывших русских военных в китайскую армию стоит считать высокое жалование, обещанное провинциальной администрацией, и, возможно, угрозы со стороны китайских властей депортировать русских в СССР [Балмасов, 2007, с. 373; Наземцева, 2013, с. 143; Окороков, 2004, с. 207].

Первый отряд из русских был набран в Урумчи в конце 1931 г. для защиты столицы провинции. Отряд являлся конным, состоял из 180 человек и возглавлялся сотником А. И. Франком[577]. Другим подразделением из русских была артбатарея под командованием полковника Кузнецова [Наземцева, 2013, с. 141][578]. Позднее был сформирован еще один отряд, начальником которого являлся подполковник Папенгут. Отряд действовал в Хами.

Использование русских подразделений в боях с повстанцами оказалось весьма эффективным и в сентябре 1932 г. губернатор Синьцзяна объявил мобилизацию всех русских эмигрантов в возрасте до 46 лет на территории Илийского округа. В результате мобилизации было набрано 1750 человек, из которых начали формировать кавалерийский полк и артиллерийскую батарею [Там же, с. 142].

Параллельно с привлечением на военную службу белых русских Цзинь Шужэнь обратился за помощью к СССР. Его просьба была удовлетворена, с середины 1931 г. советское правительство начало поставку в Синьцзян оружия и военной техники, появились советские инструкторы. В начале 1933 г. советская сторона перебросила в Синьцзян части интернированной в СССР в конце 1932 г. китайской армии генерала Су Бинвэня. Одновременно с помощью китайским властям Синьцзяна Советский Союз решал свои проблемы — летом 1932 г. была проведена совместная советско-китайская военная операция по разгрому басмаческих киргизских отрядов в западной части провинции [Окороков, 2004, с. 209].

При формировании новых воинских частей из русских эмигрантов серьезную проблему составило отсутствие достаточного количества офицеров, особенно офицеров, имевших хороший боевой опыт командования крупными воинскими подразделениями. В начале 1933 г. русские части были сведены в три конных и один артиллерийский полк. Командовал «дивизией» получивший звание генерал-майора китайской службы Папенгут. Начальником его штаба являлся полковник Н. А. Ананьин, бывший начальник штаба Семиреченского казачьего войска[579], адъютантом штаба — поручик А. И. Проскуряков. Первым конным полком командовал сотник (подполковник китайской службы) И. В. Могутнов, вторым — войсковой старшина Оренбургского казачьего войска (полковник китайской службы) Н. И. Бектеев[580], третьим — прапорщик Оренбургского казачьего войска С. В. Чернев. Командиром артиллерийского полка являлся лейтенант П. М. Воейков, начальником комендантской команды — штабс-капитан Н. Н. Антонов [Наземцева, 2013, с. 143, 144; BAR. Vorobchuk Papers, box 2].

Серьезные просчеты китайского командования во главе с губернатором Цзинем привели к затягиванию войны с повстанцами. Зимой 1932–1933 гг. под угрозой оказался Урумчи. Однако благодаря русским столицу удалось отстоять. В боях за Урумчи особенно отличился русский отряд под руководством полковника Оренбургского казачьего войска Н. М. Алметьева [Наземцева, 2013, с.152][581].

Военные неудачи, в которых многие обвиняли губернатора, способствовали росту трений между Цзинем и русским командованием в лице Папенгута, стремившегося к большей самостоятельности, а также некоторыми китайскими офицерами. В апреле 1933 г. в результате переворота, организованного полковником Шэн Шицаем, получившим одобрение советской стороны, при поддержке русских военных Цзинь Шужэнь был отстранен от власти и бежал в Нанкин. Главную роль в осуществлении переворота сыграли Папенгут, Бектеев и Могутнов, а одним из непосредственных исполнителей являлся есаул И. Бессонов, офицер РККА [Обухов, 2007, с. 196, 197].

Переворот обеспечил Шэн Шицаю, ставшему генерал-майором, положение военного губернатора Синьцзяна, хотя отношения с Нанкином у него были весьма натянутыми. Позиции русских после переворота заметно укрепились. Часть русских офицеров (Папенгут, Бектеев, Могутнов, полковник Хиловский) и Гмыркин вошли в состав комиссии по военным делам, работавшей над реорганизацией армии. Вероятно, уже тогда русские части стали формироваться по территориальному принципу с центрами в Урумчи (Синьцзянский русский отряд), Кульдже (Илийский отряд из русских и татар) и Шара-Сумэ (Алтайский отряд из русских и казахов). Для подготовки офицерских кадров в Урумчи и, возможно, Кульдже были открыты военные школы, выпускавшие прапорщиков.

В то же время Шэн Шицай, опасаясь усиления белых и желая упрочить свое положение в качестве губернатора провинции, стал налаживать связи с Советским Союзом. Между тем, подавить восстание мусульман до сих пор не удавалось. Попытка временного примирения и начавшиеся было летом 1933 г. переговоры были сорваны генералом Папенгутом, самостоятельно предпринявшем наступление на Гучен, так и не принесшее победы. После этого восстание разгорелось с новой силой, охватывая все новые территории. Произошло выступление в Чугучаке. Все русское мужское население Чугучака, включая отряд из 600 русских татар, в прошлом военнослужащих Белой армии, приняло активное участие в обороне города от повстанцев. В ноябре 1933 г. от Синьцзяна отделился Кашгар, где при поддержке англичан была провозглашена Тюрко-Исламская республика Восточного Туркестана. От полного краха Шэн Шицая спасло только решение советского руководства ввести на территорию провинции свои войска.

В ноябре 1933 г. в Синьцзян вошла т. н. Алтайская добровольческая армия (около 7 тыс. человек), сформированная из различных войсковых подразделений РККА. Белые части Синьцзянской армии в оперативном отношении были подчинены советскому командованию. Для этого пришлось нейтрализовать белое военное руководство. Генерал Папенгут, обвиненный в подготовке антиправительственного заговора, и еще ряд русских офицеров, включая полковников Могутнова и капитана Д. К. Шелестюка[582], в декабре тридцать третьего были арестованы и вывезены в Урумчи, где в дальнейшем некоторые из них, в том числе Папенгут и Шелестюк, были расстреляны.

Новым командиром Русского Конного Отряда стал произведенный в звание генерал-майора Бектеев. Многие считали, что Бектеев не только знал о готовившемся аресте Папенгута, но и принял в этом активное участие, являясь едва ли не агентом советской разведки [Балмасов, 2007, с. 380, 381; Наземцева, 2013, с. 158–160; Окороков, 2004, с. 211]. Военным советником из белых русских при дубане был назначен полковник Н. Н. Антонов, достаточно позитивно настроенный к большевикам. С вводом советских войск в Синьцзян в руководстве Русским Конным отрядом заметно усилилась роль агентов ОГПУ и военной разведки, в прошлом служивших в Белой армии[583].

В начале 1934 г. в боевых действиях против мусульманских повстанцев произошел коренной перелом. Потерпев поражение на севере, генерал Ма Чжунъин и его соратники переместились на юг, взяли в свои руки руководство Тюрко-Исламской республикой и возглавили сопротивление в Кашгаре. Против повстанцев был сформирован Южный фронт[584]. С апреля 1934 г. начался вывод советских частей из Синьцзяна, несмотря на попытки Шэн Шицая добиться их оставления до полного разгрома мусульман на юге. Решением советского руководства в Синьцзяне на незначительное время оставалась небольшая советская инструкторская группа в 350 человек. Советским советником при дубане назначался генерал А. К. Маликов, Илийским отрядом руководил генерал В. Т. Обухов. Ядром Южного фронта являлся белый Русский отряд.

В апреле 1934 г. была проведена реорганизация русских частей: от службы освобождались военнослужащие старших возрастов, устанавливался точный срок и порядок несения службы для молодежи. Все увольняемые получали в свое пользование коня и должны были наделяться землей. Первоначально было уволено 96 человек [РГВА, ф. 25 895, оп. 1, д. 892, л. 56, 59]. В то же время в мае 1934 г. в Кульдже были сформированы два новых конных полка — 5-й и 7-й, общей численностью в 990 человек. 7-й полк возглавил полковник (сотник Сибирского казачьего войска) И. Полинов [Там же, л. 63, 127].

Согласно сведениям советских агентов и документации Русского отряда, эмигранты все неохотнее участвовали в продолжающейся войне. Сказывались и усталость и неприятие желания командования как можно дольше сохранить свои позиции, тем самым способствуя затягиванию окончания войны. В частях были нередкими пьянство, мародерство, сокрытие части военной добычи (в частности, оружия). Некоторых особо отличившихся в пристрастии к спиртному и нарушении дисциплины подвергали разжалованиям и даже смертной казни [Там же, л. 68, 69][585]. Командный состав Русского отряда в мае 1934 г. заявил о том, что наступает переход к мирному строительству Русского Общества в Синьцзяне, т. е. пора прекратить боевые действия и заняться своей судьбой. На заседании комсостава в Урумчи было образовано Русское Экономическое Общество в Синьцзяне, главной задачей которого являлось улучшение материального положения русских. Учредителями Общества были объявлены генерал-лейтенант Бектеев и командный состав Русского Конного Отряда. Председателем Временного правления Общества стал полковник Полтавский, заместителем председателя — майор Понькин, казначеем — полковник Ананьин, секретарем — подполковник Касаткин. Главная квартира Общества располагалась в Урумчи, его отделы — в Кульдже, Чугучаке, Шара-Сумэ и агентство — на юге. Для создания основного капитала Общества его Правление ходатайствовало перед начальником Русского отряда об отпуске части ценностей, полученных в качестве военной добычи, а также о предоставлении в распоряжение Общества не менее трех автомобилей [Там же, л. 70, 72].

Путем секретных переговоров и, вероятно, каких-то обещаний со стороны Шэн Шицая советской стороне удалось подтолкнуть казаков к завершению операции против мусульман в Кашгаре. Кроме того, в преддверие выступления частей русским военнослужащим было увеличено жалование [Там же, л. 78].

В июне 1934 г. войска Южного фронта под командованием генерала Бектеева, заместителем которого являлся сотрудник Разведуправления Главного штаба РККА П. С. Рыбалко, начали наступление на позиции Ма Чжунъина. Военные действия закончились в июле полным разгромом повстанцев. Начался переход к мирной жизни. Всего за годы войны погибло более полутора тысяч русских эмигрантов. В Урумчи в благодарность за услуги, оказанные русскими китайскому правительству Синьцзяна, был установлен памятник погибшим русским воинам [Обухов, 2007, с. 199].

После окончания боев Шэн Шицай решил сократить и реорганизовать свою армию. Большую часть русских подразделений, составлявших к этому времени семь конных полков и ряд других частей общей численностью около 3,5 тыс. человек, предполагалось распустить. Советские советники, понимая какую роль могут сыграть русские войска в случае нового выступления мусульман, предложили сохранить в составе Синьцзянской армии крупное русское подразделение под командованием наиболее надежных офицеров.

Нужно отметить, что в своем отношении к советской власти старшие офицеры Русского Конного отряда делились на ряд групп. Одни надеялись возвратиться на родину и готовы были сотрудничать с большевиками, чтобы искупить свои прошлые грехи. Другие не доверяли большевикам и не стремились возвратиться в Советскую Россию. Были и те, кто для собственной выгоды сотрудничали с советскими спецслужбами, не планируя в ближайшее время покидать Синьцзян. Один из старших офицеров отряда, полковник (позднее — генерал-майор) Н. Н. Антонов в своей записке, составленной для старшего советского советника, дал весьма нелицеприятную и в чем-то убийственную характеристику командному составу отряда[586], подчеркнув, что для пользы дела всех этих людей «необходимо прогнать вон». Особенно «вредными типами», являющимися только временными попутчиками советской стороны, Антонов называл Бектеева, Ушкова, Проскурякова и Потулова, отмечая, что «полагаться на этих типов абсолютно невозможно: изменят и продадут за грош и за сладкий кусочек» [РГВА, ф. 25 895, оп. 1, д. 892, л. 81, 82]. В отношении основной массы военнослужащих информатор указывал, что «масса разобщена, не монолитна, одухотворяющей идеи борьбы нет; доминируют эгоистические, низменные инстинкты — грабить, не работать и жрать… Рядовой состав отряда чрезвычайно пестр и мозаичен, но вообще масса представляет собой сырой материал, из которого, при желании и известной работе, можно слепить все, что угодно» [Там же, л. 82, 83].

Известие о скором роспуске русских частей было встречено их командованием с недовольством. Ликвидация Русского отряда вела не только к падению русского влияния, но и утрате хорошего дохода. По сообщению советского генерала И. Куца старшему советнику Маликову, «Ушков и Собинов [Ф. И., подполковник, командир сотни 2-го полка — С. С.] боятся „советизации“ и плачут, что „раньше хоть цацкались, а теперь и для вида этого не делают“, „война кончилась, мы не нужны“. В сдаче оружия видят желание скорее избавиться от русской силы. Они влияют на Бектеева и диктуют ему „волю масс“, для которой якобы сдача оружия — потеря всех завоеваний…» [Там же, с. 174]. Необходимость сохранения оружия у демобилизуемых из армии русских военнослужащих аргументировалась тем, что русские за эти годы настроили против себя местное население и оружие нужно для защиты своих семей. Многих волновал вопрос выделения земли для бывших военнослужащих, так как распространились сведения, что земля будет выдаваться в Карашарском округе, а не в Илийском, где природные условия были гораздо лучше и плотность русского населения выше.

В конце августа 1934 г. состоялась встреча командования Русского отряда с советником дубаня генералом Маликовым, который отрицал слухи о надвигающейся «советизации» Синьцзяна и доказывал, что опасения эмигрантов напрасны. Командование Русского отряда ответами Маликова осталось недовольно, но воинская масса, побуждаемая советской агитацией, стремилась возвратиться домой и, в конце концов, был достигнут компромисс — части возвращаются на места формирования с оружием, где его затем сдают властям. Только офицерам разрешалось сохранить личное оружие. В Карашарском, Илийском и Алтайском округах создавались русские охранные подразделения — Отдельная русская сотня в Курле (136 человек), Отдельная русская сотня в Кульдже (118 человек) и отдельный русский взвод в Шара-Сумэ (46 человек) [Там же, л. 278].

Всего за сентябрь — ноябрь 1934 г. было демобилизовано 1423 человека, из них отправлено в Илийский округ — 858 человек, в Тарбагатайский — 288, в Алтайский — 157, в Урумчи — 120 [Там же].

Наиболее крупным русским подразделением, оставшимся на военной службе на постоянной основе, являлся Отдельный Синьцзянский русский конный отряд, созданный на базе 6-го Кадрового полка, куда были отобраны лучшие офицеры и унтер-офицеры. Отряд состоял из трех сабельных, одной пулеметной сотен и конной батареи, и насчитывал 684 человека. Командиром отряда был назначен полковник Чернев, офицер исполнительный, политикой не увлекавшийся[587]. Его кандидатура, в отличие от первоначально предложенного Бектеевым подполковника Собинова, была поддержана советской стороной. Чернев с радостью принял новое назначение, получив звание генерал-майора [Наземцева, 2013, с. 166, 172; РГВА, ф. 25 895, оп. 1, д. 892, л. 278]. Русский отряд дислоцировался первоначально в Марал-Баши, позднее — в Урумчи. Кроме того, в Уручми размещалась Русская конвойная сотня, возглавляемая генерал-майором Антоновым, в составе 330 человек. Около ста русских молодых эмигрантов были направлены на различные курсы [Обухов, 2007, с. 210; РГВА, ф. 25 895, оп. 1, д. 892, л. 278].

Некоторые из русских старших офицеров, оставшиеся не у дел, получили назначения в штаб дубаня. Бектеев в качестве советника с сохранением звания генерал-лейтенанта и одновременно — начальником Дорожного отдела; бывшие командиры полков — военными советниками по должности полковников [РГВА, ф. 25 895, оп. 1, д. 892, л. 278]. Впрочем, после 1934 г. Шэн Шицай все меньше считался с белыми русскими, углубляя связи с Советским Союзом и способствуя советизации Синьцзяна, что было встречено частью эмиграции с недовольством. Русские охранные отряды вскоре были разоружены, а Синьцзянский русский отряд функционировал под руководством советских офицеров.

Весной 1937 г. на юге Синьцзяна вспыхнуло новое восстание мусульман, ударной силой которого являлись 36-я дунганская и 6-я уйгурская кавалерийские дивизии. Для подавления восстания на территорию провинции по просьбе Шэн Шицая вновь были введены советские войска. В период восстания русские эмигранты заявили о нежелании поддерживать администрацию Шэна, а на территории Алтайского округа произошло выступление русских казаков [Наземцева, 2013, с. 183].

Восстание стало поводом для волны репрессий, прокатившихся по Синьцзяну в 1937–1940 гг., жертвами которых, в том числе, стали практически все бывшие белые офицеры, несмотря на то, что многие из них работали на советские спецслужбы. Например, известно, что летом 1938 г. органами НКВД Узбекской ССР были арестованы генералы Антонов и Чернев, полковник Альметьев и др. Их обвиняли в работе на германскую разведку [Ганин, 2007, с. 89]. Также были арестованы и казнены генералы Бектеев, Алиманов, полковники Ушков, Ананьин, Мандрыгин, Николаев, Проскуряков, Вяткин, и др. В списке, приводимым А. П. Воробчуком, значатся 38 белых офицеров, репрессированных советскими органами [BAR. Vorobchuk Papers, box 2]. Существенно сократилось присутствие русских в вооруженных силах Синьцзяна. К 1940 г. из всех русских подразделений сохранился только Отдельный русский эскадрон в Куче, полностью контролировавшийся советской стороной [Наземцева, 2013, с. 184].

Таким образом, русская военная эмиграция в Синьцзяне к началу 1940-х гг. практически полностью исчезла. Отдельные русские эмигранты, прошедшие военную подготовку, участвовали в 1944–1945 гг. в вооруженной борьбе против отказавшегося в 1942 г. сотрудничать с СССР Шэн Шицая и гоминьдановской администрации в Синьцзяне.

Глава 17. Иллюзия единого фронта: русская военная эмиграция в Маньчжоу-го во второй половине 1930-х гг

В середине 1930-х гг. Япония окончательно встала на путь достижения доминирующего положения в Восточной Азии и реализации амбициозного проекта создания Восточно-Азиатской сферы совместного процветания. Стремление Японии к лидирующим позициям на континенте привело к широкомасштабной войне с Китаем. И хотя японцы не сумели разгромить Китай в «молниеносной» войне, под их контроль попали все территории массового расселения русских эмигрантов. Русская военная эмиграция, которой в планах японских военно-политических кругов отводилась важная роль, вынуждена была признать главенство японцев и приспосабливаться к новым условиям существования.

С созданием в середине 1930-х гг. в Маньчжоу-го единого эмигрантского административного центра, существенным сокращением советского влияния, исчезновением целого ряда старых военных организаций и начавшейся консолидацией бывших русских военных в составе двух объединений — ДВСВ и ДВСК[588] — в жизни русской военной эмиграции произошли серьезные перемены. С одной стороны, статус военных был легитимизован и даже приобрел определенный вес в глазах властей и общественности. Для бывших военных были восстановлены воинские звания, полученные ими в годы Гражданской войны. В среде эмигрантской администрации вошло в практику ношение военного мундира, который в дни государственных и эмигрантских праздников мог дополняться погонами и российскими орденами. Бывшие военные заняли ключевое положение в эмигрантской администрации, были массово представлены в полицейских и военизированных структурах Маньчжоу-го, продолжали играть определенное значение в деле подготовки свержения советской власти в России. С другой стороны, в среде эмигрантских активистов произошло новое размежевание. Те военные, которые не хотели работать с японцами, а точнее — на японцев, были либо выдворены из Маньчжоу-го, либо вынуждены отойти от активной деятельности, насколько это было возможно в тех условиях, когда японские спецслужбы стремились всемерно использовать ресурсы русской эмигрантской колонии.

Во главе русского эмигрантского сообщества в Маньчжоу-го и военной эмиграции в середине 1930-х гг. оказались «семеновцы», фашисты и часть легитимистов, успевших вовремя выйти из организации, т. е. практически прежний фашистско-семеновско-легитимистский альянс. Исключением оказался Пограниченский округ Маньчжоу-го, где ведущие позиции сохранились в руках бывших членов РОВС и БРП. Под руководством доминирующей группировки завершилась полупринудительная консолидация всех русских военных в составе Дальневосточного союза военных и Союза казаков на Дальнем Востоке. Основная масса членов этих организаций была представлена теми военными, которых мы в своей классификации типов военных эмигрантов отнесли к «пассивным антибольшевикам», т. е. людям, почти не входившим в предшествующий период в организации военных и стремившимся держаться подальше от политики, и «шкурникам». Кроме того, Союз военных и Союз казаков имели связи с эмигрантской молодежью и должны были обеспечить своеобразную преемственность русского воинского духа и традиций в среде молодого поколения эмигрантов.

Союз военных, созданный в августе 1935 г., согласно своему Уставу, состоял из российских эмигрантов, как бывших военных, так и «имевших склонность посвятить себя военной службе, независимо от вероисповедания, национальности, народности, пола, чина, звания, рода службы, в возрасте не моложе 17 лет с крепким телосложением». Подданные Маньчжурской империи и других стран, за исключением СССР, могли вступить в союз по особому ходатайству. Для вступления в организацию подавался рапорт на имя начальника союза с подписью двух поручителей, лиц, известных организации, и приложением краткой записки о службе [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 686]. Впрочем, это была простая формальность, регистрации в ДВСВ подлежали все бывшие военные. Любой не зарегистрировавшийся рассматривался как лицо, желающее скрыть свое прошлое [ГАРФ, ф. Р- 6599, оп. 1, д. 4, л. 7 об]. Каждый вновь вступавший в союз давал письменное обещание в особой форме[589].

Руководящий состав ДВСВ был сформирован генералом Кислициным в основном из бывших легитимистов, вышедших вместе с ним из КИАФ. Помощниками Кислицина в августе 1935 г. назначались генерал-майор И. П. Олофинский[590], в свое время возглавлявший один из отделов КИАФ на западной линии КВЖД, полковник Г. И. Мудрынин и войсковой старшина А. А. Мадиевский, начальником штаба — Генерального штаба генерал-майор Д. Н. Сальников (помощник начальника 7-го отдела БРЭМ), с 1938 г. — Генерального штаба генерал-лейтенант Н. И. Никитин (сотрудник 7-го отдела БРЭМ). Советниками при ДВСВ являлись генерал Бакшеев и К. В. Родзаевский. Союз военных имел свой печатный орган — двухнедельную страничку «Голос военных».

В территориальном отношении Союз военных разбивался на районы (позднее — округи) и отделы, что очень напоминало структуру КИАФ. Кадровой основой формирующегося Союза также в основном являлись бывшие легитимисты. Всего создавалось 7 районов: Харбинский, Маньчжурский (от ст. Маньчжурия до ст. Хинган), Западный (от ст. Хинган до ст. Дуйциньшань), Восточный (от ст. Ашихэ до ст. Пограничная), Мукденский, Чанчуньский (Синьцзинский), Дайренский.

Начальником Маньчжурского района был назначен генерал Г. А. Мациевский, семеновец, одновременно являвшийся атаманом Трехреченской казачьей станицы и начальником отделения БРЭМ; Западного — генерал-майор (производства Сен-Бриака) Ф. В. Друри, начальником штаба — А. Угвиненко; Восточного — генерал-майор Е. А. Воскресенский, бывший легитимист, начальником штаба — подполковник С. Г. Колесников; Мукденского — полковник П. С. Корнилов[591], начальником штаба — подполковник Г. Я. Гонелин; Чанчуньского — генерал-майор Г. Г. Эпов, семеновец, начальником штаба — подполковник Г. Н. Шидловский-Хилькевич (бывший заамурец); Дайренского — генерал К. П. Нечаев [ГАХК, ф. Р-1129, оп. 1, д. 1, л. 58, 65; Русская военная эмиграция, т. 8, с. 688, 689].

Районы ДВСВ разбивались на отделы. Маньчжурский район: 1-й и 2-й Хайларские (начальники — капитан Луцкой и войсковой старшина М. И. Акулов[592]), Якешинский (начальник — подъесаул П. Пинегин) и Хинганский (начальник — полковник В. А. Плевако) отделы. Западный район: 1-й и 2-й Бухэдинские (начальники — капитан П. Вершинин и сотник П. Я. Эпов), Чжалайнорский (начальник — капитан Н. В. Козловский), 1-й и 2-й Цицикарские (начальники — подполковник Г. И. Вязельщиков и коллежский советник И. Г. Кафтанчиков) отделы. Восточный район: Имяньповский (начальник — подполковник С. Г. Колесников), Яблоньский (начальник — капитан Л. П. Яковлев), Ханьдаохэцзийский (начальник — подполковник А. А. Осьминкин), Эховский (начальник — подпрапорщик А. П. Хорьков), Мулинский (начальник — штабс-капитан Т. Д. Корако-Мартинович), Пограниченский (начальник — подполковник С. Н. Самойлов) отделы. В состав Дайренского района, помимо 1-го Дайренского отдела, возглавляемого ротмистром И. Ф. Нор, входили отдельные отделы — 1-й Тяньцзинский (начальник — генерал В. Д. Карамышев) и 1-й Шанхайский (начальник — подъесаул А. П. Зимин) [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 689].

Уже осенью 1935 г. количество отделов ДВСВ увеличилось. В составе Маньчжурского района был учрежден 3-й Хайларский отдел; в составе Западного района — 3-й Бухэдинский и 3-й Цицикарский отделы; в составе Восточного района — 2-й Яблоньский отдел; в составе Чанчуньского района — отделы в Гирине, Яомыни и на ст. Сунгари-2. Также появился отдел в Сахаляне. 1-й Тяньцзинский отдел был преобразован в Пекин-Тяньцзинский район во главе с тем же начальником [Там же, с. 695, 699, 702]. Осенью 1936 г. из Восточного района был выделен Пограничный район ДВСВ, в сферу ответственности которого входила территория от ст. Пограничная до ст. Хайлин, включая город Дуннин. Возглавил район поручик Шепунов при начальнике штаба — подъесауле Вощило. В составе района находились три отдела: Пограниченский (начальник — подполковник М. К. Ермохин[593]), Мулинский (начальник — подполковник М. С. Тумашек), Эховский (начальник — подпоручик А. А. Батранин). Позднее был создан особый отдел округа Канто, который возглавил хорунжий Суховский [ГАХК, ф. Р-1129, оп. 1, д. 1, л. 1, 13]. Весь руководящий состав района ранее имел членство в РОВС и БРП.

Харбинский район, формирование которого было поручено генерал-майору (производства Сен-Бриака) В. В. Бабушкину[594], был разбит на отделы по двум признакам — по роду оружия и территориальному размещению. Существовали стрелковые (не менее 12-ти), пулеметный, артиллерийский, кавалерийский, морской, связи, казачьи, особый, военно-учебный, военно-духовный, военно-санитарный отделы. Известно, что 1-й и 2-й стрелковые отделы, также именовавшиеся Воткинско-Ижевскими отделами, возглавляли капитан И. А. Стяжкин и штабс-капитан А. А. Парменов при общем руководстве со стороны полковника Мудрынина. 1-м артиллерийским отделом руководил полковник А. М. Корнилов, кавалерийским — штабс-ротмистр В. С. Емсенко (обер-офицер для поручений при штабе 1-го Забайкальского корпуса, 1920 г.), особым — подполковник В. Ф. Постников [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 449, л. 24; д. 36 825, н/д, л. 31, 32].

Казачьи отделы были представлены сводно-казачьим отделом (начальник — полковник Донского казачьего войска С. К. Коренев), в который включались казаки Донского, Кубанского, Терского, Астраханского, Уральского, Сибирского, Иркутского и Семиреченского казачьих войск; Енисейским (начальник — полковник А. Н. Тялшинский[595]) и Оренбургским отделами. В дальнейшем, в 1937–1938 гг., все казачьи отделы были выведены из состава ДВСВ и включены в Казачий союз. Военно-учебный отдел первоначально возглавлял капитан С. И. Долов (член РФП), военно-духовный — протоиерей Н. Пономарев, военно-санитарный — доктор С. И. Тарновский [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 695, 700–702].

Согласно территориальному размещению в составе Харбинского района Союза военных выделялись Пристаньский, Сунгарийский, Засунгарийский (Затонский), Модягоу-Гондатьевский, Славяно-Госпитальный, Новогородский, Старо-Харбинский, Самано-Корпусный и Чинхэйский отделы [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 49 059, л. 15 об, 16].

При штабе ДВСВ функционировал Дамский благотворительный кружок под председательством О. В. Кислициной, ее помощником являлась Л. Г. Потапенко, казначеем — В. Н. Иевлева (жена генерал-майора В. П. Иевлева, генерала для поручений при начальнике Союза военных, бывшего легитимиста) [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 702]. Главной задачей кружка являлась организация мероприятий, призванных усилить финансовые средства союза. Как и его предшественники ДВСВ не обладал каким-то особым финансированием, а существовал за счет членских взносов и средств от организации увеселительных мероприятий[596]. Практически при каждом отделе ДВСВ существовали Дамские кружки, одной из задач которых являлось усиление средств подразделений.

В 1941 г. при Харбинском районе ДВСВ было учреждено Общество ревнителей военных знаний. Членами-учредителями Общества стали генералы Люпов, Никитин, полковники К. М. Александров[597] и Г. Д. Коняев [Харбинское время, 1941, 20 янв.].

Начальники районов и отделов Союза военных достаточно часто менялись, что было связано не в последнюю очередь со служебными переездами членов союза. Например, Модягоу-Гондатьевский отдел Харбинского района ДВСВ последовательно возглавляли подпоручик И. И. Моргунов, капитан В. В. Новиков, полковник П. Л. Островский, поручик (штабс-капитан) Н. А. Титов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 32 861, т. 2, л. 77, 78]. Едва ли не единственным офицером, занимавшим пост начальника района на протяжении всего существования союза, являлся полковник Корнилов, возглавлявший Мукденский район ДВСВ.

Точные сведения о численности Союза военных отсутствуют, однако известно, что в конце 1930-х гг. Харбинский район союза насчитывал около 1900 членов [Там же, д. 36 965, л. 9 об], а общее число доходило до 4 тыс. человек [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 745][598]. Пограничный район ДВСВ, единственный из районов союза, документация которого частично сохранилась, максимальной численности достиг в июне 1937 г. — 509 человек. В дальнейшем наблюдался спад: июнь 1938 г. — 475 человек, июнь 1939 г. — 478, июнь 1940 г. — 467 [ГАХК, ф. Р-1129, оп. 1, д. 6, л. 9, 29, 37, 42]. Как показывают материалы эмигрантских СМИ, бывшие военные опасались различного рода мобилизаций и неохотно записывались в Союз военных, несмотря на различного рода угрозы. Никто не хотел оказаться «пушечным мясом» японцев. Показателен в этом отношении следующий факт. Когда в мае 1936 г. в Харбине прошел слух о том, что гражданская самоохрана является организацией военной и создана для будущей мобилизации русских военных, люди начали уклоняться от участия в самоохране. Руководителям даже пришлось специально разъяснять назначение самоохраны и успокаивать людей [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 3, п. 17, д. 15, л. 40].

В первое время существования ДВСВ его штаб сильно разбух за счет создания все новых отделов и должностей (возможно, чины управления союза получали за свою работу небольшие суммы, поскольку союз являлся официальным отделом БРЭМ), в связи с чем в июне 1937 г. было объявлено о сокращении штатов и совмещении нескольких должностей одним лицом [ГАХК, ф. Р-1129, оп. 1, д. 2, л. 26].

Создание общей организации, в которую в обязательном порядке включались все бывшие военные, не привело к ликвидации некоторых старых корпоративных объединений и организаций по оказанию помощи. Продолжали работу объединения бывших кадетов (Хабаровский и Сибирский кадетские корпуса), юнкеров военных училищ (Одесское военное училище, председателем которого являлся сам генерал Кислицин, выпускник этого училища; Александровское, Алексеевское, Тверское, Читинское военные училища), Морской кружок (председатель — старший лейтенант В. Н. Кондрашев), Кружок русских летчиков (председатель — капитан А. Я. Арсеньев), Общество Заамурцев, Союз Георгиевских кавалеров. Участники этих объединений, как показывает эмигрантская пресса Маньчжоу-го, отмечали свои корпусные, училищные, полковые праздники, заказывали панихиды по умершим и погибшим соратникам, собирали деньги в помощь нуждавшимся и обеспечивали погребение малоимущих членов, и т. п. Организовывали увеселительные мероприятия с целью усиления средств. В частности, большую известность имел ежегодный бал Георгиевских кавалеров.

Продолжалась деятельность таких организаций, как Союз военных инвалидов и Общество помощи русским (военным) инвалидам. После организации БРЭМ в 1935 г. Общество помощи русским инвалидам перешло под контроль 5-го (благотворительного) отдела Бюро. Председателем Общества с середины 1930-х гг. являлся полковник М. А. Демишхан[599], вице-председателем — подполковник Г. Т. Ражев [Харбинское время, 1942, 25 марта]. Определенный процент от взносов, вносимых эмигрантами в кассу БРЭМ, наряду с пожертвованиями от отдельных организаций шел на содержание инвалидов. В 1942 г. было построено собственное трехэтажное здание приюта Общества. При приюте действовали библиотека, амбулатория с аптекой, кухня [Время, 1944, 11 мая]. Второй и третий этажи здание, по-видимому, сдавались внаем, что давало деньги на содержание жильцов приюта. Известно, что в приюте Общества нашли себе пристанище и скончались полковники А. Н. Кенике, Ф. Г. Щукин, Л. Ф. Ауман, подполковник К. А. Страмковский, герой Порт-Артура ротмистр Г. Д. Круашвили [Харбинское время, 1942, 25 марта], и др.

Союз военных инвалидов, возглавляемый пожизненным председателем генералом М. Е. Обуховым, жил главным образом за счет пожертвований со стороны отдельных лиц и организаций. В список жертвователей входили Городское самоуправление Харбина, император Маньчжоу-го Пу И, Русское национальное объединение в Токио, Монархическое объединение, Мулинское угольное товарищество, ежегодно бесплатно обеспечивавшее потребности членов Союза в каменном угле для отопления жилья. Некоторые суммы поступали от Главного Правления Федерации Союзов русских военных инвалидов [ГАХК, ф. Р-1129, оп. 1, д. 2, л. 118, 126], а также от продажи издававшейся несколько раз в год газеты «Русский Инвалид» и других печатных материалов. Несмотря на активные усилия, предпринимаемые для сбора средств[600], и частные пожертвования, ситуация с денежным обеспечением Союза инвалидов была неблагоприятной по причине отсутствия казенного финансирования. В связи с этим пособия, выдаваемые инвалидам, были нерегулярными, приходилось сдавать часть снимаемой Союзом жилой площади внаем, и буквально клянчить деньги у без того небогатых эмигрантских общественных организаций. В мае 1944 г. членами Союза военных инвалидов являлись 61 человек [Время, 1944, 12 мая]. Общество помощи военным инвалидам и Союз русских военных инвалидов действовали вплоть до 1945 г.

Оформление Казачьего союза шло гораздо дольше и окончательно завершилось не ранее 1937–1938 гг. Например, Оренбургская казачья станица Харбина вошла в состав ДВСК только в 1938 г. Своими основными задачами Казачий союз считал: 1) освобождение России из-под власти Коминтерна и восстановление в ней законности и порядка; 2) защиту интересов казачества и закрепление его исконных прав в будущей национальной России; 3) взаимную поддержку казачьих войск, укрепление казачьего единства, сохранение исторически сложившегося быта и уклада казачьей жизни и войсковых традиций [Худобородов, 2002, с. 191].

Первым председателем союза являлся генерал Бакшеев, его заместителем — генерал-майор Забайкальского войска И. М. Токмаков[601]. После назначения в 1935 г. Бакшеева начальником отдела БРЭМ руководство союзом перешло к генерал-майору К. М. Асламову[602], в 1938 г. после смерти Асламова — к генералу А. В. Зуеву. И тот и другой в прошлом являлись членами РОВС. В конце 1940 года ДВСК вновь возглавил Бакшеев. В это время, вероятно, по инициативе японских властей, штаб союза было решено переместить из Харбина в Хайлар, в связи с тем, что основная масса казаков-членов ДВСК проживала на западной линии Северо-Маньчжурской железной дороги. В Харбине учреждалось представительство Казачьего союза, которое первоначально возглавил войсковой старшина Иркутского казачьего войска М. Н. Гордеев[603], семеновец. Начальником канцелярии был назначен генерал В. В. Кручинин [ГАХК, ф. Р-829, оп. 1, д. 17а, л. 31 об], один из руководителей Оренбургской казачьей станицы, бывший ровсовец.

ДВСК состоял из территориальных отделов, формировавшихся, в свою очередь, из казачьих станиц. Известно, что в 1937 г. существовали Харбинский и Цицикарский отделы союза [Там же, д. 12]. Запись казаков в ДВСК шла очень медленно, в связи с чем в январе 1937 г. генерал Бакшеев издал приказ о подготовке казаков к борьбе с III Интернационалом, в котором предписывалось каждому казаку в обязательном порядке состоять в станице своего войска. Если таковая станица в территориальном подразделении Союза казаков отсутствовала, то казак должен был вступить в любую станицу из существующих по своему усмотрению [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 4, п. 21, д. 14, л. 21, 22].

На 1941 г. территориальное деление ДВСК соответствовало линиям СМЖД. На западной линии действовали Бухэдинская, Цицикарская, Аньдинская, Хайларская, Якешинская, Чжаромтинская, Хуньхульдийская, Трехреченская, Найджин-Булакская, Маньчжурская казачьи станицы. Количество взрослых казаков (от 17 лет) на западной линии на начало 1941 г. составляло 4836 человек. На восточной линии существовали сводно-казачьи станицы на ст. Пограничная (долгое время атаманом являлся сотник М. Е. Рябович), Вэйшахэ, Ханьдаохэцзы (на 1937 г. атаман — есаул П. Н. Зуев), атаманская станица на ст. Яблоня и Алексеевская казачья станица на Мулинских копях. Всего — 417 взрослых казаков. На южной линии располагалась единственная сводно-казачья станица в Синьцзине численностью в 73 казака. Харбинский отдел был представлен войсковыми станицами — Забайкальской (на начало 1941 г. — 220 взрослых казаков), Оренбургской (126 человек), Сибирской (57 человек), Кубано-Терской (28 человек), Уссурийской (113 человек), Амурской (47 человек), Иркутской (20 человек), Енисейской (51 человек). В общей сложности численность ДВСК на начало 1941 г. составляла около 6 тыс. человек [ГАХК, ф. Р-829, оп. 1, д. 14, л. 3–12]. При каждой станице существовали дамские кружки. Главным центром притяжения казаков в Харбине являлся Казачий Дом.

В сентябре 1937 г. в составе ДВСК был образован Тяньцзинский отдел, который возглавил полковник Е. Л. Трухин, начальником штаба являлся полковник В. К. Токмаков [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3][604]. В январе 1938 г. открылся отдел в Циндао. Его первым начальником стал войсковой старшина Иркутского казачьего войска М. И. Пижемский [ГАХК, ф. Р-1129, оп. 1, д. 1, л. 56]. Наконец, в мае 1942 г. начал работу Шанхайский отдел ДВСК, первое время руководимый сотником Х. В. Поповым [Там же, ф. Р-829, оп. 1, д. 17а, л. 46 об][605].

Своей главной задачей русская военная эмиграция в Маньчжоу-го провозгласила борьбу за освобождение России из-под интернационального большевистского ига. Бывшие военные позиционировались в качестве рыцарей Белой идеи, авангарда антибольшевистского движения, что нашло широкое отражение в эмигрантской прессе и публицистике. Впрочем, это было не более чем пропагандой. Никакими самостоятельными возможностями для свержения советской власти в СССР военная эмиграция не обладала и полностью зависела от настоящих хозяев Маньчжурии — японцев. Значительная часть бывших военных, которые в 1920-е гг. сторонились деятельности военных организаций, практически утратили свою прежнюю идентичность в качестве части военной корпорации и участников Белого движения, и только вынужденно должны были демонстрировать свою приверженность идеалам антибольшевистской борьбы. Все мероприятия военной эмиграции, направленные на подготовку ее членов к вооруженной борьбе с большевистским режимом, имели отпечаток бутафорности. В частности, это относилось к повышению квалификации бывших офицеров и военному обучению молодежи.

В составе ДВСВ за военную подготовку отвечал военно-учебный отдел штаба союза, первым начальником которого являлся капитан Долов. В 1938 г. военно-учебный отдел возглавил генерал Люпов. Под руководством отдела были организованы офицерские курсы для подготовки старшего комсостава, офицерско-инструкторская рота для выпускников военно-училищных курсов, военное училище и учебная команда.

Офицерские курсы работали в режиме еженедельных собраний, где бывшие офицеры знакомились с состоянием современного военного дела по разным родам войск. Курсантам выдавали специально подготовленные отпечатанные доклады, основанные на учебных материалах Высших военно-научных курсов генерала Н. Н. Головина. Венцом обучения на курсах, как заявлял генерал Кислицин, опираясь на выкладки Высших военно-научных курсов, являлась тактическая военная игра, имевшая картографическую привязку к российской территории [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 32 861, т. 2, л. 45][606]. По окончании курсов офицерам присваивался утверждавшийся приказом атамана Семенова[607] очередной воинский чин с «правами» командования определенным воинским подразделением (от роты и выше) [Там же, д. 49 059, л. 52]. В 1939 г. было объявлено об организации групп при штабе Союза военных для обучения на Высших военно-научных курсах генерала Головина при ежемесячной плате в 5 гоби [Там же, д. 32 861, т. 2, л. 53]. Удалось ли организовать группы неизвестно.

Военное училище ДВСВ было создано на базе военно-училищных курсов РОВС и КИАФ и в октябре 1935 г. уже дало первый выпуск подпоручиков в 25 человек (3 — по пехоте, 6 — по артиллерии, 10 — по инженерным войскам, 7 — по кавалерии). В своем напутственном слове к молодым офицерам генерал Кислицин заявил, что видит их «достойными преемниками своих отцов, которые с честью и славой будут носить высокое звание офицера доблестной Российской армии, поддержат былую славу великой России, явятся хранителями и проводниками славных исторических традиций Российской армии». Далее генерал выразил убеждение, что «под опытным водительством обожаемого нашего Дальневосточного атамана Семенова вы совместно с нами смело двинетесь с оружием в руках на исконного врага России — коммунистов и мы освободим нашу родину из кровавого красного плена, достигнем ее возрождения и вновь увидим ее могучей, как и встарь» [Русская военная эмиграция, т. 8, с 696–698].

Первоначально в составе училища предполагалось учредить стрелково-пулеметную и инженерную роты, эскадрон, казачью сотню и батарею [Часовой, 1936, № 163, с. 32], но из-за малой численности курсантов (15–20 человек на курсе) сделать этого не удалось. Занятия в училище, проходившие в арендованном классе в здании Северо-Маньчжурского университета, были вечерними; срок обучения составлял два года. По-видимому, в 1938 г. при училище был создан Егерский учебный взвод для предварительной подготовки желающих поступить в училище лиц, не имевших среднего образования [На границе, 1938, 9 окт.]. Военное училище действовало вплоть до начала 1945 г. и, по имеющимся данным, выпустило из своих стен около 70 молодых подпоручиков [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 446, л. 33]. Первым начальником училища являлся бывший адъютант военно-училищных курсов РОВС, капитан (подполковник производства ДВСВ) Н. К. Бунякин, позднее его сменил полковник (генерал-майор производства ДВСВ) К. М. Александров. Преподавателями в училище работали генералы Люпов, Бабушкин, полковники С. Ф. Куксин, В. К. Подгорецкий[608], Г. Ф. Радоман[609], капитан Пшеничный, поручики Я. Кондратенко, Джохадзе [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 49 059, л. 16; На границе, 1938, 9 окт.], и др.

В марте 1936 г. по приказу генерала Кислицина при штабе Военного союза была сформирована офицерско-инструкторская рота, куда зачислялись все выпускники военного училища ДВСВ и военно-училищных курсов РОВС и КИАФ. Рота должна была включать пулеметный и стрелковый взводы и взвод управления. Командиром роты назначался полковник В. Тихонов, его помощником — поручик Кондратенко (начальник 10-го стрелкового отдела Харбинского района союза) [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 3, п. 17, д. 15, л. 36].

Учебные команды ДВСВ действовали при всех районных штабах союза. Известно, что учебная команда при штабе Мукденского района ДВСВ была организована в августе 1936 г. На ст. Пограничная учебная команда начала работу еще в 1935 г. и долгое время возглавлялась юнкером Н. В. Рычковым, инструктором команды являлся юнкер Г. Н. Свешников [ГАХК, ф. Р-1129, оп. 1, д. 1, л. 16]. Занятия в офицерско-инструкторской роте и учебных командах посещались нерегулярно, из-за несистематического посещения курсантов часто отчисляли [Там же, д. 2, л. 31]. В связи с чем, начальник Пограниченского района ДВСВ летом 1937 г. даже издал приказ об обязательном прохождении обучения молодежью в возрасте 17–30 лет в учебной команде, людям старше 30 лет — на курсах военной подготовки [Там же, д. 1, л. 22]. Некоторое время военно-училищные курсы действовали при подшефном ДВСВ Союзе мушкетеров. В июне 1937 г. семь выпускников курсов были произведены приказом атамана Семенова в подпоручики [Там же, д. 2, л. 25].

Еще одним военно-учебным заведением, к которому имел отношение ДВСВ, являлось созданное в мае 1936 г. на ст. Ханьдаохэцзы Военно-полицейское (юнкерское) училище (ВПУ) со сроком обучения в шесть месяцев. Училище готовило кадры для русских отрядов горно-лесной полиции Маньчжоу-го. Тем не менее, в организации обучения и внутренней жизни училища поддерживались традиции русских военных заведений. Первым начальником ВПУ стал ротмистр А. Н. Гукаев[610], член РФП, возглавлявший в то время Управление охранных отрядов. С 1937 г. руководство училищем перешло в руки японцев. Русским заместителем начальника училища был назначен полковник В. Н. Федоров, член РФП (некоторое время возглавлял Имяньпо-Ашихэйский отдел партии), бывший начальник Вэйшахэйского охранного отряда, занимавший в дальнейшем эту должность практически на всем протяжении работы ВПУ. Курсовыми офицерами училища служили полковник В. А. Попов (в прошлом командир роты военно-училищных курсов РОВС), подполковник Н. Н. Ильин, поручик Н. А. Ядыкин[611], подпоручик К. П. Агеев (выпускник военного училища ДВСВ 1935 г. по артиллерии, некоторое время возглавлял учебный отряд РФП), и др. Полковник Попов и поручик Ядыкин были направлены для работы в ВПУ руководством Союза военных [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 383, л. 15, 16].

Число обучавшихся в училище юнкеров доходило до 50 человек на курсе. Все курсанты были разбиты на три разряда: по первому разряду проходили подготовку командиры взводов, по второму — командиры отделений, по третьему — рядовые полицейские. Парадная форма курсантов ВПУ соответствовала форме юнкеров дореволюционной России и форме курсантов военно-училищных курсов РОВС. Выпускники училища (портупей-юнкера) получали диплом с указанием разряда и среднего балла успеваемости, и значок с изображением российского двуглавого орла с перекрещенными винтовками и буквами «ВПУ», расположенными под орлом. Первый выпуск ВПУ состоялся в ноябре 1936 г., число выпускников составило 36 человек. На выпускном акте присутствовали представитель Харбинской ЯВМ капитан Итико, начальник гарнизона Ханьдаохэцзы, помощник губернатора Муданьцзянской провинции, представители полицейских властей [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 4, п. 21, д. 14, л. 2]. Всего за период своего существования (до марта 1941 г.) Военно-полицейское училище сделало девять выпусков юнкеров [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 664, л. 15, 45; д. 33 527, л. 16].

В 1938 г. были учреждены военно-учебные подразделения ДВСК — повторительные курсы для офицеров, где лекции читали специально приглашенные офицеры Генштаба, и вечерние военно-учебные курсы для молодых казаков со сроком обучения в два года. В летнее время предполагалась организация лагерных сборов, где курсанты могли бы на практике отработать полученные теоретические знания. Руководителем военно-учебных курсов был назначен полковник Оренбургского казачьего войска, артиллерист С. Ф. Стариков, для чтения лекций на курсах приглашены генерал Соболевский, полковники Истомин, Мухин и др. Первый набор на курсы составил 92 человека [Зов казака, 1938, с. 54, 55]. О функционировании военно-учебных курсов и их выпусках ничего не известно.

На западной линии СМЖД, где проживало наибольшее число казаков, действовали учебные команды и учебные сотни ДВСК. Учебные команды обучали молодых казаков конному строю, джигитовке, фехтованию (работе с холодным оружием). Занятия проводились во время учебных сборов, как в расположении станиц, так и в рамках общеказачьих учебных сборов, организовывавшихся с конца 1930-х гг. на ст. Хакэ. Известно, что в 1936 г. военными сборами русской молодежи Онэнорского района руководил сотник М. В. Мунгалов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 33 415, л. 43]. В 1940 г. сборы на Хакэ возглавлял знаменитый партизан, есаул Пешков. В начале июня 1941 г. на ст. Хакэ были открыты инструкторские курсы [ГАХК, ф. Р-829, оп. 1, д. 17а, л. 20 об], которые готовили кадры для военной работы с казачьей молодежью. В 1937 г. учебные команды уже действовали на ст. Маньчжурия, в Хулунбуирском казачьем округе, в Хайларе. В 1940 г. в Хайларском районе существовали следующие учебные подразделения: Хакинская учебная пешая полусотня, Чжаромтинская учебная пешая полусотня, Якешинская конная сотня (в ее состав также входили казаки из пос. Мяндухэ), Хайларская пешая полусотня, Хайларская конная полусотня и Хайларская пехотная рота, включавшая мусульманский (татарский) взвод. Летом 1940 г. после окончания двухнедельной строевой подготовки в Хайларе был проведен смотр всем наличествующим частям. Лучшие результаты показала Якешинская конная сотня, возглавляемая есаулом Пешковым, который уделял большое внимание подготовке своих подопечных [Там же, л. 4, 19 об].

Отношение к военной подготовке в казачьей среде в целом было позитивным. Здесь сказывались традиции и образ жизни казаков, с детства являвшихся хорошими наездниками. В то же время в документах Казачьего союза присутствуют упоминания об отказах участвовать в учебных сборах. В частности, такая ситуация сложилась в 1940 г. в пос. Мяньдухэ, что объяснялось «разношерстным населением и наличием в прошлом советских граждан, которые, перейдя в эмигрантское состояние, все еще продолжают мечтать о всемирной революции». Особо упорствовавших в отказе участвовать в учебных сборах даже пришлось оштрафовать на крупную сумму в 25 гоби [Там же, л. 8 об].

Японцы, испытывая известный пиетет в отношении казаков, всемерно поддерживали сохранение казачьих воинских традиций. Они были неизменными участниками всех казачьих праздников, особенно восхищаясь лихой казачьей джигитовкой.

Учебные подразделения (Учебный отряд) продолжали существовать и в составе РФП. В 1937 г. руководство партии учредило специальные курсы военное подготовки в составе начальной группы и группы подготовки командиров. В качестве преподавателей этих курсов были приглашены полковники Я. Я. Смирнов, Н. П. Топорков[612], А. А. Тихобразов, сотрудничавшие с фашистами [Нация, 1937, № 10, с. 3, 4].

Одной из форм работы военной эмиграции с молодежью продолжало оставаться шефство военных объединений над детско-молодежными организациями, количество которых во второй половине 1930-х гг. заметно сократилось. Исчезли некогда связанные с РОВС и ВМС Национальный союз нового поколения, Харбинская дружина Русского Сокола, Орден крестоносцев, а также такие небольшие организации, как Черное кольцо, 13-ть, и др. Наиболее крупными объединениями русских детей и молодежи во второй половине 1930-х гг. оставались Союз мушкетеров, Маньчжурский отдел НОРР, отряды скаутов и фашистский Авангард.

И Союз мушкетеров и НОРР признавали шефство со стороны ДВСВ. Более того, все руководство организации русских разведчиков находилось в руках офицеров, в прошлом являвшихся ровсовцами, а сейчас — членами Союза военных. Старшим разведчиком в Маньчжоу-го оставался подполковник А. П. Зеленой. Начальником штаба Отдела НОРР в Маньчжурской империи являлся капитан В. К. Лютц, старшим инструктором — Ю. Н. Лукин[613], главный идеолог «разведчества» в Маньчжоу-го. Отдел состоял из Харбинского, Восточного и Южного районов. В Харбине действовали Харбинская и Нижегородская бригады разведчиков. Нижегородская бригада, составленная из 27-го и Сводного (учебного) отрядов разведчиков, именовалась в честь Нижегородского драгунского полка Императорской армии и подчинялась непосредственно капитану Лютцу [HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.3]. Начальником Харбинской бригады являлся поручик Злобин [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 732, 733].

В состав Восточного района НОРР (штаб на ст. Пограничная) входили шесть бригад разведчиков: Пограниченская (начальник — юнкер Г. Н. Свешников), Мулинская (в 1937 г. начальник — А. П. Шошин, позднее — подпоручик В. И. Грязнов[614]), Эховская, Лишучжэньская (начальник — Б. Е. Гроссман), Яблоньская (в 1937 г. начальник — капитан Дубровин) и Ханьдаохэцзийская (начальник — хорунжий Лободовский). Возглавлял Восточный район подъесаул И. А. Вощило, начальником штаба являлся подпоручик Европейцев. Южный район с центром в Мукдене включал в себя Мукденскую (начальник — инструктор Поротиков) и Дайренскую (начальник — прапорщик Брынских) бригады разведчиков, и находился под руководством полковника Н. Н. Покровского [Там же, с. 732; HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.3].

Разведчики проходили начальную военную подготовку и участвовали во всех мероприятиях антисоветского характера, инициированных эмигрантским руководством под эгидой японских спецслужб. Наиболее известной антисоветской акцией стал организованный в августе 1938 г. (в период советско-японского пограничного инцидента на озере Хасан) по инициативе руководителей Восточного района НОРР и начальника Военной миссии ст. Пограничная полковника Имаи летний лагерь разведчиков, разместившийся у самой границы с СССР, у города Дуннин. Разведчики каждый день демонстративно поднимали российский национальный флаг, служили молебны, пели «Боже Царя храни», запускали воздушный шар с надписью «СССР — тюрьма». Лагерь посещали представители японской и эмигрантской администрации, представители властей Маньчжоу-го. Эта акция получила широкий резонанс в прессе [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 33 582, л. 28, 29; HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.3]. В дни деятельности Дуннинского лагеря подполковник Зеленой издал приказ, в котором, в частности, говорилось: «Наступают сроки, предопределенные Господом Богом, и близок час рассвета, час возрождения России. В это серьезное время долг каждого русского Разведчика напрячь все усилия и приложить старания, дабы к моменту, когда наша работа будет необходима там — на Родной земле, быть во всеоружии». Обращаясь к офицерам, Зеленой указывал: «Я знаю, вы еще раз исполните долг перед Родиной» [HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.3].

Союз мушкетеров, возглавляемый с конца 1920-х гг. В. С. Барышниковым, некоторое время курировал генерал Т. П. Москалев. При участии Москалева была проведена реорганизация союза, в ходе которой весь членский состав организации были разделен на три группы — офицерскую, унтер-офицерскую и подготовительную. В состав офицерской группы входили мушкетеры, получившие военное образование в китайской армии или окончившие унтер-офицерские курсы в 1932–1933 гг.; унтер-офицерскую группу составили мушкетеры, обучающиеся на соответствующих курсах, а подготовительную — новички. Каждая группа имела собственную программу подготовки и инструкторов от Союза военных. В дальнейшем, по мысли Москалева, на базе союза предполагалось развернуть 1-й Мушкетерский полк, доведя численность членов организации до тысячи человек [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 27 025, л. 50 конв.]. В одной из своих статей на страницах журнала «Мушкетер» Москалев указывал, что едва ли не центральным вопросом для старшего поколения участников Белого движения является подготовка себе достойной смены: «Наша задача, буквально, сводится к упорной подготовке стойких, пламенных, хорошо обученных воинов национальной революции. Обучение и воспитание суть задания сегодняшнего момента…» [Мушкетер, 1936, авг., с. 6].

Начальник мушкетеров Барышников в 1936–1937 гг. регулярно отчитывался на страницах эмигрантского официоза, журнала «Луч Азии» о существенно возросшей активности союза. В частности, говорилось о регулярных занятиях в унтер-офицерской и офицерской группах, хорошо поставленном деле физической подготовки (аппаратная гимнастика, бейсбол, футбол, кэндо), открытии Мушкетерских клубов в поселках Яблоня, Шитоухэцзы, Ханьдаохэцзы [Луч Азии, 1937, № 7 (35), с. 32]. Обозначив в качестве главной цели мушкетеров «освобождение русского народа от тирании III Интернационала и воссоздание Храма Святой Руси», Барышников подчеркивал, что первейшей обязанностью союза является военная и политическая подготовка мушкетерских кадров: «Обязанности воинов армии национальной революции суть не только умение держать винтовку в руках, но и уметь увлечь народные массы под знамена наших идей, т. е. быть апостолами наших идей, т. е. — верить и знать правоту ее, уметь доказать непременность ее для грядущих дней Российской Государственности» [Мушкетер, 1936, апр., с. 3]. Также начальник мушкетеров указывал на необходимость создания общего фронта в борьбе с Коминтерном и выступал в поддержку выдвинутой атаманом Семеновым идеи «россизма», как «идеи Российской Государственности, идеи национального фронта всех народностей, населяющих территорию бывшей Российской Империи» [Луч Азии, 1937, № 9 (37), с. 38].

В это время количество мушкетерских отрядов увеличилось до двадцати трех [Там же, № 8 (36), с. 38]. На восточной линии СМЖД не ранее 1935 г. был образован Восточный отдел союза с центром на ст. Пограничная, возглавлявшийся сотрудником местного уголовного розыска С. А. Егуповым. В 1937 г. существовало уже два Восточных района. 1-й Восточный район имел центр на ст. Яблоня, где действовал существовавший еще с 1927 г. 5-й отряд мушкетеров под руководством сержанта Б. Ткачева, позднее — Желудева. 2-й Восточный район в составе 23-го отряда располагался на ст. Пограничная и подчинялся юнкеру Рычкову [На границе, 1937, 17 окт.]. Кроме того, существовали мушкетерские группы в некоторых русских отрядах горно-лесной полиции. Так, мушкетерская группа численностью в 12 человек значилась в составе Шитоухэцзийского отряда, возглавлял группу в 1937–1939 гг. В. Т. Иванюта [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 389, л. 12].

В феврале 1936 г. Союз мушкетеров вместе с Кружком молодых офицеров (выпускники военного училища ДВСВ) и Обществом взаимопомощи офицеров и юнкеров Читинского военного училища[615] вошел в состав Объединения военной молодежи при ДВСВ [Хисамутдинов, 2013, с. 282]. Шеф мушкетеров в. кн. Никита Александрович приветствовал вхождение «своего» объединения в состав Союза военных. Объединение военной молодежи при ДВСВ долгое время возглавлял хорунжий (позднее — сотник) А. В. Скрипкин-Торцов, выпускник военно-училищных курсов ДВСВ. Помимо организации докладов на военные темы в функции Объединения входило устройство совместно с Дамским кружком увеселительных мероприятий для усиления средств Союза военных. Особенно славился Масленичный бал-маскарад. По-видимому, в конце 1930-х гг. Объединение военной молодежи при ДВСВ было преобразовано в Антикоммунистический союз молодежи. В 1941 г. союз возглавлял полковник А. А. Егоров, позднее — генерал Никитин, начальником штаба являлся хорунжий Скрипкин-Торцов [Харбинское время, 1941, 25 янв, 1 февр.]. Но после начала Великой Восточноазиатской (Тихоокеанской) войны союз вновь стал Объединением военной молодежи.

Основной формой организации казачьей молодежи со стороны ДВСК являлось создание Молодых им. атамана Семенова станиц. Первая Молодая станица ДВСК появилась в Харбине на базе Молодой станицы Восточного Казачьего союза. В ноябре 1937 г. она насчитывала 84 человека [ГАХК, ф. Р-829, оп. 1, д. 5, л. 41]. В январе 1937 г. Молодая станица была организована при Хайларской русской гимназии, ее руководителем стал директор гимназии — сотник М. А. Кузьмин[616], а почетным атаманом — начальник местной ЯВМ, полковник Мацудзаки. Всего в состав станицы вошло 100 мальчиков и 80 девочек. Детей обучали строю, оказанию первой медицинской помощи, топографии, пению военных песен, также для них были организованы занятия спортом [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 4, п. 21, д. 14, л. 79]. В летнее время для участников Молодых станиц устраивали летние лагеря.

Летом 1936 г. на окраине Харбина (Зотовская протока) по инициативе БРЭМ был организован Объединенный им. атамана Семенова лагерь из состава членов трех организаций — Молодой станицы, Общества воспитанников Читинского военного училища и Союза мушкетеров. Начальником лагеря являлся подполковник Б. А. Стржешевский, один из руководителей Общества читинцев[617]. По словам Семенова, «объединение трех наиболее многочисленных организаций» должно было служить примером всем, «что мы, русские патриоты, умеем крепить единение ради исполнения своего долга перед РОДИНОЙ, вне рамок партийности, а лишь на основе чувства любви к своему ОТЕЧЕСТВУ». На открытии лагеря присутствовали руководители БРЭМ и представители общественности [Мушкетер, 1936, авг, с. 2, 8, 9].

В 1938 г. Союз военных, Союз казаков, Союз мушкетеров и Организация разведчиков вошли на т. н. федеративных началах в состав Монархического объединения, создававшегося как политическая организация монархического толка в известной степени в противовес фашистской партии. Вдохновителем и организатором Монархического объединения являлся идейный антагонист фашистов поручик Б. Н. Шепунов, который с лета 1937 г. занимал должность 1-го секретаря начальника БРЭМ.

Обращаясь к повседневной жизни русской военной эмиграции в Маньчжоу-го, нужно отметить, что с середины 1930-х гг. существенно изменилась сфера занятости бывших военных.

Военные заняли едва ли не ведущее место в эмигрантской администрации — Бюро по делам российских эмигрантов. Первоначально Бюро состояло из четырех отделов, два из которых — первый (переселенческий) и четвертый (хозяйственно-финансовый) возглавили соответственно генерал А. П. Бакшеев (он же заместитель начальника Бюро) и войсковой старшина М. Н. Гордеев [Аурилене, 1996, с. 103], занимавший эту должность весь период существования БРЭМ. Руководитель третьего, административного отдела, Н. Р. Грассе также являлся офицером (в 1915 г. окончил Иркутское военное училище) и служил в свое время в семеновском Особом Маньчжурском отряде. Единственным из отделов Бюро — вторым, информационным, руководило гражданское лицо — лидер РФП К. В. Родзаевский. Первым начальником канцелярии БРЭМ являлся полковник Я. Я. Смирнов [Луч Азии, 1935, № 7, с. 35].

После реорганизации Бюро весной — летом 1935 г. количество отделов увеличилось до семи: переселенческий, культурно-просветительский, административный, хозяйственно-финансовый, благотворительный, железнодорожный, военный. В 1936 г. железнодорожный отдел был упразднен, а позднее в составе БРЭМ был сформирован общий отдел, не получивший номера. На правах военного отдела Бюро действовал Дальневосточный союз военных. С начала 1935 г. стали формироваться территориальные отделения БРЭМ: на ст. Пограничная, Маньчжурия, Чжалантунь, Бухэду, в Трехречье (центр — пос. Драгоценка), Хайларе, Цицикаре, в столице Маньчжоу-го — Синьцзине (Чанчуне), а также в Дайрене [Там же, № 12, с. 14]. В 1937 г. было открыто отделение Бюро в Мукдене и Сахаляне. В составе каждого отделения БРЭМ имелись военные отделы. В 1940 г. последовала очередная реорганизация БРЭМ. Отныне Бюро в Харбине объявлялось Главным БРЭМ (ГБРЭМ), а в наиболее важных административных центрах создавались районные Бюро с отделениями и представительствами. Такими центрами стали Хайлар (Захинганское Бюро), Муданьцзян (Восточное Бюро), Синьцзин, Мукден, Дайрен.

За весь период существования Бюро (до августа 1945 г.) его начальниками были исключительно русские генералы: генерал-лейтенант В. В. Рычков (1934–1935), генерал-лейтенант А. П. Бакшеев (1935–1938), генерал от кавалерии В. А. Кислицин (1938–1943) и генерал-лейтенант Л. Ф. Власьевский (1943–1945). Большинство отделов Главного Бюро и территориальных подразделений БРЭМ также возглавляли бывшие военные, преимущественно офицеры.

Прочное место бывшие русские военные заняли в полиции и охранных структурах Маньчжоу-го, количество и численный состав служащих которых все время увеличивались. Помимо городской и поселковый полиции существовала речная и железнодорожная. В 1935 г. на базе охранных отрядов, действовавших на восточной линии СМЖД, была сформирована горно-лесная полиция Маньчжоу-го. Кроме того, существовали охранные отряды Управления охраны шоссейных дорог. Руководство всех этих структур находилось в руках японцев, но в среднем и низшем звене командования русских было немало. Двое русских в Харбине в конце 1930-х гг. имели высшее полицейское звание пристава — С. Ф. Яковлев, бывший поручик Российской Императорской армии, служивший в Харбинской полиции с 1918 г., и В. А. Липовицкий, в прошлом кадет-хабаровец[618]. Десятки русских полицейских имели чин старшего и младшего надзирателя (надзиратель 1-го и 2-го разряда)[619].

Созданная летом 1935 г. горно-лесная полиция Маньчжоу-го в составе русских и китайских отрядов, по планам японского руководства, размещалась в уездах Хайлюнь, Учан, Мулин, Теле и Нинъань на восточной линии СМЖД. Численность личного состава отрядов превышала 1,5 тыс. человек [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 33 286, л. 87, 88] и в дальнейшем продолжала расти. Основной задачей горно-лесной полиции являлась охрана объектов лесных концессий от нападения хунхузов и партизан и ведение наблюдения за работой на лесозаготовках. Как показывают советские документы, китайские партизаны, особенно после начала японо-китайской войны, активно поддерживались советской стороной, предоставлявшей им укрытие на своей территории, обеспечивавшей боеприпасами и продовольствием. Кроме того, для китайских партизан было организовано обучение политграмоте [Органы государственной безопасности, 1995, с. 36]. В эмигрантских газетах сообщалось о наличии в составе партизанских отрядов бывших советских служащих железной дороги, работавших на советскую разведку [На границе, 1935, 2, 9 июня].

Для реорганизации разрозненных отрядов было сформировано Управление охранных отрядов. Возглавил Управление бывший начальник Яблоньского русского охранного отряда ротмистр А. Н. Гукаев. Заведующим канцелярии Управления работал один из сослуживцев Гукаева по Ижевской дивизии — капитан Б. М. Агафонов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 35 965, л. 25]. Русские в руководстве Управления охранных отрядов находились до конца 1936 г. Реорганизация десяти существовавших русских отрядов горно-лесной полиции происходила на протяжении 1935–1938 гг. В ходе реорганизации численный состав отрядов, обычно не превышавший 50–60 человек, увеличился в три — четыре раза. Наиболее крупными являлись отряды Яблоньский (1-й русский отряд горно-лесной полиции — 170–180 полицейских), Ханьдаохэцзийский (около 100 полицейских), Эрдаохэцзийский (180 полицейских), Вэйшахэйский, Шитоухэцзийский. Общая численность русских служащих горно-лесной полиции к началу 1940-х гг. составила не менее 1 тыс. человек. Личный состав полицейских отрядов получил новую форму, идентичную форме других полицейских подразделений Маньчжоу-го, была установлена номенклатура званий, имевших соответствия армейским чинам. Для всех полицейских была введена обязательная боевая подготовка, в том числе в рамках Военно-полицейского училища. На вооружение личного состава отрядов помимо винтовок и гранат поступили пулеметы (в том числе тяжелые), гранатометы и автоматы. Большинство отрядов для патрулирования охраняемых территорий имели лошадей [Там же, д. 31 517, л. 17–20; д. 36 016, л. 17–21, 26; д. 36 899, л. 8–15; д. 37 254, л. 21; д. 48 958, л. 10–28]. Многие отряды участвовали в столкновениях с китайскими хунхузами и партизанами, осуществляя разведку и зачистку подконтрольной им территории[620].

Из начальников и командиров русских отрядов особую известность приобрели ротмистр Гукаев (начальник Яблоньского, 1934–1935, 1937–1939, Шитоухэцзийского, 1937–1940, Ханьдаохэцзийского, 1940–1941, отрядов), подполковник Л. М. Матов (начальник Яблоньского, 1935–1936, и Вэйшахэйского, 1937–1938, отрядов)[621], полковник В. Н. Федоров (начальник Вэйшахэйского отряда, 1935–1937), полковник С. Н. Цилов (начальник Хайлинского отряда, 1934–1936), полковник В. А. Смелков (начальник Шаньшийского, 1935–1936, и Ханьдаохэцзийского, 1937–1938, отрядов)[622], штабс-капитан С. Г. Трофимов (начальник Вэйшахэйского, 1938–1944, и Эрдаохэцзийского, 1944–1945, отрядов)[623], юнкер Н. И. Розальон-Сошальский (начальник Эрдаохэцзийского отряда, 1936–1943)[624], юнкер С. Н. Кобеляцкий (начальник Мулинского отряда, 1940–1944)[625], и др. Значительная часть командиров отрядов являлись либо членами РФП (Гукаев, Федоров, Матов, Б. Д. Быстров[626]), либо бывшими легитимистами (Цилов).

Стремление фашистов вытеснить из руководства полицейскими отрядами бывших легитимистов и других оппонентов вело к росту напряженности и стало причиной попыток физического устранения отрядных начальников-фашистов. Известно, что в 1936 г. были совершены покушения на подполковника Матова и ротмистра Гукаева [Там же, д. 36 899, л. 9; ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 11 945, л. 52][627]. В 1937 г. во время разведывательного рейда был ранен есаул Быстров, начальник Ханьдаохэцзийского отряда. По одной из версий, в начальника стрелял один из его бойцов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 48 958, л. 32].

Активная политическая позиция русского сотрудника горно-лесной полиции, заключавшая в готовности в любой момент выступить для борьбы за освобождение своей Родины, была необходимым условием для получения работы в данной сфере. Это подчеркивалось в прессе и выступлениях эмигрантского руководства. Ярким примером этому может служить одна из статей, помещенных в журнале «Друг полиции» за 1939 г. В ней, в частности, указывалось: «Русский полицейский Маньчжу-Ди-Го не должен забывать, что помимо той роли, для которой он предназначен в Империи, помимо тех обязанностей, которые он здесь выполняет, у него есть еще обязанность перед своей Родиной — Россией. Японцы нам не враги и потому, если случится война между Ниппон и СССР, то она будет для русского народа войной освободительной…». А пока необходимо «очищать освобожденную территорию от оставшихся на ней скрытых, враждебных новому строю коммунистических элементов…» [Друг полиции, 1939, № 9, с. 14].

Таким образом, русские отряды горно-лесной полиции являлись достаточно эффективной боевой силой, подготовленной к действиям в условиях гористой местности восточной линии СМЖД с ее обширными лесами. В связи с их хорошим знанием местности и наличием подготовки охотников и следопытов японцы стремились использовать русских полицейских для разведывательных действий на советской территории. Известно, что для этих целей отбирались бойцы в отрядах Быстрова, Матова [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 48 958, л. 139] и, вероятно, других начальников. Японский диктат в вопросах командования (при всех русских начальниках отрядов имели японские советники) и «нецелевого» использования русских полицейских нередко вели к разногласиям и конфликтам в руководстве полицейскими отрядами, стоившим отдельным русским командирам их постов[628].

Еще одной сферой (к сферам занятости ее можно было бы отнести с известной долей условности), важная роль в которой отводилась японскими властями бывшим русским офицерам, являлись разведывательные структуры, находившиеся преимущественно в ведении Японской военной миссии. Сотрудничество отдельных русских гражданских и военных лиц с японской разведкой началось еще в годы Гражданской войны и нередко продолжалось в 1920-е гг., когда многие эмигранты не имели постоянной работой и были вынуждены за определенную плату собирать интересующую японцев информацию. К тому же японская разведка никогда не забывала о тех, кто когда-либо был с нею связан. Из русских офицеров, сотрудничавших с японской разведкой в годы Гражданской войны, нам известны неоднократно упоминавшийся «генерал» Москалев, поручик А. Л. Липовицкий, поручик А. А. Яскорский[629], капитан Б. Е. Суражкевич[630], и др. В 1920-е — начале 30-х гг. в Харбине работал Институт Японо-Русского Общества, обучавший японцев русскому языку [HIA. Borzov Papers, box 18, f. 18.5]. Институт курировался ЯВМ и часть его русских сотрудников, бывших офицеров, также имели связи с японскими разведывательными кругами. В частности, сотрудниками института в 1920-е гг. являлись полковники А. А. Тихобразов, Я. Я. Смирнов, И. С. Ильин, ротмистр П. П. Квятковский.

В 1930-е гг. состав русских сотрудников ЯВМ существенно вырос. Из шести отделов харбинской военной миссии русские эмигранты наиболее массово были представлены во втором, который занимался сбором информации о вооруженных силах, экономике, внешней и внутренней политике СССР на основе изучения советской периодики[631] и прослушивания официальных радиопередач[632]. Костяк русского сектора 2-го отдела составили добровольно поступившие на службу в ЯВМ в середине 1930-х гг. русские офицеры. В дальнейшем состав русских сотрудников военной миссии пополнялся эмигрантами, которые были направлены на службу эмигрантским Бюро или получили настоятельную рекомендацию японских властей, отказаться от которой было невозможно.

Количество русских сотрудников харбинской ЯВМ в середине 1930-х гг. составляло три — четыре десятка человек. В 1936 г. во 2-м отделе миссии служили полковники Я. Я. Смирнов и Е. М. Дубинин[633], капитан Н. Р. Грассе, подполковник А. П. Зеленой и др. В 1939–1940 гг. число русских сотрудников отдела, особенно его военного подотдела, заметно увеличилось, составив 120–130 человек. Более 60 человек из этого состава являлись бывшими русскими офицерами, как кадровыми, так и производства времен Первой мировой войны. Возглавлял русский сектор военного подотдела 2-го отдела ЯВМ полковник Смирнов, с 1943 г. — подполковник Зеленой. Сотрудники военного подотдела были разбиты на четыре группы: группа дислокации воинских частей и соединений РККА (особенно большое внимание уделялось Забайкальскому и Приморскому военным округам); группа организации РККА (организация воинских частей и соединений различных родов войск, новые виды вооружений, политические настроения личного состава, снабжение и т. п.); группа «Центральный алфавит» (картотека личного состава РККА, комсостава отдельных частей, воинских частей и соединений, номера полевой почты частей и т. п.); группа Наркомата обороны (организация управления РККА и военно-учебные заведения). Руководство каждой группой осуществляли японский офицер и русский старший группы [ГААОСО. Р-1, оп. 2, д. 37 095, л. 32–35; д. 39 939, л. 24–56; д. 40 844, л. 7–20; д. 43 434, л. 58, 59].

Аналогичная по своим функциям (сбор сведений об экономике, политической ситуации, вооруженных силах и т. п. из общедоступных источников) структура существовала в составе МИД Маньчжоу-го — т. н. Исследовательский отдел, работавший в Представительстве МИД в Харбине. Возглавлял отдел японец Сигэно, окончивший в свое время Институт Японо-Русского Общества, позднее — Такено Ути, выпускник С.-Петербургского университета. Первоначально в отделе работал только один русский сотрудник — полковник Тихобразов (член РФП), но к 1938 г. русский штат отдела уже состоял из 13 человек русских, а также 7 японцев. Здесь работали бывший штабс-капитан П. А. Казаков, юнкер Ю. Подкладчиков, А. И. Коробов, бывший редактор «Русского слова» [Шиляева, 2015, с. 41–49], и др.

Прошедшие специальную подготовку на радио-курсах ЯВМ, Мантэцу и других организаций эмигранты работали на перехватывающих радиостанциях ЯВМ, расположенных в населенных пунктах в непосредственной близости от советской границы. Полученные записи советских радиопередач, различных сообщений, сводок поступали в дальнейшем для обработки в Харбинскую, Муданьцзянскую и другие военные миссии.

Важную роль бывшие офицеры играли в преподавании русского языка японским военным. В Японии существовало несколько центров изучения России и русского языка: Институт иностранных языков в Токио, русское отделение историко-филологического факультета университета Васэда (Токио), Институт иностранных языков в Осака. С 1939 г. в университете Васеда постоянно работала группа русских преподавателей, которую возглавлял подполковник Стржешевский. Создавались и временные группы, выезжавшие на работу в Японию на два — три месяца.

В конце 1938 г. при 5-м отделе харбинской ЯВМ была организована специальная школа для обучения русскому языку японских военных (располагалась на пересечении улиц Почтовая и Пекинской в здании бывшей женской гимназии), официально именовавшаяся «Учебный отряд Квантунской армии — русский язык» (Кантогун росияго кёикутай), с 1942 г. — отряд 345. Начальниками школы последовательно являлись японские офицеры: Наумура, подполковник Камидзё, подполковник Танака Ёсихиса, капитан Сато. Всего в школе работало около 10 японских строевых офицеров. Количество обучающихся, представленных рядовыми и унтер-офицерами, имевшими образовательный ценз не ниже среднего, после реорганизации школы весной 1940 г. составило 300 человек (в 1944-м — 400), разбитых на три класса (взвода) — младший, средний и старший с соответствующим знанием русского языка. Основными учебными предметами в школе являлись русский военный и обычный разговорный язык, пение русских песен, прямой и обратный переводы, организация РККА, история, быт и политический строй СССР, методы опроса и допроса военнопленных, военная подготовка, фехтование [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 129, л. 35–61; д. 37 486, л. 9–13; Забелин, 2012, с. 66–68].

Первоначально количество русских преподавателей школы составляло пять человек, однако к началу 1941 г. их было уже двадцать шесть (15 мужчин и 11 женщин). Не менее десяти человек из русских преподавателей были бывшими офицерами. Русским инспектором преподавательской группы являлся капитан Л. Н. Гредякин[634], хорошо владевший японским языком. Особое место в школе занимал В. А. Липовицкий, личный переводчик начальника школы и главный составитель учебных пособий для японских слушателей школы [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 129, л. 35–61; д. 37 486, л. 9–13, 26]. За весь период существования (до лета 1945 г.) состоялось 7 или 8 выпусков военных переводчиков, в общей сложности до 700 человек [Там же, д. 40 285, л. 24]. Часть выпускников школы, пройдя тщательную проверку, пополняли штаты военных миссий в Маньчжоу-го, другие возвращались в качестве переводчиков в свои воинские части.

Создание БРЭМ, объединение русских военных в составе ДВСВ и ДВСК, вытеснение крупных фигур военной эмиграции неяпонской ориентации из Маньчжурии не привели к прекращению внутреннего противоборства в среде эмигрантского актива. Одной из главных арен борьбы различных эмигрантских группировок стало эмигрантское Бюро.

С самого начала формирования БРЭМ западная линия СМЖД и Трехречье в целом оказались под контролем казаков-семеновцев. Отделение Бюро в Трехречье в 1935 г. возглавил генерал А. И. Тирбах, после гибели которого эта должность перешла к генералу Г. Е. Мациевскому (1936–1940), а в дальнейшем — к полковнику В. Л. Сергееву (1940–1945) [Там же, д. 37 416, л. 14]. Главой Маньчжурского отделения БРЭМ являлся С. И. Эпов, его помощником — полковник А. И. Новиков; Хайларского — Е. В. Волгин; Цицикарского — есаул А. А. Шильников. Начальниками отделений в Синьцзине, Дайрене и Мукдене также являлись семеновцы. В Синьцзине — генерал Г. Г. Эпов, в Дайрене — генерал-лейтенант Д. Ф. Семенов, троюродный брат атамана Семенова (при заместителе генерале В. П. Малакене[635], находившемся на этой должности до марта 1937 г.), сменившийся в должности весной 1937 г. после того, как попал в автомобильную аварию, полковником Е. Д. Поповым[636], в Мукдене — П. С. Корнилов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 971, л. 10; Луч Азии. 1935. № 13. С. 46].

Пограниченский округ на восточной линии находился под контролем группировки Шепунова. До лета 1937 г. отделение Бюро на ст. Пограничная возглавлял сам поручик Шепунов, затем его ближайший соратник — подъесаул Вощило (он же временно исполнял обязанности начальника Пограниченского округа ДВСВ). В состав сотрудников отделения входили поручик Н. В. Меликов, подпоручик П. А. Дегтев, юнкер Рычков и др. Даже местные казачьи станицы в округе возглавляли лица, принадлежавшие к этой группировке. В частности, сотник Рябович, атаман сводно-казачьей станицы ст. Пограничная.

Господство казаков на западной линии обусловило отсутствие в ее населенных пунктах подразделений организаций, подшефных Союзу военных, — разведчиков и мушкетеров[637], а также слабое присутствие фашистов, работа которых всемерно тормозилась казаками [Русский фашизм, 1993, с. 110–112]. На восточной линии положение РФП также было непрочным, особенно восточнее ст. Ханьдаохэцзы. Шепунов видел в фашистах своих идейных врагов. Сторонники (возможно, члены) фашистской партии отвечали на притеснения «шепуновцев» жалобами в Харбин[638]. В то же время на восточной линии СМЖД достаточно активно действовали подразделения НОРР и Союза мушкетеров.

Смерть генерала Рычкова летом 1935 г. вызвала столкновение между полковником Смирновым, начальником канцелярии и первым секретарем начальника БРЭМ, и Родзаевским, каждый из которых был не прочь возглавить Бюро. Родзаевский, имея более прочные связи с японцами, переиграл Смирнова и тот был вынужден в ноябре 1935 г. покинуть Бюро формально в связи с упразднением должности начальника канцелярии. В 1936 г. полковник был направлен на службу во 2-й отдел харбинской ЯВМ. Но и Родзаевский не сумел встать во главе эмигрантской администрации, новым начальником БРЭМ был назначен генерал Бакшеев.

При Бакшееве усилилась роль казаков-семеновцев в руководстве эмигрантской колонии. Первым секретарем при начальнике Бюро стал полковник В. Л. Сергеев, бывший в начале 1930-х гг. личным секретарем атамана Семенова и имевший большое влияние на последнего. Администрацией Бакшеева (1935–1938) стала усиленно позиционироваться первенствующая роль казачества и его лидера атамана Семенова в антибольшевистском движении в годы Гражданской войны, и современное авангардное положение казаков в борьбе за освобождение России[639]. В сентябре 1937 г. повсеместно развернулись торжества по поводу дня рождения и 20-летия начала борьбы атамана Семенова против «красного врага III Интернационала». В конце концов, в 1938 г. Бакшеев был снял японцами с должности начальника Бюро за «неумелое руководство» эмиграцией. Новым начальником БРЭМ стал генерал Кислицин, «беглый» легитимист и глава ДВСВ.

Летом 1937 г. первым секретарем и вторым заместителем начальника БРЭМ был назначен поручик Шепунов, продвигаемый японской Кемпэнтай, что привело к новому витку противостояния в эмигрантском активе. С приходом в Главное Бюро Шепунова семеновцы потеряли руководящее положение в целом ряде местных отделений БРЭМ, что не могло быть простой случайностью. В конце 1937 г. за пьянство и неумелое руководство был смешен с должности начальника Синьцзинского отделения Бюро генерал Эпов. Новым начальником отделения стал поручик А. А. Яскорский, долгое время работавший в японской жандармерии и причастный ко многим махинациям на ст. Куанчэнцзы [ГАРФ, ф. Р-6599, оп. 1, д. 9, л. 154, 155, 185]. Яскорский останется на этом посту вплоть до 1945 г. Начальником отделения БРЭМ в г. Маньчжурия был назначен полковник А. М. Заалов, каппелевец, в прошлом член РОВС [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 15 746][640]. В Дайрене смена начальника местного Бюро, семеновца, полковника Попова произошла в конце 1939 г. после того, как Попов открыто стал игнорировать приказы сменившего в 1938 г. на посту начальника Главного БРЭМ Бакшеева генерала Кислицина, заявляя, что подчиняется только Главе эмиграции атаману Семенову. Официальной причиной освобождения Попова от занимаемой должности стала его «болезнь» [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 457, н/д, л. 43][641]. После отставки Попова к руководству отделением Бюро возвратился генерал Д. Ф. Семенов, а в 1943 г. его сменил генерал К. П. Нечаев. Кадровые перестановки стабилизировали ситуацию в администрации небольших русских колоний в Южной Маньчжурии[642], жизнь которых протекала достаточно обособлено от остальной «русской» территории Маньчжоу-го.

Перемещение Шепунова в харбинское Бюро привело к упорной борьбе между ним и Родзаевским, первым заместителем Бакшеева. В итоге в 1938 г. по инициативе Шепунова было учреждено Монархическое объединение, в которое вошли все монархические организации эмиграции, в противовес РФП. В частности, в состав Монархического объединения включились ДВСВ, ДВСК, Союз мушкетеров, НОРР и Литературный кружок им. Августейшего поэта К. Р.

В преддверие создания Объединения разгорелся скандал в Союзе мушкетеров, спровоцированный генералом Москалевым, стремившимся превратить союз в базу для рекрутирования агентов для японской разведки, чему старое руководство мушкетеров во главе с Барышниковым активно противостояло. Стремясь скомпрометировать Барышникова, Москалев организовал наблюдение за его женой, Ольгой (сестра лейтенанта мушкетеров А. Савицкого), и ее подругой, работавшими в конторе торгового дома «Чурин и Кͦ». Их якобы подозревали в связях с советским консульством и американской разведкой. Также при поддержке Москалева была организована инициативная группа мушкетеров (около 15 человек), выступившая против руководства союза. Возглавляли группу лейтенант Б. Новоселов и капрал Г. Соколов [Там же, д. 27 025, л. 50 конв]. Скандал разгорелся не шуточный, в связи с чем в конце 1937 г. «делом» Союза мушкетеров занялось эмигрантское Бюро. Было назначено расследование, в ходе которого были опрошены представители руководства и члены инициативной группы, проверены отчетные, особенно финансовые документы организации. По итогам расследования в марте 1938 г. Бюро приняло решение признать деятельность руководства Союза мушкетеров в целом удовлетворительной, а лидеров инициативной группы Соколова и Новоселова снять на полгода с учета в Бюро «за несовместимые с понятиями чести и достоинства российского эмигранта действия, выразившиеся в применении ими в борьбе против руководителей одной из эмигрантских общественных организаций аморальных средств, в виде распространения клеветнических слухов, анонимных писем и ложных доносов» [Там же]. Однако уже через полгода приказом начальника БРЭМ генерала Кислицина Барышников был отстранен от должности руководителя Союза мушкетеров[643]. Возможно, это было сделано по распоряжению японцев. В связи с отстранением Барышникова союз покинули многие мушкетеры, особенно из старшего состава. Новым главой существенно поредевшей организации, включенной в это время в состав Монархического объединения, стал капитан мушкетеров С. А. Егупов, входивший в группировку Шепунова. Москалев, работавший на конкурирующую с шепуновской «японскую фирму», оказался не у дел[644].

Созданное Шепуновым Монархическое объединение являлось организацией декоративной, не игравшей никакой самостоятельной роли в антисоветской борьбе. Впрочем, и основной оппонент Объединения — фашистская партия — осуществить что-либо помимо воли японцев не мог. Все заявления и призывы фашистов выглядели пустой демагогией или романтическим бредом их руководителей. Объявленная Родзаевским в мае 1935 г. «фашистская трехлетка», предполагавшая подготовку и осуществление в СССР к 1 мая 1938 г. антибольшевистской революции под руководством РФП, возможно, имела какой-то смысл до поражения японских радикалов в начале 1936 г. (неудавшийся военный путч в Токио) и падения значимости генерала Араки, на которого делали ставку многие эмигрантские активисты, но не после этого.

Родзаевский и Шепунов так и не смогли найти общий язык и научиться работать совместно в осуществлении заданного японцами курса, поэтому в апреле 1941 г. Шепунов был выслан из Харбина в Муданьцзян в качестве начальника Восточного БРЭМ, контролировавшего населенные пункты восточной ветки СМЖД. Поиграв битву в Харбине, Шепунов не собирался капитулировать и, опираясь на своих прежних соратников по БРП, развернул кампанию по дискредитации членов фашистского союза, которых обвиняли в работе на советскую разведку. Вновь последовали аресты и пытки задержанных, практически не давшие японцам никакой информации. Некоторые из арестованных были расстреляны. Вполне вероятно, что не последнюю роль в раздувании конфликта между политическими кругами эмиграции играли настоящие советские агенты.

Раздраженные постоянными эмигрантскими склоками японцы в марте 1942 г. сняли Шепунова с должности начальника Восточного БРЭМ и направили на работу в военную миссию. Новым начальником Бюро был назначен М. М. Носов, член фашистской партии, сотрудничавший с ЯВМ, его заместителем — офицер И. А. Юдин, бывший легитимист [Там же, д. 31 517, л. 43]. Многие из «людей Шепунова» были смещены со своих постов. Практически полностью сменился состав Пограниченского БРЭМ, которое теперь возглавил бывший офицер Г. Ф. Кузнецов [Там же, д. 32 903, л. 33–35]. В 1943 г. был уволен со службы один из лучших начальников русских отрядов горно-лесной полиции — старший надзиратель Розальон-Сошальский, имевший тесные связи с Шепуновым (были знакомы еще со времен Гражданской войны) и возглавлявший отделение Монархического объединения на ст. Эрдаохэцзы [Там же, д. 31 517, л. 106]. Детище Шепунова — Монархическое объединение — летом 1942 г. было распущено.

Вслед за этим японцы нанесли удар по фашистам. В конце 1942 г. глава РФС Родзаевский был арестован по подозрению в связях с советской разведкой, но вскоре освобожден[645]. В мае 1943 г. последовала ликвидация фашистского союза, последней «политической» организации эмиграции. Теперь идеологической, организационной, политической работой в среде российской колонии занимались соответствующие подразделения Киовакай.

Противостояние между «политическими» группировками военных эмигрантов наблюдалось и в полиции. Долгое время оплотом бывших легитимистов оставалась железнодорожная полиция, в подразделениях которой служили полковник (генерал-майор производства Сен-Бриака) И. П. Пацковский, войсковой старшина П. Н. Сотников, капитаны Мержан, Шмелев, штабс-капитан А. В. Арапочкин [Там же, д. 36 825, н/д, л. 14, 15], и многие другие. Во второй половине 1930-х гг. в Бюро поступило несколько доносов на группу железнодорожных полицейских, в прошлом легитимистов, которые якобы стремились укрепить свои позиции, вытесняя нелегитимистов и высмеивая БРЭМ [Там же, д. 35 976, л. 58 конв.]. Существовали трения между легитимистскими и фашистскими начальниками русских отрядов горно-лесной полиции.

Разногласия были характерны и для Казачьего союза, что выражалось в определенном противостоянии между семеновцами и их оппонентами из числа бывших членов Восточного Казачьего союза и Обще-Воинского Союза, которые лишь вынужденно вступили в ДВСК. Так, в 1939 г. пятнадцать казаков из состава Забайкальской станицы Харбина заявились о своем выходе из Казачьего союза в связи со смертью атамана станицы полковника И. И. Почекунина[646], якобы спровоцированной постоянными нападками на него и забайкальцев вообще со стороны начальника ДВСК, генерала Зуева [Там же, д. 31 095, л. 18], бывшего активного члена ВКС и РОВС.

Конкурировавшие между собой активистские группировки, особенно фашистская и шепуновская, долгое время стремились сохранить свои позиции в организации антисоветской работы на территории СССР. Для этого весной 1937 г. под руководством Родзаевского и Шепунова были организованы специальные курсы, осуществлявшие подготовку агентов для закордонной работы. В состав преподавателей этих курсов входили не только русские, но и японцы, сотрудники ЯВМ.

Курсы, организованные РФП, не имели определенного названия, именуясь курсами по изучению СССР, либо курсами организаторов или национал-революционеров. Первые курсанты обучались около семи месяцев. Занятия проводились в здании на углу Большого проспекта и Правленской улицы. В программу обучения входили такие предметы, как политико-административная, военная, экономическая структуры СССР; основы пропагандистско-агитационной, конспиративной и разведывательной деятельности; военное дело. Курсанты, в частности, знакомились со способами перехода границы (пешим и конным порядком), маскировки, связи, изучали оружие — винтовку, револьвер, маузер. В течение двух месяцев они совместно с Учебной командой РФП осуществляли практические занятия на Крестовском острове, получив очередные «воинские» звания ефрейторов и унтер-офицеров [Нация, 1937, № 10, с. 44]. Число курсантов фашистской школы организаторов было невелико — всего одиннадцать человек. Причем один из них через два месяца после начала учебы был исключен из школы за связь с советскоподданным [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 35 943, л. 14].

Курсы по изучению СССР, созданные под руководством Шепунова, имели аналогичную организацию и программу обучения, только состав курсантов был еще малочисленнее — всего пять человек [Там же, д. 39 452, л. 8 об, 9].

В конце 1937 г. японские власти приняли решение окончательно поставить под свой контроль всю антисоветскую работу, осуществлявшуюся радикальной эмиграцией. Причинами этого были, во-первых, начавшаяся летом 1937 г. широкомасштабная война Японии против Китая[647], в которой Советский Союз выступил стороной, оказывавшей большую военно-материальную помощь Китайской республике, что, в свою очередь, вело к росту напряженности между СССР и Японией. Во-вторых, неспособность эмигрантских организаций, все время конкурировавших между собой, создать эффективную систему подготовки кадров для закордонной работы. В-третьих, недоверие к русским, среди которых было немало людей, готовых сотрудничать с советской разведкой. В результате этого решения эмигрантский военно-политический актив был лишен последних остатков своей самостоятельности.

Весной 1938 г. при 4-м (агитационно-пропагандистском) отделе харбинской ЯВМ начала работать школа агитаторов и пропагандистов, возглавляемая майором Кондо и его помощником Такахаси. Срок обучения в школе составил шесть месяцев, а количество курсантов, первоначально не превышавшее десятка человек, в середине 1941 г. достигло 80 человек на дневном и вечернем отделениях. Всего за период существования школы (1938–1944) состоялось одиннадцать выпусков курсантов, составивших около 500 человек [Там же, д. 35 943, л. 171–174]. Отдельные выпускники школы привлекались для осуществления разведывательной деятельности против СССР, а в случае войны между Японией и Советским Союзом все обучавшиеся в школе агитаторов и пропагандистов должны были работать в составе специальных отрядов в советском тылу, разъясняя местному населению политику японских властей и агитируя их бороться против советской власти.

Для осуществления разведки на советской территории японцы использовали часть бывших партизан и членов БРП, особенно проживавших в Пограниченском округе. Так, японцы продолжали держать в поле своего зрения подполковника В. А. Емлина, который с 1933 г. жил с семьей в Харбине, зарабатывая на пропитание рыболовством на Сунгари [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 271А, л. 12]. В начале 1939 г. Емлин возглавил отряд, осуществлявший разведку дорог в приграничном с советским Приамурьем Тоогенском районе, предназначавшемся для расселения русских эмигрантов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 127, л. 10, 11][648]. По информации Управления Забайкальским военным округом известно, что на протяжении 1937–1939 гг. небольшие группы из русских эмигрантов, а также японских военнослужащих осуществляли пересечение советской границы, угоняли скот и нападали на местных жителей [РГВА, ф. 25 871, оп. 2, д. 486, л. 66–69; д. 489, л. 106].

Весной 1938 г. под руководством ЯВМ было сформировано первое воинское подразделение из русских эмигрантов, формально входившее в состав Маньчжурской армии. Подразделение, дислоцировавшееся в 130 км к югу от Харбина в районе ст. Сунгари-2, именовалось по фамилии его командира (это было обычной японской практикой) майора армии Маньчжоу-го японца Асано Макото — отряд Асано (Асано бутай). Первоначально отряд состоял из четырех подразделений: пехотного (3 взвода), саперного (3 взвода), артиллерийского (1 взвод) и связи (1 взвод).

Практически все командование отрядом сосредотачивалось в руках японских офицеров, служивших в армии Маньчжоу-го. В офицерских должностях в отряде Асано первоначально служили только двое русских — майор Н. Б. Коссов (Косов) и капитан Г. Х. Асерьянц (кит. — Наголян), армянин по национальности. И тот и другой, оказавшись в Маньчжурии еще детьми[649], начали службу в китайских охранных войсках КВЖД в конце 1920-х — начале 1930-х гг. Коссов получил основы военного образования на военно-училищных курсах РОВС (окончил в 1934 г.), а позднее окончил Мукденскую офицерскую пехотную школу (1937) и высшую пехотную школу (1939). Асерьянц регулярного военного образования не имел. Оба офицера, хорошо владея китайским и японским языками, выполняли в отряде главным образом функции переводчиков и преподавателей японского языка для русского воинского состава, поскольку все обучение шло на японском языке и по японским уставам [Смирнов С., 2015 г, с. 47–49].

Унтер-офицерский состав отряда Асано был подготовлен из эмигрантов. Всего их было 32 человека. За исключением капитана И. И. Якуша и подпоручика Д. Е. Золотаева (окончил Читинское военное училище), служивших в отряде очень недолго[650], остальные унтер-офицеры были людьми молодыми, но уже имевшими определенный боевой опыт — некоторые из них служили в Шаньдунской армии в 1920-е гг., в отрядах горно-лесной и железнодорожной полиции, окончили ВПУ. Чтобы не обидеть ни одну из политических группировок эмиграции, японцы дали им возможность направить своих людей в отряд для подготовки из них младших командиров. Восемь человек представляли партию фашистов (А. И. Бердник, Ю. Е. Витвицкий, И. И. Приказчиков, Г. В. Шехерев, И. И. Якуш и др.), четверо — группу Шепунова (Н. В. Рычков, В. Н. и Л. Н. Мустафины, Г. Г. Джакелли), трое — казаков, среди которых особенно выделялся В. В. Тырсин[651]), остальные подбирались Союзом военных в основном из состава молодых служащих горно-лесной полиции [Там же, с. 49–64]. Таким образом, японцы изначально отказались привлекать в формирующийся воинский отряд бывших русских офицеров, тем более кадровых, сделав ставку на эмигрантскую молодежь, которая, с их точки зрения, легче поддавалась воспитанию в духе японского паназиатизма.

Рядовой состав отряда в количестве 200 человек был частью отобран подразделениями БРЭМ в Харбине, на западной линии СМЖД и в Трехречье, частью направлен командованием русских отрядов горно-лесной полиции (не менее половины всего состава) и руководством РФП (12 человек). Многие новобранцы не знали истинной цели прибытия на Сунгари-2, получив от эмигрантской администрации направление на курсы шоферов или других специалистов [Там же, с. 67–69].

В марте 1939 г. состоялся второй набор в отряд Асано (100 человек), в основном из казачьей молодежи западной линии СМЖД. С этого времени наборы в отряд стали регулярными — раз в год, весной, а срок службы был определен в два года. Во второй половине 1939 г. по решению японского командования отряд Асано стал переводиться на конный строй, что было вызвано потребностью усилить его мобильность и тем, что среди военнослужащих было много казаков, с детства хорошо знакомых с лошадьми. Переформирование завершилось в начале 1940 г. [Там же, с. 79, 80].

В период крайнего обострения отношений между Японией и Советским Союзом в 1938–1939 гг., приведшим к боевым столкновениям на озере Хасан и в районе Халхин-Гола, японские власти тем не менее не использовали отряд Асано в боевых действиях, но привлекли часть русских радистов-асановцев, а также радистов из ЯВМ для работы в основном в прифронтовой зоне [Смирнов С., 2015д, с. 51–55].

Таким образом, русская военная эмиграции в Маньчжоу-го, полупринудительно консолидированная в середине 1930-х гг. под руководством японских властей, была вынуждена участвовать в реализации национальных задач Японии в Северо-Восточном Китае, имея весьма смутные надежды на поддержку в будущем своих планов по ликвидации большевистского режима в России со стороны японцев.

Глава 18. Русская военная эмиграция в Маньчжурии в условиях строительства и краха японского «нового порядка» в Восточной Азии

С 1940 г. в Маньчжурской империи заметно усилилась пропаганда строительства «общего дома» пяти наций и осуществления «вандао» (императорского пути). Важнейшую роль в реализации идей паназиатизма играла надполитическая общественная организация Киовакай (Сэйхэхуй), имевшая в своей разветвленной структуре и русский сектор. Составной частью паназиатизма являлась борьба против Коминтерна, «злейшего врага» Японии и русской эмиграции. Время от времени под руководством Киовакай проводились дни «борьбы с Коминтерном». В крупных эмигрантских центрах устанавливались памятники героям, погибшим в борьбе с Коминтерном. Первые такие монументы были открыты в июне 1941 г. в Харбине и Хайларе [Харбинское время, 1941, 10 июня]. Все это дополнялось на страницах эмигрантской прессы героизацией борцов против большевизма в годы Гражданской войны (рыцарей Белой идеи) и деятелей антисоветского сопротивления в эмиграции, а также созданием культа новых героев, первым из которых был объявлен М. А. Натаров, ефрейтор отряда Асано, погибший во время боев 1939 г. на Халхин-Голе.

В апреле 1940 г. в Маньчжурской империи была утверждена всеобщая воинская повинность, распространявшаяся и на русских эмигрантов, которые были признаны полноправной нацией в семье пяти братских наций Маньчжоу-го наряду с маньчжурами, китайцами, монголами и корейцами. Это узаконило призыв молодых эмигрантов на военную службу, альтернативой которой являлась служба в горно-лесной полиции или учеба в специальных школах и на курсах ЯВМ. Нужно отметить, что введение всеобщей воинской повинности не привело к установлению ее для представителей русской колонии как таковой. Эмигрантская молодежь служила только в отряде Асано, численность которого не превышала 350 человек. Количество русских, направлявшихся ежегодно на военную службу, было сравнительно небольшим (100–150 человек). Кроме того, вплоть до 1944 г. молодых людей из городов Южной Маньчжурии в армию не набирали.

Между тем, отношение многих молодых эмигрантов и их родителей, в том числе бывших офицеров, к службе в «японской армии» было негативным. Молодые люди, чтобы избежать призыва, поступали в вузы (с 1941 г. в Харбине остался только один русский вуз — Северо-Маньчжурский университет), шли на курсы ЯВМ, симулировали различные заболевания, всеми правдами и неправдами стремились покинуть Маньчжурию. Многие молодые люди, особенно харбинцы, не дожидаясь повестки на военную комиссию, а иногда и получив ее, старались выехать в Северный Китай или в Шанхай. Делалось это как легально (вызов от тяжелобольного родственника, приглашение от вуза на учебу и т. п.), так и нелегально. Современные воспоминания бывших эмигрантов, живших в 1940-е гг. в Шанхае, показывают, что значительная часть русских парней выехали сюда, желая избежать службы в отряде Асано[652]. С началом Тихоокеанской войны выезд из Маньчжоу-го был практически закрыт, также как и возможность перебраться сюда из других районов Китая.

Основной контингент новобранцев для отряда Асано давала западная ветка СМЖД с ее значительным процентом казачьего населения, в среде которого военная служба по-прежнему продолжала рассматриваться как священная обязанность. Эта идея активно поддерживалась казачьей администрацией и внедрялась в сознание молодого поколения[653]. Но даже в казачьих районах было немало противников службы русской молодежи в армии Маньчжоу-го. Местная казачья администрация в меру своих сил боролась с подобными проявлениями. Один из приказов начальника Захинганского районного БРЭМ, генерала Бакшеева, от августа 1940 г. гласил: «Ежегодно в марте месяце происходит набор молодых казаков в отряд полковника Асано. Специальные комиссии по набору, прежде чем взять то или другое лицо, тщательно и всесторонне обсуждают его семейное и имущественное положение, благополучие семьи и ее остающихся работников, и только после этого казак берется. Состояние же здоровья его определяется врачом. Несмотря на это после набора нередки случаи, когда родители взятого на службу казака возбуждают ходатайства об освобождении от службы их сына, ссылаясь на различные обстоятельства и общественные приговора, которые охотно выдаются сердобольными общественниками. Такое положение считаю недопустимым. Станичные и поселковые атаманы обязаны принимать решительные меры против ходатайств и в корне их пресекать» [Зарубежный казак, 1940, сент., с. 27]. И представители эмигрантской администрации, которая во многом формировалась из бывших офицеров Белой армии, старались выполнить предписание начальства, отправляя в первых рядах в отряд Асано своих сыновей.

После введения закона о всеобщей воинской повинности набор эмигрантской молодежи на военную службу проходил строго через военные отделы Главного Бюро российских эмигрантов и районных отделений БРЭМ, т. е. был напрямую связан с Союзом военных. В состав призывной комиссии обычно входили представители Бюро, ЯВМ, офицеры отряда Асано и врачи. Теперь по прибытию в отряд призывники не только заполняли необходимые документы, но и сдавали отпечатки пальцев обеих рук. Дезертирство из армии каралось шестилетним тюремным заключением [Смирнов С., 2015 г, с. 97–99].

Введение обязательной воинской повинности для эмигрантов поставило на повестку дня численное увеличение отряда Асано и потребовало подготовки русских офицерских кадров для обеспечения его нормального функционирования. Кроме того, наличие национальных офицерских кадров должно было облегчить более быструю адаптацию в отряде новобранцев и улучшить взаимосвязь между японским командованием и основной массой военнослужащих. В связи с этим летом 1940 г. при отряде были организованы полковые офицерские курсы (курсы кандидатов на офицерское звание) для наиболее подготовленных русских младших командиров, имевших к этому времени звание прапорщиков. Первый состав курсантов был небольшим, всего четыре человека (В. Мустафин, Рычков, Приказчиков, Тырсин). После прохождения годовой учебной программы и сдачи экзаменов в июне 1941 г. выпускники курсов были назначены для прохождения офицерской практики в различные подразделения отряда [Там же, с. 100, 101].

Несмотря на широкую пропаганду в Маньчжурской империи идей паназиатизма и борьбы против Коминтерна, большая часть русской эмиграции была к ним не восприимчива. Реализация японской идеи «общего дома» в Маньчжоу-го вела к культурно-идеологической унификации на японской основе, что угрожало русским эмигрантам утратой культурно-национальной идентичности, сохранение которой было важнейшей миссией эмиграции. Приходилось также признать ведущую роль японского народа в осуществлении «императорского пути», приняв тем самым подчиненное положение[654]. Даже в среде эмигрантской непримиримой оппозиции японская идея «общего дома» не имела большого успеха, несмотря на то, что в политической риторике руководителей эмиграции, как показывает официальная эмигрантская периодика и тексты выступлений старших сотрудников БРЭМ, постоянно подчеркивалась приверженность русских эмигрантов этой идее и их активное участие совместно с другими народами Маньчжурской империи в строительстве молодого государства.

Серьезные трения между Японией и СССР в связи с военной помощью Советского Союза китайскому правительству Чан Кайши в разгоревшейся в 1937 г. японо-китайской войне, приведшие в масштабному вооруженному конфликту в районе Халхин-Гола, в дальнейшем существенно снизились. Свою роль здесь сыграло подписание советско-германского договора 1939 г. и желание части политического истеблишмента Японии подключиться к формирующемуся континентальному блоку [Молодяков, 2004]. После этих событий японская экспансия была развернута на юг, в сферу интересов Великобритании, США, Франции. Для русской радикальной эмиграции «южный поворот» японской политики был крайне нежелателен. Только начавшаяся в июне 1941 г. советско-германская война в очередной раз разбудила надежды эмигрантских активистов.

В июле 1941 г. японский Генеральный штаб, сохранив в качестве приоритетного «южный» вариант экспансии, разработал очередной стратегический план[655] возможного военного столкновения с СССР, получивший название Кантогун токусю энсю (Специальные маневры Квантунской армии), сокращенно — Кантокуэн. В соответствии с этим планом была осуществлена масштабная переброска к советской границе японских войск, которые должны были составить три фронта: восточный (Приморский), северный (Амурский) и западный (Большой Хинган). Но, не желая оголять китайский фронт, вместо первоначально запланированных 34 дивизий японское командование направило в Северную Маньчжурию только 24, не создав тем самым ни численного, ни технического перевеса над противником[656]. Японцы ждали результатов немецкого наступления.

В начале сентября Координационный совет правительства и Императорской ставки, анализируя ситуацию сложившуюся на советско-германском фронте, пришел к выводу, что «поскольку Япония не сможет развивать крупномасштабные операции на севере до февраля [1942 г.], необходимо за это время быстро осуществить операции на юге» [Кошкин, 2004, с. 147]. А начавшаяся в декабре 1941 г. война с Соединенными Штатами сделала перспективы военного нападения Японии на СССР весьма призрачными.

Чтобы выяснить настроение русской эмиграции к начавшейся войне между СССР и Германией японские власти организовали ряд совещаний с представителями эмигрантской администрации. Эмигрантский актив единогласно заявил о всеобщей поддержке русской эмиграцией Японии в случае начала ею войны против Советского Союза. В середине октября 1941 г. в Хайларе под председательством генерала Бакшеева и помощника начальника хайларской ЯВМ подполковника Таки Хироси состоялся 1-й съезд представителей всех казачьих станиц Маньчжоу-го.

В преддверие съезда в сентябре 1941 г. БРЭМовская администрация издала предписание об обязательной регистрации всех казаков в возрасте от 17 лет в одной из существующих казачьих станиц по месту жительства [Харбинское время, 1941, 9 сент.]. На съезде Бакшеев заявил о готовности казачества к любой жертвенности ради величия страны их приютившей и на борьбу в деле освобождения родной России и родного казачества от поработителей. Генерал Янагита, глава харбинской военной миссии, через своего представителя выразил доверие казачеству [ГАХК, ф. Р-829, оп. 1, д. 17а, л. 32а об]. Съезд завершился традиционным казачьим конным праздником[657].

После окончания съезда было ускорено начатое в прошлые годы оформление казачьих ополченческо-волонтерских подразделений, в состав которых были включены все мужчины от 18 до 55 лет. Формирование подразделений, объединенных в т. н. Захинганский сводный казачий корпус, штаб которого располагался в Хайларе, шло под руководством Казачьего союза. Командиром Захинганского корпуса стал генерал Бакшеев.

Захинганский казачий корпус состоял из двух бригад. Первая бригада (Отдельная Захинганская казачья бригада) включала в себя русское население Трехречья и поселков вдоль железнодорожной линии западнее ст. Хакэ. Штаб бригады находился в административном центре Трехречья — пос. Драгоценка. Командиром бригады являлся начальник Трехреченского БРЭМ полковник В. Л. Сергеев. В бригаду входили два полка: Волонтерский полк в составе пяти сводных сотен под командой войскового старшины И. К. Пинегина (помощник начальника полиции пос. Драгоценка) и Ополченческий полк из четырех сводных сотен под командой подполковника Н. М. Стерьхова (учитель начальной школы пос. Попирай). Волонтерский полк объединял молодежь от 18 до 35 лет, в Ополченческий полк включались мужчины старше 35 лет. Помимо указанных подразделений в состав бригады входили Маньчжурский сводный батальон (г. Маньчжурия) и Чольский сводный батальон (концессия Чол) [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 32 506, л. 19, 20–24].

Первая сотня Волонтерского полка, которую первоначально возглавлял войсковой старшина А. У. Акулов, а с 1944 г. — прапорщик П. Т. Морозов, подчинялась непосредственно военной миссии и обучалась по особой программе, включавшей разведывательно-диверсионные дисциплины (изучение взрывчатых веществ, методов подрыва различных объектов, приемов перехода границы). Преподавателями по разведывательно-диверсионным дисциплинам в основном являлись японцы. Обучение сотни происходило дважды в год по две недели в расположении казарм военной миссии в пос. Драгоценка и в мест. Березиха, располагавшемся в 2–3 км от пос. Дубовая. Численный состав сотни доходил до 70 человек. На вооружении подразделения состояли винтовки, ручной пулемет и гранатомет, выдаваемые со склада ЯВМ на период сборов [Там же, д. 36 556, л. 20–24; д. 33 436, л. 18–20; д. 35 908, л. 18, 19].

Вторая бригада Захинганского корпуса состояла из Якешинского, Хайларского и Восточно-Хинганского сводных волонтерских полков. Якешинский полк был укомплектован пятью сотнями (три якешинские, одна чжаромтинская, одна мяньдухэйская) и отдельной пехотной ротой. Командиром полка являлся приехавший в Маньчжоу-го еще во второй половине 1930-х гг. из Шанхая полковник В. Г. Казаков[658] (1941–1942), позднее — есаул Козулин (1943–1945). Личный состав полка насчитывал до 600 человек [Там же, д. 36 697, л. 19–25]. Восточно-Хинганский полк состоял из двух пехотных батальонов (в составе чжаланьтуньской, бухэдинской, баримской и других рот) и двух сводных сотен. Штаб располагался на ст. Бухэду. Командовал полком войсковой старшина Ф. Д. Толкачев (1941–1943), позднее полковник М. Я. Новиков (1943–1944) и есаул С. В. Коренев (1944–1945), начальник штаба — капитан С. Е. Уразов. Численность полка составляла 350 человек [Там же, д. 40 150, л. 134; д. 32 836, л. 23, 24]. Хайларский полк был составлен из двух батальонов, общей численностью до 400 человек. Возглавлял его начальник военного отдела Захинганского БРЭМ, полковник П. М. Портнягин, начальником штаба полка являлся войсковой старшина А. Н. Зимин [Там же. д. 36 910, л. 35; д. 37 097, л. 20, 21].

Военная подготовка личного состава волонтерских подразделений проходила на военно-учебных сборах, длившихся от двух недель до месяца. В 1941–1942 гг. такие сборы проводились дважды в год, в 1943–1944 — один раз. Инструкторами на сборах являлись офицеры и унтер-офицеры русских воинских отрядов. Участники сборов отрабатывали методы ведения партизанской войны, изучали административное и политическое устройство СССР и т. п. Русские сотрудники ЯВМ читали ополченцам лекции на политические темы [Там же, д. 33 730, л. 15; ГАПК, ф. 1588, д. ПУ-6602, т. 3, л. 254–256]. Вместе с тем, Захинганский корпус не являлся в полном смысле боевой единицей. Подразделения корпуса не проходили регулярного обучения и не имели никакого вооружения, за исключением небольшого количества учебных винтовок и собственных шашек у некоторых казаков. Согласно воспоминаниям В. В. Перминов, чье детство прошло в Хайларе, по улицам города «маршировало это воинство в лампасах с … деревянными винтовками, распевая „Зореньку алую“» [Перминов, 2011, с. 20]. Во время учебных стрельб все стреляные гильзы подлежали строгому учету и сдавались командирам подразделений. Другой бывший эмигрант, В. Санников, проживавший в начале 1940-х гг. на территории концессии Чол, в своих мемуарах отмечал, что молодые ребята, волонтеры Чольского батальона, «смотрели на эти занятия как на спортивные упражнения; это было развлечением в однообразной таежной обстановке» [Санников, 1990, с. 88]. Казаки старшего возраста к военной подготовке, организованной японцами, относились с недовольством, поскольку она отрывала от многочисленных хозяйственных дел. Собрать казаков-ополченцев на военные занятия было непросто. В связи с этим, например, военные сборы Ополченческого полка Отдельной Захинганской казачьей бригады за весь период войны были проведены только один раз — в ноябре 1944 г. [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 056, л. 15].

Как показывает официальная русскоязычная пресса Маньчжоу-го, японские чины из военной миссии совместно с руководством БРЭМ и ДВСК в лице генерала Бакшеева на протяжении 1941–1942 гг. осуществляли регулярные объезды казачьих поселков, сопровождавшиеся смотрами «боевой» выучки казачьих подразделений. Руководители Казачьего союза активно пропагандировали культивирование воинского духа среди юного казачества, обращаясь к традициям казачьих войск дореволюционной России [Харбинское время, 1942].

Наряду с ополченческо-волонтерскими формированиями в октябре 1941 г. было создано регулярное военизированное подразделение из казаков, размещавшееся в Хайларе. Подразделение первоначально именовалось Хайларский конный полицейский отряд или неофициально по имени возглавившего его есаула И. А. Пешкова — «отряд Пешкова». До реорганизации Хайларского отряда весной 1942 г. все его командование состояло из русских. Заместителем Пешкова в первые месяцы существования отряда являлся его бывший сослуживец по 1-му Забайкальскому полку, сотник (в 1922 г. — хорунжий) А. И. Савватеев. Весной 1942 г. в связи с болезнью Савватеев был освобожден от занимаемой должности и в дальнейшем получил назначение помощником начальника Хайларской разведывательно-диверсионной школы. После ухода Савватеева новым заместителем Пешкова стал есаул И. И. Зыков, его соратник по партизанской работе в Трехречье, отношения с которым у Пешкова были далеко не лучшими. В качестве взводных командиров в звании подпоручиков (хорунжих) в отряд были назначены подхорунжий К. А. Вологдин, бывший старший урядник 1-го Атаманского полка в войсках атамана Семенова, служивший в железнодорожной полиции на ст. Цаган и возглавлявший местную казачью учебную команду [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 40 406, л. 15–19], и поручик В. Н. Потапов, окончивший Шаньдунский офицерский инструкторский отряд (1927) и служивший вместе с Пешковым в личном конвое генерала Чжан Цзунчана, а позднее — в русской пограничной страже Южно-Аргуньской провинции [Там же, д. 32 506, л. 14–16; ГАРФ, ф. Р-7047, оп. 1, д. 1, л. 37]. Еще два представителя комсостава отряда, вахмистры Г. Н. Чипизубов (член РФС) и Н. Н. Бородин, являлись выпускниками школы агитаторов и пропагандистов 4-го отдела харбинской ЯВМ, бывшими военнослужащими первого набора отряда Асано [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 31 920, л. 79].

Первоначально численность отряда Пешкова составляла сорок казаков, разбитых на два взвода. Срок обучения в отряде был определен в три месяца. Обмундированием служащих отряда в отличие от асановцев, носивших форму армии Маньчжурской империи, но с японскими знаками различия, была казачья форма с желтыми лампасами и желтым околышем фуражки [Перминов, 2011, с. 19]. На вооружении отряда имелись японские винтовки Арисака (позднее чешские карабины), «маузеры» — у офицеров, и клинки (японские кавалерийские сабли и казачьи шашки). Рядовой состав отряда набирался из русского населения западной линии СМЖД (от ст. Маньчжурия до ст. Чжаланьтунь) и Трехречья [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 40 406, л. 15–22; д. 32 506, л. 14–39].

Весной 1942 г. Хайларский отряд был реорганизован, для чего в Хайлар прибыла группа инструкторов из отряда Асано. В ходе реорганизации численный состав отряда увеличился до 80 человек, разбитых на два конных стрелковых взвода и команду связи. Улучшилось вооружение подразделений, получивших теперь пулеметы, гранатометы и автоматы. Срок службы отрядников увеличился до полугода, а с 1943-го — до года. Летом 1942 г. отряд Пешкова был переведен в специально подготовленный военный городок на окраине Хайлара [Смирнов С., 2015 г, с. 155, 156].

Для подготовки русских кадров разведчиков-диверсантов и пропагандистов осенью 1942 г. в Хайларе была создана секретная школа. Начальником школы являлся капитан Накамура, его русским помощником — сотник Савватеев. Срок обучения в школе (на казарменном положении) составлял три месяца, количество учащихся на курсе — 24 человека. Школа действовала до лета 1945 г. [Там же, с. 156, 157].

Обучение русской молодежи методам разведывательно-диверсионной и партизанской деятельности было организовано и в Сахаляне. Здесь в 1941 г. на базе учебной команды местного отделения РФС был создан учебный отряд численностью до 45 человек. Командовал отрядом надзиратель Сахалянской полиции Ю. Н. Милюков[659]. Первоначально сборы отряда проводили раз в месяц. Занятия вели японские и русские инструкторы [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 054, л. 24].

С августа 1941 г. были введены регулярные военно-учебные сборы для личного состава русских отрядов горно-лесной полиции, проводившиеся до 1944 г. несколько раз в год на ст. Ханьдаохэцзы. В рамках сборов отрабатывались главным образом навыки разведывательно-диверсионной деятельности. Ответственность за проведение сборов возлагалась на начальника ханьдаохэцзийской ЯВМ (в 1941 г. — майор Сикай Ёситэру) [Там же, д. 33 765, л. 21]. Руководили сборами японские и русские инструкторы из офицеров воинских и полицейских отрядов. Русским начальником сборов на протяжении практически всего периода их существования являлся начальник Вэйшахэйского полицейского отряда капитан С. Г. Трофимов.

Постоянным центром разведывательно-диверсионной подготовки кадров русской полиции стала созданная в июле 1942 г. Учебная команда горно-лесной полиции, дислоцированная на той же ст. Ханьдаохэцзы. Учебная команда сменила функционировавшую на станции с марта 1941 г. Русскую полицейскую школу, созданную на базе слияния ВПУ и русского отделения Харбинской полицейской школы [Там же, д. 35 937, л. 23–25]. Основной упор в обучении полицейских в Учебной команде был сделан на изучении методов разведки и ведения партизанской войны, подрывного дела, антисоветской пропаганды и агитации. Это кардинальным образом отличалось от деятельности прежнего Военно-полицейского училища. Кроме того, в целях идейного воспитания полицейских кадров в учебную программу входили такие предметы, как история Японии, Маньчжоу-го и России, Бусидо (воинский кодекс самурая), вандао, японский язык. Численность курсантов, которые были разбиты на два взвода и команду связи, достигала 80 человек на курсе. Срок обучения составлял шесть месяцев [Там же, д. 36 664, л. 12, 13].

Командный состав Учебной команды (всего 18 человек) был набран в основном из руководящих чинов полицейских подразделений, прошедших специальные 40-дневные командные курсы в гарнизоне отряда Асано в мае — июне 1942 г. Начальником Учебной команды являлся хорошо владевший русским языком поручик Окицу Масами. Его русским помощником был назначен в звании капитана армии Маньчжоу-го сотник М. П. Иванов, бывший командир 10-го русского полицейского отряда в Тямусы. Другими офицерами команды являлись поручик А. А. Ильинский (до мобилизации работал десятником лесной фирмы Осима-Йоко), поручик В. С. Плешко (ранее начальник Тогинского полицейского отряда и уполномоченный Бюро эмигрантов в г. Тямусы), подпоручик Г. Т. Шимко (помощник командира Шитоухэцзийского полицейского отряда). Учебная команда горно-лесной полиции действовала до января 1944 г., осуществив три выпуска разведчиков-диверсантов и два выпуска связистов [Там же, д. 37 703, л. 9; д. 35 368, л. 12–15; д. 33 278, л. 24–27, 111–117; д. 39 936, л. 14, 59].

Особое значение на случай войны с Советским Союзом японское командование придавало отряду Асано, который в 1941 г. было решено преобразовать в регулярное разведывательно-диверсионное подразделение[660]. В июле — августе 1941 г. началась активная работа по расширению численного состава отряда Асано. Эмигрантская администрация организовала дополнительный набор на военную службу молодых эмигрантов призывного возраста. Помимо этого в отряд Асано были привлечены добровольцы и проведена мобилизация русских полицейских из состава горно-лесной полиции. Для обучения молодого пополнения и собственной переквалификации из резерва на военную службу вновь были призваны русские ефрейторы и унтер-офицеры. В августе на Сунгари-2 на очередные военные сборы прибыл рядовой состав резервистов. Обучение проходило по новой программе, включая разведывательно-диверсионную и кавалерийскую подготовку, и затянулось до декабря. Пройдя переподготовку в качестве разведчиков-диверсантов, резервисты возвратились на прежние места жительства. Некоторые из этих людей в дальнейшем привлекались для участия в проведении военных сборов и работы в качестве инструкторов по военной подготовке в русских учебных заведениях и подразделениях Киовакай. Часть младшего комсостава из резервистов оставалась в отряде до лета 1942 г. Увольнения в резерв военнослужащих отряда Асано срочной службы вплоть до весны 1943 г. были прекращены [Смирнов С., 2015 г, с. 107, 108].

В сентябре 1941 г. один из эскадронов отряда Асано (пеший эскадрон капитана Китамура), сформированный в основном из мобилизованных полицейских[661], был переброшен для постоянной дислокации на ст. Ханьдаохэцзы, где разместился в здании бывшей полицейской школы. Заместителем начальника Ханьдаохэцзийского эскадрона и командиром 1-го взвода был назначен в чине поручика армии Маньчжоу-го А. Н. Гукаев, бывший начальник полицейского отряда на ст. Ханьдаохэцзы, другой взвод возглавил прапорщик Агеев, бывший курсовой офицер ВПУ. Эскадрон остро ощущал нехватку кадров младшего комсостава, поэтому в марте 1942 г. двенадцать кандидатов на должность младших командиров были направлены для обучения в учебной команде на ст. Сунгари-2 [Там же, с. 109].

В то время, когда на ст. Сунгари-2 шло формирование новых эскадронов отряда Асано, два старых эскадрона были секретным порядком переброшены к советско-маньчжурской границе в район Мергена для обучения бойцов методам разведывательно-диверсионной и партизанской деятельности в приближенной к советским приграничным условиям местности. Перед выступлением в учебный поход подполковник Асано обратился к своим бойцам с речью, отметив, что в случае войны с СССР они должны первыми оказаться на советской территории [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 938, л. 28]. В сентябре часть отряда возвратилась на Сунгари-2, оставшиеся четыре взвода по железной дороге были переправлены в Сахалян, оттуда пароходом вверх по течению Амура в район пос. Оцу в 300 км от города, примерно напротив советского села Черняево. В районе Оцу располагались переброшенные к границе на случай войны с Советским Союзом японские воинские части. Здесь большая часть русского отряда находилась до июня 1942 г., обследуя границу и осуществляя обучение. В декабре 1941 г. взвод под командованием капитана Кадзияма и корнета Рычкова был самолетами переброшен еще выше по течению Амура, в район гор. Мохэ, где находился в тренировочном лагере у заставы Юнходян до лета следующего года. В июне 1942 г. оба подразделения походного отряда в скрытном порядке вернулись на Сунгари-2. Этот поход в дальнейшем получил название 1-го Амурского похода, а все в нем участвовавшие были удостоены в конце 1944 — начале 1945 гг. наград [Смирнов С., 2015 г, с. 109–113].

Сразу по окончанию 1-го Амурского похода летом 1942 г. был организован второй поход. В походе участвовал одни эскадрон, составленный из военнослужащих не принимавших участия в первом походе, под командованием недавно получившего чин поручика Рычкова и капитана Кадзияма. Бойцы эскадрона проходили разведывательно-диверсионное обучение в районе заставы Юнходян до августа 1943 г.[662] В последующем, в связи с изменением ситуации на фронтах мировой войны учебные походы отряда Асано в приграничную зону не возобновлялись [Там же, с. 114–119].

На протяжении почти всего периода войны в русских воинских отрядах продолжалась подготовка офицерских кадров из состава эмигрантской молодежи. Впрочем, масштаб этих мероприятий был незначителен. До конца 1943 г. в отряде Асано действовали полковые офицерские курсы, которые в общей сложности, включая первых выпускников 1941 г., подготовили около 20 подпоручиков и прапорщиков. Осенью 1943 г. были организованы шестимесячные юнкерские курсы при Хайларском отряде, испытывавшем особую нужду в офицерских кадрах. Всего в апреле 1944 г. курсы окончило 12 человек (4 младших командира Хайларского отряда и 8 резервистов), получивших чин прапорщика [Там же, с. 121, 122, 159, 160].

Весной 1942 г. при отряде Асано было сформировано военное училище, набор курсантов в которое происходил открыто. В «Положении о Военном Училище при отряде Асано», изданном типографией Главного БРЭМ, целью создания училища объявлялось удовлетворение желания российской молодежи, стремящейся получить специальное образование в области военного искусства. В училище могли поступить российские эмигранты в возрасте от 18 до 23 лет, окончившие средние учебные заведения, развитые умственно и физически. При поступлении в училище, помимо медицинского осмотра, предполагалась сдача письменных и устных экзаменов по истории, химии и математике. Срок обучения в училище составлял два года. После прохождения полного курса обучения и успешной сдачи установленных выпускных экзаменов, окончивший училище получал производство в чин подпоручика, «пополняя тем кадры командного состава российского отряда Асано или [с выходом в запас — С. С.] руководящих административных органов российской эмиграции» [ГАХК, ф. Р-831, оп. 2, д. 11].

Из-за отсутствия большого интереса к военной службе в «японской армии» желающих поступить в училище в эмигрантской среде оказалось немного, поэтому вопрос решили за счет Бюро и Киовакай, по линии которых было подобрано несколько десятков человек для участия в испытательных мероприятиях. По итогам экзаменов и медицинского освидетельствования для обучения в училище было отобрано 15 человек, 10 — из Харбина, остальные — из других населенных пунктов. Через полгода после начала занятий состав курсантов училища был пополнен десятью старослужащими отряда Асано, имевшими звания ефрейторов и среднее образование.

Из двадцати пяти курсантов окончили училище двадцать три, из которых по итогам выпускных экзаменов только девять получили звание эстандарт-юнкера — кандидата в офицерский чин. Вместе с ними звание эстандарт-юнкера получили еще три вахмистра Сунгарийского отряда. В декабре 1944 г. русские воинские отряды пополнились 12 новыми офицерами [Смирнов С., 2015 г, с. 122–129, 184, 185]. Таким образом, в общей сложности за период 1940–1944 гг. из эмигрантской молодежи было подготовлено чуть больше 40 офицеров для армии Маньчжоу-го. Вместе с 70 выпускниками военного училища ДВСВ численность офицерского корпуса из эмигрантской молодежи, сформированного в Маньчжоу-го, немногим превышала 100 человек.

С сентября 1941 г. военная подготовка под лозунгом «Военное воспитание молодежи — основа возрождения народа» была введена в программы всех учебных заведений Маньчжоу-го. Планы обучения разрабатывались Харбинским штабом инспекции по делам молодежи — Токамбу, русским начальником военной подготовки был назначен подполковник Н. Б. Коссов [Харбинское время, 1941, 13 сент.][663]. Русская молодежь наряду с представителями других «братских» наций Маньчжоу-го включалась в состав Добровольческих общественных дружин Киовакай (Кио Ва Гиюхоокотай). В середине октября прошел первый смотр русских отрядов Добровольческих дружин, который принимал начальник харбинской ЯВМ генерал Янагита. Сведения о смотре были опубликованы «Харбинским временем» под заголовком «Военное обучение — главнейшая задача российской эмигрантской молодежи» [Там же, 19 окт.]. Тогда же был сформирован русский сектор Государственной обороны в Мукдене [Там же, 18 окт.].

Для воспитания паназиатского патриотизма и развития боевого духа русской молодежи Инспекцией по делам молодежи Киовакай устраивались специальные кинопоказы, где демонстрировалась документальная кинохроника, иллюстрирующая беспримерные подвиги японских воинов в Великой Восточноазиатской войне [Там же, 1942, 5 марта]. Эти показы сопровождались докладами высокопоставленных чинов эмигрантской администрации. Другими мероприятиями, организованными в том же духе, являлись коллективные посещения памятников Чурейто (преданных душ) и храма Харбин-Дзиндзя, встречи траурных поездов, доставлявших на родину урны с прахом погибших японских военных, панихиды у памятника героям, павшим в борьбе с Коминтерном, и на могиле М. А. Натарова, «юноши-патриота, отдавшего свои силы и жизнь в борьбе за установление нового светлого порядка в Восточной Азии» [Там же, 1943, 22 июля].

Особый всплеск паназиатского патриотизма был связан с 10-летним юбилеем образования Маньчжоу-го, отмеченным весной — летом 1942 г. многочисленными мероприятиями. В это время в эмигрантских газетах размещались доклады представителей русской молодежи, где указывалось, что «молодежь готова отдать все свои силы за установление нового светлого порядка, за который сейчас борются страны Восточной Азии во главе с великой Ниппонской Империей… И хотя Россия сейчас страдает, но первоисточник ее зла — Англия и Америка, караются по заслугам мечом справедливости Ниппонской Императорской армии и это наполняет молодежь чувством величайшей радости» [Там же, 1942, 2 марта]. Таким образом, борьба с мировым коммунизмом исчезла из приоритетных задач русской эмиграции, уступив место реализации паназиатского проекта Японии.

Одним из подразделений Киовакай, занимавшимся обучением инструкторов по военной подготовке разных групп населения, являлись Высшие курсы. Часть преподавателей курсов были эмигрантами, прошедшими военную службу в отряде Асано, в частности, Е. А. Юрин, Г. М. Рыковский, В. Г. Хундадзе и др.

Летом 1942 г. для русских студентов вузов (СМУ и Колледж ХСМЛ) был организован летний лагерь на Крестовском о-ве при содействии Особого отдела Киовакай (военная подготовка) и Главного Бюро. Целью лагеря являлась отработка полученных студентами на теоретических курсах навыков по военной подготовке. Студенты были разбиты на две студенческие роты, каждая из которых в течение недели осуществляла занятия, сопровождаемые лекциями представителей эмигрантской администрации. Ответственными за организацию лагеря были назначены со стороны СМУ полковники В. К. Подгорецкий и Г. Ф. Радоман, от ХСМЛ — К. П. Долинин. Общее руководство осуществлял подполковник Коссов. Смотр военных навыков студентов принимал генерал Янагита [Там же, 24, 29 июня]. В последующие годы практика организации летнего лагеря получила свое продолжение. Кроме того, на Крестовском о-ве проводился летний лагерь для слушателей Высших курсов Киовакай, главным русским военным инструктором которых являлся тот же Коссов [Там же, 1943, 26 июля].

Формирование единой идеологии Маньчжурской империи, основанной на принципах паназиатизма и вандао, и общегосударственных структур, внедряющих эту идеологию в сознание населения империи, привело к ликвидации ряда эмигрантских организаций. В 1942 г. было упразднено Монархическое объединение, молодежные организации, входившие в него, закрыты. Вся русская молодежь, наряду с другими молодыми людьми из состава пяти наций государства, была включена в общегосударственные детско-юношеские объединения Сёнэндан и Сэйнэндан, работавшие под руководством Киовакай. Как отмечалось в одном из докладов начальника БРЭМ, на русской молодежи лежит обязанность, которой нет у старшего поколения. Молодежь должна готовить себя к будущим потребностям в ней и ее услугах. «Молодежь должна прежде всего повышать свою культурную ценность. Это должна быть первая и главная задача. Учиться [это относилось прежде всего к изучению японского языка — С. С.], приобретать ценные и важные специальности, могущие в будущем обеспечить их собственную жизнь и в тоже время принести пользу государству» [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 509, л. 94 конв.]. Весной 1943 г. была ликвидирована последняя русская политическая организация — Фашистский союз. Теперь единственной русской молодежной организацией в Маньчжоу-го остался действовавший при Главном БРЭМ и его подразделениях Союз национальной молодежи, в задачи которого, несмотря на общий паназиатский антураж, входило воспитание у эмигрантской молодежи русского патриотизма, о чем также заботились школа и семья.

Политика доминирования и унификации, проводимая Японией в Маньчжоу-го[664], ее стремление превратить русскую молодежь, наряду с молодежью других народов Маньчжоу-го, в послушных солдат и рабочих японского императора, вызывали рост антияпонских настроений в эмигрантской среде. Этому способствовала и советско-германская война, активизировавшая патриотические настроения русского населения Маньчжурии.

Война привела к расколу эмиграции на «пораженцев», выступавших за скорейшее падение большевистского режима, и «оборонцев», поддержавших сражающуюся Россию и русский народ. Рост патриотических настроений был настолько значителен, что руководство БРЭМ в сентябре 1942 г. было вынуждено организовать закрытое совещание с представителями русской общественности Харбина для выработки средств борьбы с оборончеством. Председательствовал на совещании Родзаевский, Кислицин под предлогом другой работы от участия в совещании уклонился. Родзаевский настаивал на необходимости рассматривать Германию как союзника и «меч Божий», но его мало кто поддерживал [Там же, д. 36 450, л. 111 конв.]. В конце 1942 г. власти Маньчжоу-го осуществили первую депортацию из страны в СССР группы советско-подданных «за вредные действия против японо-маньчжурских властей». В дальнейшем были проведены еще две депортации [Наземцева, 2016, с. 400–403].

Патриотический подъем в эмигрантской среде выражался в различных формах, от идейного противостояния политике японских властей, провозгласивших в 1944 г. лозунг «Жить и умереть с Японией», до прямых связей с советской разведкой. Идейное противостояние «японизации» выражалось в продвижении эмигрантской общественностью через СМИ, школу, церковь идеи русской национально-культурной уникальности, необходимости сохранения и развития русской культуры в изгнании с целью ее дальнейшего возвращения на Родину. Примером этого могут служить книги генерала Кислицина, человека, чье служебное положение заставляло его выступать рупором идеи «общего дома». Книги «Пантеон воинской доблести и чести» и «Пути русской молодежи», вышедшие в первой половине 1940-х гг., проникнуты любовью к утраченной Родине, гордостью за ее прошлое и тревогой по поводу того, кому перейдет российская идея, на чьи плечи ляжет тяжесть искупления прошлого. И практически ничего нет об идее «общего дома» и единстве судьбы эмиграции с судьбой Японии [Кислицин, 1941]. Очень символично в этом контексте выглядит и смерть Кислицина, скоропостижно скончавшегося в мае 1944 г. через несколько месяцев после ухода с поста начальника Главного БРЭМ якобы по причине преклонного возраста. Эта неожиданная смерть породила в эмигрантской среде Харбина упорные слухи об устранении генерала японцами[665].

Масштабы сотрудничества эмигрантов с советской разведкой в годы войны, несмотря на противодействие специальных японских структур, неуклонно расширялись. Советские агенты находились почти повсеместно — в эмигрантской администрации, в структурах ЯВМ, в армии, полиции, в службах железной дороги и т. д. А поскольку обвинения в работе в пользу Советов были излюбленным средством в борьбе между различными политическими группировками эмиграции, японские органы были дезориентированы (к тому же их целенаправленно снабжали дезинформацией) и эффективно противостоять советской разведке не могли. Не достаточно эффективными были и попытки японцев в организации разведывательной работы на советской территории. Японские агенты в массе своей арестовывались советской контрразведкой, часть из них, пройдя перевербовку, направлялась обратно в Маньчжурию [Перминов, 2010].

Военная эмиграция в это время оказалась перед серьезным выбором — продолжать борьбу против большевистского режима, по прежнему ориентируясь в качестве основного союзника на Японию, или встать на путь поддержки Советского Союза, надеясь на его идейно-политическую трансформацию. Как показывает изученный нами биографический материал, большая часть бывших военных предпочла сохранить нейтралитет, имевший просоветскую окраску.

Военные неудачи Японии в 1943 г. способствовали усилению политических кругов страны, склонных к компромиссу с Соединенными Штатами. Особенно такие устремления укрепились после падения летом 1944 г. правящего кабинета генерала Тодзё Хидэки. В этих условиях существование пакта о нейтралитете с СССР давало определенные надежды на возможность переговоров с США при советском посредничестве. И действительно с лета 1944 г. такие попытки предпринимались, но безуспешно. Антигитлеровской коалиции нужна была только безоговорочная капитуляция.

Не помышляя больше о наступлении, японцы бросили все силы на укрепление обороны приграничных рубежей Маньчжоу-го. В 1945 г. японское командование имело 17 укрепленных районов вдоль границ с СССР и МНР, насчитывавших более 4,5 тыс. оборонительных долговременных сооружений. Самым мощным из укрепрайонов считался Хайларский. По свидетельствам советских офицеров, участвовавших в захвате Хайлара в августе 1945 г., на окраине города в сопках были сооружены подземные двух-, трехэтажные доты, соединенные подземными ходами, имелись противотанковые рвы, несколько рядов заграждений из колючей проволоки [Мельников] и т. п.

Не желая настраивать против себя Советский Союз, японские власти в Маньчжурии ликвидировали в 1943 г. Российский фашистский союз (РФС), функционировавший с 1941 г. как общественная организация. Союз казаков и Союз военных Восточной Азии превратились в 1944 г. в ветеранские организации, окончательно утратив какое-либо значение. В средствах массовой информации Маньчжоу-го исчезла антикоминтерновская и антисоветская риторика. С другой стороны, продолжала активно функционировать идея «общего дома», общности судеб народов Восточной Азии. К концу войны идея общности судеб народов Восточной Азии убийственно лаконично выразилась в лозунге «Жить и умереть с Японией». Лозунг имел широкое распространение в Маньчжоу-го.

В условиях ухудшения ситуации на фронтах японцы нуждались в поддержке со стороны «братских» народов Маньчжоу-го, поэтому несколько ослабили контроль и предоставили больше самостоятельности местным административным структурам. Это касалось и армии. В 1943 г. японское военное командование в Маньчжурии приняло решение о передаче всей полноты руководства русскими отрядами русским военным. Из особых разведывательно-диверсионных подразделений русские отряды должны были стать общевойсковыми подразделениями армии Маньчжоу-го. Следовательно, менялись и учебные программы, в которых почти не осталось места для разведывательно-диверсионных дисциплин. Но в то же время контроль над деятельностью русских воинских отрядов сохранялся в руках военных миссий.

В январе 1944 г. русские воинские отряды, дислоцированные на станциях Сунгари-2 и Ханьдаохэцзы, были официально подчинены Военному министерству Маньчжоу-го и стали именоваться 1-м (Отдельным Сунгарийским кавалерийским) и 2-м (Ханьдаохэцзийским) русскими воинскими отрядами (РВО). В мае того же года Хайларский полицейский казачий отряд был также официально включен в состав армии Маньчжоу-го и переименован в Хайларский РВО. Учебный отряд горно-лесной полиции на ст. Ханьдаохэцзы и Хайларское полицейское училище в январе 1944 г. были расформированы и влиты в состав соответствующих русских воинских отрядов. После ликвидации Учебного отряда на Ханьдаохэцзы постоянным центром разведывательно-диверсионной подготовки русских полицейских стала дислоцированная на 22-й версте от ст. Ханьдаохэцзы база полицейского отряда, созданного весной 1943 г. Отряд численностью в 30–40 человек возглавлял поручик Ильинский. Инструктором при отряде состоял фельдфебель Эндо Сакаци.

Командиром Сунгарийского отряда в конце 1943 г. был назначен полковник Я. Я. Смирнов, работавший с 1936 г. начальником группы русских сотрудников военного подотдела 2-го отдела харбинской военной миссии. По одной из версий, в 1943 г. у Смирнова разгорелся конфликт с руководством ЯВМ по поводу защиты чести одного из его русских сослуживцев, и он подал прошение об увольнении [Балмасов, 2007, с. 478]. Стоит отметить, что на горячий нрав Смирнова, не раз служивший причиной конфликтов, указывали многие его бывшие сослуживцы. Вместо увольнения (что было распространенной практикой) строптивому полковнику было предложено другое место работы — начальника Сунгарийского РВО. Заместителем командира Сунгарийского РВО стал майор А. Ф. Михайлов[666], также до этого работавший во 2-м отделе харбинской военной миссии. Начальниками Ханьдаохэцзийского и Хайларского отрядов остались их прежние русские командиры — капитаны Гукаев и Пешков.

Количество японских офицеров в составе РВО существенно сократилось. Теперь они выполняли роль инспекторов и советников. В частности, советником Сунгарийского отряда являлся полковник Асано, служивший некоторое время начальником 5-го отдела харбинской военной миссии, советником Ханьдаохэцзийского отряда — сотрудник (с ноября 1944 г. — начальник) ЯВМ на ст. Ханьдаохэцзы капитан Камимура, Хайларского — сотрудник хайларской ЯВМ капитан Кубо [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 18 005, л. 24].

После реорганизации русских воинских отрядов в общевойсковые подразделения и ликвидации учебно-полицейских структур основными учебными центрами для подготовки разведывательно-диверсионных кадров из числа русских эмигрантов стали специальные разведывательно-диверсионные школы, существовавшие обособленно от русских воинских отрядов в режиме строгой секретности. Такие школы существовали на станциях Имяньпо, Шитоухэцзы, в Хайларе, Сахаляне, Муданьцзяне.

Разведывательная школа или отряд «Облако» (отряд 900, 25 217) была учреждена харбинской военной миссией в конце апреля 1944 г. Начальником разведотряда с октября 1944 г. являлся майор Ямагата Мотомэ, в марте 1945 г. сменившийся подполковником Макино Масатоми. Отряд состоял из штаба и четырех оперативных отделов. Из русских эмигрантов были укомплектованы четыре из шести отделений первого отдела [Там же, д. 33 701, л. 119]. Одно из отделений было сформировано из китайцев [Архив УФСБ РФ по Хабаровскому краю, д. ПУ-5094, т. 3, л. 13]. Штаб разведшколы располагался на ст. Имяньпо. В окрестностях Имяньпо (мест. Лянцзялинь и Цинлуншань), в сопках, размещались три русские учебные группы школы, в дальнейшем оформленные в отряд 323. Две группы должны были готовить разведчиков-диверсантов, одна — радистов. Четвертая группа, имевшая агитационно-пропагандистский профиль, находилась на ст. Шитоухэцзы и получила в дальнейшем наименование отряд 322 [Там же, т. 1, л. 55–58].

Русские воинские отряды после их реорганизации были окружены особой заботой со стороны эмигрантской администрации и позиционировались не иначе, как национальные военные подразделения, «гордость российской эмиграции», где «лучшие представители эмигрантской молодежи с честью выполняют свой почетный воинский долг». Эмигрантское Бюро при поддержке Киовакай и Кокубо Фудзинкай (Женской организации содействия государственной обороне) проводило сбор новогодних и пасхальных подарков для служащих РВО, организовывало новогодние елки, концерты в расположении гарнизонов, посещение воинских гарнизонов в дни принятие присяги новобранцами и полковых праздников родственниками военнослужащих и общественностью.

Первые публикации о русских воинских отрядах появились в эмигрантской прессе в декабре 1943 г. Так, в связи с увольнением в резерв в конце ноября части русских военнослужащих, начальник Главного БРЭМ генерал Л. Ф. Власьевский сделал в присутствии начальника харбинской военной миссии, генерал-майора Дои официальное заявление, размещенное затем в газете «Время». В заявлении говорилось: «Государственные власти проявили акт наивысшего доверия к российской эмиграции, предоставив эмигрантской молодежи возможность получать военную подготовку, участвуя в обороне Маньчжоу-Го и получать эту подготовку в полном соответствии с идеалами российской эмиграции. На основании этого Главное Бюро приступило к развитию Сунгарийского, Ханьдаохэцзыйского и Хайларского Русских Воинских отрядов на следующих принципах:

1. Отныне эти отряды будут являться базой воинской подготовки российской эмигрантской молодежи и воспитания ее в духе здоровых государственных начал, воинской доблести и верности своему долгу и национальным идеям.

2. Командный состав полностью формируется из российских эмигрантов.

3. Срок подготовки определен в полтора года.

4. Отличительным знаком отряда является значок установленной формы» [Время, 1943, 1 дек.].

В свою очередь генерал Дои в приветственном слове к эмигрантам в январе 1944 г. отметил следующее: «Российские эмигранты, принадлежащие к семье народов Маньчжу-Ди-Го, должны также участвовать в этой Священной войне, проводя в жизнь основной принцип „делить вместе с Ниппон и Маньчжу-Ди-Го и радость, и горе, и жизнь, и смерть“» [Рубеж, 1944, № 2, с. 1].

В связи с изменением статуса русских воинских отрядов появились особые атрибуты, известные нам по Сунгарийскому отряду. Отрядное знамя, представлявшее собой белое полотнище с изображением Святого Георгия Победоносца, и нагрудный отрядный знак. Знамя было торжественно вручено Сунгарийскому РВО в апреле 1944 г., св. Георгий Победоносец стал небесным покровителем отряда (полковой праздник отмечался 6 мая). В качестве небесного покровителя Ханьдаохэцзийского РВО был учрежден Святитель Николай Мирликийский (полковой праздник отмечался 22 мая). Отрядный знак был выполнен в форме вписанного в круг выпуклого креста с расширяющимися концами (ополченческий крест), имевшего цвет красной горячей эмали с белым кантом по краю. В центре креста в круглом медальоне, окруженном цветами государственного флага Маньчжоу-го [Буяков, 2005, с. 80], располагалась фигура св. Георгия Победоносца, поражающего змия. Этот же крест был изображен на отрядных печатях РВО.

Все бывшие военнослужащие РВО объединялись в созданный в марте 1944 г. Союз русских резервистов армии Маньчжоу-го, курируемый 3-м отделом харбинской военной миссии. Штаб Союза резервистов располагался в Харбине. Начальником союза являлся полковник Асано, а его заместителем — майор (с 1945 г. — подполковник) Асерьянц. Отделения Союза резервистов были созданы в некоторых крупных эмигрантских центрах на протяжении 1944 г. В конце 1944 г. уже действовали Союз резервистов Захинганского района с центром в Хайларе и Союз резервистов Восточного района с центром в Муданьцзяне. После создания региональных отделений союза военные сборы стали проходить не в расположении Сунгарийского отряда, а по месту жительства резервистов [Смирнов С., 2015 г, с. 133, 134]. Резервисты находились на особом счету у японских властей и нередко назначались на ответственные должности. За счет резервистов пополнялись ряды горно-лесной полиции, куда еще в 1940 г. было запрещено принимать в качестве вольноопределяющихся не прошедших военную службу молодых людей.

В январе 1944 г. в Харбине с большой помпой прошел набор эмигрантской молодежи на военную службу в РВО. Эмигрантская пресса пестрела заголовками «Гордитесь, что вы воины, будьте всегда готовы к борьбе!», «Эмигрантская смена призвана к выполнению своего святого долга», «Эмигрантская молодежь всегда мечтала о военной службе» и т. п. БРЭМовская администрация инициировала среди молодых эмигрантов призывного возраста «добровольческое движение». Несколько известных в среде харбинской молодежи юношей, хороших спортсменов, отличников школьной учебной и военной подготовки, подали «добровольные» заявления на военную службу в РВО. Их портреты, интервью с ними и благодарности их родителям от эмигрантской и японской администрации были помещены на страницах харбинских газет.

В 1944 — начале 1945 г. в эмигрантской прессе постоянно освещалась военная подготовка русских школьников и студентов, осуществлявшаяся под руководством Киовакай.

Несмотря на активную работу японской пропагандистской машины, ей не удалось добиться больших результатов в воспитании паназиатского патриотизма в сознании русской эмиграции. Как покажут события августа 1945 г., в последних боях «священной войны» японцы окажутся практически в полном одиночестве. Большая часть русской эмиграции встретит советские войска, вступившие в пределы Маньчжоу-го, как освободителей.

Что представляла собой русская военная эмиграция в Маньчжоу-го в конце Восточноазиатской войны?

Во-первых, существенно снизилась численность старшего поколения военных эмигрантов. За годы войны русский корпус кадровых военных сильно поредел. Согласно приводимым в «Харбинском времени» (с конца 1943 г. — газета «Время») некрологам (информация далеко не полная и освещающая в основном Харбин), в 1941–1945 гг. в Харбине и некоторых других населенных пунктах Маньчжоу-го скончалось 120 офицеров, главным образом кадровых. Среди них генералы Кислицин, Мациевский, Никитин, Сальников, Закржевский, Зуев, Левицкий, Меди и др. Формирующаяся новая военная эмиграция, представленная главным образом молодым русским офицерством, была малочисленна (немногим более 100 офицеров) и не консолидирована. Кроме того, большинство выпускников военного училища ДВСВ вряд ли могли считаться настоящими офицерами, поскольку получили в основном теоретическое образование и не имели опыта действительной военной службы. Нужно отметить, что процесс трансляции традиций и уклада Российской армии молодому поколению русской эмиграции был затруднен. Причинами чему являлись невысокий авторитет и формальный характер военных организаций, отсутствие единства военной эмиграции и полный крах «Белой идеи». К концу войны ДВСВ и ДВСК были отделены от административных структур[667] и превратились в организации взаимопомощи бывших военных.

Во-вторых, все попытки японской администрации в годы войны «военизировать» русскую молодежь имели совершенно обратный результат. Отношение к военной подготовке и действительной военной службе в среде молодой эмиграции в целом было негативным. Несколько лучше обстояла ситуация в казачьей среде, где к военной службе традиционно относились с уважением. Несмотря на то, что военную службу в отряде Асано и других русских воинских отрядах прошло около 2 тыс. молодых эмигрантов, имелось более 100 унтер-офицеров, считать этих людей надежной опорой «многонационального» государства Маньчжоу-го было нельзя. Мало для кого из русской молодежи Маньчжоу-го стало настоящей родиной.

В-третьих, к концу войны военная эмиграция превратилась в дезорганизованную и большей часть деморализованную массу, не помышлявшую ни о продолжении антисоветской борьбы, ни даже о бегстве. При этом нужно учитывать, что значительную часть бывших военных в Маньчжоу-го составляли пассивные антибольшевики, для которых принудительное вовлечение в политическую жизнь эмиграции стало настоящей трагедией, приведшей к распространению политической мимикрии, т. е. лишь внешнему соответствию предлагаемой поведенческой модели, что усугубляло внутри-личностный конфликт и стимулировало рост «перерожденческих» тенденций. Настроения, характерные для военной и вообще эмиграции середины 1945 г., хорошо передают дневниковые записи и художественные произведения этого периода. Бывший штабс-капитан, один из активных деятелей Монархического объединения, преподаватель отряда 345 В. А. Морозов в августе 1945 г. отверг возможность бегства в Северный Китай, заявив, что бежать больше некуда [РГАЛИ, ф. 1337, оп. 5, д. 12, л. 36]. Психологически тяжелое состояние русской эмиграции последних лет войны нашло яркое отражения в стихах А. Несмелова[668].

По-настоящему идейных борцов с коммунизмом оставались единицы. Отдельные русские офицеры, сотрудники эмигрантской администрации, полиции, РВО, ЯВМ, являвшиеся ранее активными антибольшевиками, установили связи с советской разведкой и работали теперь против японцев. В годы войны японской жандармерией по подозрению в связях с советской стороной были арестованы несколько начальников отделений БРЭМ, в частности, полковники В. С. Семенов[669] и А. М. Заалов. Семенов был расстрелян, а Заалов скончался сразу после ареста [Балмасов, 2007, с. 452–455; ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 15 746, л. 2–10]. Были ли они в самом деле советскими агентами остается неизвестным. Дело в том, что обвинение в работе на советскую разведку было излюбленным средством во внутренней борьбе эмигрантских «политических» группировок. Настоящие советские агенты, такие как войсковой старшина М. Н. Гордеев или М. А. Матковский, входившие в руководство Главного БРЭМ, до прихода советских войск оставались на своих местах, хотя и находились под подозрением. На советскую разведку работал командир Сунгарийского РВО полковник Смирнов, подполковник Наголян[670], и др. И даже те бывшие офицеры, кто не имел прямых связей с советской стороной, позитивно относились к приходу Красной армии и готовы были помочь ей в борьбе против японцев.

После военного поражения Германии скорый разгром Японии стал неизбежен. Следуя Ялтинским договоренностям с союзниками, советское правительство в июне 1945 г. начало переброску части своих войск на Дальний Восток для подготовки наступления на японские позиции в Маньчжурии и Корее. Японцы до последнего не желали верить в возможность развития такого варианта событий, указывая советскому руководству свою верность пакту о нейтралитете 1941 г., которую они сохранили даже в самые тяжелые для Советского Союза годы войны. Стремясь подчеркнуть свою лояльность к СССР и не дать лишнего повода для недовольства Москве, японские власти в Маньчжоу-го объявили о расформировании всех армейских и военизированных подразделений из русских эмигрантов, а также казачьих ополченческо-волонтерских структур. Даже деятельность разведшкол была приостановлена.

Приказ о расформировании РВО и отрядов горно-лесной полиции вышел 30 июня 1945 г. В течение июля полицейские отряды были распущены. Однако, не доверяя советской стороне, японцы, расформировав полицию, выдали предписание ее служащим оставаться на местах прежней дислокации, чтобы в случае начала войны быстро мобилизовать личный состав полицейских отрядов для борьбы с Красной армией. Часть военнослужащих РВО были демобилизованы, остальные сведены в трудовые дружины во главе с прежними командирами. В распоряжении трудовых дружин практически не осталось оружия, основная его часть была вывезена японцами из расположения гарнизонов. Трудовые дружины работали на сенозаготовках и заготовке бересты в районах станций Аньда, Сарту, Якеши, Хайлинь и Эхо. Ряд русских офицеров, главным образом из Ханьдаохэцзийского отряда, были прикомандированы к подразделениям ЯВМ.

Начавшаяся 9 августа 1945 г. советско-японская война получила освещение в эмигрантской прессе только 11 августа. В частности, в газете «Время» был размещен приказ военного министра Японии Анами, где говорилось, что Советский Союз вероломно напал на Японскую империю и Япония «полна решимости при любых затруднениях разгромить врага и выиграть эту священную войну за охрану Ниппонской империи». Дальше министр с самурайским хладнокровием заявлял: «Если придется есть траву, грызть землю или быть под открытым небом, то я уверен, что даже и при этих условиях среди смерти будет жизнь» [Время, 1945, 11 авг.].

Между тем, русские эмигранты совсем не горели желанием умирать за Великую Восточную Азию и японского императора. Попытки японских властей поднять на западной линии казаков оказались безрезультатными. Опасаясь со стороны русских предательства, японцы уничтожили часть Хайларского РВО (23 человека), из тех, кого удалось мобилизовать в первый день войны. Вместе со своими бойцами погиб майор Пешков [Смирнов, 2015 г, с. 219–221]. Командование Сунгарийского отряда отказалось от предложения сотрудника ЯВМ сформировать диверсионный отряд для борьбы с советскими войсками и распустило рядовой состав. После чего в расположении гарнизона на Сунгари-2 под руководством полковника Смирнова осталось не больше 30 человек [Там же, с. 202, 203]. Мобилизованные на восточной линии русские военнослужащие и полицейские старались избежать участия в боевых действиях и при первой возможности уходили в сопки или сдавались в плен советским частям.

С началом военных действий японские власти объявили мобилизацию русских резервистов и полицейских. Из их состава на ст. Ханьдаохэцзы началось воссоздание 1-го русских воинский отряд под командованием майора Гукаева. Пользуясь нарастающим хаосом, Гукаев переложил восстановление отряда на плечи капитана Ядыкина, а сам с семьей выехал на ст. Шитоухэцзы[671]. Кроме 1-го РВО из русских были сформированы пять диверсионных отрядов. Диверсионные отряды располагались на 22-й версте, ст. Ханьдаохэцзы, Мулинских копях и в пос. Эрдаохэцзы. Каждый отряд насчитывал 30–40 бойцов, имел на вооружении винтовки, гранаты и взрывчатку. В задачу диверсионных отрядов входила борьба с советскими танками и уничтожение коммуникаций в тылу Красной армии, но ни один из них не принял активного участия в боевых действиях [Там же, с. 207, 208].

Наоборот, русские полицейские и отрядники из РВО служили проводниками и переводчиками в частях Красной армии. Кроме того, в первые дни войны в ряде районов на восточной линии СМЖД были созданы русско-китайские партизанские отряды, в состав которых входило немало бывших полицейских, знавших окружающую местность и хорошо владевших оружием. Одно из наиболее крупных партизанских соединений действовало в районе пос. Коломбо. В его состав входили русские и китайские партизанские отряды деревень Силинхэ, Лодя, Аржан, Сепича. Соединение возглавлял Н. И. Розальон-Сошальский, в прошлом командир Эрдаохэцзийского полицейского отряда, его ближайшим помощником был С. Н. Кобеляцкий, в свое время возглавлявший Мулинский отряд. Партизаны вели боевые действия в тылу японской армии, а после ее разгрома уничтожали и вылавливали рассеянные группы японских военнослужащих. Только пленными партизаны передали советским военным властям более семисот японских офицеров и солдат [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 31 517, л. 84; д. 31 876, л. 47].

На западной линии часть бывших асановцев и пешковцев входила в отряды самоохраны, которые в отдельных случаях вступали в столкновение с небольшими японскими подразделениями [Воросов, 2011; Зоркальцев, 2013; Каменев, 2001]. Большую роль бывшие асановцы сыграли в создании и деятельности отрядов самообороны в Харбине, возглавляемых Штабом обороны Харбина (ШОХ), координировавшимся из советского консульства. Командный состав Сунгарийского РВО участвовал в организации охраны моста через Сунгари в районе ст. Сунгари-2. Часть эскадрона ротмистра Мустафина, находившегося на заготовке сена в районе ст. Аньда, охраняла станцию и военные объекты, располагавшиеся в ее окрестностях [Смирнов С., 2015 г, с. 203–205].

Таким образом, часть русской военной эмиграции, особенно молодежь, оказала существенную помощь частям Красной армии в борьбе с японскими войсками, в то время как другая часть бывших военных с затаенной надеждой или обреченностью приговоренных к казни ожидала прихода победителей. Даже те, кто готовы были бежать, не могли покинуть населенные пункты на западной и восточной линиях из-за быстрого наступления советских войск. Только Харбин некоторое время имел связь с югом.

Японские власти предложили представителям эмигрантской администрации и бывшим политическим активистам выехать на территорию Северного Китая, но желающих оказалось очень немного. Состав, выделенный японцами для эвакуации русских, ушел из Харбина полупустым. Эмигранты не доверяли японцам — одни считали, что это ловушка, другие готовились к приходу Красной армии. Свою роль здесь сыграло и советское консульство, которое всемерно продвигало идею, что эмигрантам ничего не угрожает, советские власти сделают все, чтобы защитить интересы эмигрантов. Как отмечал П. П. Балакшин, лейтмотивом всех разговоров консульских сотрудников с эмигрантами стали слова «оставаться на местах» [Балакшин, 2013, с. 25]. Были и те, кто надеялся на приход в Маньчжурию американских войск.

Из Харбина уехали генерал Власьевский, Родзаевский[672], полковники Демишхан (начальник 5-го благотворительного отдела ГБРЭМ), Коссов и некоторые другие. Когда в преддверие отъезда из Харбина Коссов, начальник 2-го отдела ГБРЭМ, предложил находившимся в его подчинении инструкторам военного дела эвакуироваться на юг, никто из них не выразил желания присоединиться к своему начальнику [Смирнов С., 2015 г, с. 202].

В период советско-японской войны прекратили свою деятельность еще сохранявшиеся организации бывших военных. Русская военная эмиграция в Маньчжурии окончила свое существование.

Глава 19. Военные эмигранты в Северном Китае и Шанхае в период японской оккупации (1937–1945)

Начавшаяся летом 1937 г. японо-китайская война внесла кардинальные перемены в жизнь русских эмигрантских колоний в городах Северного Китая и Шанхае, оказавшихся объектом особого внимания со стороны японских властей.

Установление японского контроля над территориями Северного и Восточного Китая происходило разными путями. Если северокитайские города оказались в руках японцев без особых затруднений, то в районе Шанхая, как и в 1932 г., разгорелись ожесточенные бои. Для защиты Международного сеттльмента и Французской концессии в августе 1937 г. были мобилизованы все имевшиеся в наличии у иностранных муниципалитетов воинские контингенты. Русские служащие ШВК и Французской муниципальной полиции вновь сыграли исключительно важную роль в обеспечении защиты и порядка в иностранной части Шанхая.

С объявлением мобилизации Русский полк ШВК (Батальон «С») занял позиции на границе Сеттльмента и китайского Чжабэя (Чапея) в районе Северного вокзала, где развернулись наиболее интенсивные бои [Красноусов, 1984, с. 206, 207]. Русские части не только охраняли границы иностранных концессий, но и несли патрулирование улиц, сопровождали грузы, вели наблюдение за внутренними объектами, помогали в уборке улиц, подвергшихся артиллерийским обстрелам, и вывозе раненых, и т. п. К концу ноября китайские войска потерпели окончательное поражение и покинули район Шанхая. Но некоторые подразделения, оказавшись в окружении, интернировались на территории иностранных муниципалитетов. Одно из таких подразделений (т. н. китайский батальон) было размещено в лагере на Сингапур-род под охраной служащих Русского полка, со временем превратившись в главную «головную боль» полка, поскольку отношения между русскими и интернированными китайцами никак не складывались [Там же, с. 211–213]. Лагерь на Сингапур-род существовал до конца 1941 г.

Бои за Шанхай спровоцировали угрозу перенесения боевых действий на территорию иностранных концессий и заставили муниципальную администрацию задуматься о возможной мобилизации всех иностранных резидентов города. В этих условиях руководство Шанхайского отделения РОВС предложило всем военным организациям, входившим в союз, представить точные адреса и телефоны своих членов, и сведения о том, в каком виде могло бы выразиться участие каждого члена организации в случае введения в городе чрезвычайного положения и мобилизации всех иностранцев. Предполагалось даже организовать специальный русский воинский резерв на случай возникновения реальной опасности для жителей Шанхая [MRC, box 3, f. Переписка начальника Дальневосточного отдела РОВС].

В период боевых действий хорошо показали себя русские молодежные организации. Так, члены Шанхайского отдела Союза мушкетеров помогли вывезти имущество русского молитвенного дома на Бродвее, нередко рискуя своей жизнью [Шанхайский мушкетер, 1940, апр.]. Шанхайские скауты, проживавшие на территории Французской концессии, под руководством своего начальника подпоручика Радецкого-Микулича помогали русским беженцам, прибывавшим из пострадавших районов города, работали при беженском общежитии, участвовали в оказании медицинской помощи. Штаб-квартира дружины была превращена в своего рода санитарный пункт, в отдаленных кварталах концессии действовали санитарные летучки скаутов-велосипедистов. Для осуществления более ответственной задачи организации «службы связи» с подразделениями, несшими охрану иностранных концессий, Радецкий отобрал группу старших скаутов, которую и возглавил. Группа предложила свои услуги директору Муниципальной полиции Французской концессии, который с благодарностью принял это предложение. В работе «службы связи» принимали участие и мушкетеры. В дальнейшем, все участники скаутской команды связи (19 человек) за свою работу были награждены медалями Шанхайской Французской концессии с аграфом на ленте с надписью «За события в Шанхае 1937 г., Французская полиция» [HIA. Kniazeff Papers, box 14, f. Отдел I].

Переход территорий Северного и Восточного Китая под контроль японцев, несмотря на то, что в крупных городах этих регионов продолжали функционировать самоуправляющиеся иностранные концессии, где и проживала основная часть русских эмигрантов, поставил на повестку дня вопрос о создании новых административных структур для руководства эмигрантскими колониями, сформированных из числа прояпонских деятелей и представителей организаций, ориентировавшихся на сотрудничество с японскими властями.

В условиях начавшейся войны часть русских, проживавших в Тяньцзине, выразила желание покинуть территорию Северного Китая, а объявленная в это время Тяньцзинской РНО спешная регистрация эмигрантов была расценена как подготовка к эвакуации. В ответ на это руководство Пекин-Тяньцзинского района Дальневосточного союза военных в лице его начальника есаула Е. Н. Пастухина в августе 1937 г. заявило, что «русская белая эмиграция с полей боя с коммунистами и подсобными им силами не бежит, но строго выполняет свой долг Белой Идеи». Вскоре Союз военных, ссылаясь на «крайне острое по своей неопределенности положение русской белой эмиграции в Тяньцзине», объявил о создании при себе временного гражданского отдела для регистрации эмигрантов до создания «правомочного всеобъемлющего учреждения» [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3].

Право регистрации в гражданском отделе предоставлялось «белым русским эмигрантам, крепко стоящим на антикоммунистической позиции и строго соблюдающим принципы Нового Северного Китая[673] и братских ему Ниппон и Маньчжоу-Го». На лиц же, «имеющих тенденции проживать в Новом Северном Китае, не признавая его законов и положений», право регистрации не распространялось [Ibid].

В октябре 1937 г. на базе временного регистрационного отдела ДВСВ был организован первый в Северном Китае Антикоммунистический комитет (АК), являвшийся аналогом БРЭМ и сменивший собой местные русские национальные общины. Возглавили АК сторонники тесного сотрудничества с японцами — приверженцы атамана Семенова и фашисты. Особенно здесь выделялся есаул Пастухин. Последовательный антибольшевик, веривший, что только Япония может помочь белой эмиграции ликвидировать советскую власть в России, он был в то же время мало известен широкой общественности и не популярен, как любой радикал. Полон амбиций, но в силу общей неразвитости, низкого офицерского чина и отсутствия харизмы не мог стать настоящим лидером крайне разнородной эмигрантской общины. Выдвижение на первый план в жизни эмиграции прояпонских военных организаций привело к окончательной ликвидации в Северном Китае структур РОВС.

Антикоммунистический комитет был призван консолидировать русскую эмиграцию на антисоветской основе. Консолидация началась с военной части эмиграции. Еще в августе 1937 г. в Тяньцзине состоялся сход членов местного Казачьего союза, который решал стоит ли союзу входить в состав маньчжурского Союза казаков на Дальнем Востоке. Большая часть делегатов схода, несмотря на замечание атамана Забайкальской станицы полковника Е. Л. Трухина[674], в прошлом соратника генерала Шильникова, об отсутствии срочности в решении данного вопроса, выступила за вхождение в ДВСК. Сторонники вхождения в ДВСК, представленные в основном обер-офицерами — сотник Потапаев, есаулы Капустин и Семенов, войсковой старшина Шарабурин и др., указывали, что «политическая и жизненная ситуация Северного Китая резко изменилась, власть стала другой и поэтому никакие дальнейшие расколы уже недопустимы и мелкие группы обязаны, преследуя общие цели, вливаться в более крупные объединения… Вступить в Дальневосточный Союз — наш священный долг и выполнить приказ Походного Атамана — наша священная казачья обязанность». Кроме того, подчеркивалось, что «эмиграции и особенно казачеству путь один — с Императорской Ниппон… Дальневосточный Союз давно идет по этой цельной дороге и японцы с ним считаются, как со своим, и нам пора выйти на верную дорогу» [Ibid].

В сентябре 1937 г. был образован Тяньцзинский отдел ДВСК, начальником которого стал полковник Трухин, его заместителем — генерал Н. М. Наумов, начальником штаба отдела — полковник В. К. Токмаков, адъютантом — сотник Г. Челпанов. Отдел сразу объявил о регистрации казаков. Чтобы уберечь зеленую молодежь — казачат — от пагубного влияния интернациональной атмосферы Тяньцзина, было решено организовать по воскресным дням «сходы» казачат, где бы им давались сведения из истории России и Российского казачества, проходило обучение строю и верховой езде. В дальнейшем был сформирован взвод казачат, входивший в состав учебно-воспитательной части Тяньцзинского отдела ДВСК. Учебную часть возглавил есаул Шишкин, воспитательную — В. Н. Калачев, командовал взводом казачат войсковой старшина Ф. М. Зотов. Все — казаки-сибиряки [Ibid].

В ноябре 1937 г. Тяньцзинский отдел ДВСВ был преобразован в Северо-Китайский район союза, начальником которого остался есаул Пастухин, а должность начальника штаба первоначально занял полковник Д. М. Михайлов. Всем чинам района предписывалось выйти из состава политических организаций, но разрешалось сохранять членство в благотворительных, спортивных и культурно-просветительских объединениях. Аналогичное предписание получили члены ДВСК, им предписывалось состоять только в станицах собственных войск [Ibid]. Также как в Маньчжоу-го в Северном Китае произошла легитимация статуса русских офицеров, приказом атамана Семенова все офицеры были восстановлены в чинах времен Гражданской войны [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 40 789, л. 18].

В октябре 1937 г. в Тяньцзине на территории бывшей немецкой концессии (угол Сучоу и Ханькоу-род) был торжественно открыт Дальневосточный Российский Дом, ставший главным центром притяжения антикоммунистической русской эмиграции [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3]. Вслед за этим был оформлен Антикоммунистический комитет. Позже подобные Дома появились и в других русских центрах Северного Китая. Отчасти альтернативным центром консолидации русских эмигрантов в Тяньцзине оставался Русский клуб, вынужденный между тем подчеркивать свою лояльность к новым властям.

В ноябре 1937 г. был организован Антикоммунистический комитет в Пекине, в марте 1938 г. — в Циндао, в октябре и декабре 1938 г. на базе ранее созданных представительств АК открылись комитеты в Калгане и Чифу. Представительства АК действовали на курорте Пэйтайхо и в городе Суйянь [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 23 086, л. 17 об]. Численность эмигрантского населения в этих городах составляла около полутора тысяч человек. В Тяньцзине русское население превышало шесть тысяч.

В октябре 1938 г. в первую годовщину создания первого Антикоммунистического комитета комитет в Тяньцзине был провозглашен Центральным Антикоммунистическим Комитетом Российской эмиграции (ЦАК) с подчинением ему остальных комитетов Северного Китая. Начальником Центрального АК являлся есаул Пастухин. Территориальные комитеты возглавили полковник Трухин[675] (Тяньцзин), полковник А. И. Малков[676] (Пекин), полковник Б. В. Меленецкий (Циндао), капитан В. А. Филатов[677] (Калган, столица автономного государства Мэнцзян), мичман И. Н. Кузнецов (Чифу). Председателем представительства АК в Пейтайхо являлся прапорщик В. Н. Марков [Там же, д. 40 789, л. 119]. Таким образом, в руководстве АК с самого начала оказалось много тех офицеров, которые в свое время воевали в составе Шаньдунской армии и входили в структуры Братства Русской Правды и фашистской партии.

В составе каждого комитета создавались регистрационный, военный, экономический, культурно-воспитательный, молодежный и женский отделы. Почти все комитеты располагали своими печатными органами. В Тяньцзине таковым органом оставалась газета «Возрождение Азии», в Циндао — газета «Азия», в Калгане — еженедельная газета «За Новый Порядок», издававшаяся с 1941 г. Контролировали деятельность АК представители ЯВМ. В частности, при Тяньцзинском Комитете состоял майор Таки Хироси (1940), позднее — подполковник Ватасэ (1940–1944). Для членов АК учреждался особый значок — круглой формы размером с монету в 20 фэн белого цвета с золотой окантовкой [Там же, д. 23 086, л. 20 об]. Устанавливались членские взносы, составлявшие 10 % от заработка эмигранта. Величина взносов определялась тем, что эмигрантская колония, потеряв финансовую поддержку со стороны иностранных организаций и муниципалитетов, были вынуждена теперь самостоятельно обеспечивать Дом Милосердия для содержания престарелых и больных эмигрантов, приют «Ясли» для сирот и детей из малоимущих семей, Русскую больницу и общедоступную столовую [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3]. Взносы были непомерно высокими (для сравнения, взнос члена БРЭМ составлял 1 % от заработка) и это вызывало недовольство [Буяков, 2005, с. 36].

Первоначально далеко не все русское эмигрантское население оформило свое членство в Антикоммунистических комитетах. Однако в дальнейшем, в условиях разразившейся Восточноазиатской войны, когда обеспечение населения предметами первой необходимости осуществлялось по карточкам через особые представительства, а отказ поддержать строительство Великой Восточноазиатской сферы совместного процветания вызывал подозрение со стороны властей, большинство эмигрантов, а также часть вышедших из советского подданства лиц зарегистрировались в комитетах.

Руководство Антикоммунистических комитетов, особенно Тяньцзинского, с самого начала их существования стремилось играть определяющую роль в жизни эмигрантских сообществ, контролируя все сферы их деятельности. Комитеты оказывали сильное давление на советских граждан, заставляя их переходить в эмигрантское состояние. Заявления советских граждан с просьбой принять их в состав эмигрантской колонии и раскаянием в прошлых ошибках регулярно размещались на страницах «Возрождения Азии». Даже статус эмигранта и члена АК не избавлял человека от подозрений. Все эмигранты, зарегистрированные в Антикоммунистических комитетах, делились на три категории — активные антикоммунисты (категория «А»), экзаменующиеся антикоммунисты (категория «Э») и пассивные антикоммунисты (категория «П») [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3]. Каждому эмигранту нужно было выполнять все предписания руководства АК, проявляя при этом рвение, в противном случае можно было попасть в черный список, получив ярлык провокатора или пособника Советов[678].

Реорганизация АК привела к реорганизации структур, отвечающих за объединение бывших военных и осуществление военной подготовки. В октябре 1938 г. было создано Военное управление Центрального АК, которому подчинялись все военные организации. Северо-Китайский район ДВСВ упразднялся, вместо него создавался Северо-Китайский округ Союза военных, состоявший из четырех районов — Тяньцзинского, Пекинского, Циндаоского и Калганского. В районы включались одиночно, группами и организациями бывшие русские чины пехоты, кавалерии, артиллерии, инженерных частей, флота, авиации, казачьих и туземных частей. При этом для бывших военных независимо от их возраста вступление в ДВСВ было обязательным, освобождали от этого только инвалидность или тяжелая болезнь. Те, кто ранее не состоял на военной службе, брались на учет военными отделами комитетов [Ibid][679]. Появление казачьих отделов в составе районов Союза военных в дальнейшем, вероятно, привело к упразднению самостоятельных отделов ДВСК в Северном Китае.

Начальником Военного управления ЦАК и Северо-Китайского округа ДВСВ являлся есаул Пастухин, сохранивший за собой и должность председателя ЦАК. Начальником Тяньцзинского района союза назначался полковник Трухин (начальник штаба — полковник Д. М. Михайлов), Пекинского — полковник Малков (начальник штаба — подъесаул А. Г. Бакакин[680]), Циндаоского — полковник Меленецкий, Калганского — капитан Филатов, позднее — хорунжий А. А. Кустов, являвшийся начальником военного отдела Калганского АК. После отъезда полковника Трухина в Пекин в 1939 г. Тяньцзинский район ДВСВ возглавил генерал Эглау, а после его смерти в апреле 1941 г. — полковник В. Ю. Сокольницкий[681] [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 23 086, л. 17 об.]. Полковник Малков в 1942 г. выехал в Циндао, где стал начальником местного Антикоммунистического комитета вместо снятого с должности полковника Меленецкого. Военным отделом Циндаоского АК руководил полковник Г. Г. Плешков, военный летчик [Там же, д. 43 446, л. 83].

Все бывшие русские военные и эмигрантская молодежь включались в состав военных подразделений и должны были в обязательном порядке участвовать в их деятельности. Так, приказом начальника Пекинского района ДВСВ полковника Малкова (ноябрь 1938 г.), мальчики 11–14 лет и юноши 15–17 лет были объединены в отделения для проведения с ними военных занятий. Начальником и воспитателем этих отделений назначался полковник А. С. Остроумов [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3]. Чины ДВСВ, игнорировавшие приказы и не посещавшие сборы, объявлялись нарушителями дисциплины. Им угрожали снятием с воинского учета и исключением из списков российской эмиграции, как элементу, злонамеренно препятствующему делу объединения эмиграции [Ibid], а это означало попасть на особый учет у японцев. Формально в зону ответственности районов Союза военных входили и русские охранные отряды и охранные команды.

С приходом в Северный Китай японцев русские эмигранты стали активно привлекаться в различные полицейские и охранные отряды, включавшиеся в состав городских воинских гарнизонов. По крайней мере, известно о шести русских охранных отрядах, действовавших на севере Китая. Часть из них подчинялась Особому отделу Северо-Китайских железных дорог, осуществлявшему их охрану. 1-й охранный отряд размещался в Пекине, возглавлял его капитан Кравченко, позднее — полковник М. М. Манжетный, 2-й отряд — в городе Сингафу. 5-м отрядом, действовавшим в Калгане, командовал хорунжий Кустов. Отряд насчитывал 50 человек и нес охрану радиостанций, располагавшихся в Дайдо, Суйяне, Бао-Ото. 6-й отряд охранял Суйяньскую железную дорогу, в 1943–1944 гг. его возглавлял сотник С. А. Унинский [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 23 086, л. 18 об, 61; д. 20 213, л. 77; д. 40 789, л. 117; д. 17 034, л. 19 об].

В составе всех территориальных районов Северо-Китайского округа ДВСВ были сформированы русские «воинские» подразделения. В Тяньцзине — казачий полк (офицерская и казачья сотни), артиллерийская батарея, пехотный полк (офицерская и стрелковая роты) и волонтерский отряд; в Пекине — пехотная рота в составе кадрового (командир — ротмистр О. С. Исаев[682]) и волонтерского (командир — полковник Н. А. Базоркин[683]) взводов, казачий (командир — генерал-майор Розанов) и артиллерийский взводы; в Циндао — кадровый (командир — капитан С. Ф. Смирнов), волонтерский (командир — капитан К. П. Русин) и нестроевой (командир — сотник С. А. Унинский[684]) взводы, позднее развернутые в роты, и казачий взвод (командир — полковник Александров); в Калгане — волонтерский взвод, в дальнейшем преобразованный в роту [Там же, д. 40 789, л. 21 об; д. 23 086, л. 18, 18 об; д. 24 478, л. 49; HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3]. В Тяньцзине для эмигрантов-мужчин в возрасте 18–30 лет военная подготовка была введена дважды в неделю с 7 до 10 часов вечера [Буяков, 2005, с.]35.

В июне 1939 г. состоялся первый военно-учебный смотр и военный парад русских частей Тяньцзинского гарнизона, представленный в эмигрантской прессе как первый русский военный парад за последние двадцать лет. Участие в параде приняли все русские «воинские» подразделения — Волонтерский отряд, пехотный и казачий полки, артиллерийская батарея. От участия в смотре, согласно приказа Пастухина, могли быть освобождены лишь действительно умирающие и физически не способные к передвижению. Смотр и парад проходил на площади против германского консульства по Вудро Вильсон стрит. Командовал парадом генерал Эглау. Принимали парад представитель ЯВМ майор Таки и есаул Пастухин [HIA. Abdank-Kossovskii Papers, box 18; HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3]. В дальнейшем смотры и парады русских воинских частей проводились ежегодно, вплоть до 1943 г.

Для организации военной подготовки русской молодежи в 1939 г. в Тяньцзине был открыт Дальневосточный институт (с 1942 г. — Восточноазиатский институт) с шестимесячным и годовым курсами обучения, ориентированный на молодых людей в возрасте 18–25 лет, имевших образование не ниже 4 классов русской гимназии. Целью деятельности института объявлялось «создание в российской эмиграции Северного Китая кадров молодых людей, образованных, военных, высоко дисциплинированных, нужных Востоку, необходимых России». Обучающиеся находились на казарменном положении. В программу обучения были включены общеобразовательные науки, расширенный курс японского языка, востоковедение, россиеведение, прикладные дисциплины. Выпускники института могли в дальнейшем поступить в высшие и средне-специальные учебные заведения в Японии, для окончивших институт с отличием обучение являлось бесплатным [ГАХК, ф. Р-830, оп. 1, д. 23, л. 71]. Первым директором института являлся генерал Эглау, после его смерти — полковник Д. М. Михайлов (1941–1942) и подъесаул А. Г. Бакакин (1942–1943). По окончании учебной программы курсантам, успешно сдавшим аттестацию, присваивалось звание прапорщика. В дальнейшем часть из них были назначены командирами эмигрантских волонтерских подразделений в городах Северного Китая [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 24 478, л. 128].

Все детско-юношеские и спортивные организации Тяньцзина — Русское Гимнастическое Общество «Сокол», НОРР, Русское Спортивное Общество — должны были направить своих членов в возрасте от 17 лет для прохождения общего военно-спортивного курса в Первую роту Антикоммунистического Волонтерского отряда. Для молодых казаков в составе Волонтерского отряда формировалась Первая Казачья сотня. Для исправления молодых людей, нарушающих дисциплину, Военный отдел АК предполагал создать Дисциплинарный взвод [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3]. В 1941 г. обязательное военное обучение было введено во всех русских учебных заведениях Северного Китая.

Помимо организации военного обучения, Антикоммунистические комитеты стремились курировать всю деятельность детских и молодежных организаций. Наиболее крупными из таких объединений в Тяньцзине являлись Организация русских скаутов-разведчиков и Русский Сокол. Еще в 1935 г. вместо уехавшего из Тяньцзина в продолжительный отпуск скм Радецкого начальником Отдела НОРС в Китае был назначен скм подполковник Н. М. Ядрышников[685], начальник Тяньцзинской дружины скаутов. В 1938 г. Отдел НОРС в Китае был разделен на Северо-Китайский и Южно-Китайский отделы с центрами в Тяньцзине и Шанхае. Ядрышников стал начальником Отдела НОРС в Северном Китае.

На 1939 г. Тяньцзинская дружина русских скаутов-разведчиков была представлена 1-м отрядом старших разведчиков (начальник — скм хорунжий А. Н. Князев), 2-м отрядом скаутов-разведчиков (начальник — скм А. М. Вязьмитинов), стаей волчат (начальник — скм П. Н. Воецкий), отрядом вожатых (начальник — скм Казаринова) и стаей птенчиков [Вестник Отдела НОРСР, с. 36]. С начала 1939 г. небольшие отряды скаутов-разведчиков и вожатых (начальник — помощник скм Г. И. Буржинский) действовали в Пекине [Там же, с. 43–45], а также отряд в Циндао. Одним из организаторов русского детско-юношеского движение в Циндао являлся войсковой старшина Оренбургского казачьего войска П. А. Савич, основатель русского сиротского дома в Циндао [HIA. Abdank-Kossovskii Papers, box 18].

В 1939 г. в Тяньцзине началась работа по организации района III-го (Шанхайского) Отдела Союза мушкетеров. Из-за наводнения 1939 г. работа затянулась и только к концу 1940 г. Тяньцзин-Пекинский район Союза мушкетеров, возглавляемый мушкетерским лейтенантом Б. Новоселовым (одним из «раскольников» Харбинского отдела союза 1936–1937 гг.), начал действовать [Мушкетер, 1942, № 14, с. 5, 6]. Численность мушкетеров в Тяньцзине не известна, но вряд ли она превышала два десятка человек. Небольшие группы мушкетеров существовали в Пекине и Циндао.

Русское Гимнастическое Общество «Сокол» в Тяньцзине возглавляли полковники Д. М. Михайлов и Коршунов.

Для объединения отдельных групп русской молодежи с лета 1938 г. стала осуществляться аналогичная харбинской практика организации совместных летних лагерей. В работе первого совместного лагеря приняли участие члены Тяньцзинской дружины русских скаутов-разведчиков, Общества «Русский Сокол» и казачата [Вестник Отдела НОРСР, с. 36].

Выход на первый план в жизни русских общин Северного Китая просеменовских и прояпонских кругов и мероприятия, ими проводимые, привели к отъезду в Шанхай некоторых представителей военных организаций и руководителей организаций, в свое время ориентировавшихся на РОВС. Например, Тяньцзин оставили полковники Веденяпин и Бендерский. В начале 1940-х гг. в Шанхай выехали многие из скаутских руководителей.

Генералу Вержбицкому было запрещено покидать Тяньцзин. Здесь он и скончался в конце 1942 г. Другие из бывших эмигрантских «оппозиционеров» японскому диктату, как, например, генералы Эглау и Косьмин, активно включились в работу Антикоммунистического комитета. Генерал Косьмин одно время возглавлял культурно-воспитательный отдел ЦАК [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.4] и неоднократно выступал со статьями, призывавшими эмиграцию объединяться, на страницах газеты «Возрождение Азии». Тем не менее, в конце 1930-х гг. Косьмин перебрался в Шанхай.

Захватив в 1937 г. китайскую часть Шанхая, японцы стали предпринимать усилия по «легальному» укреплению своих позиций на территории Международного сеттльмента и Французской концессии. Поскольку надеяться на действенную помощь со стороны проживавших на иностранных концессиях китайцев, несмотря на активно пропагандировавшийся паназиатский лозунг «Азия для азиатов», японцы не могли, они сделали ставку на русских эмигрантов. По опыту Маньчжоу-го и Северного Китая японцы предложили своеобразное покровительство русской колонии в обмен на лояльность и поддержку.

В марте 1938 г. японцами было создано Управление по делам русских эмигрантов, проживавших в районе Хонькью (Ханькоу). В июне в районе Вэйсайд, оказавшемся под контролем японцев, было организовано Русское эмигрантское объединение, возглавляемое членом Казачьего Союза М. Н. Третьяковым. При Генеральном консульстве Японии в Шанхае начал действовать Отдел по русским делам. Руководил отделом специалист по России Мацусита Минору [Ван, 2008, с. 254]. Наконец, в августе 1938 г. «для защиты интересов российских эмигрантов, проживающих в охраняемых японскими властями районах Янцзыпу, Бродвей, Вэйсайд и Хонькью», было учреждено Совещание по делам российских эмигрантов, формально подчиненное председателю русской колонии в Шанхае. Возглавил Совещание полковник Н. К. Сережников[686]. Канцелярия учреждения разместилась на Янцзыпу-род [Шаронова, 2015, с. 128].

В своей деятельности японцы традиционно делали ставку на тех представителей военной эмиграции, кто готов был с ними сотрудничать. Дело в том, что в Шанхае, в отличие от Маньчжоу-го и Северного Китая, позиции традиционных японских союзников — семеновцев и фашистов — были достаточно слабы. Фигура атамана Семенова в Шанхае была крайне непопулярна, а фашисты были малочисленны и не едины. Помимо сторонников Родзаевского в Шанхае имелись сторонники А. А. Вонсяцкого, лидера т. н. Всероссийской Национал-Революционной партии (ВНРП). Дальневосточный центр ВНРП возглавлял полковник К. А. Стеклов[687], одновременно председатель Союза Шаньдунцев, весьма критично настроенный к харбинским фашистам. Дальневосточный центр имел свой печатный орган — еженедельную газету «Русский Авангард», издававшуюся до 1940 г. К тому же Дальневосточный центр располагал своими молодежным и женским отделами [Русский Авангард, 1938, № 21]. Вероятно, организационное ядро центра составляли члены Союза Шаньдунцев.

С приходом японцев заметно выросло число связанных с японской разведкой русских эмигрантов, в задачи которых входило выявление среди эмигрантов агентов иностранных разведок и обеспечение процесса консолидации эмигрантской колонии[688]. Например, на японскую разведку работал один из известных русских авантюристов Шанхая — сотник Е. М. Кожевников (Хованс) [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 629, л. 21]. После начала Тихоокеанской войны все русские, занимавшие крупные должности в бывших английской и французской полиции, должны были сотрудничать с японскими спецслужбами. Среди них были поручик А. А. Прокопьев, бывший инспектор политического отдела английской полиции [Там же, д. 48 750, л. 50, 60], ротмистр Емельянов и подполковник Цепушелов, бывшие сотрудники политического отдела французской полиции, мичман М. К. Делимарский [Там же, д. 46 301, л. 32, 34], и др.

Стремясь поставить под контроль всю русскую колонию, японцы начали давление на Русский эмигрантский комитет с целью подчинить его своему влиянию. РЭК еще в марте 1938 г. из-за конфликта между К. Э. Мецлером и Н. Ю. Фоминым вышел из объединения с Национальным Комитетом Русской эмиграции, оставаясь наиболее авторитетной эмигрантской организацией, представляющей интересы русской колонии перед властями. Мецлер, не желая подчиняться японцам, но учитывая их растущее влияние, был вынужден лавировать. Ряд других эмигрантских организаций в 1939 г. в ответ на требование японских властей зарегистрироваться в Управлении по делам русских эмигрантов прекратили свое существование. В частности, закрылись СОРО и Национальный Комитет. Однако Благотворительный отдел Национального Комитета продолжил свою работу и в 1940 г. перешел в ведение РЭК [Шаронова, 2015, с. 115]. Также в РЭК зарегистрировалась Русская Национальная община.

Предпринимаемые японскими властями усилия не имели надлежащего эффекта. Достаточно негативное отношение в русской среде к японцам не только не изменилось, но даже усилилось. На выборах в Муниципальный совет Международного сеттльмента летом 1940 г. японский кандидат не получил поддержки со стороны русских и потерпел поражение. Вскоре стали усиленно муссироваться слухи о предполагаемой замене РЭК новой общеэмигрантской организацией, которую возглавит не Мецлер. В качестве руководителя новой структуры прочили генерала Глебова, но после его отказа возникла фигура генерал-майора И. Е. Цюманенко[689], вице-председателя Русского клуба на Вэйсайде. Говорили, что Мецлер крещенный еврей, жидомасон и не имеет права руководить русской «белой» эмиграцией. В японских кругах Шанхая отношение к Мецлеру было неоднозначным. Как отмечает Ван Чжичэн, японское Генеральное консульство и Экономический отдел Мантэцу (ЮМЖД) настаивали на сохранении РЭК под председательством Мецлера, а контрразведка японской армии и Отдел по русским делам выступали за создание новой организации без Мецлера [Ван, 2008, с. 258]. В августе 1940 г. Карл Эдуардович был убит неизвестным лицом, преступление осталось нераскрытым.

После гибели Мецлера новым председателем РЭК стал Н. А. Иванов, возглавлявший в свое время Комитет защиты прав и интересов русских в Шанхае (1926–1932), а позднее работавший в РЭК. При новом руководстве в деятельности РЭК заметно усилились антисоветские настроения, что особенно ярко проявилось в связи с начавшейся советско-германской войной. 1 августа 1941 г. заседание РЭК обратилось к русским эмигрантам с воззванием, где указывалось, что «русские эмигранты не должны забывать ни на минуту, что главными отличительными признаками принадлежности их к членам русской эмигрантской колонии являются: полное отрицательное отношение к советской власти, неприемлемость какого-либо общения с лицами, исповедующими коммунистические тенденции, и отказ от какой-либо работы или сотрудничества со всеми теми, кто являются служащими, агентами или сочувствующими советскому правительству». Свое отношение к советско-германской войне РЭК выразил так: «Пока война ведется от имени СССР, а не от имени России, пока борьба ведется под неприемлемыми для православных русских эмблемами, а не под сенью Святого Креста и национальных наших знамен — до тех пор какая бы то ни была помощь со стороны эмиграции является преступлением против святой Руси и великого народа нашего». РЭК призывал эмиграцию направить все силы исключительно к одной цели: «всеми доступными в ее распоряжении средствами способствовать скорейшему возвращению России на ее исторический путь и возрождению ее во всем былом величии и славе» [Шаронова, 2015, с. 131, 132].

«Оборонцы», количество которых в Шанхае было значительным, не поддержали воззвания РЭК и численность состоявших на его учете лиц стала сокращаться. В сентябре 1941 г. руководство Эмигрантского комитета объявило о перерегистрации всех российских эмигрантов, проживавших в Шанхае и в его окрестностях. В день начала перерегистрации, 15 сентября, Н. А. Иванов был застрелен неизвестным. Обычно заказчиками убийства Иванова считаются японцы, но позволим себе предположить, что организаторами этой акции могли быть и китайские патриоты, имевшие связи с советской разведкой.

Погибшего Иванова на посту председателя РЭК сменил полковник Сережников, обычно позиционируемый в литературе как прояпонский деятель и даже агент японской разведки. Больше половины нового состава Правления РЭК являлись офицерами — генералы В. Д. Косьмин и И. Е. Цюманенко, полковник В. Д. Кочнев, капитаны М. Г. Яковкин и А. И. Вольский [Там же, с. 134]. Несколько позднее членом Правления стал полковник Веденяпин.

Новое Правление предприняло в период с сентября по ноябрь 1941 г. перерегистрацию эмигрантов, в которой приняло участие 15 430 человек, из более чем 20-тысячного русского населения Шанхая. При этом возросло количество лиц, подавших документы на переход в советское подданство. В условиях роста патриотизма в эмигрантской среде Эмигрантский комитет явно проигрывал Клубу советских граждан в борьбе за души эмигрантов. Советский Союз, пользуясь положением невоюющей стороны, развернул активную патриотическую пропаганду в эмигрантской среде. Не очень удачная работа РЭК заставила японские власти сменить в руководстве комитетом малопопулярного Сережникова[690] на генерала Глебова, авторитет которого в широких эмигрантских кругах оставался достаточно высоким [Там же, с. 144, 145]. Глебов стал председателем РЭК в декабре 1942 г., но по состоянию здоровья не мог выполнять свои обязанности в полной мере и в 1944 г. оставил эту должность в пользу войскового старшины Бологова.

Что собой представляла русская военная эмиграция Шанхая конца 1930-х — начала 40-х гг.?

К концу 1930-х гг. активность военной эмиграции в Шанхае существенно снизилась. Такие ранее крупные объединения, как РОВС и КИАФ, существовали скорее формально. Прежнее острое противостояние между организациями ушло в прошлое. Более того, после признания в феврале 1939 г. председателем РОВС генерал-лейтенантом А. П. Архангельским Главой Российского Императорского Дома в. кн. Владимира Кирилловича Обще-Воинский Союз вошел в общее объединение эмиграции. С приказом Архангельского члены Шанхайского отделения РОВС были ознакомлены в марте 1939 г. [MRC, box 3, f. Переписка начальника Дальневосточного отдела РОВС]. Казалось бы, наконец, после стольких лет внутреннего противоборства было достигнуто объединение всей военной эмиграции, но объединение это было чисто символическим. К этому времени военная эмиграция утратила значение ядра антибольшевистского сопротивления, военные организации превратились в ветеранские объединения, не имевшие самостоятельных возможностей осуществлять пропагандистскую и боевую работу в СССР. В руководстве многими военными организациями находились глубокие старики.

Из-за невозможности для генерала Вержбицкого покинуть Тяньцзин функции начальника Дальневосточного отдела РОВС отошли к семидесятилетнему генералу Вальтеру, начальнику Шанхайского отделения союза и председателю ССРАФ. В сентябре 1940 г. Вальтер, указывая на разрыв связей с Европой из-за разразившейся мировой войны, заявил о нецелесообразности дальнейшего существования отдела. Правопреемником Дальневосточного отдела РОВС стал Союз военных, получивший на хранение архив отдела и взявший на себя обязательства завершить те дела Обще-Воинского Союза, которые «могли бы оказаться неисполненными» [Ibid]. Вскоре Вальтер оставил руководство ССРАФ[691], новым председателем Союза стал полковник Веденяпин, перебравшийся из Тяньцзина в Шанхай еще в 1937 г. и служивший в земельном отделе французского муниципалитета.

Руководителем Шанхайского отдела КИАФ в конце 1930-х гг. являлся еще один старец — генерал А. И. Исаков, после смерти которого в 1940 г. должность председателя отдела перешла к контр-адмиралу В. В. Безуару[692]. Отдел был малочисленным и практически не вел никакой работы. Наиболее численно крупными объединениями военных в Шанхае к началу 1940-х гг. оставались ССРАФ, Казачий Союз и Офицерское Собрание.

Не имея возможности непосредственно участвовать в борьбе с большевистским режимом, военная эмиграция в Шанхае стремилась сохранить свое влияние на молодежь, рассматривая ее в качестве приемника в освободительном движении. Из действовавших в это время в Шанхае молодежных организаций — НОРС, НОРР, Союз мушкетеров и Русский Сокол — наиболее тесные связи у бывших военных, как и в Маньчжоу-го, сложились с русскими разведчиками.

Первый отряд разведчиков численностью в 12 человек появился в Шанхае в феврале 1937 г. В том же году центральным руководством НОРР был учрежден Северо-Восточный отдел организации с центром в Шанхае. Руководителем отдела являлся войсковой старшина Сибирского казачьего войска Н. Г. Яковлев[693], член Казачьего Союза [HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.3]. На протяжении 1937 г. шла организационная работа в рамках учрежденного Северо-Восточного отдела НОРР. Был сформирован штаб отдела, который возглавил капитан Г. Е. Штральман[694] (один из активистов Союза военных инвалидов), одновременно врид начальника Центрального района НОРР Шанхая. Помощниками войскового старшины Яковлева были назначены штабс-капитан И. А. Павлов (по строевой части) и сотник Г. А. Тарский (по хозяйственной части). Председателем Попечительского комитета отдела стал ротмистр В. В. Князев, содержавший в Шанхае свою конюшню и манеж, который он неоднократно предоставлял для скаутских мероприятий. Другим постоянным местом сборов русских разведчиков являлся особняк на рут Лафайет (1260), где размещалось Офицерское Собрание. В июле 1937 г. началось формирование Учебной команды НОРР, возглавил которую поручик С. М. Лукьянов [Ibid]. Учебная команда давала разведчикам азы военной науки.

В 1941 г. новым начальником Северо-Восточного отдела НОРР стал сотник Х. В. Попов, в прошлом глава китайского отделения НСНП, а начальником штаба — сотник В. Л. Сейфуллин [Ibid, f. 1.4][695], сын подполковника Л. В. Сейфуллина, Георгиевского кавалера, секретаря Союза военных инвалидов. К штабу был прикомандирован целый ряд офицеров, зачисленных в списки отдела, — войсковой старшина Н. А. Иеропес (инструктор гимнастики и фехтования отдела), штабс-капитан Овчинников, хорунжий Д. Ф. Перфильев, полковник В. Л. Фризовский [Ibid, f. 1.3], и др.

Северо-Восточный отдел состоял из двух районов — Центрального (позднее — Восточного) и района Вейсайд (позднее — Южного). В начале 1939 г. начальником Центрального района являлся поручик Сафронов, начальником района Вейсайд — подпрапорщик И. Г. Недзвецкий [Ibid]. Всего в Шанхае насчитывалось четыре отряда разведчиков и три отряда разведчиц, кроме того были организованы две стаи орлят и две стаи пчелок. В июне 1937 г. открылся Дом Русского Разведчика [Русский Разведчик, 1937, № 1, с. 21, 22], выполнявший роль и штаба и скаутского клуба.

Нападение Германии на Советский Союз, как и в Маньчжоу-го, привело к расколу русской военной и гражданской эмиграции в Северном и Восточном Китае на два лагеря — «пораженцев» и «оборонцев». В руководстве эмигрантскими колониями, также как среди военных организаций преобладали «пораженческие» настроения. «Пораженцы» развернули активную борьбу против «оборонцев», количество которых среди эмигрантов также было весьма значительным.

В сентябре 1941 г. Центральный Антикоммунистический комитет в Тяньцзине опубликовал приказ о борьбе с оборончеством, которое называлось составной частью враждебного Новому Порядку в Азии движения, подобного вражескому шпионажу, провокации, коммунизму, зловредной агитации. В конце концов, одним из элементов противогосударственного преступления, направленного против Северного Китая, против всего Национального Китая, Ниппон, всех стран Азии, держав Оси, против возрождающейся от коммунизма России, против всего человечества, перестраивающего свою жизнь на началах Нового Порядка. Предлагалось применять к оборонцам суровые наказания, как к «разносчикам коммунистического зла» [HIA. Serebrenikov Papers box 18, f. 18.3]. Считая, по-видимому, временное исключение из состава эмиграции не достаточно эффективным воздействием, Пастухин решил наказывать и тех, кто выступал поручителями этих «враждебных элементов». Незадачливых поручителей, как показывают материалы газеты «Возрождение Азии», определяли в категорию «пассивных антикоммунистов» и наказывали штрафами, суммы которых были просто фантастическими — 100–200 китайских долл. за каждого проштрафившегося [Ibid]. С началом Великой Восточноазиатской войны к борьбе с оборончеством добавилась борьба со всем англо-американским — запрет на преподавание английского языка в учебных заведениях, отказ от англо-американской музыки, танцев и т. п.

В Шанхае ситуация в целом была аналогичной. В августе 1941 г. общее собрание Казачьего Союза заявило о необходимости всеми возможными и доступными средствами способствовать уничтожению коммунистического ига над русским народом. Также было принято постановление о пресечении среди эмигрантов вредной совфильмовской пропаганды, «особенно если ее влияние будет давать о себе знать в казачьей среде». В связи с важностью текущего момента собрание решило произвести перерегистрацию казаков по станицам, по окончанию которой представить списки исключенных казаков в РЭК с просьбой взять их на особый учет [Шаронова, 2015, с. 209].

В конце 1941 г. в Шанхае было восстановлено подразделение РОВС, возглавил которое полковник Веденяпин (заместитель начальника — полковник В. И. Шайдицкий[696]). Основные положения идеологии и отношение к происходящим событиям были изложены руководством Шанхайского РОВС осенью 1942 г. В частности, указывалось, что РОВС является организацией исключительно национальной, «служение интересам России есть, как и прежде, первейший и священный долг» организации. Союз не допускал даже мысли о возможности какого бы то ни было компромисса с Коминтерном, коммунистами и правительством СССР и заявлял о том, что будет всегда всеми доступными средствами бороться с этими злейшими врагами России. Всем колеблющимся и соблазненным советской ложью, тем, кто сознательно или по недомыслию смешивает СССР и Россию, и советское правительство с русским национальным правительством предлагалось покинуть ряды союза [HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.4].

Главными целями РОВС объявлялись: 1) освобождение русского народа от советской власти и всякого влияния международного иудейского кагала; 2) установление Русского Национального Правительства, которое должно очистить территорию России от коммунистов; 3) участие России в дальнейшей борьбе на стороне антикоммунистических сил до полного освобождения человечества от власти и влияния коммунистически-демократического блока, управляемого мировым еврейством; 4) восстановление Великой и Единой Российской Империи на основании исконного русского завета: Вера, Царь и Отечество [Ibid]. Показательно, что в риторике РОВС заметно усилилась антисемитская составляющая, столь близкая нацистскому руководству Германии, но в целом не характерная для японской пропагандистской машины. Скорее всего это было связано с позицией полковника Веденяпина, и ранее высказывавшего юдофобские идеи и слывшего германофилом.

Наряду с военными организациями о своей «белой» ориентации в августе 1941 г. заявило командование бывшего Русского полка ШВК. Еще в январе 1941 г. Русский полк был выведен из состава ШВК и поступил в распоряжение начальника муниципальной полиции под наименованием Русского вспомогательного отряда Шанхайской Муниципальной полиции. После этого в составе Волонтерского корпуса осталась только русская 3-я (волонтерская) рота под командованием капитана К. П. Савелова. Она просуществовала вплоть до ликвидации ШВК в начале 1942 г. [Буяков, 2005, с. 121]. С переходом в состав полиции изменился весь уклад жизни бывшего Русского полка — существенно уменьшилась учебная нагрузка, улучшилось материальное положение и заметно снизилась дисциплина. Командование полка всеми силами старалось сохранить старые традиции и поддержать моральный дух подразделения, что стало особенно актуальным с началом войны между СССР и Германией. В начале августа 1941 г. командир Русского вспомогательного отряда майор Иванов издал приказ, согласно которому поступавшие в отряд русские эмигранты должны были являться «белыми» и не поддерживать с «красными» никаких контактов [Красноусов, 1984, с. 260]. И, несмотря на немногочисленные случаи проявления просоветских симпатий у отдельных служащих отряда[697], это удалось — отряд остался «белым» до конца войны.

После начала Великой Восточноазиатской войны вся административная власть в Шанхае перешла в руки китайской администрации сотрудничавшего с японцами Нанкинского правительства. Иностранные муниципалитеты были упразднены, бывшие сотрудники различных управленческих и полицейских структур Международного сеттльмента и Французской концессии оказались в концлагере. Однако все русские эмигрантские и советские организации продолжали действовать. Продолжали работать и русские полицейские подразделения. В начале 1942 г. Русские вспомогательные отряды муниципальной полиции Сеттльмента и Французской концессии перешли под японское руководство. Подразделения французской полиции были слиты с аналогичными отделами полиции Сеттльмента. Ряд русских из полиции были уволены [Слободчиков, 2005, с. 254–256], но большая часть из них сохранила свои места. В конце 1943 г. произошла очередная реорганизация полиции Шанхая. Теперь все ее подразделения объединялись в единый Обще-полицейский корпус. Русский вспомогательный отряд бывшего Международного сеттльмента стал 4-м отрядом корпуса, а Русский отряд бывшей Французской концессии — 5-м отрядом. В июне 1944 г. оба отряда были слиты. В это время подразделение насчитывало 21 офицера (из отряда Французской концессии осталось только 3 офицера) и 437 полицейских чинов [Красноусов, 1984, с. 290–292, 310–313]. Русский отряд сохранился, как полицейское подразделение, и после окончания войны, охраняя порядок на улицах Шанхая вплоть до конца 1947 г.

Полное подчинение шанхайской администрации японским властям ускорило процесс консолидации русской эмиграции, который был возложен на РЭК, руководимый «белыми». Другим центром притяжения русских в Шанхае и Тяньцзине являлся Клуб советских граждан, численность членов которого, особенно в среде молодежи, все время росла. Объединение военных организаций и работа с молодежью была отдана Эмигрантским комитетом в введение РОВС.

Первоначально в состав шанхайского подразделения Обще-Воинского Союза вошли ССРАФ (председатель — полковник Веденяпин), Объединение чинов 1-й Отдельной стрелковой бригады (председатель — полковник В. Я. Романовский), Ижевско-Воткинский Союз (председатель — полковник Н. К. Дробинин), Кадр 1-го Сибирского стрелкового полка (председатель — полковник Н. Н. Николаев), Союз партизан атамана Анненкова (председатель — ротмистр Ф. В. Басов), Общество бывших воспитанников Императорских Российских Кадетских Корпусов (председатель — генерал Бордзиловский). В июне 1942 г. о своем вхождении в РОВС объявил Шанхайский отдел КИАФ, возглавляемый войсковым старшиной Т. Т. Поповым [HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.4]. Кроме того, в том же году в состав РОВС вступило возрожденное под руководством полковника Фризовского Русское Военно-научное общество «Армия и Флот» [ГАХК, ф Р-830, оп. 1, д. 23, л. 185], прекратившее свою работу в 1937 г. со смертью полковника Колесникова.

Для консолидации молодежи и работы с нею в апреле 1942 г. при РОВС был образован Комитет по национальному воспитанию, руководителем которого стал полковник А. А. Рахманов[698]. Комитет распространил свое руководство почти на все русские детско-молодежные организации Шанхая — Шанхайский отдел НОРС (начальник — подпоручик Радецкий-Микулич) и Северо-Восточный отдел НОРР (начальник — сотник Х. В. Попов), объединенные в составе Объединенной Организации Русских Разведчиков (ООРР) под общим руководством полковника Рахманова, и Шанхайский (3-й) отдел Союза мушкетеров (начальник — мушкетерский капитан-майор Р. Б. Шевелев). Все эти организации составили Объединенную Организацию Национальной молодежи (ООНМ). Ее председателем был все тот же полковник Рахманов.

Роль военных в НОРР стала возрастать еще с осени 1941 г., когда при штабе отдела появился т. н. Резерв, представленный старшими друзьями разведчиков — бывшими офицерами, юнкерами и кадетами. Первыми в ряды Резерва вступили полковники Н. К. Сережников и П. Д. Макаренко, подполковник П. А. Малицкий, капитан К. М. Онацевич, есаул Оренбургского казачьего войска Н. А. Слотин, штаб-ротмистр Ф. Т. Торопин и др. Возглавил Резерв полковник А. Н. Сперанский[699], его помощниками по Южному и Восточному району НОРР в Шанхае с декабря 1941 г. являлись хорунжий Г. П. Ларин (бывший начальник Красновского отдела БРП) и юнкер В. В. Муханов. За первые месяцы существования Резерва в его ряды влились более 30 человек, больше половины которых были офицерами [HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.4].

В июне 1942 г. подразделения НОРС и НОРР были переименованы. Отдел НОРС в Южном Китае стал именоваться Георгиевским Отделом Организации Разведчиков (состоял из Шанхайской дружины и Циндаоского отряда) с сохранением в качестве начальника подпоручика Радецкого-Микулича, а Северо-Восточный Отдел НОРР — в Николаевский Отдел с новым начальником капитаном Штральманом (начальник штаба — сотник Сейфуллин) [Ibid].

РОВС в работе с молодежью, как и прежде, делал ставку на национальное воспитание с обязательной военной подготовкой, указывая, что «воспитание важнее образования, особенно для русской, талантливой, но по природе своей мало волевой и мало активной натуры», в сравнении с Германией и Японией, «объединенных единой Национальной волей, чувством долга и дисциплиной». Все культурные нации пришли к тому, что закаливают свое молодое поколение к жизни в особых «Национальных легионах», т. е. в особых отрядах молодежи, которые «составляют ту бодрую духом Активную Среду, которая идя навстречу естественной потребности молодежи к общению, играм и спорту, поднимает Национальное самосознание, развивает активность, закаливает волю» [Ibid].

Главной задачей, которую видел перед собой РОВС, было «воспитание Активного Национального Мужества» у молодого поколения, путем обязательного привлечения всей эмигрантской молодежи в детские и юношеские организации, работавшие на основе религиозности, преданности Законному Главе Российского Императорского Дома, поднятия Национального самосознания…, развития чувства чести и долга, сочетания инициативы и активности с дисциплинированностью [Ibid]. Руководство РОВС предлагало принять меры к тому, чтобы все русские дети и подростки от 7 до 17 лет были бы обязаны пройти через практическую воспитательную школу Русских Национальных Организаций молодежи в Шанхае. Только таким путем можно будет «создать тот Русский Национальный Актив, который должен придти на смену „активу коммунистическому“ и который будет в силах побороть ту темную, но грозную силу, которая была создана советской властью путем воспитания молодежи в „комсомоле“» [Ibid].

Руководство Шанхайского отдела Союза мушкетеров полностью совпадало в определении своих целей и задач с руководством военных организаций. Главной своей целью мушкетеры видели непримиримую борьбу с большевизмом, для чего было необходимо осуществлять политическую и военную подготовку и сотрудничать со всеми антикоммунистическими организациями [Мушкетер, 1942, № 9, с. 3].

В мае 1942 г. приказом председателя РОВС в Шанхае были учреждены Краткие военно-образовательные курсы, которые были призваны «создать кадры Русских Национальных бойцов — Рыцарей Белой идеи, способных с пользой отдать свои силы на борьбу за восстановление единой и великой Российской Государственности и готовых положить свои жизни за Веру, Царя и Отечество». Начальником курсов был назначен полковник Рахманов. Военные занятия проводились два раза в неделю с 6 до 8 часов вечера. Посещение курсов было обязательным для всех чинов союза не старше 60 лет и для молодежи, входящей в организацию, не младше 15 лет. Члены Казачьего Союза могли посещать занятия по ходатайству своего руководства [HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.4].

Объединение военных организаций под руководством РОВС было далеко не полным. В состав РОВС непосредственно не вошли казаки, хотя и заявили о своем сотрудничестве. Целый ряд военных организаций вообще проигнорировали объединение. Это относится к Союзам служивших в Егерском и Уральском полках, Союзу маньчжурцев, Союзу Шаньдунцев, Союзу военных инвалидов[700]. Руководство РОВС, осознавая недостаточный и формальный характер объединения, заявило о необходимости сформулировать ясную объединительную идею. Документ под названием «Идеология РОВС», основные положения которого были приведены нами выше, был принят 31 октября 1942 г. В частности, указывалось, что союз должен стать кадром Русского Национального актива, благотворительной организацией и общим резервом воинских чинов Шанхая. Личный состав союза делился на три категории: 1) активных членов; 2) инвалидов и стариков; 3) зарегистрированных, т. е. числящихся в резерве. В ноябре 1942 г. мушкетеры были выведены из состава ООНМ и включены непосредственно в состав РОВС [Ibid].

Кроме единой идеологии указывалась необходимость наладить тесную связь между военными организациями и их отдельными членами и ставился извечный вопрос о материальных средствах. Для пополнения кассы союза предписывалось каждому члену РОВС с 1 ноября 1942 г. ежемесячно вносить 1 долл. в качестве обязательного взноса. Однако в условиях постоянного снижения уровня жизни эмигрантов это предписание выглядело мало реалистичным. Весной 1943 г. практически все организации, входившие в состав РОВС, имели большую задолженность по членским взносам [Ibid]. Существенно пошатнулось материальное положение самой обеспеченной военной организации Шанхая — Союза служивших в Российских Армии и Флоте. В сентябре 1943 г. председатель РОВС просил членов союза поддержать устраиваемый ССРАФ осенний бал, поскольку Союз военных испытывал финансовые затруднения, а на его балансе находились два общежития и кухня для «недостаточных членов» [Ibid]. Известно, что в общежитиях ССРАФ в 1942 г. проживали 45 одиноких эмигрантов и 22 семейные пары [Шаронова, 2015, с. 182].

Вероятно, неспособность создать полное объединение военной эмиграции в Шанхае и успешно противостоять растущим в эмигрантской среде оборонческим настроениям привели руководство Обще-Воинского Союза в лице полковников Веденяпина и Шайдицкого в 1943 г. к уходу со своих должностей. Кроме того, большой удар авторитету Шайдицкого был нанесен его конфликтом с руководством шанхайского НОРР.

Еще в декабре 1942 г. полковник Рахманов по состоянию здоровья оставил должность начальника ООНМ и временно исполняющим должность начальника стал полковник Шайдицкий, сохранивший за собой положение начальника штаба РОВС. Шайдицкий, один из наиболее последовательных «пораженцев», убрал от управления организацией разведчиков ряд старших руководителей — Штральмана и Сейфуллина, уличенных в «оборончестве». Действия Шайдицкого вызвали в начале 1943 г. широкое недовольство в рядах разведчиков, что сам Шайдицкий квалифицировал в качестве «бунта». Удержать ситуацию под контролем удалось только благодаря поддержке со стороны штаб-ротмистра Павлова и поручика Лукьянова[701], но Шайдицкий в марте 1943 г. был вынужден подчиниться обстоятельствам и уйти из руководства ООНМ. Новым начальником ООНМ был назначен генерал-майор А. М. Хрущев [HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.4][702].

После смены руководства ООНМ начальником заметно поредевшего Николаевского отдела ООРР стал сотник Сейфуллин, его помощником по строевой части — поручик Лукьянов. В это время отдел состоял из трех отрядов разведчиков и одного отряда разведчиц общей численностью в 138 человек при пяти офицерах и инструкторах [Ibid, f. 1.2]. В сентябре 1943 г. Николаевский отдел разведчиков был переименован в Северо-Восточный Отдел Русских Разведчиков памяти Государя Императора Николая II и, вероятно, вышел из состава РОВС. Работа разведчиков и скаутов в Шанхае продолжалась вплоть до 1945 г., в то время как в других центрах русской эмиграции (Тяньцзин, Циндао) подразделения скаутов-разведчиков прекратили свою деятельность в 1943 г.

Летом 1943 г. новым председателем РОВС в Шанхае стал генерал Б. Н. Говоров, а начальником штаба — полковник Ю. Н. Апрелев[703]. В сентябре строевой отдел Союза был переформирован в Особый Отряд, кадр которого формировался полковником Савеловым (командир Отдельного Офицерского отряда Союза мушкетеров) из членов мушкетерского Офицерского отряда [Ibid, f. 1.4].

Новое руководство РОВС изменить ситуацию не могло. В условиях перелома на фронтах Второй мировой войны (информация об этом расходилась из советского консульства и других источников) рост просоветского патриотизма в эмигрантской среде еще больше усилился. Руководству военных организаций пришлось бороться с участившимися проявлениями «морального разложения». В этой борьбе председатель Казачьего Союза полковник Кочнев подорвал свое здоровье и в начале 1944 г. был вынужден оставить свой пост. Союз вновь возглавил войсковой старшина Г. К. Бологов, поддержанный на выборах председателя главным образом сибиряками и анненковцами [Шаронова, 2015, с. 213]. Фигура Бологова у определенной части шанхайской «белой» эмиграции была достаточно популярна и в то же время являлась приемлемой для японских властей, поэтому в том же сорок четвертом году Бологов сменил тяжело больного генерала Глебова[704] в должности председателя РЭК.

После 1943 года Дальневосточные отдел Обще-Воинского Союза окончательно пришел в упадок и практически не играл никакой роли в жизни эмигрантской общины. Главным центром притяжения военной эмиграции осталось Офицерское Собрание, практически слившееся со ССРАФ. Офицерское Собрание, оставаясь «белым» объединением, выступало в качестве организации взаимопомощи и ветеранского объединения, ориентированного на поддержание корпоративного единства и передачу русских воинских традиций молодому поколению эмиграции. Эти функции, в частности, осуществлял существовавший при Офицерском Собрании и созданный по инициативе Союза военных инвалидов Военный музей.

Начало Военному музею, задачей которого являлось «собрать, если не все, то хотя бы кое-что связанное с Русской Армией, дабы современники ея с большей полнотой могли вспоминать носительницу славы Российской, а новые поколения получили известные реальные представления об Армии, ее форменных отличиях и наградах», было положено весной 1938 г. с создания первой витрины, где были выставлены русские военные регалии-ордена и звезды, погоны и эполеты, лядунки, темляки, кокарды, знаки военных училищ и др. [Друг инвалида, 1938, апр., с. 5]. «Вот большая витрина, — писал один посетитель, — с погонами всех полков императорской армии. Среди них есть штаб и обер-офицерские эполеты, погоны пехотных, стрелковых, кавалерийских и инженерных частей, значки почти всех существовавших в России военных училищ, лядунки, так называемые „слюнявки“, выдававшиеся за отличие целым частям, кованые, с чешуей, эполеты. Здесь же собраны все боевые ордена императорской армии, от темляка Св. Анны 4-й степени до ордена Св. Владимира 3-й степени, Георгиевского оружия и ордена Св. Георгия 4-й степени. Над витриной скрещены клинки в ножнах палашей, сабель, старой казачьей шашки, за стеклом виден старый офицерский наган, кортики, миниатюрный снаряд от сорока восьми миллиметровой пушечки, скорее напоминающей изящное пресс-папье, нежели смертоносный гостинец». В этом собрании хранилось большое число фотографий и портретов. Все предметы заносились в специальную инвентарную книгу [Хисамутдинов, 2014]. В июле 1943 г. музей организовал выставку в память 25-летней годовщины убийства императора Николая II и членов его семьи. Музей просуществовал вплоть до 1949 г., размещаясь к моменту своего закрытия в двух комнатах Офицерского Собрания, посвященных Первой мировой и Гражданской войнам.

Неудачи в войне на Тихом океане и стремление улучшить отношения с СССР привели к ликвидации в Северном Китае в конце 1943 г. Антикоммунистических комитетов. Вместо упраздненного ЦАК в начале 1944 г. в Тяньцзине было открыто отделение харбинского Главного БРЭМ, где нашли себе место многие из бывших сотрудников Антикоммунистического комитета. Есаул Пастухин был отстранен от дел, выехал в Харбин, где, по одной из версий, весной 1945 г. покончил жизнь самоубийством [Буяков, 2005, с. 188]. В эмигрантской среде к концу войны возобладали «оборонческие» настроения.

Военно-политический крах Японии в августе 1945 г. привел к фактическому прекращению работы военных и молодежных организаций эмиграции в Северном и Восточном Китае, сотрудничавших с японскими властями. Начался последний этап существования русской военной эмиграции в этой стране.

Глава 20. Исчезновение русской военной эмиграции в Китае

Военно-политический крах Японии и ее европейских союзников к концу Второй мировой войны привел к почти полному прекращению деятельности ориентированных на них эмигрантских военных организаций. Престиж военных организаций в эмигрантской среде был сильно подорван. Временная оккупация частями Красной армии Маньчжурии и быстрый процесс советизации эмигрантского сообщества в Китае, приведший к новому расколу русской колонии, а также развернувшаяся в 1946 г. в Поднебесной гражданская война, победа в которой оказалась на стороне китайских коммунистов, стимулировали исчезновение русской военной эмиграции, как и эмиграции вообще, на китайской территории.

В результате боевых действий против частей Квантунской армии в августе 1945 г. советские войска взяли под контроль всю территорию Маньчжурии и вышли во Внутреннюю Монголию. В период боевых действий отдельные представители эмигрантской администрации, русских воинских и ополченческих структур, политических организаций были убиты, как советскими, так и японскими военнослужащими. Не располагая официальными документами и опираясь в основном на воспоминания эмигрантов, мы можем предположить, что число жертв среди эмигрантов периода боевых действия исчислялось в несколько десятков человек[705].

Присутствие советских войск на северо-востоке Китая продолжалось до апреля 1946 г. Одной из задач советских органов госбезопасности на оккупированной территории Маньчжурии являлась ликвидация политически активной части русской эмигрантской колонии. Сотрудники контрразведки Смерш, имея составленные на базе агентурных разработок прошлых лет подробные списки лиц, подлежащих аресту, осуществляли задержание представителей эмигрантской администрации, бывших служащих полиции и военнослужащих армии Маньчжоу-го, агентов японских спецслужб, членов эмигрантских политических и общественных организаций. Арестован мог быть практически любой заподозренный в антисоветской деятельности, а для этого было достаточным, например, состоять в прошлом членом организации скаутов. Представители военной эмиграции были в первых рядах тех, кто подлежал задержанию.

Важную роль в «разработке» антисоветских элементов сыграла передача русскими сотрудниками БРЭМ во главе с М. А. Матковским в руки советской госбезопасности архива Бюро. Привлеченный к работе по разбору архивных материалов, Матковский составил ряд обзоров и справок о деятельности антисоветских организаций и собрал свидетельские показания на пять с половиной тысяч эмигрантов, причастных к их деятельности [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 35 734, л. 374].

В течение первого месяца «зачистки» Маньчжурии была арестована большая часть бывших белых офицеров, все русское командование РВО и значительная часть их рядового состава, а также бывшие служащие различных подразделений полиции Маньчжоу-го. Арестам подверглись даже те, кто сотрудничал с советской разведкой и оказывал помощь частям Красной армии в борьбе с японскими войсками. Например, осенью 1945 г. после ликвидации остатков японских войск на восточной линии КВЖД командование русско-китайского партизанского соединения в лице Н. И. Розальона-Сошальского, С. Н. Кобеляцкого и др. было арестовано сотрудниками Смерш и направлено в фильтрационный лагерь[706]. По состоянию на вторую половину сентября 1945 г. подразделениями Смерш Забайкальского, 1-го и 2-го Дальневосточных фронтов на территории Маньчжурии было арестовано около 8 тыс. человек [Аблажей, 2007а, с. 174, 175]. В дальнейшем интенсивность арестов снизилась, но тем не менее они продолжались вплоть до весны 1946 г.

Арестованные эмигранты содержались в специально созданных фильтрационных лагерях и тюрьмах Харбина, Хайлара, Мукдена, Сахаляна и Тамцак-Булака (Монголия). После окончания следственных мероприятий арестованных депортировали в СССР в проверочно-фильтрационные лагеря НКВД и тюрьмы Читы, Хабаровска, Никольск-Уссурийска и других городов [Там же, с. 175], а уже оттуда распределяли в лагеря ГУЛАГа, разбросанные по Уралу, Сибири и Дальнему Востоку. Всего на территорию Советского Союза было вывезено более 10 тыс. эмигрантов. Часть задержанных из лагерей на территории Маньчжурии были выпущены и в дальнейшем работали на советскую разведку. Как, например, один из видных асановцев — подполковник Асерьянц-Наголян[707]. В 1949–1950 гг. в связи с победой в гражданской войне в Китае коммунистов надобность в услугах агентов из бывших эмигрантов отпала и большая часть из них была отозвана на советскую территорию или арестована новыми китайскими властями и выдана советской стороне. И те и другие в дальнейшем оказались в советских лагерях [Перминов, 2010].

Ряд военных эмигрантов были казнены по приговору советских военных трибуналов либо в Маньчжурии, либо на советской территории. Так, в ноябре 1945 г. Военным Трибуналом Забайкальско-Амурского военного округа в Чанчуне были осуждены семь работавших в Мукдене японских агентов. Наиболее крупной фигурой среди них являлся капитан Б. Е. Суражкевич, приговоренный к расстрелу [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 629, л. 103 конв.]. В декабре 1945 г. Военный Трибунал Приморского военного округа вынес приговор по делу 22 членов РФП, трое из которых — полковник А. А. Тихобразов, штабс-капитан К. В. Арсеньев и А. Ф. Коновалов были расстреляны [Там же, д. 41 979, т. 2, л. 36]. В том же декабре 1945 г. Военным Трибуналом 6-й гвардейской танковой армии в Чите был вынесен смертный приговор генералу К. П. Нечаеву [Аблажей, 2007а]. В августе 1946 г. в Москве состоялся показательный («семеновский») процесс над белоэмигрантским руководством в Маньчжурии. К смертной казни были приговорены атаман Г. М. Семенов, генерал А. П. Бакшеев, поручик Б. Н. Шепунов, лидер фашистов К. В. Родзаевский. Аналогичный приговор был вынесен в отношении генерала У. Гармаева [Базаров, 2001, с. 34].

Подавляющее большинство бывших военных эмигрантов, арестованных советской контрразведкой, были осуждены на исправительные работы сроком от 10 до 25 лет по печально знаменитой «контрреволюционной» статье 58 УК РСФСР 1926 г. Чтобы уничтожить даже память о «белогвардейцах» представители контрразведки ликвидировали многие памятники на могилах офицеров Белой армии [Читатель «Первопоходника», с. 16–19]. В частности, были взорваны памятники на могилах генерала Каппеля, М. Натарова и др.

В Северном Китае (за исключением оказавшейся на некоторое время под советским контролем части Внутренней Монголии, в частности, Калгана) и Шанхае, где не было советских войск, а располагались американские и гоминьдановские воинские части, ситуация для военных эмигрантов была более благоприятной. Новые местные власти прак тически не трогали русских, несмотря на их тесные контакты в прошлом с японцами. Были арестованы лишь те, кто активно сотрудничал с японскими властями и спецслужбами, либо участвовал в репрессиях в отношении китайского населения. Например, в Циндао были арестованы отдельные руководители Антикоммунистического комитета — полковники А. И. Малков и Г. Г. Плешков, прапорщик А. Пономарев, С. М. Оганезов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 24 478, л. 131; Шаронова, 2015, с. 402], в Шанхае — мичман М. К. Делимарский, и др. По обвинению в насилии в отношении китайских граждан под арест попали несколько чинов Русского отряда Шанхайской полиции (бывший Русский полк ШВК) и майору Иванову пришлось предпринять немало усилий, чтобы освободить их. Однако один из арестованных все же был осужден китайским судом на восемь лет тюрьмы за убийство китайского солдата из интернированного в 1937 г. батальона, подстрекавшего других к бунту [Красноусов, 1984, с. 328]. Те из бывших военных, кто опасался репрессий за свою деятельность, постарались покинуть Шанхай и другие китайские города еще до выезда основной массы эмигрантов. Среди них были полковники Веденяпин и Шайдицкий, уехавшие в Южную Америку, ротмистр Емельянов, генералы Бордзиловский, Косьмин, Акинтиевский, и др.

Несмотря на то, что отношение администрации Шанхая к русским эмигрантам не было негативным, русских стали постепенно выдавливать из охранных и полицейских структур города. В 1947 г. были ликвидированы остатки Русского отряда ШВК, в 1948 г. уволены последние русские сотрудники Шанхайской полиции [Хисамутдинов, 2013, с. 473].

Окончание войны и ликвидация японского режима привела к массовой советизации эмигрантских колоний. Сотни людей стремились получить советское гражданство и возвратиться на родину. В Тяньцзине, где проживало более 6 тыс. эмигрантов, в середине 1940-х гг. более 4 тыс. стали советскими подданными. Как отмечал в своем дневнике в январе 1946 г. И. И. Серебренников, «русские эмигранты здесь продолжают подавать заявления о принятии в советское подданство и получают советские квитанции. По моим наблюдениям, усиленно потянулась теперь к Советам махровая черносотенная публика, в том числе и японофилы вчерашнего дня. Одно с другим уживается в каком-то странном смешении» [Там же, с. 466]. Много русских переезжало из Пекина, Циндао, Тяньцзина в Шанхай, где сформировался самый крупный советский центр в Китае. Особенно эта тяга усилилась в 1947 г. в связи с угрозой захвата Северного Китая частями китайской Красной армии.

В 1946–1947 гг. из Северного Китая и Шанхая в Советский Союз репатриировалось более 6 тыс. человек. В 1950-е гг. в СССР вернулось еще около 4 тыс. репатриантов [Аблажей, 2007а, с. 178, 179, 210, 211]. Среди уехавших в Советский Союз было немало в прошлом активных антибольшевиков, переживших «перерождение» в годы войны: генерал Б. А. Остроградский, глава Мукденского отделения РОВС, подполковник Ф. Н. Зорин, один из лидеров легитимистов в Харбине в середине 1930-х гг., поручик Х. В. Попов, бывший руководитель китайского подразделения НСНП и участник организации младороссов, и др. Более 10 тыс. русских эмигрантов предпочло репатриации реэмиграцию, выезжая в Австралию, Америку, Европу.

Для представительства интересов русской эмигрантской колонии перед китайскими властями Шанхая в мае 1946 г. была учреждена Российская Эмигрантская Ассоциация (РЭА), в июне официально признанная властями. Возглавил Ассоциацию войсковой старшина Г. К. Бологов, председатель Казачьего Союза. Важную роль в работе РЭА с самого ее основания играли бывшие офицеры — капитан М. Г. Яковкин, полковник Б. И. Попов, капитан 2-го ранга Б. П. Апрелев, полковник А. Г. Доможиров, капитан В. В. Федуленко[708] (вице-председатель РАЭ) и др. В состав Правления новой организации вошли ряд бывших сотрудников РЭКа. В августе — сентябре 1946 г. аналогичные шанхайской Российские Эмигрантские Ассоциации были учреждены в Тяньцзине и Циндао.

В результате регистрации, проведенной шанхайской РЭА, более 5 тыс. эмигрантов из общего их количества в 7 тыс. (по данным полиции) оказались членами нового объединения [Шаронова, 2015, с. 146]. В составе Ассоциации регистрировались не только отдельные эмигранты, но и эмигрантские организации. Как следует из документов РЭА, в середине 1946 г. в Шанхае продолжали существовать, хотя и значительно поредевшие, ССРАФ, Казачий Союз, Офицерское Собрание, Кают-компания, Общество кадет-сибиряков, Общество кадет-хабаровцев, Союз партизан-анненковцев, Союз военных инвалидов [Там же, с. 388]. Часть бывших военных приняли советское подданство и вышли из состава организаций. На протяжении 1946 г. основная масса организаций бывших военных зарегистрировалась в Эмигрантской Ассоциации.

Остро стоял молодежный вопрос. Весной 1946 г. сотник Сейфуллин, глава Северо-Восточного Отдела НОРР, заявил о ликвидации отдела и передаче его имущества советскому консульству. Против этого выступила инициативная группа старших разведчиков, обратившаяся за поддержкой к РЭА. Со стороны Ассоциации временным начальником отдела НОРР был назначен бухгалтер РЭА есаул Н. А. Барсуков[709]. Он же возглавил созданный в составе Ассоциации Отдел молодежи [Там же, с. 390].

В июле 1946 г. при РЭА было открыто Объединение эмигрантской молодежи, которое сразу стало ареной политических баталий. Из-за разногласий в рядах Объединения есаул Барсуков, его председатель, уже в октябре запросил об освобождении от должности. В январе 1947 г. Офицерское Собрание запретило Объединению пользоваться своим помещением «в виду происходящих в организации молодежи несогласий» [Там же, с. 439]. Вскоре Объединение распалось. В дальнейшем при РЭА действовал Кружок молодежи, возглавляемый одним из руководителей русского скаутского движения в Китае, скаут-мастером В. В. Красовским, сыном полковника В. П. Красовского[710] [Там же, с. 498].

Эмигрантская Ассоциация, объединявшая вокруг себя значительную часть русской колонии Шанхая, вызывала приступы ярости со стороны советской части русского населения. Бологову стали угрожать расправой. В этой связи в июле 1947 г. Исполнительным комитетом РЭА было предложено организовать охрану Бологова при его передвижении по городу, а также его квартиры [Там же, с. 453].

С начала 1948 г. часть эмигрантов, принявших советское подданство, стали отказываться от советских документов и просить о членстве в РЭА. Руководство Ассоциации, идя навстречу просьбам бывших совграждан, решило поставить их на учет в организации, не предоставляя членства. В это время в гражданской войне в Китае наметился перелом в пользу компартии. Фронт приближался к северокитайским городам и часть проживавших там русских эмигрантов перебралась в Шанхай. В Шанхае эмигрантское руководство, опасаясь советизации Китая, стало изыскивать возможности выезда для русских в какие-либо другие страны. Были установлены связи с Международной организацией помощи беженцам (IRO).

Первоначально ни одна страна не хотела принять несколько тысяч русских беженцев из Китая и только Филиппины, в конце концов, откликнулись на просьбы о поддержке, выделив для беженцев территорию на о-ве Тубабао. За период с января по май 1949 г. под эгидой IRO на Филиппины переместилось около 6 тыс. русских эмигрантов из Шанхая, Тяньцзина, Циндао, Пекина, Ханькоу. Руководящую роль в эвакуации сыграли лидеры РЭА (особенно Г. К. Бологов), бывшие военные и молодежь, прошедшая скаутскую школу. Все военные организации, в той или иной мере поддерживавшие свое существование после 1945 г., вновь начали свою работу на Тубабао [Таболина, 2016, с. 6–8, 39].

С отъездом основной массы русских эмигрантов из Китая история русской военной эмиграции в этой стране закончилась.

Заключение

Оказавшись волей судеб в Китае, тысячи русских военнослужащих составили здесь уникальное сообщество — военную эмиграцию, которое, несмотря на свою внутреннюю неоднородность и противоречивость, а также территориальную рассредоточенность обладало набором общих характеристик, организационной структурой и способностью к самосохранению и самоорганизации.

Несмотря на наличие внутренних и внешних негативных факторов, для военной эмиграции, особенно ее активной части, было характерным стремление к консолидации, наиболее интенсивно развивавшейся в нескольких крупных эмигрантских центрах (Харбин, Шанхай, Мукден, Тяньцзин). Процесс консолидации осуществлялся как на узко-, так и общекорпоративном уровне. Узкокорпоративный уровень предполагал объединение военных эмигрантов на основе принадлежности к различным «корпорациям», формировавшимся на базе принадлежности к той или иной группе в военном сообществе, что было особенно присуще офицерской среде. Задачами таких объединений являлись взаимопомощь, поддержание профессиональной квалификации, сохранение корпоративной идентичности. Именно военные «корпоративные» объединения стали важнейшим фактором сохранения, поддержания и трансляции молодому поколению традиций и духа Российских армии и флота. Общекорпоративное объединение, заметно активизировавшееся в середине 1920-х гг., имело прежде всего идейную основу и осуществлялось с целью продолжения борьбы против большевистского режима в России. Своей максимальной интенсивности процесс консолидации военной эмиграции в Китае на антисоветской основе под руководством «николаевцев» достиг на рубеже 1920–1930-х гг., а потом пошел на спад, что усилило регионализацию военного сообщества. С началом японской агрессии в Китае отдельные регионы страны оказались в значительной степени изолированными друг от друга, а стремление японцев подчинить себе все эмигрантские структуры окончательно поставило крест на попытках объединения военных эмигрантов под руководством филиала одной из европейских военно-политических организаций. С середины 1930-х гг. объединение бывших русских военных возглавили японские власти, выдвинув на первый план своих «союзников» — фашистов, «семеновцев» и часть отколовшихся от общего движения легитимистов. В это время военные заняли исключительное положение в руководящих структурах эмигрантских колоний. Однако полупринудительная консолидация под японским руководством не отвечала потребностям значительной части бывших военных, что делало объединение формальным и способствовало деградации военного сообщества.

Участие в политике, как важнейшее условие общекорпоративной консолидации, оказывало непосредственное влияние на процесс социальной адаптации военных эмигрантов. В 1920-е гг. политическая активность эмигранта входила в противоречие с основной направленностью процесса социальной адаптации, характерного для русского эмигрантского сообщества, предполагавшего отказ от политической активности и продолжения борьбы с большевистским режимом, ориентируя индивида на включение в профессионально-производственные сферы регионов проживания, приобретение устойчивого правового статуса. Ставка на приспособление к новым условиям жизни в противовес продолжению антибольшевистской борьбы, что являлось смысло- и структурообразующим ядром Белого движения, привело большую часть бывших военных к отказу от дальнейшего участия в антисоветском движении. Наоборот, т. н. непримиримые намеренно исключали себя из процесса адаптации. В то же время неудачи в приспособлении к новым условиям жизни приводили не только к репатриации, реэмиграции или деструктивной ориентации, но и к возвращению к политической деятельности. Утверждение «нового порядка» в период японской оккупации территорий Китая привело к политизации всех сфер жизни эмиграции и внесло существенные изменения в процесс социальной адаптации, сделав его обязательным условием политическую активность индивида, что не могло, конечно, привести к возрождению «антисоветского духа» военной эмиграции и порождало его проявление лишь во внешних формах.

Военные эмигранты на протяжении практически всего периода существования русской эмиграции в Китае являлись основной силой антибольшевистского движения. Своего пика антибольшевистская активность военной эмиграции достигла в конце 1920-х — начале 1930-х гг. на фоне усилившейся консолидации военных организаций, а также обострения международных отношений и нарастания конфронтации между Китаем и СССР. Между тем, результаты антибольшевистской борьбы военной эмиграции, не достаточно консолидированной, не имевшей существенной финансовой основы и постоянной и действенной поддержки извне, а также внутри России, были весьма скромными. Советская разведка, укоренившись в эмигрантской, в том числе и военной среде, действовала более эффективно. Японцы, добивавшиеся доминирования на Дальнем Востоке, стремились использовать русскую военную эмиграцию для решения собственных национальных задач, тем самым стимулируя дальнейшую военно-политическую деградацию военной эмиграции. Утрата военной эмиграцией самостоятельной роли в борьбе с Советским Союзом и нередко вынужденное сотрудничество с японскими спецслужбами ослабили ее антисоветский потенциал и способствовали росту патриотических настроений, особенно в годы советско-германской войны. Японские спецслужбы, не доверявшие бывшим военнослужащим Белой армии, сделали ставку на взращивание молодого поколения русских военных, воспитывавшихся в духе верности принципам «ван дао» и идее «общего дома» народов Маньчжоу-го. Однако больших успехов в этом не достигли. Русская военная молодежь оказалась не менее патриотична, нежели старшее поколение военных эмигрантов.

Военная эмиграция больше, чем любой другой слой русского эмигрантского сообщества в Китае, оказалась вовлечена во внутриполитическую жизнь страны. Определенную роль русские военные сыграли в противостоянии распространению леворадикального движения в Китае. Однако сотрудничество русских военных с «милитаристами» и «империалистами» (особенно японскими), препятствовало интеграции русских в структуры китайского общества (не принимая во внимание футуристический проект Маньчжоу-го) и более того, превращало их во враждебный элемент.

Важным направлением в деятельности военной эмиграции являлась работа с молодежью, которая рассматривалась в качестве преемника традиций и духа Российских армии и флота и продолжателя борьбы за освобождение России. Военные организации курировали отдельные молодежные объединения и развивали военное образование. Благодаря влиянию военных часть молодежи оказалась включена в антисоветскую работу, получила опыт политической деятельности и патриотическое воспитание в духе монархизма и антибольшевизма. После окончания Второй мировой войны многие молодые люди предпочли возвращению в Советский Союз реэмиграцию в другие страны мира, где некоторые из них продолжили борьбу с коммунизмом. В то же время отношения между молодежными организациями, нередко возглавляемыми представителями молодого офицерства, и руководством военных организаций, в котором в массе своей были представлены старшие офицеры, были далеко не безоблачными. Молодежные активистские организации, тяготясь вмешательством в свою деятельность старшего поколения стремились найти свой путь в борьбе за освобождение России.

Помимо исключительной роли в политической жизни русской эмиграции в Китае военные эмигранты занимали важное место в хозяйственной и культурной сферах эмигрантских колоний. Труд военных эмигрантов в немалой степени обеспечивал развитие экономики Северной Маньчжурии, особенно ее лесного и горного хозяйств. Бывшие военные были заняты в сфере различных производств, торговле и сельском хозяйстве. Большое значение военные (главным образом офицеры) имели в развитии системы русского школьного и специального образования во всех крупных центрах расселения эмигрантов. Также без военных эмигрантов невозможно представить себе развитие культуры Русского Китая в таких сферах как литература, архитектура, журналистика, издательское дело.

Исследуя военную эмиграцию как специфическое сообщество, мы все время фокусировали свое внимание на том, что это сообщество состояло из отдельных живых людей, каждый из которых имел свою «личную историю», набор индивидуальных психологических, нравственных, образовательно-профессиональных характеристик, обладал сознанием и волей. Будучи представителями одного сообщества, связанными общим прошлым — участием в антибольшевистской борьбе, и настоящим — статусом эмигранта и чужака на территории Китая, вынужденного бороться за свое существование, они, тем не менее, по разному реагировали на получаемые сообществом внутренние и внешние вызовы, осознавали свою роль и задачи в рамках сообщества и реализовали свой выбор. Субъективность восприятия внешних стимулов и индивидуальное целеполагание сформировали широкий спектр деятельностных стратегий военных эмигрантов, сгруппированных нами в набор определенных типов военных эмигрантов. Как показало изучение многочисленных жизненных историй военных эмигрантов, лишь незначительная их часть, в нашей типологии активные антибольшевики и «люди войны», целенаправленно участвовали в продолжении борьбы против Советской России. Именно в этой среде корпоративная идентичность, выражавшаяся прежде всего в причислении себя к «белым воинам» (в случае молодежи, их преемникам), авангарду антибольшевистского движения, вобравшему в себя все самое лучшее от старой Российской армии, и возвышавшемуся над эмигрантским «мещанством» и «политиканами» с их продажностью и внутренними склоками, была представлена наиболее отчетливо. Для представителей этих типов была характерна слабость семейных связей, дезадаптационные и девиантные поведенческие установки. Будучи объектом особого внимания со стороны советских и других спецслужб, и находясь на острие военно-политической борьбы, активные антибольшевики и «люди войны» понесли большой урон и к началу 1940-х гг. в массе своей исчезли. Основная часть военной эмиграции — «пассивные антибольшевики», отказавшись осознанно или вынужденно от открытой борьбы против Советской России, в той или иной степени участвовали в работе военных организаций, сохраняли старые «корпоративные» связи, используя их ресурс в процессе социальной адаптации, а также идентификационную принадлежность к определенной военной корпорации. Трагедией большей части этих людей стало утверждение японской гегемонии в Китае и стремление японцев использовать русскую эмиграцию в своем противостоянии с СССР. Принудительная политизация эмигрантского сообщества под руководством прояпонских кругов способствовала распространению политической мимикрии в среде военных эмигрантов, т. е. лишь внешнему соответствию предлагаемой поведенческой модели, что усугубляло внутри-личностный конфликт и стимулировало рост «перерожденческих» тенденций. Такой процесс особенно усилился в годы советско-германской войны. Представители двух других типов военных эмигрантов — «перерожденцы» и «шкурники», наименее значительные по численности, чаще всего утрачивали свою прежнюю идентичность и нередко выступали деструктивным элементом в жизни военно-эмигрантского сообщества.

В годы Второй мировой войны существенно поредевшая и профессионально деградировавшая русская военная эмиграция в Китае была окончательно дезориентирована действиями японских «кураторов», идейно расколота и в значительной части деморализована, что вкупе с неблагоприятными политическими обстоятельствами в Китае, сложившимися после окончания войны, способствовало ее исчезновению. Вместе с тем, военные оставались главным оплотом антисоветски настроенной части эмиграции, занимая важное место в ее руководстве, и в массе своей предпочли репатриации реэмиграцию.

Источники и литература

Архивные материалы

Архив внешней политики Российской Федерации (АВПРФ)

Ф. 0100. Рефература по Китаю. Оп. 10, 12, 14–17, 28.

Ф. 0100б. Рефература по Маньчжурии. Оп. 4–8.

Ф. 100. Рефература по Китаю. Оп. 14, 15, 18.

Ф. 100б4. Рефература по Маньчжурии. Оп. 1–4.

Ф. 308. Генеральный консул СССР в Харбине. Оп. 3.

Архив УФСБ РФ по Хабаровскому краю

Ф. Прекращенные архивно-следственные дела. Д. ПУ-5094. Т. 1, 3.

Государственный архив административных органов Свердловской области (ГААОСО)

Ф. Р-1. Оп. 2. Следственные дела.

Государственный архив Приморского края (ГАПК)

Ф. 1588. Оп. 1.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Ф. Р-4325. Управление делами по устройству беженцев. Порт Гензан, 1922–1923. Оп. 1.

Ф. Р-4698. Управление начальника снабжения рабочих организаций в Корее. Порт Гензан, 1923. Оп. 1.

Ф. Р-6081. Управление Китайской Восточной железной дороги. Оп. 1.

Ф. Р-5793. Рябиков П. Ф., 1912–1932. Оп. 1.

Ф. Р-5794. Скалон М. Н., 1917–1940. Оп. 1.

Ф. Р-5826. Русский Общевоинский Союз. Оп. 1.

Ф. Р-5829. Лукомский А. С. Оп. 1.

Ф. Р-5963. Казачий Союз в Шанхае, 1925–1939 гг. Оп. 1.

Ф. Р-6599. Ильин И. С. Оп. 1.

Ф. Р-7043. Штаб Русской группы войск Шаньдунской армии. Оп. 1.

Ф. Р-7044. Штаб 65-й дивизии 3-й армии Мукденских войск, г. Цинаньфу, 1924–1928. Оп. 1.

Ф. Р-7045. Штаб 1-й Шандуно-Чжилийской конной бригады. Оп. 1.

Ф. Р-7047. Штаб 7-го Особого полка Русской группы Шандунских войск, г. Цинанфу. Оп. 1.

Ф. Р-9145. Коллекция отдельных документов различных эмигрантских организаций. Оп. 1.

Государственный архив Хабаровского края (ГАХК)

Ф. Р-829. Союз казаков на Дальнем Востоке, 1934–1943, 1950. Оп. 1.

Ф. Р-830. Главное БРЭМ. Оп. 1, 3.

Ф. Р-1127. Отделение БРЭМ в Маньчжу-Ди-Го, 1935–1943. Оп. 1.

Ф. Р-1128. Харбинский комитет помощи русским беженцам. Оп. 1.

Ф. Р-1129. Пограниченский район Дальневосточного союза военных. Оп. 1.

Ф. Р-1497. Союз русских военных инвалидов в Маньчжу-Ди-Го. Оп. 1.

Российский государственный военный архив (РГВА)

Ф. 7. Штаб РККА. Оп. 2.

Ф. 25 871. Управление Забайкальского военного округа. Оп. 2.

Ф. 25 895. Управление Среднеазиатского военного округа, 1924–1941. Оп. 1.

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Ф. 1337. Оп. 5. Собрание воспоминаний и дневников Морозова В. А. «Записки об эмиграции».

Архив Свято-Троицкой духовной семинарии (Джорданвилль)

Larin. Box 1, 2.

Bakhmeteff Archive of Russian and East European Culture (BAR)

Russkii Obshche-Voinskii Soiuz (ROVS) Papers. Box 16, 68, 69.

Vorobchuk (A. P.) Papers. Box 2.

Hoover Institution Archives (HIA)

Abdank-Kossovskii (V. K.) Papers. Box 18.

Borzov (N. V.) Papers. Box 18.

Denisov (S. V.) Papers. Box 25.

Golovin (N. N.) Papers. Box 12.

Ilin (I. S.) clipping collection, 1931–1932.

Kharbinskii komitet pomoshchi russkim bezhentsam miscellanea, 1927–1928.

Kniazeff (A. N.) Papers. Box 14, 16.

Larin (G. P.) Papers. Box 1.

Lukomskii (A. S.) Papers. Box 1.

Miller (E. K.) Papers. Box 8.

Mirolubov (N. I.) Papers 1918–1927. Box 1.

Moravskii (V. I.) Papers. Box 2–4, 7–10, 13.

Nedzvetskii (B. I.) Papers. Box 1.

Petrov (P. P.) Papers. Box 1.

Serebrenikov (I. I.) Papers. Box 18, 21.

Zhebrak (N. A.) Papers, 1920–1931. Box 1.

Museum of Russian Culture, San Francisco (MRC)

Русские эмигранты на Дальнем Востоке. Box 1–3.

Сборники документов

Барон Унгерн в документах и материалах / Сост. С. Л. Кузьмин. — М.: Товарищество научных изданий КМК, 2004. — 661 с.

Документы внешней политики СССР. Т. 13 (1 января — 31 декабря 1930 г.). — М.: Государственное изд-во политической литературы, 1967. — 884 с.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. документов. Т. 1. Накануне. Кн. 1 (ноябрь 1938 — декабрь 1940 г.) / А. П. Быков, В. П. Ерошин, А. А. Краюшкин, С. В. Степашин, В. А. Тимофеев. — М.: Книга и бизнес, 1995.— 470 с.

Переписка И. В. Сталина и Г. В. Чичерина с полпредом СССР в Китае Л. М. Караханом: документы, август 1923 г. — 1926 г. / Сост., отв. ред. — сост., авт. предисл. А. И. Картунова; гл. ред. М. Л. Титаренко. — М.: Наталис, 2008. — 704 с.

Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг. Документы и материалы: учебное пособие / Под ред. А. Ф. Киселева. — М.: Владос, 1999. — 776 с.

Российская эмиграция в Маньчжурии: военно-политическая деятельность (1920–1945): сб. документов / Вступ. статья, сост., прилож. Е. Н. Чернолуцкой. — Южно-Сахалинск, 1994. — 151 с.

Русская армия в изгнании / Сост., науч. ред, предисл. и коммент. С. В. Волкова. — М.: Центрполиграф, 2003. — 512 с.

Русская военная эмиграция 20–40-х гг. ХХ века: Документы и материалы. Т. 7. Восточная ветвь. 1920–1928 гг. / Сост. В. А. Авдеев, Ю. А. Алексеев, И. И. Басик и др. — М.: РГГУ, 2015. — 954 с.; Т. 8. Противостояние. 1927–1941 / Сост. В. А. Авдеев, Ю. А. Алексеев, И. И. Басик и др. — М., 2016. — 976 с.

Русская эмиграция в борьбе с большевизмом / Сост., науч. ред, предисл. и коммент. С. В. Волкова. М.: Центрполиграф, 2005. — 476 с.

Русский фашизм в 1930-е гг. // Кентавр. 1993. № 5. — С. 105–120.

Воспоминания, мемуары, дневники

Асриянц Г. К. Воспоминания // Личный архив С. В. Смирнова.

Будберг А. П. Дневник белогвардейца // Архив Русской Революции / Изд-ль Г. В. Гессен: в 22 т. — Берлин: Слово, 1921–1937. Т. 12. Берлин, 1923. — С. 197–290; т. 13. Берлин, 1924. — С. 197–312.

Воросова А. И. Август 1945 г. в Хайларе // Русская Атлантида. — 2011. — № 40. — С. 66–72.

Врангель П. Н. Записки. Книга первая [Электронное издание] // Белое движение. Эл. библ. Дискавери (DVD). М.: ИДДК ГРУПП, 2003.

Граф Г. К. На службе императорскому дому России 1917–1941: Воспоминания / Вступ. ст., подгот. текста, библиограф. справочник и коммент. В. Ю. Черняева. — СПб.: Изд-во Русско-Балтийского информационного центра «БЛИЦ», 2004. — 688 с.

Деникин А. И. Путь русского офицера [Электронный ресурс] // Милитера (Военная литература) — Режим доступа: http://militera.lib.ru/memo/russian/denikin_ai/index.html

Дневник Георгия Ларина — хорунжего Оренбургского казачьего войска // Белая армия. Белое дело. — 2015. — № 22. — С. 145–151.

Дневник майора И. И. Штина // Балмасов С. С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. — М.: Центрполиграф, 2007. — С. 204–231.

Дневник полковника А. А. Тихобразова // Балмасов С. С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. — М.: Центрполиграф, 2007. — С. 232–298.

Дневники А. Н. и И. И. Серебренниковых // Русская Атлантида. — 2012. — № 42.

Добрынин П. П. 1-е Харбинское Русское Реальное училище // Русская Атлантида. — 2001. — № 5. — С. 32–36.

Енборисов Г. В. От Урала до Харбина. Памятка о пережитом. — Шанхай, 1932. — 188 с.

Жемчужин Д. История Харбинского кружка Морских офицеров // Белая эмиграция в Китае и Монголии / Сост., науч. ред., предисл. и коммент. С. В. Волкова. — М.: Центрполиграф, 2005. — С. 148–160.

Золотарева Т. И. Маньчжурские были. — Сидней: Харбинское и Маньчжурское ист. о-во, 2000. — 267 с.

Зоркальцев Г. П. Странички из жизни Трехречья // Русская Атлантида. — 2012. — № 45. — С. 63–70.

Зоркальцев Г. П. Трехречье в 1945 г. // Русская Атлантида. — 2013. — № 46. — С. 40–50.

Зубец В. А. На службе в китайской армии // Русская Атлантида. — 2009. — № 33. — С. 21–30; № 34. — С. 22–32; № 35. — С. 28–38; 2010. — № 36. — С. 42–52; № 37. — С. 27–35; № 38. — С. 35–40; № 39. — С. 26–32; 2011. — № 40. — С. 46–53; № 41. — С. 40–48; 2012. — № 42. — С. 57–64; № 43. — С. 40–44; № 44. — С. 42–52; № 45. — С. 48–58; 2013. — № 46. — С. 35–38.

Ильинский А. А. Записки белогвардейца // Русская Атлантида. — 2009. — № 31. — С. 35–41.

Кислицин В. А. В огне гражданской войны // Русская Атлантида. — 2009. — № 33. — С. 8–15; № 34. — С. 3–10; № 35. — С. 3–14; 2010. — № 36. — С. 7–14.

Китай и русская эмиграция в дневниках И. И. и А. Н. Серебренниковых, 1919–1934 гг.: В 5 т. Т. 1. «Пока же мы счастливы тем, что ничто не угрожает нам…» / Вступит. ст., подгот. текста, биографический словарь и коммент. А. А. Хисамутдинова. — М.: РОССПЭН, 2006. — 448 с.

Котляров Я. На службе у маршала Чжан Цзу-чана // Русская жизнь. — Сан-Франциско, 1968. — Апр.

Луговая В. А. «У меня на руках было большое русское дело…». Воспоминания из архива генерал-лейтенанта Д. Л. Хорвата (часть II) // Новейшая история России. — 2012. — № 3. — С. 243–259.

Лукомский А. С. Очерки из моей жизни // Вопросы истории. — 2001. — № 11–12. — С. 83–101.

Мельников П. И. В Маньчжурском походе // Военная литература. — Режим доступа: http://militera.lib.ru/memo/russian/melnikov_pi/index.html.

Михайлов Д. Русский отряд на службе в китайской армии. 1924–1928 // Русская жизнь. — Сан-Франциско, 1968. — Окт.

Н. К. Рерих, И. И. Серебренников и росийская эмиграция в Китае. Страницы из дневников И. И. Серебренникова // Русская Атлантида. — 2012. — № 42. — С. 4–19; № 43. — С. 3–13.

Нилус Е. Х. Краткий очерк важнейших событий пореволюционного периода (1917–1924 гг.), влиявших на деятельность Китайской Восточной железной дороги // Русская Атлантида. — 2009. — № 35. — С. 17–27.

Перминов В. В. Наказание без преступления. Чита, 2010. — 96 с.

Перминов В. В. Пешковский отряд: создание и гибель // Русская Атлантида. — 2011. — № 40. — С. 16–23.

Русская эмиграция в Маньчжурии с 1920 по 1956 год. По воспоминаниям И. С. Ильина // Русская Атлантида. 2017. № 66. С.

Санников В. Г. Под знаком Восходящего Солнца в Маньчжурии: воспоминания. — Sydney: Publ. by auth. cop., 1990. — 221 с.

Семенов Г. М. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. 1904–1921. — М.: Центрполиграф, 2007. — 304 с.

Сибиряков Н. С. Конец Забайкальского Казачьего Войска // Минувшее. Исторический альманах. — М.: Прогресс: Феникс, 1990. — № 1. — С. 193–254.

Ситников Н. Г., Вебер М. И. «В военном деле, если что когда-либо и знал, то давным-давно все перезабыл»: доклад поручика А. М. Смирнова о генерал-майоре А. В. Бордзиловском // Индикар: Методы историко-культурной реконструкции. — Ижевск, 2016. — № 1 (30). — С. 177–344.

Слободчиков В. А. О судьба изгнанников печальной… Харбин. Шанхай. — М.: Центрполиграф, 2005. — 431 с.

Тельберг Г. Г. Город Циндао и его политические судьбы // Русская Атлантида. — 2012. — № 45. — С. 3–13.

Уваров Б. Шаньдунский офицерский инструкторский отряд (1925–1928 гг.) // Белая эмиграция в Китае и Монголии / Сост., науч. ред., предисл. и коммент. С. В. Волкова. — М.: Центрполиграф, 2005. — С. 138–148.

Филимонов Б. Б. Конец Белого Приморья // Последние бои на Дальнем Востоке / Сост., науч. ред., предисл. и коммент. С. В. Волкова. — М.: Центрполиграф, 2005. — С. 494–715.

Читатель «Первопоходника». Заметки к статье А. Ф. Долгополова «Трагедия Трехречья» // Вестник первопоходника. Летопись Белой борьбы. — Лос-Анджелес, 1976. — № 33.

Шиляев Е. П. Дом с каменными львами // Русская Атлантида. — 2015. — № 57. — С. 41–49.

Эмигрантские издания

Головин Н. Н. Современная стратегическая обстановка на Дальнем Востоке. — Белград: Изд-е «Русского голоса», 1934. — 61 с.

Исторический обзор Китайской Восточной железной дороги. 1896–1923 гг. По поручению Правления Общества и под редакцией Специальной Комиссии составил Агент Правления Общества Е. Х. Нилус. Харбин: Тип. Кит. Вост. Жел. Дороги и Т-ва «Озо», 1923. — 690 с.

Кислицин В. А. Пантеон воинской доблести и чести. — Харбин, 1941. — 488 с.

Красноусов Е. М. Шанхайский Русский полк. 1927–1945. — Сан-Франциско: Глобус, 1984. — 373 с.

Краткая история Союза Русских Военных Инвалидов в г. Шанхае: К 10-летнему юбилею его существования. 1926–1936. — Шанхай, 1936. — 56 с.

Офицерское собрание в Шанхае. 1926–1941. XV. — Шанхай: Тип. «Слово», 1941. — 64 с.

Краткие сведения из уставов для обучения молодых казаков. [Б.г.], [б.м.]. — 68 с.

Сергеев Вс. Л. Очерки по истории Белого Движения на Дальнем Востоке. — Харбин: Изд-е Бюро по делам Российских Эмигрантов в Маньчжурской империи, 1937. — 100 с.

Хабаровский графа Муравьева-Амурского кадетский корпус. — Сан-Франциско: Глобус, 1978. — 294 с.

Юбилейный иллюстрированный альбом Русского Харбинского приюта-училища бывший Русский Дом. — Харбин: Тип. «Заря», 1928. — 62 с.

Периодическая печать

Армия и Флот. — Шанхай, 1926–1933.

Вестник. Отдел Национальной Организации Русских Скаутов-Разведчиков в Северном Китае. — Тяньцзин, 1939. — № 8.

Вестник Русской Национальной Общины в Тяньцзине. — Тяньцзин, 1928, 1933.

Военная мысль. — Харбин, 1920.

Голос России. — Шанхай, 1932.

Голос скаута. — Харбин, 1921.

Грядущая Россия. — Харбин, 1934.

Друг Инвалида. — Шанхай, 1935–1941.

Друг полиции. — Харбин, 1939.

Зарубежный казак. — Харбин, 1940.

Заря. — Харбин, 1921–1923.

Зов казака. — Харбин, 1938.

Луч Азии. — Харбин, 1935, 1937, 1943, 1944.

Мукден. — Мукден, 1931.

Мукденский вестник. — Мукден, 1928.

Мушкетер. — Харбин, 1932, 1934, 1936, 1942.

На границе. — Пограничная, 1935–1938.

Нация. — Шанхай, 1937.

Рубеж. — Харбин, 1944.

Русский Авангард: Еженедельный орган Русской Национальной Мысли на Дальнем Востоке. — Шанхай, 1938.

Русский разведчик. Сборник для Русской молодежи. — Издание Северо-Восточного отдела в Китае НОРР, 1937. — № 1.

Русское слово. — Харбин, 1926–1928, 1932–1935.

Харбинское время (Время). — Харбин, 1934, 1941–1945.

Часовой. — Париж, 1930–1936.

Шанхайская заря. — Шанхай, 1926, 1928.

Шанхайский мушкетер. — Шанхай, 1940.

Литература

Абеленцев А. Н. Председатель Восточного Казачьего Союза генерал Е. Г. Сычев // Белая гвардия. — 2005. — № 8. — С. 292–301.

Аблажей Н. Н. «Ровсовская операция» НКВД в Западной Сибири в 1937–1938 гг. // Вестник Томского государственного университета. — 2008. — № 311. — С. 54–57.

Аблажей Н. Н. С востока на восток: Российская эмиграция в Китае. — Новосибирск: СО РАН, 2007а. — 300 с.

Аблажей Н. Н. Сибирское областничество в эмиграции. — Новосибирск: СО РАН, 2003. — 304 с.

Аблажей Н. Н., Комиссарова Е. Н. Амнистия рядовых белогвардейцев и их реэмиграция из Китая в 1920-е гг. // Гуманитарные науки в Сибири. — 2007б. — № 3. — С. 49–52.

Аблова Н. Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае: международные и политические аспекты истории (первая половина ХХ в.). — М.: Русская панорама, 2004. — 430 с.

Аблова Н. Е. Российская эмиграции в Китае (1924–1931 гг.) // Россия ХХI. — 1999. — № 6. — С. 56–91.

Аварин В. Я. «Независимая» Маньчжурия. — М.: Партиздат, 1934. — 152 с.

Александров Е. А. Русские в Северной Америке: Биографический словарь / Под ред. К. М. Александрова и А. В. Терещука. — Хэмден; Сан-Франциско; СПб., 2005. — 599 с.

Александров К. М. История военной эмиграции в 1930–1955 гг.: достигнутые результаты и перспективы изучения // Нансеновские чтения 2010. — СПб.: РООИКЦ «Русская эмиграция», 2012. — С. 27–52.

Алексеев И. Что происходит на КВЖД. — Хабаровск: Книжное дело, 1929. — 43 с.

Алексеев М. Советская военная разведка в Китае и хроника «китайской смуты» (1922–1929). — М.: Кучково поле, 2010. — 608 с.

Аргудяева Ю. В. Русские старообрядцы в Маньчжурии. — Владивосток: ДВО РАН, 2008. — 400 с.

Аурилене Е. Е. Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи (возникновение, структура, роль в судьбе российской эмиграции) // Белая армия. Белое дело. — 1996. — № 1. — С. 101–112.

Аурилене Е. Е. Региональные особенности правового положения российских эмигрантов в Китае (Маньчжурия, Шанхай, Северный Китай. 1920–1940-е гг.) // Правовое положение российской эмиграции в 1920–1930-е годы: сб. научных трудов / Науч. ред. З. С. Бочаровой. — СПб.: Сударыня, 2006. — С. 188–196.

Аурилене Е. Е. Российская диаспора в Китае. 1920–1950-е гг. — Хабаровск: Частная коллекция, 2008. — 268 с.

Аурилене Е. Е., Потапова И. В. Русские в Маньчжоу-Ди-Го: «эмигрантское правительство». — Хабаровск, 2004. — 128 с.

Базанов П. Н. Братство Русской Правды — самая загадочная организация Русского Зарубежья. — М.: Посев, 2013. — 424 с.

Базаров Б. В. Генерал-лейтенант Маньчжоу-Го Уржин Гармаев. — Улан-Удэ: Изд-во Бурятского науч. центра СО РАН, 2001. — 40 с.

Балакшин П. Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение Белой эмиграции на Дальнем Востоке: в 2 т. — Т. 1. — Сан-Франциско, Париж, Нью-Йорк: Сириус, 1958. — 434 с.

Балакшин П. П. Финал в Китае: Возникновение, развитие и исчезновение белой эмиграции на Дальнем Востоке: в 2 т. — Т. 2. — М.: Гос. публичная ист. библиотека России, 2013. — 493 с.

Балмасов С. С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. — М.: Центрполиграф, 2007. — 559 с.

Барихновский Г. Ф. Идейно-политический крах белоэмиграции и разгром внутренней контрреволюции. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1978. — 160 с.

Бармин В. А. Советский Союз и Синьцзян. 1918–1941 гг. — Барнаул: Изд-во БГПУ, 1998. — 214 с.

Бегидов А. М., Ершов В. Ф., Парфенов Е. Б., Пивовар Е. И. Российская военная эмиграция в 1920–30-е гг. — Нальчик, 1998. — 198 с.

Бегидов А. М., Ершов В. Ф., Пивовар Е. И. Военно-учебные заведения зарубежной России. 1920–1930-е гг. — Нальчик: Издательский центр «Эль-Фа», 1999. — 254 с.

Белов В. Белое похмелье. Русская эмиграция на распутье. — М. — Пг.: Гос. изд-во, 1923. — 155 с.

Богданов С. А. Без помощи не оставляли их [Электронный ресурс] // Аргументы времени: военно-патриотическое издание. — Режим доступа: http://www.svgbdvr.ru/istoriya

Борейко А. М. Русский Общевоинский Союз и советские органы государственной безопасности: 1924 — вторая половина 1930-х гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — М., 2002. — 220 с.

Бочарова З. С. «…не принявший иного подданства»: проблемы социально-правовой адаптации российской эмиграции в 1920–1930 годы. — СПб.: Нестор, 2005. — 251 с.

Бургос М. История жизни. Рассказывание и поиск себя // Вопросы социологии. — 1992. — Т. 1. — № 2. — С. 123–130.

Бухтерев В. Б. Российская военная эмиграция в Германии в 1920–1945 гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — М., 2006. — 194 с.

Буяков А. М. Знаки и награды российских эмигрантских организаций в Китае (Дайрен, Тяньцзин, Харбин, Хуньчунь, Цинаньфу, Шанхай), 1921–1949: материалы к справочнику. — Владивосток: Русский Остров, 2005. — 216 с.

Буяков А. М. Организация и деятельность русского отряда «Асано» в Маньчжурии (1938–1945 гг.) // Россияне в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Сотрудничество на рубеже веков: Матер. Первой междунар. науч. — практич. конф. — Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1998. — Кн. 2. — С. 123–130.

Буяков А. М. Офицеры — выпускники Восточного института: годы и судьбы // Известия Восточного института. — 1999. — № 5. — С. 97–116.

Буяков А. М., Крицкий Н. Н. Морские стрелковые формирования Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке России (1918–1922 гг.). — Владивосток: Рея, 2015. — 596 с.

Буяков А. М., Шинин О. В. Деятельность органов безопасности на Дальнем Востоке в 1922–1941 годах. — М.: Кучково поле; Беркут, 2013. — 432 с.

Ван Чжичэн. История русской эмиграции в Шанхае / Пер. с кит. Пань Чэнлонга, Сяо Хуэйчжуна, Лю Юйцинь, Бэй Вэньли, Л. П. Черниковой. — М.: Русский путь, 2008. — 573 с.

Волков Е. В. Крестьянский сын Белой России: линия жизни генерала П. П. Петрова // Белая армия. Белое дело. — 2006. — № 15. — С. 72–89.

Волков Е. В. Под знаменем белого адмирала. Офицерский корпус вооруженных формирований А. В. Колчака в период Гражданской войны. — Иркутск: Издательский дом «Сарма», 2005. — 300 с.

Волков Е. В. Судьба колчаковского генерала. Страницы из жизни М. В. Ханжина. — Екатеринбург: Уральский рабочий, 1999. — 200 с.

Волков С. В. Белое движение. Энциклопедия гражданской войны. — СПб.: Нева; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002а. — 671 с.

Волков С. В. Трагедия русского офицерства: Офицерский корпус России в революции, Гражданской войне и на чужбине. — М.: Центрполиграф, 2002б. — 509 с.

Волков С. В. Русская военная эмиграция: Издательская деятельность. — М.: Пашков дом, 2008. — 552 с.

Восточный фронт адмирала Колчака / Сост., науч. ред., предисл. и коммент. С. В. Волкова. — М.: Центрполиграф, 2004. — 651 с.

Ганин А. В. Атаман А. И. Дутов. — М.: Центрполиграф, 2006а. — 623 с.

Ганин А. В. Большая игра генерал-майора И. М. Зайцева // Белая гвардия. — 2005а. — № 8. — С. 193–207.

Ганин А. В. Закат Николаевской военной академии. 1914–1922. — М.: Книжница, 2014. — 768 с.

Ганин А. В. Оренбургское казачество и церковь в годы Гражданской войны 1917–1922 гг. // Белая гвардия. — 2005б. — № 10. — С. 146–162.

Ганин А. В. Оренбургское казачье войско в Гражданской войне и в эмиграции. 1917–1945 гг. // Военно-исторический журнал. — 2006б. — № 8. — С. 25–30.

Ганин А. В. Черногорец на русской службе: генерал Бакич. — М.: Русский Путь, 2004. — 238 с.

Ганин А. В. «Я Бога молил, чтобы скорее тебя увидеть…». Последний роман генерала Бакича в документах // Черногорцы в России. — М.: Индрик, 2011. — С. 239–268.

Ганин А. В., Семенов В. Г. Офицерский корпус Оренбургского казачьего войска 1891–1945: Биографический справочник. — М.: Русский Путь; Библиотека-фонд «Русское зарубежье», 2007. — 676 с.

Генерал Дитерихс / Ред. и сост. В. Ж. Цветков. — М.: Посев, 2004. — 634 с.

Геноцид русских людей в Трехречье. 1929 год [Электронный ресурс] // Культурно-историческое наследие Кубани. — Режим доступа: http://www.rus-sky.org/history/library/trexrechie.htm

Гладких А. А. Борьба с бандитизмом на Дальнем Востоке России в 1920–1926 гг. // Россия и АТР. — 2010. — № 1. — С. 20–31.

Гладких А. А. Русский фашизм в Маньчжурии // Вестник ДВО РАН. — 2008. — № 5. — С. 112–121.

Говердовская Л. Ф. Образовательная и научная деятельность русской эмиграции в Китае. 20–40-е гг. ХХ в. // Россия и АТР. — 2006. — № 3. — С. 150–160.

Говердовская Л. Ф. Общественно-политическая и культурная деятельность русской эмиграции в Китае в 1917–1931 гг. — М.: МАДИ(ТУ), 2000. — 174 с.

Голдин В. И. Армия в изгнании. Страницы истории Русского Обще-Воинского Союза. — Архангельск — Мурманск: СОЛТИ, 2002. — 300 с.

Голдин В. И. Военный мир Русского военного Зарубежья: люди и судьбы: учебное пособие. — Архангельск: СОЛТИ, 2007. — 170 с.

Голдин В. И. Роковой выбор. Русское военное зарубежье в годы Второй мировой войны. — Архангельск — Мурманск: СОЛТИ, 2005. — 616 с.

Голдин В. И. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы ХХ века. — Архангельск: СОЛТИ; СПб.: Полторак, 2010. — 576 с.

Голофаст В. Б. Многообразие биографических повествований // Социологический журнал. — 1995. — № 1. — С. 71–89.

Горбунов Е. А. Наши партизаны в Маньчжурии [Электронный ресурс] // Независимое военное обозрение. 2006.01.20. — Режим доступа: http://nvo.ng.ru/

Горбунов Е. А. Схватка с Черным Драконом. Тайная война на Дальнем Востоке. — М.: Вече, 2002. — 512 с.

Гребенкин И. Н. Долг и выбор: Русский офицер в годы мировой войны и революции. 1914–1918 гг. — М.: АИРО-XXI, 2015. — 528 с.

Дингес М. Историческая антропология и социальная история: через теорию «стиля жизни» к «культурной истории повседневности» // Одиссей. Человек в истории. — М., 2000. — С. 96–124.

Дубаев М. Л. Из истории русской эмиграции в Китае: Харбинское отделение РОВС // Восточный архив. — 2002. — № 8/9. — С. 56–67.

Еленевский А. Военные училища в Сибири (1918–1922) [Электронный ресурс] // Военная быль. — 1963. — № 61–64. — Режим доступа: http://www.dk1868.ru/history/voennie_uchil.htm

Егоров Н. А. Дальневосточный отдел диверсионно-террористической организации «Братство русской правды» // Проблемы Дальнего Востока. — 2009. — № 4. — С. 136–141.

Ершов В. Ф. Российское военно-политическое зарубежье в 1918–1945 гг. — М.: МГУ сервиса, 2000. — 294 с.

Забелин А. Е. Харбинская школа военных переводчиков // Япония наших дней. — № 3 (9), 2011. — М.: ИДВ РАН, 2012. — С. 61–76.

Забияко А. А., Забияко А. П., Левошко С. С., Хисамутдинов А. А. Русский Харбин: опыт жизнестроительства в условиях дальневосточного фронтира / Под ред. А. П. Забияко. — Благовещенск: Амурский гос. ун-т, 2015. — 462 с.

Замятина Н. Ю. Зона освоения (фронтир) и ее образ в американской и российской культурах // Общественные науки и современность. — 1998. — № 5. — С. 75–88.

Захарова Г. Ф. Политика Японии в Маньчжурии, 1932–1945. — М.: Наука, 1990. — 260 с.

Зорихин А. Г. Разведывательная работа Корейской гарнизонной армии Японии на Дальнем Востоке и в Северной Маньчжурии в 1906–1922 гг. // Гуманитарные науки в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. — 2015. — № 1. — С. 5–14.

Иванов И. Б. РОВС: Краткий исторический очерк. — СПб., 1994.

Иванов П. М. Из история христианства в Китае. — М.: ИВ РАН, 2005. — 224 с.

Икута М. Репрезентации колониализма — русские и японцы в Маньчжурии // Россия и Япония. Национальная идентичность сквозь призму образов / Под ред. Ю. Д. Михайловой. — СПб.: Петербургское Востоковедение, 2014. — С. 68–95.

Ипполитов С. С. Российская эмиграция и Европа: несостоявшийся альянс. — М.: Ипполитов, 2004. — 367 с.

ИркипедияRU. Энциклопедия и новости Приангарья [Электронный ресурс]. — Режим доступа: irkipedia.ru/node/5679/talk

Кайгородов А. Атаман Семенов // Байкал. — Улан-Удэ, 1995. — № 2. — С. 78–93.

Каневская Г. И. Русский Харбинский политехнический институт и судьба его выпускников // Вестник ДВО РАН. — 2010. — № 2. — С. 25–33.

Киржниц А. У порога Китая. Русские в полосе отчуждения КВЖД. — М.: Красная новь; Главполитпросвет, 1924. — 71 с.

Климутин В. А. Российская военно-морская эмиграция в 1920–1930-е гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — М., 2006. — 194 с.

Комин В. В. Крах российской контрреволюции за рубежом. — Калинин: Калининский гос. ун-т, 1977. — 49 с.

Кононов М. М. «Защищая интересы Русского дела»: деятельность Генерального консула в Ханькоу А. Т. Бельченко в эмиграции // Духовная миссия русской дипломатии в Китае. — СПб.: Знаменитые универсанты, 2016. — С. 82–92.

Кочубей О. И., Печерица В. Ф. Исход и возвращение… (Русская эмиграция в Китае в 20–40-е гг.). — Владивосток: Изд-во Дальневосточного ун-та, 1998. — 228 с.

Кошкин А. А. Японский фронт маршала Сталина. Россия и Япония: тень Цусимы длиною в век. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2004. — 480 с.

Крадин Н. П. Харбин — русская Атлантида: очерки. — Хабаровск: КГУП «Хабаровская краевая типография», 2010. — 368 с.

Краснощеков А. А. Зигзаги судьбы Ивана Вощило // Белая армия. Белое дело. — 2015. — № 22. — С. 79–96.

Крах белой мечты в Синьцзяне: воспоминания сотника В. Н. Ефремова и книга В. А. Голцева «Кульджийский эндшпиль полковника Сидорова». — СПб.: Алетейя, 2016. — 140 с.

Кротова М. В. Генерал В. Н. Касаткин: неизвестные страницы жизни в Харбине // Новый исторический вестник. — 2012а. — № 33. — С. 110–118.

Кротова М. В. «Оживление деятельности белогвардейцев вызвано… ухудшением международного положения СССР». Русская эмиграция в Маньчжурии: планы вооруженной борьбы с Советским Союзом в 1920-е годы // Военно-исторический журнал. — 2014а. — № 7. — С. 64–67.

Кротова М. В. Русские эмигранты в межвоенной Маньчжурии: манипуляции с гражданством как стратегия выживания // Новый исторический вестник. — 2012б. — № 32. — С. 66–83.

Кротова М. В. Синдром антибольшевизма на Дальнем Востоке // Военно-исторический журнал. — 2014б. — № 10. — С. 71–77.

Кротова М. В. СССР и российская эмиграция в Маньчжурии (1920–30-е гг.). — СПб.: Астерион, 2014 в. — 377 с.

Кручинин А. С. Китайские мытарства Атамана Калмыкова. — М.: МБА, 2014. — 76 с.

Кузнецов Н. А. Русский флот на чужбине. — М.: Вече, 2009. — 464 с.

Купцов И. В., Буяков А. М., Юшко В. Л. Белый генералитет на Востоке России в годы Гражданской войны. Биографический справочник. — М.: Кучково поле; Ассоциация «Военная книга», 2011. — 672 с.

Курас Л. В. Атаман Семенов: любовь, переродившаяся в предательство // Власть. — 2014а. — № 2. — С. 184–188.

Курас Л. В. Российская военно-политическая эмиграция в Маньчжоу-Го (по материалам советской разведки) // Гуманитарный вектор. — 2016. — Т. 11. — № 4. — С. 163–173.

Курас Л. В. Японская Военная миссия в Маньчжоу-го: подготовка к агрессии // Власть. — 2014б. — № 9. — С. 143–147.

Куртинец С. А. Разведывательная деятельность японских консульств на советском Дальнем Востоке (1922–1931 гг.) // Вестник ДВО РАН. — 2011. — № 1. — С. 28–35.

Куртинец С. А. Японские разведывательные органы в Северной Маньчжурии в 20-е гг. ХХ в. // Проблемы Дальнего Востока. — 2010. — № 4. — С. 115–125.

Лазарева С. И. Роль Харбинского комитета помощи русским беженцам в становлении социальной защиты русских эмигрантов Маньчжурии (1923 — начало 40-х гг. ХХ в.) // Известия Восточного института. — 2013. — № 1 (21). — С. 10–19.

Лазарева С. И., Сергеев О. И., Горкавенко И. Л. Российские женщины в Маньчжурии: Краткие очерки из истории эмиграции. — Владивосток, 1996. — 93 с.

Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб. 1919–1945: в 2 кн. — Одесса: Друк, 2007.

Лобанов Д. А. Генерал-майор Борис Александрович Остроградский // Белая армия. Белое дело. — 2002. — № 10. — С. 106–108.

Малышенко Г. И. Общественно-политическая жизнь российского казачества в дальневосточной эмиграции (1920–1945 гг.). — Омск: Изд-во ОмГАУ, 2006. — 433 с.

Малышенко Г. И. Общественно-политическая жизнь российского казачества в дальневосточной эмиграции: 1920–1945 гг.: дис. … докт. ист. наук: 07.00.02. — Омск, 2007. — 498 с.

Марковчин В. В. Деятельность русской военной эмиграции в Северо-Западном Китае: 1920–1926 гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — Курск, 2010. — 213 с.

Марковчин В. В. Три атамана. — М.: Звонница-МГ, 2003. — 336 с.

Между Первой и Второй мировыми войнами. Ликвидация «Таежного штаба» [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://greatoperation.narod.ru/likvidstaba.htm

Мелихов Г. В. Белый Харбин: Середина 20-х. — М.: Русский Путь, 2003. — 440 с.

Мелихов Г. В. Российская эмиграция в Китае (1917–1924 гг.). — М., 1997. — 248 с.

Мелихов Г. В. Российская эмиграция в международных отношениях на Дальнем Востоке (1925–1932). — М.: Русский Путь, 2007. — 320 с.

Мелихов Г. В. Русская «Нечаевская дивизия» в армии северных китайских милитаристов (Формирование. Состав. Командование). 1924–1928 гг. // Труды Института российской истории. Вып. 6 / Отв. ред. А. Н. Сахаров. — М., 2006. — С. 120–139.

Мещеряков Л. М. На переломе (Из настроений белогвардейской эмиграции). — М.: Главполитпросвет, 1922. — 73 с.

Мозохин О. Б. Противоборство. Спецслужбы СССР и Японии (1918–1945). — М.: Родина-медиа, 2012. — 476 с.

Молодяков В. Э. Несостоявшаяся ось: Берлин — Москва — Токио. — М.: Вече, 2004. — 480 с.

Молодяков В. Э. Россия и Япония: рельсы гудят. Железнодорожный узел российско-японских отношений (1891–1945). — М.: АСТ: Астрель: Хранитель, 2006. — 447 с.

Мухачев Ю. В. Идейно-политическое банкротство планов буржуазного реставраторства в СССР. — М.: Мысль, 1982. — 270 с.

Наземцева Е. Н. На дипломатическом уровне: проблема правового статуса русских эмигрантов в Китае в советско-китайских отношениях (1920–1940-е гг.). — СПб.: Алетейя, 2016. — 446 с.

Наземцева Е. Н. Русская эмиграция в Синьцзяне (1920–1930-е гг.). — М.: НобельПресс, 2013. — 278 с.

Накасима Т. Создание Бюро по делам русской эмиграции (БРЭМ) в Маньчжоу-Го, 1934–1935 // Россия и Япония: сборник статей. — Вып. 8. — Токио, 2010. — С. 123–139.

Обухов В. Г. Схватка шести империй. Битва за Синьцзян. — М.: Вече, 2007. — 512 с.

Огневский А. Русский патриот Яков Смирнов // Ежедневные новости. — Владивосток, 2002. — 20 декабря.

Окороков А. В. В боях за Поднебесную. Русский след в Китае. — М.: Вече, 2013. — 294 с.

Окороков А. В. Русские добровольцы. — М.: Авуар консалтинг, 2004. — 400 с.

Окороков А. В. Русская эмиграция: Политические, военно-политические и воинские организации, 1920–1990 гг. — М.: Авуар консалтинг, 2003. — 336 с.

Петров А. А. Отряд полковника Орлова [Электронный ресур]. — Режим доступа: http://ruguard.ru/forum/index.php/topic,308.msg181.html?PHPSESSID=f3dec6fd42b42f34caeb32a63fb7319c#msg181

Петрушин А. А. «Мы не знаем пощады…»: Известные, малоизвестные и неизвестные события из истории Тюменского края по материалам ВЧК — ГПУ — НКВД — КГБ. — Тюмень: Изд-во Ю. Мандрики, 1999. — 304 с.

Писаревская Я. Л. Две России в Маньчжурии: социальная адаптация и реэмиграция (20-е — начало 30-х гг.) // Очерки антибольшевистской эмиграции 1920-х — 1940-х гг. — Вып. 4. — М.: Ипполитов, 2002. — С. 209–226.

Поздняев Д. Православие в Китае (1900–1997). — М.: Изд-во Свято-Владимир. братства, 1998. — 276 с.

Полевой Е. По ту сторону границы. Белый Харбин. — М. — Л.: Государственное издательство, 1930. — 87 с.

Полутов А. В. Разведывательное сотрудничество Японии и Польши против СССР (1919–1945 гг.) // Проблемы Дальнего Востока. — 2016. — № 5. — С. 129–138.

Полутов А. В. Японские военные миссии в Маньчжурии, Сибири и на Дальнем Востоке России (1918–1922 гг.) // Вестник ДВО РАН. — 2012. — № 4. — С. 71–84.

Примаков В. М. Записки волонтера. Гражданская война в Китае. — М.: Наука, 1967.

Райан Н. Россия — Харбин — Австралия: Сохранение и утрата языка на примере русской диаспоры, прожившей ХХ век вне России. — М.: Русский Путь, 2005. — 199 с.

Ракунов В. А. Эмиграция белых войск из России в Китай и ее военные последствия (1918–1945 гг.): дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — М., 2011. — 156 с.

Ратушняк О. В. Казачество в эмиграции (1920–1945 гг.). — Краснодар: Кубанский гос. ун-т, 2013. — 245 с.

Ревякина Т. В. Российская эмиграция в Китае. Проблемы адаптации (20–40-е гг. ХХ в.). — М.: ИДВ РАН, 2002. — 105 с.

Романов А. М. Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова. — Иркутск: Оттиск, 2013. — 308 с.

Романова В. В. Российские евреи в Харбине // Диаспоры. — 1999. — № 1. — С. 115–142.

Рубанов Е. А. Белая эмиграция в Китае в межвоенный период: русские наемники на иноземной службе в Маньчжурии // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. — 2012. — № 4 (20). — С. 70–75.

Рыжов И. Л. Последний бой полковника [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.bazar2000.ru/index.php?article=4850

Савченко С. Н. Атаман Калмыков [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://www.studfiles.ru/

Свириденко Ю. П., Ершов В. Ф. Белый террор? Политический экстремизм российской эмиграции в 1920–1945 гг. — М.: МГУ сервиса, 2000. — 198 с.

Сенявская Е. С. Психология войны в ХХ веке: исторический опыт России. — М.: РОССПЭН, 1999. — 383 с.

Сергеев О. И. Из истории политической жизни российской эмиграции в Китае: фашизм и казачество // Вопросы гражданской войны и интервенции на Дальнем Востоке: сборник статей. — Владивосток, 1994. С. 49–58.

Сергеев О. И. Исход в Китай, исход из Китая: войны первой половины ХХ в. и российская казачья эмиграция // Вглядываясь в прошлое: Мировые войны ХХ века в истории Дальнего Востока России / Под ред. Л. И. Галлямовой. — Владивосток: ДВО РАН, 2015. — С. 256–269.

Серебренников И. И. Великий отход. Рассеяние по Азии белых Русский Армий. 1919–1923. — Харбин: Изд-во М. В. Зайцева, 1936. — 268 с.

Серегин А. В. Монархисты-легитимисты и Русский Общевоинский Союз // Новый исторический вестник. — 2014а. — № 39. — С. 89–104.

Серегин А. В. Русская военная эмиграция: из истории изучения в отечественной историографии // Вестник РГГУ: Научный журнал. Серия Исторические науки. История России. — 2014б. — № 19 (141). — С. 183–192.

Симонов Д. Г. Белая Сибирская армия в 1918 году. — Новосибирск: НГУ, 2010. — 610 с.

Сироткин В. Зарубежные Клондайки России [Электронный ресурс] // Электронная библиотека ModernLib.Ru. — Режим доступа: http://modernlib.ru/books/sirotkin_vladlen/zarubezhnie_klondayki_rossii/

Смирнов А. А. Атаман Семенов: последний защитник Империи. — М.: Вече, 2005. — 368 с.

Смирнов А. А. Казачьи атаманы. — М.: Нева, Олма-Пресс, 2002. — 543 с.

Смирнов С. В. Корпус Императорской Армии и Флота в борьбе за лидерство в среде военной эмиграции в Китае (1920-е — начало 1940-х гг.) // Известия Уральского федерального университета. Серия 2. Гуманитарные науки. — 2016. — Т. 18. — № 3 (154). — С. 250–262.

Смирнов С. В. Начало формирования подразделений Русского Обще-Воинского Союза в Китае // Известия Уральского федерального университета. Серия 2. Гуманитарные науки. — 2015а. — Т. 136. — № 1. — С. 165–177.

Смирнов С. В. Объединения российских военных инвалидов в Китае (1920–1940-е гг.) // Военно-исторический журнал. — 2017. — № 1. — С. 84–89.

Смирнов С. В. «Один за всех и все за одного»: Союз русских «мушкетеров» в Северо-Восточном Китае // Проблемы Дальнего Востока. — 2015б. — № 1. — С. 94–105.

Смирнов С. В. Отряд Асано: русские воинские формирования в Маньчжоу-го, 1938–1945 гг. — Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2012. — 156 с.

Смирнов С. В. Подъем и упадок Дальневосточного отдела Русского Обще-Воинского Союза (1930-е гг.) // Известия Уральского федерального университета. Серия 2. Гуманитарные науки. — 2015 в. — Т. 145. — № 4. — С. 178–191.

Смирнов С. В. Российские эмигранты в Северной Маньчжурии в 1920–1945 гг. (проблема социальной адаптации). — Екатеринбург, 2007. — 229 с.

Смирнов С. В. Русские эмигрантские военизированные и армейские подразделения в Маньчжоу-го (1930-е — 1945 гг.) // Запад, Восток и Россия: проблемы войны и мира. Вопросы всеобщей истории. — Екатеринбург: Урал. гос. пед. ун-т, 2004. — Вып. 6. — С. 76–91.

Смирнов С. В. Русские эмигранты в китайской армии (1920–1928 гг.) // Белая армия Белое дело. — 2003. — № 13. — С. 86–98.

Смирнов С. В., Буяков А. М. Отряд Асано. Русские эмигранты в вооруженных формированиях Маньчжоу-го (1938–1945). — М.: Алгоритм, 2015 г. — 320 с.

Смирнов С. В., Буяков А. М. Русские эмигранты в боях на Халхин-Голе // Военно-исторический журнал. — 2015д. — № 8. — С. 51–55.

Соловьев А. Захар Гордеев — командир белых партизанских отрядов [Электронный ресурс] // Чекист. ru. Информационно-аналитическое издание. — Режим доступа: http://www.chekist.ru/51/

Сонин В. В. Дальневосточная эмиграция в годы Второй мировой войны // Российская эмиграция на Дальнем Востоке. — Владивосток: Дальнаука, 2000. — С. 36–45.

Сонин В. В. Крах белоэмиграции в Китае: учебное пособие. — Владивосток, 1987. — 84 с.

Стародубцева Г. С. Русское юридическое образование в Харбине (1919–1937) // Проблемы Дальнего Востока. — 2000. — № 6. — С. 140–151.

Стефан Дж. Русские фашисты: трагедия и фарс в эмиграции. 1925–1945 / Пер. с англ. Л. Ю. Мотылева. — М.: СП «Слово», 1992. — 441 с.

Судьбы людей: Россия ХХ век. Биографии семей как объект социологического исследования. — М.: Ин-т социологии РАН, 1996. — 426 с.

Таболина Т. В. Русский дом на Тубабао. — М.: ДАРЪ, 2016. — 192 с.

Тарасов А. П. Противостояние красных и белых в китайском Дамысово (28 сентября 1929 г.) [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://mifussr.lifejournal.com/71094.html

Тарасов М. Г., Дудникова А. В. Формирование енисейской казачьей эмиграции в Китае // Вестник ТГУ. — 2014. — № 379. — С. 145–149.

Таскина Е. П. Синологи и краеведы Харбина // Проблемы Дальнего Востока. — 1997. — № 2. — С. 124–129.

Терентьев Н. Советский Союз, империализм и Китай: Захват КВЖД и разрыв советско-китайских отношений. — М.; Л.: Государственное изд-во, 1930. — 94 с.

Терзов А. С. Белая эмиграция в Китае: деятельность Дальневосточного отдела РОВС [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://srn-fareast.ucoz.ru/

Тимофеев А. Земляки (Материалы для биографического словаря) // Сибирский исторический альманах. Т. 1. Гражданская война в Сибири. — Красноярск: Знак, 2010. — С. 32–38.

Толочко А. В. Н. Г. Фомин и консолидация русской эмиграции в Шанхае // Вестник Пермского университета. — 2009. — Вып. 4 (11). — С. 113–118.

Тульский С. Маньчжурия. — М.: ОГИЗ; Государственное военное изд-во, 1932. — 47 с.

У Нань Линь. Проблемы адаптации русских эмигрантов в Китае 20–30-е гг. ХХ века. — М.: МАКС Пресс, 2001. — 34 с.

У Нань Линь. Русская диаспора в Китае 20-х — 30-х гг. ХХ века. — М.: МАКС Пресс, 2001. — 194 с.

Усов В. Н. Советская разведка в Китае. 20-е годы ХХ века. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002. — 384 с.

Усов В. Н. Советская разведка в Китае: 30-е годы ХХ века. — М.: Товарищество научных изданий КМК, 2007. — 454 с.

Федоров С. С. Русский Обще-Воинский Союз. 1920–1930 гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — М., 2009. — 185 с.

Фомин К. В. Казачья эмиграция в Китае: 1922–1931 гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — М., 2004. — 163 с.

Фомин В. Н., Фомин К. В. Белая армия на Дальнем Востоке и в Китае в 1921–1922 гг.: дислокация, численность и командный состав // Белая армия. Белое дело. — 2000. — № 7. — С. 36–42.

Хабаровские чекисты. История в документах и судьбах / Автор-сост. А. С. Колесников. — Хабаровск: Частная коллекция, 2011. — 208 с.

Хисамутдинов А. А. Российская эмиграция в АТР и Южной Америке: Биобиблиографический словарь. — Владивосток: Изд-во Дальневосточного ун-та, 2000. — 358 с.

Хисамутдинов А. А. Русская словесность в Шанхае [Электронное издание]. — Владивосток: Изд-во Дальневосточ. ун-та, 2014. — Режим доступа: http://www.dvfu.ru/web/soh/nauka/

Хисамутдинов А. А. Русские волны на Пацифике: Из России через Китай, Корею и Японию в Новый Свет. — Пекин; Владивосток: Изд-во «Рубеж», 2013а. — 640 с.

Хисамутдинов А. А. Русские общественно-военные организации в Харбине // Вестник Кемеровского государственного университета. — 2015. — № 2 (62). — Т. 6. — С. 303–308.

Хисамутдинов А. А. Русские эмигранты-востоковеды в Харбине // Известия Восточного института. — 2013б. — № 1 (21). — С. 20–32.

Худобородов А. Л. Вдали от Родины: российские казаки в эмиграции: учебное пособие. — Челябинск: Факел, 1997. — 112 с.

Худобородов А. Л. Казачья эмиграция в Маньчжурии в период японской оккупации (1932–1945 гг.) // Вестник Челябинского университета. — Серия 10. Востоковедение. Евразийство. Геополитика. — 2002. — № 1. — С. 186–196.

Ципкин Ю. Н. Белое движение на Дальнем Востоке (1920–1922 гг.). — Хабаровск: Хабаровский гос. пед. ун-т, 1996. — 182 с.

Ципкин Ю. Н. Гражданская война на Дальнем Востоке России: формирование антибольшевистских режимов и их крушение (1917–1922 гг.). — Хабаровск: Хабаровский краеведческий музей, 2012. — 246 с.

Ципкин Ю. Н. Маньчжурская эмиграция: раскол и попытки объединения военных кругов // Российская эмиграция на Дальнем Востоке. — Владивосток: Дальнаука, 2000. — С. 28–35.

Ципкин Ю. Н. Положение российских эмигрантов в Харбине в начале 1920-х гг. (по материалам ХКПРБ) // Дальний Восток России — Северо-Восточный Китай: исторический опыт взаимодействия и перспективы сотрудничества. — Хабаровск: Частная коллекция, 1998. — С.107–110.

Ципкин Ю. Н. Социальный состав белой армии на Дальнем Востоке // Миграционные процессы в Восточной Азии. — Владивосток, 1994. — С. 79–80.

Цурганов Ю. С. Белоэмигранты и Вторая мировая война: попытка реванша, 1939–1945. — М.: Центрполиграф, 2010. — 296 с.

Цурганов Ю. С. Русская военная эмиграция в Европе, 1939–1945 гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — М., 2001. — 220 с.

Чапыгин И. В. Казачья эмиграция в Китае. — Иркутск: Изд-во ИГУ, 2014. — 171 с.

Чепик М. В. Деятельность органов государственной политической охраны Дальневосточной республики по противодействию подрывной работе специальных служб интервентов и белых режимов в 1920–1922 гг. // Теория и практика общественного развития. — 2015. — № 12. — С. 269–273.

Черепанов А. И. Северный поход Национально-революционной армии Китая (Записки военного советника). — М.: Наука, 1968.

Черникова Л. П. Депортация из Китая русских эмигрантов в послевоенные годы (1945–1946): неизвестные архивные документы // Общество и государство в Китае: в 2 ч. — 2016. — Т. 46. — № 20. — Ч. 1. — С. 693–707.

Чжао Юнхуа. Русская пресса в Китае (1898–1956) / Пер. А. А. Зеленовой. — М.: Шанс, 2017. — 399 с.

Чичерюкин В. Г. Русские эмигрантские воинские организации, 1920–1940-е гг.: дис. … канд. ист. наук: 07.00.02. — М., 2000. — 218 с.

Шаронова В. Г. История русской эмиграции в Восточном Китае в первой половине ХХ века. — М.; СПб.: Университетская книга, 2015. — 512 с.

Шаронова В. Г. Некрополь русского Шанхая. — М.: Старая Басманная, 2013. — 520 с.

Шекшеев А. П. Алексей Никанорович Тялшинский: атаман Енисейского казачьего войска // Гуманитарные проблемы военного дела. — 2016. — № 1(6). — С. 76–83.

Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. — М.: Мысль, 1986. — 272 с.

Шулдяков В. А. Гибель Сибирского казачьего войска. 1917–1920. — М.: Центрполиграф, 2004. — Кн. 2. — 607 с.

Юнусова А. Б. «Великий имам Дальнего Востока» Мухаммед-Габдулхай Курбангалиев // Вестник Евразии. — 2001. — № 4. — С. 83–116.

Якимова С. И. Всеволод Никанорович Иванов: писатель, мыслитель, журналист. — Хабаровск: Изд-во Тихоокеанского гос. ун-та, 2013. — 216 с.

Яковкин Е. В. Русские солдаты Квантунской армии. — М.: Вече, 2014. — 290 с.

Bakich O. Russian Education in Harbin: 1898–1962. // Записки русской академической группы в США. — 1994. — Т. XXVI. — С. 269–294.

Bakich O. Harbin Russian Imprints: Bibliography as history, 1898–1961: material for a definitive bibliography. — N. Y.: Ross, 2002. — 584 p.

Breuillard S. General V. A. Kislitsin: From Russian Monarchism to the Spirit of Bushido // South Atlantic Quarterly. — 2000. — Vol. 99. — № 1. — P. 79–96.

Manchester L. Repatriation to Totalitarian Homeland: The Ambiguous Alterity of Russian Repatriates from China to the USSR // Diaspora: A Journal of Transnational Studies. — 2007. — 16:3. — P. 353–388.

Moustafine M. Russians from China: Migrations and Identity // Cosmopolitan Civil Societies Journal. — 2013. — Vol. 5. — No. 2. — P. 143–158.

Moustafine M. Secrets and Spies: The Harbin Files. — Sidney: Vintage, 2002. — 468 p.

Patrikeeff F. Russian Politics in Exile. The Northeast Asia Balance of Power, 1924–1931. — N.-Y.: Palgrave Macmillan, 2002. — 230 p.

Robinson P. The White Russian Army in exile. 1920–1941. — Oxford: Clarendon press, 2002. — 257 p.

Stephan J. J. Russian Soldiers in Japanese service: The Asano brigade // Shikan. The Historical Review. — Tokyo, 1977. — No. 95. — P. 55–66.

Stephan J. J. The Russian Fascists: Tragedy and Farce in Exile. 1925–1945. — N.-Y.: Harper Row Publishers, 1978. — 450 p.

Urbansky S. Mapping Manchuria Station. Crossing Borders into the «Yellow Land» // Comparativ: Zeitschrift für Globalgeschichte und vergleichende Gesellschaftsforschung. — 2012. — Heft 5. — S. 87–105.

Фэн юй фупин: Эго цяолинь цзай Чжунго (Ряска в непогоду: Русские эмигранты в Китае) (1917–1945) / Ли Сингэн, Ли Жэньнянь и др. — Пекин: Чжунъян бяньи чубаньшэ, 1997. — 536 с.

Приложения

Генерал Д. Л. Хорват, Пекин, 1937 (Из фондов MRC)

Атаман Г. М. Семенов

Генерал М. К. Дитерихс, 1922 (Из фондов MRC)

Генерал Будберг А. П. (Из фондов MRC)

Генерал Плешков М. М. и адмирал Колчак А. В., Харбин, 1918

Генерал Люпов С. Н., 1907

Генерал Володченко Н. Г.

Генерал Никитин И. Н.

Генерал Андогский А. И.

Генерал Акинтиевский К. К.

Генерал Бурлин П. Г.

Генерал Шильников И. Ф. (Из фондов MRC)

Генерал Петров П. П.

Генерал Ханжин М. В.

Генерал Бордзиловский А. В.

Генерал Бакшеев А. П. (Из фондов MRC)

Генерал Савельев Н. И. (Из фодов ГААОСО)

Генерал Косьмин В. Д. (Из фондов MRC)

Генерал Клерже Г. И.

Генерал Вальтер К. Ф.

Полковник Колесников Н. В.

Полковник Смирнов Я. Я.

Полковник Белоцерковский Н. И.

Полковник Тиме Г. Г.

Полковник Иванов С. Д., Шанхай, 1932 (Из фондов MRC)

Полковник Белянушкин В. Я.

Полковник Модестов Г. И. (Из фондов ГААОСО)

Подполковник Ильин Н. Н. (Из фондов ГААОСО)

Штабс-капитан Зорин Ф. Н. (Из фондов ГААОСО)

Штабс-капитан Вощило И. А. (Из фондов ГАХК)

Поручик Покровский А. Н. (Из фондов ГААОСО)

Капитан Гукаев А. Н. (Из фондов ГАХК)

Поручик Соколов М. П. (Из коллекции Н. Южанина)

Полковник Коссов Н. Б. (Из фондов ГАХК)

Союз инвалидов, Шанхай. Слева направо: полковник Боровиков В. Г., генерал Зимин В. В., подполковник Сейфуллин Л. В.

Подпоручик Радецкий-Микулич Г. В., скаут Царскосельского отряда (во втором ряду третий слева)

Офицеры 1-го Забайкальского полка, Хайлар, 1922 (Из фондов MRC), в первом ряду второй спарава — сотник Пешков И. А.

Сибирская флотилий в Гензане, 1923 (Из фондов MRC), в первом ряду в центре адмирал Старк Ю. К.

Генералы Нечаев К. П. и Сидоманидзе Г. К., 1927 (Из фондов MRC)

Русские офицеры Русской группы войск Шаньдунской армии (Из фондов MRC)

Русские офицеры Русской группы войск Шаньдунской армии (Из фондов MRC)

Русские военнослужащие Русской группы войск Шаньдунской армии (Из фондов MRC)

Русские военнослужащие Русской группы войск Шаньдунской армии (Из фондов MRC)

Военнослужащие конных частей Русской группы войск Шаньдунской армии (Из фондов MRC)

Военнослужащие Русской группы войск Шаньдунской армии (Из фондов MRC)

Военнослужащие Русской группы войск Шаньдунской армии, похороны погибших (Из фондов MRC)

Русские чины Русского отряда Шанхайского волонтерского корпуса (Из фондов MRC)

Русские чины Русского отряда Шанхайского волонтерского корпуса в период боев 1932 г. (Из фондов MRC)

Русские чины Русского отряда Шанхайского волонтерского корпуса, 1937 (Семейный архив Бельдия)

Русские чины Французской муниципальной полиции Шанхая (Семейный архив Бельдия)

Съезд представителей Дальневосточного объединения русской эмиграции, Пекин, 1930 (Из фондов MRC)

Полковник Казаков В. Г. и владыка Нестор у казачьих знамен, вывезенных в Шанхай (Из фондов MRC)

Собрание Шанхайского Казачьего союза, 1928 (Из фондов MRC). В первом ряду: третий слева — полковник Сахаров Н. П., пятый — генерал Дитерихс М. К., шестой — генерал Зимин В. В.; во втором ряду: третий слева — хорунжий Ларин Г. П., шестой — полковник Колесников Н. В., седьмой — полковник Кочнев Д. В.; сидит перед Дитерихсом есаул Курочкин Н. И.

Казачье собрание, Шанхай (Из фондов MRC)

Оренбургские казаки в Шанхае (Из фондовMRC)

Оренбургские казаки в Харбине, 1930-е гг. (Из фондов ГААОСО)

Забайкальская казачья станица в Шахае, 1927 (Из фондов MRC)

Забайкальская казачья станица в Мукдене, 1929 (Из фондов MRC)

Члены Тяньцзиньского отделения РОВС, в первом ряду пятый слева генерал Вержбицкий Г. А. (Из фондов MRC)

Члены Тяньцзиньского отделения РОВС, во втором ряду пятый слева генерал Вержбицкий Г. А. (Из фондов MRC)

Парадный обед членов Объединения офицеров-питомцев Одесского военного училища, Харбин, 1942 (Из фондов MRC). Сидят слево направо: генерал Вишневский Е. К., генерал Никитин, генерал Кислицин В. А., Степанова-Слюнина О. С., полковник Осетинский Л.В; стоят: генерал Сакулинский И. И., полковник Скроцкий В. Ф., полковник Слюнин А. А., генерал Друри Ф. В., генерал Коняев Г. Д., полковник Рудченко В. С., полковник Семенов В. В.

Члены Объединения Особого Маньчжурского отряда, Хайлар, 1930-е гг. (Из фондов MRC)

Руководство Северо-Восточного отдела НОРР, Шанхай. Сидят слева направо: корнет Кирюшкин, войсковой старшина Яковлев Н. Г., капитан Штральман Г. Е.; стоят: поручик Сафонов, подпрапорщик Недзвецкий И. Г., поручик Лукьянов С. М.

Харбинский спортивный клуб Санитас (Семейный архив Бендер О. В.)

Сотрудники Чанчуньского БРЭМ, в первой ряду четвертый справа поручик Яскорский А. А. (Из фондов ГААОСО)

Участники казачьей конной джигитивки в период празднования 10-летия образования Маньчжоу-го с генералом Бакшеевым А. П. (во втором ряду в центре), Хайлар, 1942 (Из фондов ГААОСО)

Парад частей Антикоминтерновского комитета в Тяньцзине (Из фондов ГААОСО)

Парад частей Антикоминтерновского комитета в Тяньцзине (Из фондов ГААОСО)

Русский охранный отряд железной дороги Шаньхайгуань — Мукден, в центре — сотник Карманов К. Е. (Из фондов MRC)

Русский отряд горно-лесной полиции Маньчжоу-го (Из фондов ГААОСО)

Ханьдаохэцзийское Военно-полицейское училище (Из фондов ГААОСО)

Ханьдаохэцзийское Военно-полицейское училище (Из фондов ГААОСО)

Военнослужащие отряда Асано (Из фондов ГААОСО)

Военнослужащие отряда Асано (Из фондов ГААОСО)

* * *

В подготовке обложки использована фотография памятника погибшим офицерам и солдатам Русской группы войск Шаньдунской армии в Цинаньфу из фондов Музея русской культуры (Сан-Франциско, США).

Примечания

1

Белов В. Белое похмелье. Русская эмиграция на распутье. М.-Пг., 1923; Киржниц А. У порога Китая. Русские в полосе отчуждения КВЖД. М., 1924; Мещеряков Л. М. На переломе (Из настроений белогвардейской эмиграции). М.: Главполитпросвет, 1922; Полевой Е. По ту сторону границы. Белый Харбин. М.-Л., 1930, и др.

2

Аварин В. Я. «Независимая» Маньчжурия. М., 1932; Алексеев И. Что происходит на КВЖД. Хабаровск, 1929; Тульский С. Маньчжурия. М.: ОГИЗ, Гос. воен. изд-во, 1932, и др.

3

Серебренников И. И. Великий отход. Рассеяние по Азии белых Русский Армий. 1919–1923. Харбин: Изд-во М. В. Зайцева, 1936.

4

Балакшин П. Финал в Китае. Возникновение, развитие и исчезновение Белой эмиграции на Дальнем Востоке. Сан-Франциско, Париж, Нью-Йорк: Сириус, 1958.

5

Примаков В. М. Записки волонтера. Гражданская война в Китае. М.: Наука, 1967; Черепанов А. И. Северный поход Национально-революционной армии Китая (Записки военного советника). М.: Наука, 1968.

6

Барихновский Г. Ф. Идейно-политический крах белоэмиграции и разгром внутренней контрреволюции. Л., 1978; Комин В. В. Крах российской контрреволюции за рубежом. Калинин, 1977; Мухачев Ю. В. Идейно-политическое банкротство планов буржуазного реставраторства в СССР. М., 1982; Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. М.: Мысль, 1986; и др.

7

Сонин В. В. Крах белоэмиграции в Китае. Учеб. пособие. Владивосток, 1987.

8

Из истории русской эмиграции 1921–1945 гг. (Комплект документов из фондов РГВА) / Сост. И. В. Успенский. Под ред. Н. Е. Елисеевой. М., 1996; Политическая история русской эмиграции. 1920–1940 гг. Документы и материалы: Учебное пособие / Под ред. проф. А. Ф. Киселева. М., 1999; Российская эмиграция в Маньчжурии: военно-политическая деятельность (1920–1945): сб. документов / Вступ. статья, сост., прилож. Е. Н. Чернолуцкой. Южно-Сахалинск, 1994; Русская военная эмиграция 20-х — 40-х гг. Документы и материалы. Т. 1–10. М., 1998–2017.

9

Белая эмиграция в Китае и Монголии. М., 2005; Белое дело: Избранные произведения: В 16 кн. М., 2003. Кн. 14. Белый Восток; Российский военный сборник. Вып. 6, 9, 12, 13, 16, 17, 21, 22. М., 1994, 1995, 1997, 1999, 2000, 2005, 2007; Русская армия в изгнании. М., 2003; Русская эмиграция в борьбе с большевизмом. М., 2005; и др.

10

Бегидов А. М., Ершов В. Ф., Парфенов Е. Б., Пивовар Е. И. Российская военная эмиграция в 1920–30-е гг. Нальчик, 1998; Бегидов А. М., Ершов В. Ф., Пивовар Е. И. Военно-учебные заведения зарубежной России. 1920–1930-е гг. Нальчик: Издательский центр «Эль-Фа», 1999; Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2002; Он же. Русская военная эмиграция: Издательская деятельность. М.: Пашков дом, 2008; Ершов В. Ф. Российское военно-политическое зарубежье в 1918–1945 гг. М.: МГУ сервиса, 2000; Иванов И. Б. РОВС: Краткий исторический очерк. СПб., 1994; Свириденко Ю. П., Ершов В. Ф. Белый террор? Политический экстремизм российской эмиграции в 1920–1945 гг. М.: МГУ сервиса, 2000.

11

В это время был защищен целый ряд диссертаций, посвященных истории военной эмиграции: Борейко А. М. Русский Общевоинский Союз и советские органы государственной безопасности: 1924 — вторая половина 1930-х гг.: Дис. … канд. ист. наук. М., 2002; Бухтерев В. Б. Российская военная эмиграция в Германии в 1920–1945 гг.: Дис. … канд. ист. наук. М., 2006; Климутин В. А. Российская военно-морская эмиграция в 1920–1930-е гг.: Дис. … канд. ист. наук. М., 2006; Ракунов В. А. Эмиграция белых войск из России в Китай и ее военные последствия (1918–1945 гг.): Дис. … канд. ист. наук. М., 2011; Сотников С. А. Российская военная эмиграция во Франции в 1920–1945 гг.: Дис. … канд. ист. наук. М., 2006; Федоров С. С. Русский Обще-Воинский Союз. 1920–1930 гг.: Дис. … канд. ист. наук. М., 2009; Чичерюкин В. Г. Русские эмигрантские воинские организации, 1920–1940-е гг.: Дис. … канд. ист. наук. М., 2000; и др.

12

Голдин В. И. Армия в изгнании. Страницы истории Русского Обще-Воинского Союза. Архангельск-Мурманск: СОЛТИ, 2002; Он же. Роковой выбор. Русское военное зарубежье в годы Второй мировой войны. Архангельск-Мурманск: СОЛТИ, 2005; Он же. Он же. Российская военная эмиграция и советские спецслужбы в 20-е годы ХХ века. Архангельск: СОЛТИ; СПб.: Полторак, 2010; Кузнецов Н. Русский флот на чужбине. М.: Вече, 2009; Окороков А. В. Русская эмиграция: Политические, военно-политические и воинские организации, 1920–1990 гг. М., 2003; Серегин А. В. Монархисты-легитимисты и Русский Общевоинский Союз // Новый исторический вестник. 2014. № 39. С. 89–104; Цурганов Ю. С. Белоэмигранты и Вторая мировая война: попытка реванша, 1939–1945. М., 2010; и др.

13

К наиболее крупным исследователям истории российской эмиграции в Китае стоит отнести Н. Н. Аблажей, Н. Е. Аблову, Ю. В. Аргудяеву, Е. Е. Аурилене, М. В. Кротову, Г. В. Мелихова, В. Ф. Печерицу, А. А. Хисамутдинова и др. Определенная самодостаточность исследований дальневосточной российской эмиграции заключается в том, что значительная часть историков (и не только историков), занимающихся проблемами эмиграции, сосредоточена на Дальнем Востоке и опирается в своей работе преимущественно на местные архивные материалы, отложившиеся в фондах ГАХК, ГАПК и др.

14

Аблажей Н. Н., Комиссарова Е. Н. Амнистия рядовых белогвардейцев и их реэмиграция из Китая в 1920-е гг. // Гуманитарные науки в Сибири. 2007. № 3. С. 49–52; Бармин В. А. Советский Союз и Синьцзян. 1918–1941 гг. Барнаул, 1998; Волков Е. В. Под знаменем белого адмирала. Офицерский корпус вооруженных формирований А. В. Колчака в период Гражданской войны. Иркутск: Издат. дом «Сарма», 2005; Ганин А. В. Атаман А. И. Дутов. М.: Центрполиграф, 2006; Он же. Черногорец на русской службе: генерал Бакич. М.: Русский Путь, 2004; Крах белой мечты в Синьцзяне: воспоминания сотника В. Н. Ефремова и книга В. А. Гольцева «Кульджийский эндшпиль полковника Сидорова». СПб.: Алетейя, 2016; Марковчин В. В. Деятельность русской военной эмиграции в Северо-Западном Китае: 1920–1926 гг.: Дис. … канд. ист. наук. Курск, 2010; Обухов В. Г. Схватка шести империй. Битва за Синьцзян. М.: Вече, 2007; Петров А. А. Отряд полковника Орлова [Электронный ресурс] // URL: ruguard.ru/forum/index.php (дата обращения: 15.08.15); Тарасов М. Г., Дудникова А. В. Формирование енисейской казачьей эмиграции в Китае // Вестник ТГУ. 2014. № 379. С. 145–149; Фомин В. Н., Фомин К. В. Белая армия на Дальнем Востоке и в Китае в 1921–1922 гг.: дислокация, численность и командный состав // Белая армия. Белое дело. 2000. № 7. С. 36–42; Ципкин Ю. Н. Белое движение на Дальнем Востоке (1920–1922 гг.). Хабаровск: Хабар. гос. пед. ун-т, 1996; Он же. Гражданская война на Дальнем Востоке России: формирование антибольшевистских режимов и их крушение (1917–1922 гг.). Хабаровск: Хабар. краевед. музей, 2012; Шулдяков В. А. Гибель Сибирского казачьего войска. 1917–1920. М.: Центрполиграф, 2004. Кн. 2.

15

Балмасов С. С. Белоэмигранты на военной службе в Китае. М.: Центрполиграф, 2007; Буяков А. М. Организация и деятельность русского отряда «Асано» в Маньчжурии (1938–1945 гг.) // Россияне в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Сотрудничество на рубеже веков: Матер. Первой междунар. науч. — практич. — конф. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 1998. Кн. 2.; Мелихов Г. В. Российская эмиграция в международных отношениях на Дальнем Востоке (1925–1932). М.: Русский Путь, 2007; Он же. Русская «Нечаевская дивизия» в армии северных китайских милитаристов (Формирование. Состав. Командование). 1924–1928 гг. // Труды Института российской истории. Вып. 6 / Отв. ред. А. Н. Сахаров. М., 2006. С. 120–139; Наземцева Е. Н. Русская эмиграция в Синьцзяне (1920–1930-е гг.). М.: НобельПресс, 2013; Окороков А. В. Русские добровольцы. М.: Авуар консалтинг, 2004; Он же. В боях за Поднебесную. Русский след в Китае. М.: Вече, 2013; Рубанов Е. А. Белая эмиграция в Китае в межвоенный период: русские наемники на иноземной службе в Маньчжурии // Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. 2012. № 4 (20). С. 70–75; Смирнов С. В., Буяков А. М. Отряд Асано. Русские эмигранты в вооруженных формированиях Маньчжоу-го (1938–1945). М.: ТД Алгоритм, 2015; Яковкин Е. В. Русские солдаты Квантунской армии. М.: Вече, 2014; и др.

16

Абеленцев А. Н. Председатель Восточного Казачьего Союза генерал Е. Г. Сычев // Белая гвардия. 2005. № 8. С. 292–301; Богуцкий А. Е. Военная и политическая деятельность атамана Иркутского казачьего войска П. П. Оглоблина // Известия Алтайского государственного университета. 2012. № 4–2 (76). С. 40–45; Волков Е. В. Крестьянский сын Белой России: линия жизни генерала П. П. Петрова // Белая армия. Белое дело. 2006. № 15. С. 72–89; Он же. Судьба колчаковского генерала. Страницы из жизни М. В. Ханжина. Екатеринбург, 1999; Ганин А. В. Большая игра генерал-майора И. М. Зайцева // Белая гвардия. 2005. № 8. С. 193–207; Генерал Дитерихс / Ред. и сост. В. Ж. Цветков. М.: НП «Посев», 2004; Кротова М. В. Генерал В. Н. Касаткин: неизвестные страницы жизни в Харбине // Новый исторический вестник. 2012. № 33. С. 110–118; Толочко А. В. Н. Г. Фомин и консолидация русской эмиграции в Шанхае // Вестник Пермского университета. 2009. Вып. 4 (11). С. 113–118; и др.

17

Кайгородов А. Атаман Семенов // Байкал. Улан-Удэ, 1995. № 2. С. 78–93; Курас Л. В. Атаман Семенов: любовь, переродившаяся в предательство // Власть. 2014. № 2. С. 184–188; Марковчин В. В. Три атамана. М.: Звонница-МГ, 2003; Романов А. М. Особый Маньчжурский отряд атамана Семенова. Иркутск: Оттиск, 2013; Смирнов А. А. Атаман Семенов: последний защитник Империи. М.: Вече, 2005, Он же. Казачьи атаманы. М.: Нева, Олма-Пресс, 2002, и др.

18

Базаров Б. В. Генерал-лейтенант Маньчжоу-Го Уржин Гармаев. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского науч. центра СО РАН, 2001; Краснощеков А. А. Зигзаги судьбы Ивана Вощило // Белая армия. Белое дело. Истор. науч. — попул. альманах. Екатеринбург, 2015. № 22. С. 79–96; Огневский А. Русский патриот Яков Смирнов // Ежедневные новости. Владивосток, 2002. 20 дек.; Петрушин А. А. «Мы не знаем пощады…»: Известные, малоизвестные и неизвестные события из истории Тюменского края по материалам ВЧК — ГПУ — НКВД — КГБ. Тюмень, 1999; Рыжов И. Л. Последний бой полковника [электронное издание] // Совет директоров. URL: http://www.bazar2000.ru/index.php?article=4850; Тимофеев А. Земляки (Материалы для биографического словаря) // Сибирский исторический альманах. Т. 1. Гражданская война в Сибири. Красноярск: Знак, 2010. С. 32–38; и др.

19

Александров Е. А. Русские в Северной Америке: Биографический словарь. Хэмден; Сан-Франциско; СПб., 2006; Буяков А. М., Крицкий Н. Н. Морские стрелковые формирования Белого движения в Сибири и на Дальнем Востоке России (1918–1922 гг.). Владивосток: Рея, 2015; Волков С. В. База данных «Участники Белого движения в России» [электронное издание]. URL: https://погибшие. рф/arhiv/uchastniki-grazhdanskoj-vojny/uchastniki-belogo-dvizheniya-v-rossii/uchastniki-belogo-dvizheniya-v-rossii-dl-ds.html; Он же. Белое движение. Энциклопедия Гражданской войны. СПб.: Нева; М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003; Ганин А. В., Семенов В. Г. Офицерский корпус Оренбургского казачьего войска 1891–1945: Биографический справочник. М.: Русский Путь, Библ. — фонд «Русское зарубежье», 2007; Купцов И. В., Буяков А. М., Юшко В. Л. Белый генералитет на Востоке России в годы Гражданской войны. Биографический справочник. М.: Кучково поле; Ассоциация «Военная книга», 2011; Хисамутдинов А. А. Российская эмиграция в АТР и Южной Америке: Биобиблиографический словарь. Владивосток: Изд-во Дальневосточного ун-та, 2000; Шаронова В. Г. Некрополь русского Шанхая. М.: Старая Басманная, 2013, и др.

20

Ганин А. В. Оренбургское казачье войско в Гражданской войне и в эмиграции. 1917–1945 гг. // Военно-исторический журнал. 2006. № 8. С. 25–30; Малышенко Г. И. Общественно-политическая жизнь российского казачества в дальневосточной эмиграции (1920–1945 гг.). Омск: Изд-во ОмГАУ, 2006; Сергеев О. И. Из истории политической жизни российской эмиграции в Китае: фашизм и казачество // Вопросы гражданской войны и интервенции на Дальнем Востоке. Владивосток, 1994. С.; Он же. Исход в Китай, исход из Китая: войны первой половины ХХ в. и российская казачья эмиграция // Вглядываясь в прошлое: Мировые войны ХХ века в истории Дальнего Востока России / Под ред. Л. И. Галлямовой. Владивосток: ДВО РАН, 2015. С. 256–269; Фомин К. В. Казачья эмиграция в Китае: 1922–1931 гг.: Дис. … канд. ист. наук. М., 2004; Худобородов А. Л. Вдали от Родины: российские казаки в эмиграции. Челябинск, 1997; Он же. Казачья эмиграция в Маньчжурии в период японской оккупации (1932–1945 гг.) // Вестник Челябинского университета. Сер. 10. Востоковедение. Евразийство. Геополитика. 2002. № 1. С. 186–196; Чапыгин И. В. Казачья эмиграция в Китае. Иркутск: Изд-во ИГУ, 2014.

21

Аурилене Е. Е. Российская диаспора в Китае. 1920–1950-е гг. Хабаровск: Частная коллекция, 2008; Базанов П. Н. Братство Русской Правды — самая загадочная организация Русского Зарубежья. М.: Посев, 2013; Буяков А. М. Знаки и награды российских эмигрантских организаций в Китае (Дайрен, Тяньцзинь, Харбин, Хуньчунь, Цинаньфу, Шанхай), 1921–1949 гг.: материалы к справочнику. Владивосток: Русский Остров, 2005; Дубаев М. Л. Из истории русской эмиграции в Китае: Харбинское отделение РОВС // Восточный архив. 2002. № 8/9. С. 56–67; Егоров Н. А. Дальневосточный отдел диверсионно-террористической организации «Братство русской правды» // Проблемы Дальнего Востока. 2009. № 4. С. 136–141; Курас Л. В. Российская военно-политическая эмиграция в Маньчжоу-Го (по материалам советской разведки) // Гуманитарный вектор. 2016. Т. 11. № 4. С. 163–173; Терзов А. С. Белая эмиграция в Китае: деятельность Дальневосточного отдела РОВС. URL: http://srn-fareast.ucoz.ru/ (дата обращения: 15.05.17); Хисамутдинов А. А. Русские общественно-военные организации в Харбине // История Белой Сибири: новые подходы и результаты: Вестник Кемеровского государственного университета. 2015. № 2 (62). Т. 6. С. 303–308; Шаронова В. Г. История русской эмиграции в Восточном Китае в первой половине ХХ века. М.; СПб., 2015; и др.

22

Аблажей Н. Н. С востока на восток: Российская эмиграция в Китае. Новосибирск: Изд-во СО РАН, 2007; Аурилине Е. Е., Кротова М. В. «Лишить японцев белоэмигрантского козыря…». Российская эмиграция в Маньчжурии в период Второй мировой войны // Военно-исторический журнал. 2015. № 4. С. 52–57; Базанов П. Н. Указ. соч.; Буяков А. М., Шинин О. В. Деятельность органов безопасности на Дальнем Востоке в 1922–1941 годах. М.: Кучково поле; Беркут, 2013; Егоров Н. А. Указ. соч.; Кротова М. В. «Оживление деятельности белогвардейцев вызвано… ухудшением международного положения СССР». Русская эмиграция в Маньчжурии: планы вооруженной борьбы с Советским Союзом в 1920-е годы // Военно-исторический журнал. 2014. № 7. С. 64–67; Она же. Синдром антибольшевизма на Дальнем Востоке // Военно-исторический журнал. 2014. № 10. С. 71–77; Курас Л. В. Японская Военная миссия в Маньчжоу-го: подготовка к агрессии // Власть. 2014. № 9. С. 143–147; Куртинец С. А. Японские разведывательные органы в Северной Маньчжурии в 20-е гг. ХХ в. // Проблемы Дальнего Востока. 2010. № 4. С. 115–125; Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб. 1919–1945: В 2 кн. Одесса: Друк, 2007; Мозохин О. Б. Противоборство. Спецслужбы СССР и Японии (1918–1945). М.: Родина Медиа, 2012; Сонин В. В. Дальневосточная эмиграция в годы Второй мировой войны // Российская эмиграция на Дальнем Востоке. Владивосток: Дальнаука, 2000. С. 36–45; Усов В. Н. Советская разведка в Китае. 20-е годы ХХ века. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002; Он же. Советская разведка в Китае: 30-е годы ХХ века. М., 2007; Хабаровские чекисты. История в документах и судьбах / Автор-сост. А. С. Колесников. Хабаровск, 2011; Ципкин Ю. Н. Маньчжурская эмиграция: раскол и попытки объединения военных кругов // Российская эмиграция на Дальнем Востоке… С. 28–35; и др.

23

Одной из лучших работ, посвященных истории русской военной эмиграции в Европе, является книга П. Робинсона «Русская Белая армия в изгнании» (Robinson P. The White Russian Army in exile. 1920–1941. Oxford: Clarendon press, 2002).

24

Ван Чжичэн. История русской эмиграции в Шанхае / Пер. с кит. Пань Чэнлонга, Сяо Хуэйчжуна, Лю Юйцинь, Бэй Вэньли, Л. П. Черниковой. М.: Русский путь, 2008; Стефан Дж. Русские фашисты: трагедия и фарс в эмиграции. 1925–1945 / Пер. с англ. Л. Ю. Мотылева. М.: СП «Слово», 1992; Stephan J. J. Russian Soldiers in Japanese service: The Asano brigade // Shikan. The Historical Review. Tokyo, 1977. N 95; Stephan J. J. The Russian Fascists: Tragedy and Farce in Exile. 1925–1945. N. Y.: Harper Row Publishers, 1978; Фэн юй фупин: Эго цяолинь цзай Чжунго (Ряска в непогоду: Русские эмигранты в Китае) (1917–1945) / Ли Сингэн, Ли Жэньнянь и др. — Пекин: Чжунъян бяньи чубаньшэ, 1997.

25

АВПРФ. Ф. 0100. Рефература по Китаю; ф. 0100б. Рефература по Маньчжурии; ф. 308. Генеральный консул СССР в Харбине; Будберг А. П. Дневник белогвардейца // Архив Русской Революции. Берлин, 1923–1924. Т. 12, 13; ГАРФ. Ф. Р-4325. Управление делами по устройству беженцев, Гензан; ф. Р-4698. Управление начальника снабжения рабочих организаций в Корее; ф. Р-5793. Рябиков П. Ф.; ф. Р-6081. Управление Китайской Восточной железной дороги; ф. Р-6599. Ильин И. С.; ф. Р-9145. Коллекция отдельных документов различных эмигрантских организаций; РГВА. Ф. 7. Штаб РККА; Русская военная эмиграция 20–40-х гг. ХХ века. Т. 7. Восточная ветвь. 1920–1928 гг. М., 2015. 954 с.; BAR. Vorobchuk (A. P.) Papers; HIA. Petrov (P. P.) Papers; Serebrenikov (I. I.) Papers; и др.

26

Дневник Георгия Ларина — хорунжего Оренбургского казачьего войска // Белая армия. Белое дело. 2015. № 22. С. 145–151; Дневник майора И. И. Штина // Балмасов С. С. Указ. соч. С. 204–231; Дневник полковника А. А. Тихобразова // Балмасов С. С. Указ. соч. С. 232–298; Зубец В. А. На службе в китайской армии // Русская Атлантида. 2009–2013. № 33–46; Ильинский А. А. Записки белогвардейца // Русская Атлантида. 2009. № 31; РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 5. Собрание воспоминаний и дневников Морозова В. А. «Записки об эмиграции», и др.

27

ГААОСО. Ф. Р-1. Оп. 2. Архивно-следственные дела.

28

ГАРФ. Ф. Р-5826. Русский Общевоинский Союз; ф. Р-5829. Лукомский А. С.; BAR. Russkii Obshche-Voinskii Soiuz (ROVS) Papers; HIA. Golovin (N. N.) Papers; Lukomskii (A. S.) Papers; Petrov (P. P.) Papers; Nedzvetskii (B.) Papers; Museum of Russian Culture. Русские эмигранты на Дальнем Востоке.

29

ГАРФ. Ф. Р-5963. Казачий Союз в Шанхае; ф. Р-9145. Оп. 1. Д. 240; ГАХК. Ф. Р-829. Союз казаков на Дальнем Востоке; ф. Р-1497. Союз русских военных инвалидов в Маньчжу-Ди-Го; Краткая история Союза Русских Военных Инвалидов в г. Шанхае: К 10-летнему юбилею его существования. 1926–1936. Шанхай, 1936. 56 с.; Офицерское собрание в Шанхае. 1926–1941. Шанхай, 1941. 65 с.; MRC. Русские эмигранты на Дальнем Востоке. Box 2, 3.

30

ГААОСО. Ф. Р-1. Оп. 2; ГАРФ. Ф. Р-9145. Оп. 1. Д. 235, 241; ГАХК. Ф. Р-1129. Пограниченский район Дальневосточного союза военных; HIA. Moravskii Papers.

31

ГАХК. Ф. Р-830. Главное БРЭМ. Оп. 1, 3; ф. Р-1127. Отделение БРЭМ в Маньчжу-Ди-Го; ф. Р-1128. Харбинский комитет помощи русским беженцам; HIA. Kharbinskii komitet pomoshchi russkim bezhentsam; Abdank-Kossovskii Papers; Serebrenikov Papers.

32

Армия и Флот. Шанхай, 1926–1933; Голос России. Шанхай, 1932; Грядущая Россия. Харбин, 1934; Друг Инвалида. Шанхай, 1935–1941; Зарубежный казак. Харбин, 1940; Зов казака. Харбин, 1938; Русское слово. Харбин, 1926–1928, 1932–1935; Харбинское время (Время). Харбин, 1934, 1941–1945; Часовой. Париж, 1930–1936; HIA. Ilin (I. S.) clipping collection 1931–1932; и др.

33

ГАРФ. Ф. Р-5826; BAR. ROVS Papers; HIA. Larin (G. P.) Papers; Moravskii Papers; MRC. Box 1, 2; Архив св. — Троицкой духовной семинарии. Larin Papers; и др.

34

АВПРФ. Ф. 0100. Оп. 10; ГАРФ. Ф. Р-7043. Штаб Русской группы войск Шаньдунской армии; ф. Р-7044. Штаб 65-й дивизии 3-й армии Мукденских войск; Котляров Я. На службе у маршала Чжан Цзу-чана // Русская жизнь. Сан-Франциско, 1968; Михайлов Д. Русский отряд на службе в китайской армии. 1924–1928 // Русская жизнь. 1968; Политическая история русской эмиграции: Документы и материалы. М., 1999. 776 с.; РГВА. Ф. 25 895. Управление Среднеазиатского военного округа; и др.

35

АВПРФ. Ф. 0100б. Оп. 8. П. 123; Архив УФСБ РФ по Хабаровскому краю. Прекращенные архивно-следственные дела. Д. ПУ-5094; ГААОСО. Ф. Р-1. Оп. 2; ГАПК. Ф. 1588; ГАХК. Ф. Р-829; Луч Азии. Харбин, 1943, 1944; Перминов В. В. Наказание без преступления. Чита, 2010. 96 с.; Харбинское время (Время). Харбин, 1943–1945, и др.

36

Вестник. Отдел Национальной Организации Русских Скаутов-Разведчиков в Северном Китае. Тяньцзин, 1939; ГАРФ. Ф. Р-9145; Голос скаута. Харбин, 1921; Мушкетер. Харбин, 1932, 1936, 1942; Нация. Шанхай, 1937; HIA. Kniazeff (A. N.) Papers; Nedzvetskii (B.) Papers; и др.

37

Хорват Дмитрий Леонидович, 1858 г. р. Окончил Николаевское инженерное училище (1878), офицер л. — гв. Саперного батальона. Чиновник для особых поручений при заведующем постройкой Закаспийской железной дороги (1885–1887), сотрудник Закаспийской железной дороги (1887–1895), начальник Восточного участка Южно-Уссурийской железной дороги (1895–1899), управляющий Среднеазиатской железной дорогой (1899–1902), управляющий КВЖД (1902–1918). Генерал-лейтенант (1912).

38

Заамурских округ был окончательно ликвидирован в мае 1918 г.

39

Точное количество офицеров, находившихся в начале 1918 г. в полосе отчуждения КВЖД, определить крайне сложно, поскольку отсутствовала надежная система контроля за прибывающими сюда военными. В документах штаба Охранных войск, хранящихся в ГАРФе, обнаружить подобные сведения не удалось.

40

Кроме всего прочего, дневник генерала Будберга является одним из немногих синхронных источников, описывающих Харбин и полосу отчуждения КВЖД в 1918–1919 гг.

41

Одной из одиознейших фигур Харбина в описаниях Будберга предстает Георгиевский кавалер, Генерального штаба генерал-майор В. Н. Доманевский, в годы Первой мировой войны начальник штаба 1-го Кавказского кавалерийского корпуса (1916), Русского экспедиционного корпуса в Персии (1917), начальник Штаба Приамурского военного округа (1917), служивший в это время у генерала Хорвата.

42

Орлов Николай Васильевич, 1870 г. р. Окончил Одесскую духовную семинарию и Одесское пехотное военное училище (1891). С 1909 г. на службе в Заамурском округе Отдельного Корпуса пограничной стражи. Участник русско-японской и Первой мировой войн, командир 14-го Заамурского пехотного полка (1916–1917). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. В Маньчжурию вернулся осенью 1917 г.

43

Семенов Григорий Михайлович, 1890 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Оренбургское казачье училище (1911). Офицер 1-го Верхнеудинского казачьего полка. Имел отношение к перевороту во Внешней Монголии (декабрь 1911 г.) в ходе Синьхайской революции, в результате которого Монголия стала фактически независимой. Участник Первой мировой войны в составе 1-го Нерченского и 3-го Верхнеудинского казачьих полков. Кавалер Георгиевского оружия и ордена св. Георгия IV ст. С июля 1917 г. комиссар Временного првительства по формированию добровольческих частей из бурятского населения Забайкалья.

44

В июне 1918 г. генерал Марковский был назначен начальником штаба Охранной стражи, а в августе стал начальником штаба при управляющем военным ведомством генерале В. Е. Флуге в Деловом кабинете Хорвата. Позднее помощник военного министра правительства адмирала Колчака по организационно-инспекционной части и начальник Главного Штаба (январь — май 1919 г.), командующий войсками Красноярского военного района. Начальник штаба войск правительства Приморской областной Земской управы (1920). Эмигрировал в Китай, жил с семьей в Харбине. В середине 1920-х гг. выехал во Францию.

45

Плешков Михаил Михайлович, 1856 г. р. Окончил Воронежский кадетский корпус (1874), Николаевское кавалерийское училище (1876) и Николаевскую военную академию (1884). Генерал от кавалерии (1913). Участник Первой мировой войны, командир 1-го Сибирского армейского корпуса. Кавалер Георгиевского оружия и ордена св. Георгия IV ст. Летом 1917 г. выехал на Дальний Восток, жил в Никольск-Уссурийске.

46

ГАРФ. Ф. Р-6081. Оп. 1. Д. 153. Л. 7, 8об, 9об.

47

Люпов Сергей Николаевич, 1870 г. р. Окончил Нижегородский кадетский корпус (1889), Михайловское артиллерийское училище (1892), Николаевскую военную академию (1899) и Офицерскую артиллерийскую школу (1908). Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Начальник 104-й пехотной дивизии (1916–1917), командир 49-го армейского корпуса (1917). Генерал-лейтенант (1917). Кавалер Георгиевского оружия и ордена св. Георгия IV ст. В белых войсках Восточного фронта, начальник 3-й стрелковой дивизии, командир 2-го Уфимского армейского корпуса Народной армии Самарского Комуча. С января 1919 г. генерал для особых поручений при Верховном Главнокомандующем.

48

Володченко Николай Герасимович, 1862 г. р. Окончил 3-ю С.-Петербургскую военную гимназию (1881), Михайловское артиллерийское училище (1884) и Николаевскую военную академию (1892). Начальник штаба Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи (1905–1914). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Командир сводного корпуса 3-й армии (1915), 46-го армейского корпуса. Генерал-лейтенант (1915). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. С сентября 1917 г. главнокомандующий Юго-Западным фронтом, член фронтового Комитета спасения Родины и революции. Передал Украинской Раде контроль над тыловыми районами фронта. В декабре покинул Ставку и выехал в Одессу. На Дальний Восток перебрался в 1919 г., состоял в резерве чинов при штабе Верховного Главнокомандующего.

49

После увольнения в отставку с должности главного инспектора железнодорожной милиции в 1925 г. генерал Митрофанов выехал в Канаду.

50

Семенов Дмитрий Фролович, 1871 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Иркутское пехотное юнкерское училище (1893) и Офицерскую кавалерийскую школу. Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Командир 1-го Верхнеудинского казачьего полка (1915–1916), начальник 3-й Забайкальской казачьей отдельной бригады и Урмийского отряда в составе 7-го отдельного армейского корпуса (1916–1918). Кавалер Золотого оружия с надписью «За храбрость» (1904). Вернулся в Забайкалье в феврале 1918 г. в составе бригады, вошел в состав ОМО в апреле 1918 г., помощник командира отряда.

51

Мациевский Георгий Евгеньевич, 1880 г. р., из забайкальских казаков. Окончил 3-й Московский кадетский корпус (1898) и Николаевское кавалерийское училище (1902). Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Командир стрелкового дивизиона 1-го Верхнеудинского казачьего полка (1914–1916). Ранен и дважды контужен. В отряде Г. М. Семенова с декабря 1917 г.

52

Шильников Иван Федорович, 1877 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Читинское городское училище (1895), Иркутское пехотное юнкерское училище (1897) и Офицерскую стрелковую школу (1913). Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Командир 1-го Читинского казачьего полка (1916–1917), начальник 2-й бригады 1-й Забайкальской казачьей дивизии (1917). Генерал-майор (1917). Последовательный сторонник сохранения казачества, участник Общеказачьего съезда в Петрограде и 2-го областного казачьего съезда в Чите (1917). Прибыл в составе 1-й Забайкальской дивизии в Забайкалье. Скрывался от красных в окрестностях Читы. На ст. Маньчжурия оказался в марте 1918 г.

53

Вериго Леонид Витальевич, 1879 г. р., приписной казак Амурского казачьего войска. Окончил гимназию в Москве (1897) и Казанское военное училище (1900). Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Начальник конвоя при Российском генеральном консульстве в Гирине (1911–1914). Командир Уссурийского казачьего полка (1917–1918). Прибыл на ст. Маньчжурия в составе полка в январе 1918 г., вступил в ОМО, начальник штаба отряда.

54

Савельев Николай Иванович, 1892 г. р., приписной казак Уссурийского казачьего войска. Учился в Хабаровском кадетском корпусе, исключен. Окончил Оренбургское казачье училище (1916). Участник Первой мировой войны, сотник. Георгиевский кавалер.

55

Например, известно, что будущие «семеновские генералы» сотник Савельев и подъесаул Тирбах были в свое время исключены из Хабаровского кадетского корпуса, один — за ограбление китайской лавки, другой — за пьянство [Обзор деятельности атамана Семенова (1917–1920), составленный генералом Вериго // Марковчин, 2003]. Яркую характеристику барону Унгерну дал в своих «Записках» генерал П. Н. Врангель, командовавший в свое время 1-м Нерчинским казачьим полком, где служил Унгерн. Врангель отмечает выдающиеся боевые способности, беззаветную храбрость, энергичность, железное здоровье барона, но в то же время любовь к спиртному и буйство в состоянии опьянения. Кроме того, по словам Врангеля, это человек, который «живет войной. Это не офицер в общепринятом значении этого слова, ибо он не только не знает самых элементарных уставов и основных правил службы, но сплошь и рядом грешит против внешней дисциплины и против воинского воспитания, — это тип партизана-любителя, охотника-следопыта из романов Майн-Рида» [Барон Унгерн, 2004, с. 265, 266]. О самом есауле Семенове, полковом адъютанте 1-го Нерчинского казачьего полка в 1915 г., Врангель писал следующее: «Бойкий, толковый, с характерной казацкой сметкой, отличный строевик, храбрый, особенно на глазах начальства, он умел быть весьма популярным среди казаков и офицеров. Отрицательными свойствами его были значительная склонность к интриге и неразборчивость в средствах для достижения цели. Неглупому и ловкому Семенову не хватало ни образования (он окончил с трудом военное училище), ни широкого кругозора и я никогда не мог понять, каким образом мог он выдвинуться впоследствии на первый план гражданской войны» [Врангель, кн. 1]. Еще один «семеновец» войсковой старшина Е. Д. Жуковский, будучи офицером 7-го гусарского Белорусского полка, за пьянство, денежные долги и скандалы под давлением общества офицеров покинул полк и в дальнейшем служил в Амурском казачьем полку в Благовещенске. В 1915 г., уже являясь кавалером Георгиевского оружия, Жуковский в пьяном виде выстрелил в командира Уссурийского казачьего полка полковника А. А. Губина, после чего был разжалован из сотников рядовые [Купцов, 2011, с. 188].

56

Осьминкин Андрей Александрович, 1890 г. р. Окончил реальное училище и Иркутскую школу прапорщиков (1916). Участник Первой мировой войны в составе 437-го пехотного Сестрорецкого и 32-го Сибирского стрелкового полков, поручик. В ноябре 1918 г. прикомандирован к Учебно-инстукторской школе на о-ве Русский. Командир роты и начальник учебной команды Отдельного батальона Морских стрелков, командир взвода Отдельной морской комендантской роты при командующем Приамурским военным округом (1919). Подполковник. С начала 1920 г. на службе в Охранной страже КВЖД.

57

Известен единственный случай проявления неправомочных действий со стороны представителей отряда полковника Орлова. Случай убийства бывшими кадетами Хабаровского корпуса, членами отряда Орлова, корпусного преподавателя Уманского в мае 1918 г. Причиной этого убийства стала передача Уманским советским властям информации о кадетах, ушедших к белым в Маньчжурию, в связи с чем, их семьи подверглись репрессиям. Требование привлечь Уманского к судебному разбирательству по этому делу остались без внимания со стороны администрации полосы отчуждения. В отличие от орловцев, деятельность Калмыкова и его соратников стала поводом для следствия, назначенного Временным правительством автономной Сибири. По его результатам в сентябре 1918 г. был подготовлен внушительный «Доклад о беззакониях и насилиях, учиненных Особым Казачьим отрядом атамана Калмыкова».

58

Согласно версии самого Хорвата, в начале 1918 г., в то время как он находился в Пекине, в Харбине состоялось совещание политических организаций, выступивших за то, чтобы Хорват, как последний действующий комиссар Временного правительства, взял на себя задачу возглавления борьбы против большевиков до созыва Учредительного собрания. С чем и обратились к генералу. Дальневосточный комитет защиты Родины также поддержал эту инициативу [Луговая, 2012, с. 249]. Таким образом, никакого конфликта и не было.

59

Акинтиевский Константин Константинович, 1884 г. р. Окончил Орловский кадетский корпус (1902), Константиновское артиллерийское училище (1905) и Николаевскую военную академию (1913). Служил в гвардейских частях. Участник Первой мировой войны, штаб-офицер для поручений, врид начальника штаба 1-го гвардейского корпуса, начальник штаба Особого отряда Юго-Западного фронта (1916–1917). Подполковник (1916). В ноябре 1917 г. командирован в Хабаровск для назначения начальником штаба Приамурского военного округа, отказался вступить в должность. Выехал в Харбин, где поступил на службу в штаб Заамурского округа.

60

Никитин Иван Никитич, 1878 г. р. Окончил 1-й кадетский корпус (1898), Московское военное училище (1900), Офицерскую стрелковую школу (1908) и Николаевскую военную академию (1908–1914). Участник Первой мировой войны, штаб-офицер для поручения при штабе 1-го Сибирского армейского корпуса. Кавалер Георгиевского оружия. В декабре 1917 г. принимал участие в свержении власти большевиков в Иркутске.

61

В апреле 1918 г. подполковник Никитин был арестован орловцами вместе с Генерального штаба полковником А. В. Сулавко (имел отношение к штабу отряда полковника Орлова и обвинялся в передаче организации Сибоблдумы двух орудий и какого-то количества винтовок). Позднее Никитин и Сулавко находились в Сахаляне, где Никитин участвовал в формировании Амурского белоповстанческого отряда (командир — атаман И. М. Гамов, начальник штаба — Никитин). В сентябре 1918 г. отряд принял участие в освобождении Благовещенска от большевиков вместе с частями чехословацкого корпуса. После освобождения Благовещенска подполковник Никитин был назначен Временным Амурским правительством главнокомандующим войсками Амурской области. На этой должности Никитин оставался до начала ноября, потом был заменен полковником С. А. Мунгаловым, которого, в свою очередь, сменил полковник И. Я. Шемелин, ставленник атамана Семенова.

62

Маковкин Александр Евплович, 1876 г. р. Окончил 3-й Московский кадетский корпус (1894) и Николаевское кавалерийское училище (1896). Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Полковник (1916). Командир 1-го Нерчинского казачьего полка (1917), командир бригады. Кавалер Георгиевского оружия. Генерал-майор (1919).

63

Эглау (фон) Александр Викторович, 1877 г. р. Окончил 3-й Московский кадетский корпус (1895) и Александровское военное училище (1897). С 1904 г. на службе в Заамурской округе Отдельного Корпуса пограничной стражи, командир 4-й Заамурской конной горной батареи. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Кавалер Георгиевского оружия. Полковник.

64

Безуар Василий Викторович, 1887 г. р. Окончил Морской корпус (1906) и Минный офицерский класс (1910). Участник Первой мировой войны, старший минный офицер крейсера «Память Меркурия» (1913–1917), начальник дивизиона сетевых заградителей Черноморского флота (1917). Старший лейтенант (1916). В составе миссии адмирала Колчака находился в США, в мае 1918 г. прибыл с Колчаком в Харбин.

65

По словам Орлова, «обыкновенно, на ежемесячное содержание отряда, кроме жалованья, выдавалось по 2 рубля в сутки на человека и по 4 рубля на лошадь Романовскими деньгами. Даже по тогдашним временам, в Харбине этого хватало на продовольствие с избытком» [Петров].

66

Оказывая поддержку Белому движению на востоке России, японцы стремились получить от России определенные дивиденды на Дальнем Востоке вплоть до некоторых территориальных уступок. Те русские политические и военные деятели, которые готовы были обсуждать данный вопрос, пользовались наибольшей поддержкой со стороны японских кругов. Однако нужно учитывать, что в японских политических кругах не существовало единой точки зрения на действия в отношении России. Многие из японских политиков выступали против военного вмешательства в российские дела и поддержки антибольшевистских сил на Дальнем Востоке [Подробнее см.: Молодяков, 2004].

67

Загоскин Дмитрий Владимирович, 1872 г. р. Окончил 1-й кадетский корпус и Александровское военное училище (1891). Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Офицер 14-го мортирного артиллерийского дивизиона. В составе ОМО с января 1918 г., начальник артиллерии.

68

Штабс-капитан Квятковский в годы Первой мировой войны служил в 1-м Сибирском понтонном батальоне [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 127, л. 4об].

69

В то же время нужно учитывать, что определенные японские политические круги были не единственной заинтересованной результатами гражданской войны в России силой на Дальнем Востоке. Свои интересы здесь имели англичане, французы и особенно американцы, не желавшие допустить чрезмерного усиления Японии в этом регионе.

70

Генерал Будберг по этому поводу напишет в своем дневнике: «Отряд Орлова расформирован… Как обидно, что вовремя не произведено такой же операции и с другими отрядами…» [Будберг, 1924, т. 13, с. 230].

71

Дитерихс Михаил Константинович, 1874 г. р. Окончил Пажеский корпус (1894) и Николаевскую военную академию (1900). Участник русско-японской войны, обер-офицер для особых поручений при штабе 17-го армейского корпуса. Штаб-офицер для поручений и старший адъютант штаба Киевского военного округа (1909–1913). Участник Первой мировой войны. Штаб-офицер для поручений при Управлении генерал-квартирмейстера штаба Юго-Западного фронта, и.о. генерал-квартирмейстера штаба 3-й армии, генерал-квартирмейстер штаба Юго-Западного фронта (1914–1916). Командующий экспедиционным корпусом в Салониках, начальник объединенной Франко-русской дивизии (1916–1917). Кавалер Георгиевского оружия. Генерал-лейтенант (1917). Начальник штаба 3-го Конного корпуса, генерал-квартирмейстер Ставки Верховного Главнокомандующего, начальник штаба Ставки. С конца ноября 1917 г. начальник штаба Чехословацкого корпуса.

72

Главой военного ведомства в составе «делового кабинета» стал генерал от инфантерии В. Е. Флуг. Генерал Самойлов был назначен главным начальником Заамурского военного округа. Ему подчинялись Охранная стража, управление по ремонтированию войск, все тыловые управления, учреждения и заведения, вся гражданская часть [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 16а, л. 38, 38 об].

73

Находясь с весны 1918 г. с членами своего правительства в Харбине, П. Я. Дербер предложил Хорвату войти в состав этого правительства. Однако Хорват, которому личность Дербера внушила подозрения своими невысокими моральными качествами, отказался. В июне 1918 г. незадолго до выступления чехов Временное Сибирское правительство тайно перебралось во Владивосток.

74

Генерал Будберг охарактеризовал полковника Толстова как, «хитрого, пронырливого, водянисто болтливого, но неумного честолюбца, из рожденных революцией аспирантов в политические и военные деятели» [Будберг, 1924, т. 13, с. 242]. Генерал Флуг оценивал полковника Толстова, как «человека без твердых убеждений и незначительного по характеру» [Симонов, 2010, с. 252].

75

Бурлин Петр Гаврилович, 1879 г. р., из оренбургских казаков. Окончил Оренбургское казачье юнкерское училище (1901) и Николаевскую военную академию (1914). Участник русско-японской и Первой мировой войн, помощник старшего адъютанта и старший адъютант разведывательного отделения отдела генерал-квартирмейстера штаба 3-й армии (1916–1917). Полковник (1916). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия. На Дальний Восток прибыл, по-видимому, в начале 1918 г.

76

В дальнейшем Конно-егерский полк Враштиля наряду с Приморским драгунским полком (командир — полковник В. С. Семенов) вошел в состав Уссурийской отдельной конной бригады, возглавляемой генерал-майором А. Е. Маковкиным.

77

После отстранения от командования отрядом полковник Орлов проживал в качестве частного лица в Харбине. В конце 1918 г. он принял предложение генерала Марковского возглавить вновь формируемый в Канске 32-й стрелковый полк, выехав на место назначения с 25 своими бывшими офицерами. Орлов находился в Канске до конца 1919 г. и сумел в дальнейшем возвратиться в Харбин, где жил, совершенно отойдя от политической деятельности, вплоть до своей смерти в 1944 г.

78

С теми же самыми проблемами сталкивалось и руководство ОМО, в составе которого было много наемников из китайцев и монголов [Романов А. М. Указ. соч. С. 97, 98].

79

Вновь приведем характеристику генерала Будберга, данную полковнику Скипетрову. Будберг называет Скипетрова знаменитым скандалистом, пьяницей, семеновским опричником [Будберг, 1924, т. 13. С. 253].

80

События, связанные со скандальной инициативой генерала Гайды, стали, по-видимому, одной из важных причин учреждения китайским правительством в Маньчжурии должностей Главного военного инспектора Трех Восточных провинций и Главного начальника Государственной обороны. На должность Главного военного инспектора был назначен мукденский дуцзюнь Чжан Цзолинь, а Главным начальником Государственной обороны Маньчжурии стал цицикарский дуцзюнь Бао Гуйцин [Нилус, 2010, c. 37]

81

В декабре 1918 г. при непосредственном участии Британской военной миссии во Владивостоке, на о-ве Русский, была создана учебно-инструкторская школа для подготовки и повышения квалификации для офицерского и унтер-офицерского состава русской армии, получившая наименование Школа Нокса.

82

После личного знакомства с Хрещатицким Будберг оставил в своем дневнике весьма нелестную характеристику генерала, называя его «многоглаголивой и сладкоглаголивой бестией, по своему содержанию замечательно подошедшей к Харбинскому болоту…; ловким и жадным пронырой, сладеньким, вкрадчивым, внешне отлично вылощенным, а внутри химически чистым от принципов порядочности…» [Будберг, 1924, т. 13, с. 264, 265].

83

Генерал Кордюков с марта 1918 г. являлся генералом для поручений при начальнике войск полосы отчуждения КВЖД, начальником гарнизона Харбина. С августа 1918 г. был прикомандирован к штабу Главноначальствующего в полосе отчуждения.

84

Смирнов Яков Яковлевич, 1890 г. р. Окончил Псковский кадетский корпус, Елисаветградское кавалерийское училище (1910), военную школу летчиков-наблюдателей (1916) и ускоренный курс Николаевской военной академии 1-й очереди (1917). Участник Первой мировой войны, командир Отдельного конного партизанского отряда (1915–1916). Ротмистр.

85

С августа 1919 г. после упразднения должности Верховного уполномоченного генерал Хорват занял пост Главноначальствующего в полосе отчуждения, сохранив за собой должность директора-распорядителя КВЖД.

86

В сентябре 1918 г. в составе Охранной стражи КВЖД насчитывалось 173 офицера, включая штаб стражи [ГАРФ, ф. Р-6081, оп. 1, д. 127, л. 249–259].

87

Деятельность семеновских вербовщиков в полосе отчуждения не имела законных оснований. Вообще отношения между Хорватом, при всей его дипломатичности и «двуликости», и атаманом Семеновым трудно назвать безоблачными. Например, в декабре 1918 г. Хорват поддержал инициативу Колчака по отстранению Семенова от командования, так и не реализовавшуюся из-за вмешательства японцев. В дальнейшем, в марте 1919 г. Хорват предупредил генерала Плешкова, по словам Будберга, «слишком заигрывающего с Семеновым», об отстранение от дел, в случае если он не прекратит попыток неуместного сближения с атаманом. В январе 1920 г., после объявления атаманом Семеновым себя преемником адмирала Колчака в возглавлении Российской Восточной окраины, Хорват в пику Семенову издал приказ о принятии на себя всей полноты государственной власти в отношении русского населения и русских учреждений полосы отчуждения.

88

В одной из своих записей Будберг отмечает: «…Сегодня в собрании [Охранной стражи] перечисляли Харбинских офицеров, отбывших по найму к Семенову; чуть ли не поголовно все — или удаленные по суду офицеров, или судимые за растраты, или находящиеся под следствием, или замаранные в спекуляциях» [Будберг, 1924, т. 13, с. 293].

89

Генерал Будберг в марте 1919 г. выехал в Омск, где был назначен главным начальником снабжения и инспекции при Верховном Главнокомандующем, позднее помощником начальника штаба Верховного Главнокомандующего, военным министром Омского правительства (август — октябрь 1919 г.). Отчислен от должности по болезни. Начальник штаба Приамурского военного округа (ноябрь 1919 — январь 1920 г.). С апреля 1921 г. в США.

90

В 1930 г. генерал Дитерихс, составлявший доклад для штаб-квартиры РОВС, четко обозначил резкое разделение военной массы в армии адмирала Колчака на фронтовую и тыловую, «взаимно не доверявших друг другу и осуждавших друг друга в различных отношениях: тыл обвинял фронт в безграмотности в военном деле (что было в значительной степени справедливо, так как степень военного кругозора большинства из высших начальников строевых частей фронта не превышала кругозора командира полка, а то и меньше), в самочинности в отношении снабжения и в игнорировании правильной службой тыла фронта. Фронт же обвинял тыл в политиканстве, в поглощении на различные тыловые учреждения, ставки, Управления Военного Министерства, органы снабжения, окружные управления громадные массы офицерства и нижних чинов (что тоже было справедливо, так как в одной Ставке, по штату, состояло 1500 офицеров), в неоказании помощи фронту предметами снабжения из-за канцелярской волокиты, в формировании негодных в боевом отношении новых частей, во взяточничестве, измене Верховному правителю и т. п. И когда разразилась катастрофа с Адмиралом Колчаком, то фронт, хотя и сильно ослабленный великим Сибирским походом, все же сохранил свою организацию и боеспособность и остался в Забайкалье для продолжения борьбы с советской властью, а тыл и составил ту военную категорию, которая хлынула в Маньчжурию при второй эмигрантской волне» [MRC, box 3, f. Дитерихс. 1930 —].

91

Демишхан Модест Александрович, 1888 г. р. Окончил Одесское горное училище (1905), Одесское пехотное юнкерское училище (1908), Главную гимнастическо-фехтовальную школу (1911), офицерский класс Военно-автомобильной школы (1915), ускоренный курс Николаевской военной академии (1917). Служил в 49-м пехотном Брестском полку и в Отдельном Корпусе пограничной стражи. Участник Первой мировой войны в составе 6-го Финляндского стрелкового полка. Капитан (1916). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия. В белых войсках Восточного фронта, командир 25-го Екатеринбургского горных стрелков полка (1918), старший адъютант штаба 6-й Уральской горных стрелков дивизии, командир 21-го Челябинского горных стрелков полка (1919). Принимал участие в весеннем наступлении 1919 г., боях под Уфой, Златоустовской и Челябинской операциях. С августа 1919 г. начальник штаба Хабаровского военного района. После ухода Калмыкова Демишхан вскоре передал свои полномочия Хабаровской городской управе и тайно скрылся из города.

92

Ильин Иосиф Сергеевич, 1885 г. р. Окончил Морской корпус (1907) и Михайловское артиллерийское училище (1908). Участник Первой мировой войны. После ранения в 1914 г. служил в тыловых частях и преподавал в 1-й школе прапорщиков Юго-Западного фронта. Капитан. Член партии кадетов. В белых войсках Восточного фронта, штаб-офицер для поручений при управляющем военным ведомством Комуча, офицер для поручений при генерале Розанове, инспектор артиллерии в Семипалатинске, преподаватель артиллерийского училища в Омске. Ильин являл собой яркий пример той тыловой части офицерства, которая не принимая большевистского режима и сопротивляясь ему, тем не менее, не готова была умирать за это на фронте.

93

Действия генерала Бакича вызвали возмущение русского дипкорпуса в Пекине во главе с князем Кудашевым, который даже обратился к китайским властям с просьбой конфисковать серебро у генерала.

94

После закрытия русских консульств китайскими властями весной 1920 г. их высокопоставленные сотрудники были вынуждены выехать в Пекин. Так, в мае 1920 г. Синьцзян покинул много сделавший для белых кульджийский консул В. Ф. Люба, в ноябре — чугучакский консул В. В. Долбежев. В то же время часть сотрудников консульств остались на местах старой дислокации, поддерживая связи с белыми и нередко работая на иностранные разведки.

95

Например, из отряда еще до отступления на китайскую территорию был удален генерал-майор И. Н. Никитин, командир Отдельной Сызраньской Егерской бригады. В дальнейшем он с другими офицерами пытался пробраться в Маньчжурию через территорию Монголии, здесь был мобилизован в части генерала Унгерна, а позднее оказался в Приморье, где служил в войсках Временного Приамурского правительства (командир Отдельного Амурского стрелкового отряда, с 1 мая 1922 г. — помощник командира 3-го корпуса). Участвовал в Хабаровском походе. В сентябре 1922 г. — первый заместитель командующего Поволжской группой войск, генерал-лейтенант. В мае 1920 г. в Маньчжурию выехали адъютант Бакича А. Афанасьев и подполковник С. И. Цветков. Весной 1920 г. в Маньчжурию был отправлен в сопровождении доктора генерал-майор Н. М. Комаровский (начальник Отдельной егерской бригады Оренбургского казачьего войска), потерявший еще в конце 1919 г. в результате ранения ступню.

96

Конфликт между Семеновым и Шильниковым, тогда членом Временного Правительства Забайкальской области, в июне 1918 г. разгорелся якобы в связи с приказом Шильникова о введении выборного начала в полковых судах. Но главной причиной, по мнению С. А. Таскина, также члена Временного Правительства, являлась личность самого Шильникова, которого он характеризовал, как «человека резкого и неуживчивого, мелочного и желчного; постоянно и в резкой форме критиковавшего работу членов отряда [ОМО]». Шильников был отстранен от своей должности и формально выехал в отпуск на ст. Хайлар [Романов, 2013, с. 134, 135]. В октябре 1918 г. генерал был подвергнут аресту в Чите по обвинению в «социалистических взглядах», но вскоре освобожден, после чего выехал в Иркутск. Возглавлял 4-ю Иркутскую конную бригаду, осуществлявшую успешные боевые действия против партизан на территории Минусинского уезда. В августе 1919 г. прикомандирован к штабу атамана Дутова, чрезвычайный уполномоченный командующего Оренбургской армией по охране общественного спокойствия и государственного порядка в Тургайской области. С ноября 1919 г. командир 1-го Оренбургского казачьего корпуса, участник Голодного похода Оренбургской армии.

97

Согласно точке зрения В. А. Шулдякова, большая часть т. н. белого подполья в Семиречье была плодом деятельности ЧК, которая стремилась таким образом репрессировать оставшиеся на этой территории и отказавшиеся от дальнейшей борьбы офицерские кадры и разгромить контрреволюционные центры в эмиграции.

98

В конце 1920 г. отряд полковника Сидорова совершил крупный рейд по территории Семиречья, но поднять население на восстание не удалось. Прорвавшись с потерями из Семиречья, отряд возвратился в Китай.

99

В Приморье полковник Илларьев сформировал Анненковский дивизион, который осенью 1922 г. состоял из 287 человек. Дивизион отличился в столкновениях с красными летом — осенью 1922 г. В октябре 1922 г. Анненковский дивизион был включен в сводный отряд генерала Ястребцова в составе Поволжской группы генерала Молчанова, с которой и перешел границу Китая в районе Хуньчуна.

100

Захватив Ургу, войска генерала Унгерна освободили из китайской тюрьмы несколько десятков русских офицеров, часть из которых была мобилизована Унгерном в свои войска.

101

В начале 1921 г. барон Унгерн предпринял попытку присоединить к своим частям корпус Бакича. К Бакичу был направлен полковник Оренбургского казачьего войска В. Н. Доможиров с целью организовать переброску войск Бакича в район Урги. Однако наладить связь не удалось. Бакич не принял идеи Унгерна о создании теократического государства в Монголии и устранился от ведения совместных боевых действий.

102

Папенгут Павел Петрович, 1894 г. р. Окончил Ташкентский кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище (1914). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Член подпольной Туркестанской военной организации. В войсках атамана Дутова, офицер 1-го Егерского батальона Южной армии. Штабс-капитан. Штаб-офицер для поручений при атамане Дутове. Подполковник. Семьи не имел.

103

Игумен Иона (в миру В. И. Покровский) имел ученое звание кандидата богословия и являлся приват-доцентом Казанской духовной академии. С началом Первой мировой войны о. Иона добровольно отправился на фронт (по другой версии, в 1917 г.), служил бригадным священником во 2-й армии Западного фронта, позднее главным священником 11-й армии. В 1918 г. был арестован большевиками, едва избежал гибели. В годы Гражданской войны занимал должность главного священника Оренбургской армии. Был одним из наиболее последовательных антибольшевиков и активно способствовал деятельности атамана Дутова по подготовке вооруженного выступления в Семиречьи. Оказался замешан в деле убийства Дутова, так как именно он познакомил атамана с К. Г. Чанышевым, сотрудником ОГПУ, возглавившим операцию по ликвидации Дутова.

104

Впоследствии полковник Гербов выдвинет против о. Ионы обвинение в присвоении им части отрядных сумм, впрочем никаких твердых свидетельств этого не было. Мнение о присвоении части войсковых средств о. Ионой придерживается, в частности, и А. В. Ганин [Ганин, 2005б, с. 155–157].

105

Перед отъездом из Синьцзяна игумен Иона направил открытое прощальное письмо к отряду Дутова, где он, в частности, указал, что поездка в Пекин являлась волей покойного атамана и начала готовиться еще при его жизни. Иона надеялся попасть в Пекин в конце мая, но путешествие из-за китайских проволочек продлилось девять месяцев, а изменившаяся к тому времени ситуация в Синьцзяне сделала задачу поездки о. Ионы неактуальной. В Пекине игумен Иона был принят на службу в Российскую Духовную миссию и возведен в сан архимандрита, а в сентябре 1922 г. — епископа Тяньцзиньского и Ханькоуского. Центром деятельности епископа Ионы стала ст. Маньчжурия, где он развернул активнейшую благотворительную деятельность и одновременно поддерживал тесные связи с антибольшевистскими силами.

106

Сокольницкий Владислав Юльевич. Окончил Константиновское артиллерийское училище (1904). Участник Первой мировой войны. Полковник Туркестанского стрелкового артиллерийского дивизиона. В белых войсках Восточного фронта, дежурный штаб-офицер штаба Верховного Главнокомандующего (1919), начальник штаба Партизанского инородческого отряда войск Горно-Алтайской области (1920).

107

Остатки унгерновской Азиатской конной дивизии, возглавляемые полковником Островским и войсковым старшиной А. П. Костроминым, двинулись на восток, к Маньчжурии. Осенью 1921 г. территории Маньчжурии достигли лишь несколько сотен человек. Сдав оружие китайским властям в Хайларе, они частью распылились, частью были переброшены в Приморье, где влились в Гродековскую группу генерала Глебова. Несмотря на обещание Глебова сохранить «унгерновцев» в качестве самостоятельного подразделения, они были рассредоточены по имевшимся частям. Причинами чего являлись их крайне низкая дисциплина и постоянное пьянство [Барон Унгерн, 2004, с. 482–487; Серебренников, 1936, с. 126]. Часть «унгерновцев», оказавшихся в Харбине, были арестованы китайскими властями. Те из них, кто был причастен к «активной деятельности», получили тюремные сроки [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 23 086, л. 27].

108

Сам есаул Кайгородов погиб позднее в одном из столкновений с красными на советской территории.

109

По информации советской разведки, в Кульдже и Урумчи у белых имелись свои кузницы для ремонта старого и производства нового оружия, и набивки патронов [Наземцева, 2013, с. 101].

110

Кислицин (Кислицын) Владимир Александрович, 1879 г. р. Окончил Холмскую гимназию (1897), Одесское пехотное юнкерское училище (1900) и ускоренный курс Офицерской кавалерийской школы (1908). Служил в Отдельном Корпусе пограничной стражи. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Командир Стрелкового полка 11-й кавалерийской дивизии. Полковник (1916). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия. С 1918 г. в армии гетмана П. П. Скоропадского, командир конной бригады, корпуса. В 1919 г. прибыл на Северный фронт, оттуда перебрался в армию адмирала Колчака. Командир 2-й бригады 2-й Уфимской кавалерийской дивизии, помощник командира дивизии. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье начальник 1-й отдельной кавалерийской бригады, затем начальник 1-й Сводной Маньчжурской атамана Семенова дивизии 1-го Забайкальского корпуса. В сентябре 1920 г. был отстранен от командования дивизией по причине оставления ее 1-й бригадой боевых позиций и причислен ко 2-му корпусу Дальневосточной армии.

111

В одном из писем Моравскому генерал-майор Б. П. Васильев (в 1920 г. помощник начальника Сводно-Маньчжурской стрелковой атамана Семенова дивизии) сообщает, что в распоряжении генерала Лохвицкого якобы имеется 3 млн. золотых рублей и «на этом он строит какие-то комбинации» [HIA. Moravskii Papers, box 10, f. 32].

112

Тяжелое положение белых частей в Приморье иллюстрируют воспоминания, представленные в сборнике «Последние бои на Дальнем Востоке» (М., 2005).

113

Нечаев Константин Петрович, 1883 г. р. Окончил кадетский корпус (1902) и Тверское кавалерийское училище (1904). Участник Первой мировой войны в составе 5-го драгунского Каргапольского полка. Полковник (1917). В белых войсках Восточного фронта. Командир 1-го Казанского кавалерийского полка Народной армии Самарского Комуча, командир Волжской кавалерийской бригады 1-го Волжского армейского корпуса. Генерал-майор, кавалер ордена св. Георгия IV ст. (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье командир Волжского драгунского полка, начальник гарнизона Читы, начальник 1-й Сводной Маньчжурской дивизии. Генерал-лейтенант (1920).

114

Лебедев Дмитрий Антонович, 1883 г. р. Окончил Сибирский кадетский корпус (1900), Михайловское артиллерийское училище (1903) и Николаевскую военную академию (1911). Участник русско-японской и Первой мировой войн, штаб-офицер для поручений генерал-квартирмейстера при Верховном Главнокомандующем, старший адъютант штаба 24-го армейского корпуса. Полковник (1917). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. Участвовал в выступлении генерала Л. Г. Корнилова, формировании и боевых действиях Добровольческой армии на Юге России. Направлен в качестве представителя Добровольческой армии в Сибирь. Принял участие в Омском перевороте в пользу адмирала Колчака. Врио начальника штаба Ставки Верховного Главнокомандующего и военный министр Омского правительства. Генерал-майор (1919). После провала Челябинской наступательной операции снят с должностей, командующий Степной отдельной группой войск. По мнению генерала Будберга, Лебедев был одним из главных виновников поражений армии Колчака. Участник Сибирского Ледяного похода. С февраля 1920 г. директор Русского Восточного кадетского корпуса во Владивостоке.

115

Временное Приамурское правительство обвинило атамана Семенова в разграблении казны, гибели армии и поражении национального дела, в наличии у него планов отторжения части государственной территории «в пользу одной из иностранных держав». Некоторое время Семенов находился в Гродеково, потом со своим ближайшим окружением выехал в Корею, оттуда в Японию и, наконец, на некоторое время остановился в Шанхае. В начале 1922 г. в Тяньцзине состоялась встреча («съезд») Семенова с представителями Совета уполномоченных организаций Автономной Сибири (СУОАС), где был подписан договор о вхождении атамана в состав автономного сибирского правительства «немедленно по освобождении всего Дальнего Востока и Восточной Сибири» [Аблажей, 2003, с. 29, 30].

116

Глава Гродековской группы войск генерал-лейтенант Ф. Л. Глебов в ноябре 1921 г. был отстранен от занимаемой должности и предан военному суду за невыполнение распоряжений высшего военного руководства. В феврале 1922 г. он был осужден к временному заключению в крепости на срок в 1 год и 4 месяца, но уже в марте в связи с изменившейся обстановкой был освобожден и восстановлен во всех своих правах и привилегиях.

117

Бакшеев Алексей Проклович, 1873 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Читинское городское училище (1895), Иркутское военное училище (1899) и Офицерскую стрелковую школу (1908). Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Войсковой старшина, командир 1-го Верхнеудинского полка (1917). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия. В годы Гражданской войны в составе ОМО, командир 1-го Троицкосавского полка, начальник 1-го военного района Забайкальской области. С 1919 г. заместитель атамана Семенова по должности войскового атамана Забайкальского казачьего войска, председатель Войскового правления. Генерал-майор (1919).

118

Эту и еще целый ряд других акций осуществила группа Иностранного отдела Полпредства ГПУ на Дальнем Востоке Е. С. Лежавы.

119

По свидетельствам советских источников, известно, что только в январе — марте 1922 г. в Прибайкалье было ликвидировано пять банд, задержано 317 человек, убито 63, выявлено 29 колчаковских офицеров [Гладких, 2010, с. 25].

120

Трухин Евангел Логинович, из забайкальских казаков. Окончил Оренбургское казачье юнкерское училище (1907). Участник Первой мировой войны. Есаул. В августе 1918 г. Трухин возглавил казаков стан. Титовская (из этой станицы происходил и сам Трухин и генерал Шильников) и предпринял попытку захвата Читы. Казаки были отбиты, но красные, опасаясь окружения, покинули город, после чего казаки Трухина заняли Читу. В Чите под командованием Трухина был сформирован Титовский казачий полк. В 1919–1921 гг. — начальник штаба 1-й Забайкальской казачьей дивизии. Полковник.

121

Размахнин Андрей Д., 1892 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Сибирский кадетский корпус (1910), Николаевское кавалерийское училище (1912) и курсы Николаевской военной академии 4-й очереди (1919). Участник Первой мировой войны. Подъесаул. В белых войсках Восточного фронта. Начальник штаба Отдельной Забайкальской казачьей бригады (1921). Полковник.

122

Генерал Федосеев являлся начальником 1-й Забайкальской казачьей дивизии в Гродековской группе войск до ноября 1921 г., в дальнейшем был отчислен от должности и предан военно-полевому суду. В июне 1922 г. освобожден.

123

В октябре 1920 г. генерал Сабеев являлся командиром 1-й Забайкальской казачьей отдельной бригады в составе корпуса генерала Мациевского. С февраля 1922 г. — командующий Забайкальской казачьей дивизии в Приморье, в июне 1922 г. от должности отстранен.

124

Генерал Золотухин в марте 1921 г. был отстранен от командования 2-й бригадой 2-й Забайкальской дивизии, жил в Маньчжурии, являлся атаманам Забайкальского казачьего войска (1922). В июле 1922 г. сдал должность атамана генералу Бакшееву.

125

Согласно сведениям, приводимым самим Вагиным в конце 1940-х гг., он прибыл в Харбин в феврале 1920 г. из Иркутска, где являлся начальником штаба Иркутского военного округа. В начале октября 1922 г. он был вызван письмом генерала Шильникова на западную линию КВЖД и получил предложение стать помощником командира белоповстанческого корпуса и заместителем Шильникова. Вагин, будучи знаком с генералом еще по Оренбургской армии, согласился [MRC. Varguin Papers, box 6, f. 11].

126

Сычев Ефим Григорьевич, 1879 г. р., из амурских казаков. Окончил Нерчинско-Заводское горное училище и Иркутское пехотное юнкерское училище (1899). Служил в л. — гв. Сводно-казачьем полку (1906–1915). Участник Первой мировой войны, командир 1-го Амурского казачьего полка (1916–1917), командир 2-й бригады Забайкальской казачьей дивизии (1917). Полковник (1915). Кавалер Георгиевского оружия. В белых войсках Восточного фронта. Командир Забайкальской казачьей бригады, Амурской отдельной бригады, начальник Иркутского военного района и Иркутской военно-инструкторской школы. Генерал-майор (1919). В Забайкалье в распоряжении командующего Восточным Забайкальским фронтом генерала Мациевского. Заместитель войскового атамана Амурского казачьего войска. Генерал-лейтенант (1921).

127

Смолин (Муттерпер) Иннокентий Семенович, 1884 г. р., из караимов. Окончил Якутское реальное училище и Иркутское военное училище (1905). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Помощник командира 3-го Финлянского стрелкового полка (1917), подполковник. Кавалер Георгиевского оружия. В белых войсках Восточного фронта. Командир Отряда особого назначения в Зауралье. Командир 15-го Курганского Сибирского стрелкового полка (1918), начальник 4-й Степной Сибирской стрелковой дивизии (1919–1920), командир 3-го Степного Сибирского армейского корпуса Южной группы войск. Генерал-майор (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. Кавалер ордена св. Георгия IV ст. (1920). Начальник Омской стрелковой бригады (дивизии), командир 2-го стрелкового корпуса. Участник Хабаровского похода.

128

Грегори Евгений Виллиамович. Окончил Псковский кадетский корпус (1900), Константиновское артиллерийское училище (1902) и китайско-маньчжурское отделение Восточного института (1910). Поручик 1-й Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады (1909). С 1910 г. драгоман военно-статистического отделения штаба Приамурского военного округа, в 1913 г. — в командировке в Северной Маньчжурии. В 1918 г. в чине капитана состоял в 3-м Туземном полку Российских войск в полосе отчуждения КВЖД, в октябре 1918 г. он был отчислен в резерв чинов при штабе Российских войск [ГАРФ. Ф. Р-6081. Оп. 1. Д. 16а, Л. 50]. Позднее Грегори, уже в звании подполковника, участвовал в походе войск барона Унгерна в Монголию. После взятия Урги он был направлен бароном в качества его представителя в Пекин [Барон Унгерн в документах и материалах… С. 631].

129

Фомин Николай Юрьевич, 1888 г. р. Окончил Морской корпус (1908). Участник Первой мировой войны в составе Черноморского флота, флаг-капитан по оперативной части, начальник 1-го оперативного отделения морского Генерального штаба. Ст. лейтенант. Кавалер ордена св. Георгия IV ст. В белых войсках Восточного фронта. Начальник штаба Волжской флотилии Народной армии Самарского Комуча, начальник управления по оперативной части морского министерства Омского правительства адмирала Колчака, начальник штаба речной боевой Камской флотилии. Капитан 1-го ранга (1919). С 1920 г. в Харбине и Мукдене, входил в окружение атамана Семенова. С мая 1921 г. начальник штаба Сибирской флотилии.

130

Аргунов Афиноген Гаврилович, 1886 г. р. Окончил Иркутское военное училище (1907) и ускоренный курс Николаевской военной академии 1-й очереди (1917). Участник Первой мировой войны, начальник штаба 3-й Гренадерской дивизии, полковник (1917). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия. В белых войсках Восточного фронта. Начальник штаба 4-й Сибирской стрелковой дивизии (1919), начальник Омской стрелковой дивизии (1920). В Приморье командир Сибирской стрелковой бригады, 2-го повстанческого отряда. Участник Хабаровского похода.

131

Возможно, это Попов Иван Иванович, 1888 г. р. Окончил Иркутское военной училище (1909) и Николаевскую военную академию. Участник Первой мировой войны. Полковник. В белых войсках Восточного фронта, начальник штаба 2-го Сибирского армейского корпуса, командующий войсками Барнаульского и Бийского районов. Участник Сибирского Ледяного похода. Позднее в эмиграции в Австралии.

132

Согласно сведениям, направленным генералом П. П. Петровым в Российское консульство в Сеуле, всего перешло китайскую границу 8649 человек, из них женщин — 653, детей — 461, инвалидов, больных и раненных — 375, здоровых, трудоспособных мужчин — 7160. При группе имелось 2810 лошадей (ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 227, л. 24).

133

Восточный лагерь генерала Ястребцова был одним из наиболее хорошо организованных. В лагере была своя баня, прачечная, библиотека-читальня, гарнизонная церковь.

134

В то же время Дитерихс был настроен весьма критически в отношении иностранной и особенно американской помощи. Он считал, что американцы способствуют разложению военных беженских структур и «добровольной» реэвакуации беженцев в Россию [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 227, л. 57 об].

135

По сообщению харбинской газеты «Заря», только за январь 1923 г. в Америку из Харбина уехало девять тысяч человек, среди которых были и бывшие военные [Заря, 1923, 11 февр.].

136

Петров Павел Петрович, 1882 г. р. Окончил С.-Петербургское пехотное юнкерское училище (1906) и Николаевскую военную академию (1913). Участник Первой мировой войны, в штабе 29-й пехотной дивизии и 1-го армейского корпуса. Подполковник (1917). Кавалер Георгиевского оружия. В белых войсках Восточного фронта. Командир 3-го Самарского стрелкового полка, генерал-квартирмейстер штаба Самарской группы войск Народной армии Комуча. Начальник штаба 6-го Уральского армейского корпуса, помощник начальника снабжения Западной армии, начальник 4-й Уфимской стрелковой дивизии (1919). Генерал-майор (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. Начальник снабжения Дальневосточной армии. В Приморье начальник штаба Белоповстанческой армии (май — июль 1921 г.). Начальник штаба Земской рати (1922).

137

Наиболее ожесточенной критике генерал Глебов подвергся со стороны одного из ранее близких ему офицеров — полковника В. Г. Казакова [HIA. Moravskii Papers, box 9, f. 24], а также со стороны Вс. Н. Иванова [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 691–706].

138

В мае 1923 г. Сазонов в письме к генералу Иванову-Ринову указывал, что «все больше и больше выясняется, что фигура Семенова конченная и игры на него никто вести не будет» [HIA. Moravskii Papers, box 9, f. 46].

139

По сведениям Н. Кузнецова, в январе 1923 г. на Манилу на 7 кораблях прибыло 145 морских офицеров, 575 матросов,175 женщин и детей [Кузнецов, 2009, с. 29].

140

Еще во время Первой мировой войны Россия в качестве оплаты военных поставок перевела Японии более 78 млн. золотых иен. В период Гражданской войны в японские банки были отправлены 59 млн. рублей в золотых слитках и монетах. Часть этих средств находились в распоряжении генерала М. П. Подтягина, военного агента правительства адмирала Колчака в Японии. После падения Омского правительства и оставления белыми Забайкалья японцы прекратили всякие поставки, хотя деньги за них были японской стороной получены. Белые неоднократно пытались возвратить себе российское золото, «осевшее» в японских банках, что весьма основательно изучено В. Сироткиным. В мае 1921 г. атаман Семенов потребовал выдачи ему переведенных в японский Чосон-банк 1,4 млн. зол. руб., но получил от Подтягина только 338 тыс. Летом 1922 г. Семенов через своего посредника полковника С. Куроки (с 1923 г. к делу подключается еще один представитель Семенова — С. Судзуки) передает дело в японский суд. Судебное разбирательство завершилось только в марте 1925 г. отказом выдать казенные деньги частному лицу [Сироткин]. Подтягин в это время уже проживал во Франции.

141

В преддверие поездки Лукомского на Дальний Восток РОВС располагал крайне завышенными цифрами о количестве русских военных в Китае. Согласно сведениям, приводимым генералом П. М. Русским (Белград), только в Маньчжурии находилось от 225 до 270 тыс. человек. Общее число офицеров на Дальнем Востоке Русский определял в 35–40 тыс. человек [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 233, л. 1, 3].

142

Как показывает анализ анкет ХКПРБ, состав Белой армии на Дальнем Востоке почти на 90 % был представлен крестьянами, казаками, рабочими и мещанами [Ципкин, 1994, с. 79, 80].

143

Полковник Бурлин в конце 1918 г. выехал из Маньчжурии в Омск, где с начала 1919 г. являлся помощником начальника штаба Верховного Главнокомандующего, временно исполнял должность начальника штаба. Получил чин Генерального штаба генерал-майора. С октября 1919 г. занимал должность 1-го генерал-квартирмейстера штаба Восточного фронта. Участвовал в Сибирском Ледяном походе. В начале 1920 г. выехал с семьей в Шанхай, где не смог устроиться и перебрался в Ханькоу. Из других крупных чинов в Ханькоу с 1920 г. проживал Георгиевский кавалер генерал-лейтенант Г. П. Жуков, как и Бурлин казак Оренбургского казачьего войска. В годы Гражданской войны Жуков командовал 1-м Оренбургским отдельным казачьим корпусом Оренбургской отдельной армии и являлся главным начальником Оренбургского военного округа.

144

Согласно сведениям из биографического справочника «Белый генералитет на Востоке России в годы Гражданской войны», далеко не полным, из 200 генералов, проживавших в Китае в 1920-е гг., более 130 имели производство периода Гражданской войны, что в известной мере было обусловлено и объективными обстоятельствами. В качестве примеров стремительной карьеры офицеров-семеновцев можно назвать генерал-лейтенанта Ф. Л. Глебова (в Российской армии хорунжий), генерал-лейтенанта Л. Ф. Власьевского (бывший сотник), генерал-лейтенанта Н. И. Савельева (бывший сотник), генерал-майора А. И. Тирбаха (бывший подъесаул), генерал-майора Е. Д. Жуковского (бывший сотник) и др. Аналогичная ситуация наблюдалась и с производством в штаб-офицеры.

145

На 1924 г. в Маньчжурии находилось около 60 офицеров Генерального штаба, окончивших как полный, так и ускоренные курсы Военной академии [ГАРФ, ф. Р-6534, оп. 1, д. 5, л. 60, 60 об].

146

В Китае проживало всего три адмирала (контр-адмирал Безуар к концу Первой мировой войны имел чин ст. лейтенанта) и один генерал по адмиралтейству.

147

В одном из своих писем 1927 г. к генералу Лукомскому в Европу полковник Бендерский, один из руководителей русской военной эмиграции в Тяньцзине, отмечал, что военные в Тяньцзине разбиты на группы: каппелевцы, семеновцы, анненковцы, дутовцы. «Каппелевцы и семеновцы — это вода и масло, ничем их не смешаешь, слишком много пережили в прошлом. Большинство же анненковцев и дутовцев тяготеют к каппелевцам» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 143, л. 230 об].

148

Жесткой этнической дифференциации в эмигрантской среде не существовало, за исключением членов националистических организаций, таких как, например, Украинская Громада, а с точки зрения китайских властей, все выходцы с территории бывшей Российской империи рассматривались как русские.

149

Конфликт между старшим и младшим офицерством, обозначившийся уже в начальный период Белого движения на востоке России, нашел свое продолжение в эмиграции в форме ожесточенных дискуссий и взаимных обвинений, внутренних расколов, а также имел отражение в литературе военный эмиграции. В качестве примера можно привести одно из стихотворений бывшего штабс-капитана А. И. Несмелова, крупнейшего поэта Русского Харбина: «Выплывут из памяти муаровой/Волга и Урал/Сядет генерал за мемуары,/Пишет генерал <…> И, носясь над заревом побоищ,/В отзвуках „ура“,/Он опять любуется собою,/Этот генерал./Нам же, парень, любоваться нечем:/Юность истребя,/Мы бросали гибели навстречу/Лишь самих себя./Перестрелки, перебежки, водка,/Злоба или страх,/Хрипом перехваченная глотка,/Да ночлег в кустах <…>А у нас — расстрелянное сердце/До конца войны».

150

В 1923–1925 гг. целый ряд оказавшихся в Китае старших офицеров Белой армии, стремясь возвратиться на родину, предложили свои услуги большевикам. Среди них были генералы братья А. Т. и Н. Т. Сукины, И. М. Зайцев, П. П. Иванов-Ринов, И. В. Тонких, А. Н. Шелавин и др.

151

Эти опасения, например, хорошо проступают из письма полковника Блукиса, находившегося в конце 1922 г. в Харбине, к Сазонову [HIA. Moravskii Papers, box 13, f. 41].

152

Епископ Иона работал на ст. Маньчжурия в 1923–1925 гг. и возможно был отравлен советскими агентами.

153

Патиешвили Илья Александрович в конце 1917 г. являлся начальником Иркутской грузинской боевой дружины, помогавшей охранять порядок в городе, в конце 1918 г. возглавил формировавшийся 1-й Особый кавказский пластунский полк в составе 5-го Приамурского корпуса, который так и не попал на фронт.

154

Загоскин получл чин герал-майора в июне 1919 г., являлся начальником артиллерии сводной Маньчжурской имени атамана Семенова дивизии, начальником гарнизова ст. Даурия. Генерал для поручений при командующем Дальневосточной армией, врид начальника Азиатской конной дивизии (1920). Находился под следствием военно-окружного суда, оправдан. В конце 1920 г. прибыл в Маньчжурию, жил в Харбине, позднее — во Владивостоке. Находился под арестом на гарнизонной гауптвахте Владивостока. С ноября 1921 г. в Маньчжурии.

155

Жадвойн Николай Леонидович. Окончил Пажеский корпус (1913). Участник Первой мировой войны в составе л-гв. Конно-Гренадерского полка, гвардии штабс-ротмистр. В белых войсках Восточного фронта, начальник особого отделения квартирмейстерского отдела штаба Верховного Главнокомандующего (февраль 1919 г.). Участник Сибирского Ледяного похода в составе Уфимской кавалерийской дивизии. Летом 1920 г. в штабе генерала Лохвицкого в Чите. Полковник.

156

Из показаний знаменитого партизанского вожака З. И. Гордеева известно, что в сентябре 1923 г. он, находясь в Харбине, получил от секретаря епископа Нестора Н. А. Остроумова 300 рублей «на прожитие» из суммы в 10 тыс., выданных купчихой Литвиновой [Между Первой и Второй мировыми войнами].

157

Полковник Валентин Леонидович Дуганов являлся участником Первой мировой войны, Георгиевский кавалер. В Гражданскую войну служил помощником начальника бригады в каппелевских войсках. В 1921 г. был арестован красными в Маймачене (Монголия), вывезен в Иркутск. Бежал из лагеря и организовал повстанческий отряд, который оперировал к северу от озера Байкал и прославился своими дерзкими и жестокими акциями против большевиков и тех, кто их поддерживал. В 1922 г. ушел на восток, оказался во Владивостоке, откуда был эвакуирован в Гензан. Боец офицерской роты Урало-Егерского отряда.

158

Емлин Василий Андреевич, 1888 г. р. Окончил полковую учебную команду и сдал экзамен на чин прапорщика при штабе 16-го армейского корпуса (1912). Участник Первой мировой войны, подпоручик. Кавалер Георгиевского креста IV ст. с лавровой ветвью. Летом 1918 г. один из организаторов антибольшевистского партизанского движения на Среднем Урале, командир Летучего партизанского отряда, позднее вошедшего в состав 15-го Курганского Сибирского стрелкового полка. Командир Егерского батальона 4-й Сибирской дивизии. Участник Сибирского Ледяного похода. Подполковник. В Приморье в 1921 г. командовал сводной офицерской ротой.

159

Михайлов Михаил Афанасьевич, 1885 г. р. Окончил Одесское пехотное юнкерское училище (1910) и ускоренный курс Николаевской военной академии 1-й очереди (1917). Участник Первой мировой войны. Командир батальона 47-го Сибирского стрелкового полка. Капитан. В белых войсках Восточного фронта. Начальник штаба 2-й Степной Сибирской стрелковой дивизии (1918), позднее начальник штаба 5-й Сибирской стрелковой дивизии (1919), входившей в состав Южной группы Отдельной Семиреченской армии генерала Анненкова. Полковник (1920).

160

Гордееву Сазонов, с которым он встречался в Токио в 1923 г., крайне не понравился и он решил на связывать себя с Сибирским правительством.

161

Большая часть тех, кто ориентировался на областников, разорвали с ними отношения в 1923 г. Это касается генералов Попова, Никитина, Андогского, полковника Блукиса и др.

162

В эмигрантских источниках никакой информации о «Таежном штабе» нами не встречено.

163

В качестве примера приведем отрывок из воспоминаний бывшего штабс-капитана В. А. Морозова: «Семьи наши еще находились в Советском Союзе, позади была гражданская война с ее неразберихой, непередаваемым и опустошающим душу сумбуром, впереди — полная неизвестность, бесперспективность и неизведанные еще испытания. И жизнь наша поэтому шла слишком по-холостяцки, в неприбранной комнате, без всякого намека на уют, в постоянной сутолоке таких же бездомных и бесприютных людей, как мы, и, конечно к сожалению, с частыми выпивками…» [РГАЛИ, ф. 1337, оп. 5, д. 11, л. 38].

164

Черкез Петр Михайлович. Окончил ускоренный курс Алексеевского инженерного училища (1916). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Служил в частях ВСЮР.

165

В декларации Правления ХКПРБ, принятой в мае 1924 г., подчеркивалось, что «беженская масса в Китае преследует исключительно цели разрешения своего правового, экономического и культурного благополучия… Главным же условием этого благополучия является возможность мирного труда при лояльном отношении к властям» [Лазарева, 2013, с. 11].

166

Весьма незаурядной выглядит биография Риппаса Вячеслава Владимировича, 1880 г р. Образование получил в Петербурге. Участник русско-японской войны, ранен, кавалер знака ордена св. Георгия IV ст. С 1910 г. в Южной Америке, служил в конном конвое президента Аргентины. Участник Первой мировой войны, корнет 7-го гусарского Белорусского полка, после ранения — в автомобильных частях. В белых войсках Восточного фронта, начальник Центрального автосклада (1919). В эмиграции в Шанхае с 1920 г. В второй половине 1930-х уволился из шанхайской муниципальной полиции в чине субинспектора, заведующий парком в Хонкью. Член Объединения Российской Императорской конницы, председатель Комитета содействия Шанхайской дружине скаутов. Имел жену и сына. Умер в октябре 1941 г.

167

Полковник И. С. Ильин, оказавшийся в 1928 г. в Чанчуне в качестве чиновника для особых поручений при Квантунском генерал-губернаторстве, был поражен тем, что там происходило. Он приводит в своем дневнике разговор с одним местным русским предпринимателем: «Все носили [мак], все торговали… Тогда тут Беккер [бывший жандармский офицер — С. С.] был, ваш предшественник, — они с Яскорским [штабс-капитан Белой армии, сотрудник японской жандармерии — С. С.] такие дела делали! Чуть глаза продерут и думают с кого бы сорвать! И провокацию устраивают, подбрасывают нарочно мак, письма анонимные пишут — ей Богу! Ну и Исиду [японский сотрудник жандармерии — С. С.] впутали, тот тоже хапнул и стал с ними заодно…» [ГАРФ, ф. Р-6599, оп. 1, д. 9, л. 153, 154].

168

Клерже Георгий Иосифович, 1883 г. р. Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1901), Павловское военное училище (1903) и Николаевскую военную академию (1909). Участник Первой мировой войны, обер-офицер для поручения при штабе 1-го Кавказского армейского корпуса, делопроизводитель главного управления Генштаба. Полковник (1917). В конце 1917 г. некоторое время возглавлял Персидскую казачью дивизию. После развала армии жил на нелегальном положении в Перми. В белых войсках Восточного фронта, начальник Осведомительного управления штаба Верховного Главнокомандующего. В Забайкалье генерал для поручений при атамане Семенове. Генерал-майор (1920). В июле — сентябре 1921 г. начальник штаба атамана Семенова. Генерал-лейтенант (1921).

169

В должности советника Чжан Цзолиня генерал Клерже якобы «свалил» подполковника Грегори, обвинив того в работе на японскую разведку и связях с атаманом Семеновым [Голдин В. И., 2010, с. 294]. Позднее Грегори обвинялся в связях с советской разведкой, что, по одной из версий, стало причиной его самоубийства во второй половине 1930-х гг. [Буяков, 1999, с. 111].

170

Территория Суйнинского военного округа протянулась на запад до ст. Шитоухэцзы, на север — до пос. Фусянь в 80 верстах от ст. Пограничная. Войска округа состояли из двух пехотных полков (23-го и 55-го), батальона охранных войск, располагавшегося на линии железной дороги, двух трехдюймовых батарей, военно-инструкторской школы и нескольких небольших конных и пеших команд.

171

Чехов Владимир Алексеевич, 1887 г. р. Окончил реальное училище и Михайловское артиллерийское училище (1909). Офицер артиллерии Оренбургского казачьего войска. Участник Первой мировой и Гражданской войн. В Оренбургском офицерском батальоне (1918). Подполковник.

172

Костров Иннокентий Александрович, 1895 г.р. Окончил Хабаровский кадетский корпус (1912) и Константиновское артиллерийское училище (1914). Участник Первой мировой войны, командир батареи 4-й артиллерийской бригады 4-й пехотной дивизии, капитан (1917). Член Офицерского союза в Благовещенске, участник захвата и обороны города. В белых войсках Восточного фронта, командир батареи, командир 1-го конно-артиллерийского дивизиона ОМО (1918–1919), командир артиллерийского дивизиона 1-й сводной Маньчжурской дивизии (1920), полковник. В Приморье командир артиллерийского дивизиона Отдельной кавалерийской бригады (1-й Сводной стрелковой бригады), участник Хабаровского похода. Командир Маньчжурской конной дружины Пограничного пехотного полка (1922).

173

Кручинин Владимир Васильевич, 1876 г. р., из оренбургских казаков. Окончил Оренбургское городское училище (1894) и Оренбургское казачье юнкерское училище (1898). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Войсковой старшина (1916). В белых войсках Восточного фронта. Командир 3-го Уфимско-Самарского и 17-го Оренбургского казачьих полков (1918–1919), комадир 5-й Оренбургской казачьей отдельной бригады на Пермском фронте. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье в рядах Дальневосточной армии. Генерал-майор (1920). В эмиграции в Харбине с октября 1920 г.

174

По воспоминаниям Золотаревой, Ермолаич был «среднего роста, худощавый, с красным лицом — любитель выпить, но, однако, пьяным его никто никогда не видел… Он отличался большой аккуратностью, был честен и к организации похорон относился как к священнодействию и всячески старался держать престиж Бюро на высоте…» [Золотарева, 2000, с. 126, 127.].

175

Карамышев Владимир Дмитриевич, 1881 г. р. Окончил 3-й Московский кадетский корпус (1898) и Михайловское артиллерийское училище (1900). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Командир 2-го дивизиона 8-й полевой тяжелой артиллерийской бригады. Полковник (1917). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия. В белый войсках Восточного фронта, командир 1-го Самарского стрелкового артиллерийского дивизиона. Участвовал в Златоустовской, Челябинской и Тобольской операциях. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье начальник артиллерии Сводной Маньчжурской атамана Семенова дивизии. Генерал-майор (1920). Прибыл в Китай в конце 1920 г. После фиаско в Пекине некоторое время жил в Харбине (1923–1924), затем в Тяньцзине.

176

Гондатти, являвшийся начальником Земельного отдела КВЖД, получил в 1920 г. от русского посла в Пекине 200–250 тыс. иен на нужды беженцев. Для распределения этих средств была создана специальная комиссия. Часть денег для обустройства на новом месте получили бывшие военные, в основном офицеры.

177

Бологов Григорий Кириллович, 1895 г. р., из енисейских казаков. Окончил Иркутское военное училище (1917). Хорунжий Красноярского казачьего дивизиона (1917–1918). В конце 1918 г. возглавил 2-й Енисейский казачий полк Енисейской казачьей бригады. Командир полка в 4-й Иркутской конной бригаде генерала Шильникова в Прибайкалье, участвовал в боях с красными партизанами. Участник Сибирского Ледяного похода. Командир Енисейского казачьего полка в Гродеково, Сводно-Конного полка, Енисейско-Сибирского казачьего отряда, Отдельного Енисейского казачьего полка, Сводного Сибирско-Енисейского полка и Енисейской казачьей дружины (1921–1922). Войсковой старшина (1922). В конце 1922 г. при оставлении белыми Приморья Бологов с сорока двумя казаками-енисейцами решил остаться на российской территории, организовав партизанский отряд. Однако укрепиться енисейцам в Приморье не удалось и вскоре они были вынуждены интернироваться на ст. Пограничная, откуда в дальнейшем перебрались в Харбине.

178

Соколов Михаил Михайлович, 1885 г. р. Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1904) и Николаевское кавалерийское училище (1906), офицер л. — гв. Кирасирского полка. Участник Первой мировой войны. Кавалер ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия, гв. полковник (1917). В белых войсках Восточного фронта, командир 29-го пехотного Троицкосавского полка и начальник Сретенского гарнизона (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье генерал для поручений при атамане Семенове, председатель военно-следственной комиссии Дальневосточной армии, член Думы Георгиевских кавалеров. В эмиграции в Шанхае, один из учредителей Офицерского собрания.

179

Князев Владимир Васильевич. Окончил Елисаветградское кавалерийское училище (1904). Участник Первой мировой войны. Ротмистр 3-го уланского полка; старший личный адъютант Главнокомандующего Западным фронтом генерала А. Е. Эверта. В белых войсках Восточного фронта. Офицер Уфимской местной бригады. Старший личный адъютант адмирала Колчака, позднее сотрудник сырьевого отдела Министерства снабжения во Владивостоке. В эмиграции с 1920 г. Летом 1942 г. возглавил Союз русских монархистов в Шанхае.

180

Гурвич Александр Аркадьевич. Окончил Ташкентский кадетский корпус (1912) и Елисаветградское кавалерийское училище (1914). Участник Первой мировой войны в составе 9-го драгунского полка. Ротмистр. В частях британской армии в Персии, позднее в белых войсках Восточного фронта. Эвакуировался из Владивостока в 1922 г.

181

Поручик Бауман скончался в феврале 1933 г. в Шанхае от паралича сердца [Русское слово. 1928. 28 февр.].

182

Согласно воспоминаниям В. А. Морозова многие шоферы в Харбине были бывшими офицерами-каппелевцами [РГАЛИ, ф. 1337, оп. 5, д. 13, л. 2].

183

Например, известно, что среди 26 эмигрантов, получивших удостоверение Эмигрантского совета в Чанчуне в ноябре 1929 г., больше половины были бывшими военными, из которых 8 являлись офицерами, получившими чины в годы Первой мировой и Гражданской войн, т. е. людьми относительно молодыми. Из них 6 человек были холосты. Также стоит отметить, что Чанчунь, согласно документам Эмигрантского совета, являлся городом с весьма подвижным составом эмигрантского населения. Только за период с июля по декабрь 1928 г. русское население города сократилось с 434 до 377 человек (мужчин в два раза больше, чем женщин), а в декабре 1929 г. оно уже составило, благодаря притоку беженцев с восточной ветки КВЖД во время советско-китайского вооруженного конфликта, 486 человек [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 253, л. 9, 10].

184

Русские газеты Харбина первой половины 1920-х гг. пестрят сообщениями о самоубийствах русских эмигрантов, в том числе и бывших военных.

185

По воспоминаниям Т. Золотаревой, таких людей в Харбине называли «босяками», «о них не принято было говорить, многие старались избегать их, но среди русских находились такие, которые жалели их и старались помочь и благодаря этим людям они могли существовать». «Королем босяков» был бывший офицер Александр, человек образованный, владевший несколькими иностранными языками. «Все босяки считались с его советами» [Золотарева, 2000, с. 110, 111].

186

Кожевников Евгений Михайлович, из астраханских казаков. Участник Первой мировой войны, сотник. В годы Гражданской войны служил в контрразведке у Буденного, был вынужден бежать, будучи заподозренным в работе на французскую разведку. Пробрался в Харбин, где в начале 1920-х гг. попал в тюрьму за убийство русского полковника. Вышел по амнистии в 1924 г., уехал в Шанхай. Сидел в тюрьме за мошенничество. После выхода из заключения во второй половине 1920-х гг. выступал в качестве эстрадного певца на Зикавейской радиостанции. Его жена, грузинка Тамара, содержала публичный дом в здании за Астерхузом, где супруги и жили [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 629, л. 50–53].

187

Позднее полковник Е. М. Дубинин вновь вернулся в ряды армии, летом 1922 г. он являлся начальником штаба Дальневосточной казачьей группы генерала Глебова.

188

В дальнейшем сведений об участии генерала Бруевича в общественной и политической жизни харбинской эмиграции не всречается.

189

Созданная организация не включала в себя всех Георгиевских кавалеров, проживавших даже в Харбине. В 1922 г. в связи с выборами делегатов на Земский собор группа Георгиевских кавалеров (20 человек, включая генерала Пепеляева), не входивших в союз, выразили свое недоверие организации, ни разу не проводившей общее собрание, не включающей в свой состав всех кавалеров и не ведущей никакой работы [HIA. Mirolubov Papers, box 1, f. Burlin].

190

Рябинин Петр Иванович (1890 г. р.), будучи по профессии юристом, участвовал в Первой мировой войне, как офицер военного времени. Во время Гражданской войны был тяжело ранен, прибыл в Харбин в 1924 г. Скончался в марте 1926 г. в Цзинани.

191

Петухов Николай Филлипович, 1886 г. р. Окончил Полоцкий кадетский корпус (1901) и Михайловское артиллерийское училище (1903). Участник Первой мировой войны. Офицер 7-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. Кавалер ордена св. Георгия IV ст. Полковник. В белых войсках Восточного фронта. В начале 1918 г. начальник штаба Иркутской военной организации. Начальник 18-й Сибирской стрелковой дивизии, начальник Сводной Сибирской стрелковой дивизии в составе Южной группы войск 2-й армии. Генерал-майор (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. Начальник снабжения 2-го стрелкового корпуса Дальнесовточной армии (1920). Командир 2-го Добровольческого стрелкового им. генерала Корнилова полка (1921). С 1921 г. в эмиграции в Китае.

192

Енборисов Гавриил Васильевич, 1868 г. р., из оренбургских казаков. Окончил Оренбургское казачье юнкерское училище (1892). Служил в 1-м, 3-м, 15-м Оренбургских полках. Подъесаул (1903). Один из лучших наездников России, победитель Красносельской офицерской с препятствиями скачки (1899). Вышел в отставку по болезни (1908). Председатель правления Союза маслодельных артелей. В 1917 г. вел активную общественную работу в Оренбургском казачьем войске, депутат 1-го войскового круга. Участник антибольшевистского сопротивления в Оренбуржье. Командир партизанского отряда, участник Тургайского похода. Начальник военного контроля, комендант штаба обороны и начальник отдела государственной охраны 2-го войскового отдела Оренбургского казачьего войска (1918). В 1919 г. вступил добровольцем в дружину св. Креста в Омске. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье командир Добровольческого Егерского отряда 3-го стрелкового корпуса, помощник начальника личной охраны атамана Семенова. Полковник (1920). Несколько раз находился под следствием по обвинению в вымогательстве и финансовых злоупотреблениях.

193

Березовский Ефим Прокопьевич, 1869 г. р., из сибирских казаков. Окончил Сибирский кадетский корпус (1889) и 2-е Константиновское военное училище (1891). Участник Китайского похода (1900–1901) и русско-японской войны. С 1909 г. на административной работе. Член 1-го войскового казачьего круга Сибирского войска, участник Всероссийского общеказачьего съезда (1917). Заместитель войскового атамана и войсковой атаман Сибирского казачьего войска (1918–1920). Прибыл с семьей в Харбин в 1920 г.

194

По воспоминаниям профессора Г. Г. Тельберга, жившего в Циндао, полковник Татаринов в середине 1920-х гг. также проживал в этом городе, имея свой особняк. Белые офицеры ненавидели Татаринова за то, что, являясь военным атташе, он очень редко оказывал материальную помощь сильно бедствовавшим военным беженцам, а с утверждением в Пекине советского посольства передал в его распоряжение все остававшиеся у него на руках денежные суммы [Тельберг, 2012, с. 8].

195

Первое объединение бывших военнослужащих Российского Флота — Союз моряков — было создано в Шанхае в 1920 г., но просуществовало недолго. Часть морских офицеров после развала организации присоединились к Союзу военнослужащих.

196

Вальтер Кирилл (Ричард) Францевич, 1870 г. р. Окончил Александровский кадетский корпус (1888), Николаевское инженерное училище (1890) и Николаевскую военную академию (1897). Участник Первой мировой войны, командир 42-го армейского корпуса, начальник штаба Западного фронта. Генерал-лейтенант. В белых войсках Восточного фронта. Прибыл в Шанхай в 1921 г. Отличное знание английского языка позволило ему открыть школу английского языка при русском консульстве. В дальнейшем он получил хорошо оплачиваемое место начальника т. н. «мертвых писем» на Главной китайской почте Шанхая.

197

Шендриков Илья Никифорович, 1878 г. р., из семиреченских казаков. Окончил юридический факультет С.-Петербургского университета (1909). За участие в политических демонстрациях исключался из университета и находился в ссылке в Туркестане (1901–1904). В годы Гражданской войны представитель Семиреченского правительства при правительстве адмирала Колчака (1918–1919). В Китае с 1920 г. Являлся редактором-издателем газеты «Русское эхо» (1920–1922).

198

Полковник Сибирского казачьего войска А. Г. Грызов являлся одним из деятелей сибирского областничества. В октябре 1922 г. Грызов, работавший в это время редактором областнической газеты «Последние известия» во Владивостоке, был назначен начальником канцелярии МИД правительства Сазонова. В Шанхай прибыл через Гензан.

199

Оглоблин Прокопий Петрович, 1872 г. р., из иркутских казаков. Окончил Иркутское пехотное юнкерское училище (1897). Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Командир 3-го Верхнеудинского полка на Персидском фронте (1916–1917). Полковник (1916). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. Войсковой атаман Иркутского казачьего войска (март 1917 — февраль 1918 г.). Участник антибольшевистского восстания в Иркутске. Служил в ОМО, начальник снабжения и тыла, председатель Георгиевской Думы, командир 3-го Верхнеудинского казачьего полка, начальник штаба 5-го Приамурского армейского корпуса. Генерал-майор (1918). Войсковой атаман Иркутского казачьего войска. Находился под следствием за самовольное выделение Иркутского казачьего полка из Сводно-казачьей бригады генерала Шильникова. Поддержал мятеж эсеровского Политцентра в Иркутске. Некоторое время находился в Омском концлагере, после ареста ЧК. Выехал в Китай. В 1922 г. участвовал в Приамурском Земском соборе.

200

Афанасьев Михаил Иванович, 1883 г. р., из дворян Донского казачьего войска. Окончил Донской кадетский корпус (1901), Михайловское артиллерийское училище (1904) и Александровскую военно-юридическую академию (1912). Участник Первой мировой и Гражданской войн. С марта 1918 г. в составе ОМО, начальник тыла, начальник снабжения. Начальник штаба 8-й Сибирской стрелковой дивизии, начальник штаба Иркутского военного округа. Генерал-майор (1919). Начальник штаба походного атамана Дальневосточных казачьих войск (1919–1920). Генерал-лейтенант (1920). В Приморье военный прокурор Соединенного Приамурского военного и военно-морского суда. Эмигрировал в Японию, председатель эмигрантской комиссии (1922–1923). В 1923 г. выехал в Шанхай. Являлся человеком из ближнего окружения атамана Семенова, имея огромное влияние на атамана.

201

Сараев Василий Васильевич, 1883 г. р., из амурских казаков. Участник Первой мировой войны. Произведен в хорунжие за боевые отличия (1917). В белых войсках Восточного фронта, командир 7-й Особой Амурской сотни, командир дивизиона. Участник Хабаровского похода. Есаул. Имел жену и двоих детей.

202

В апреле 1926 г. в общежитии ССРАФ проживало 8 офицеров и казаков-членов Казачьего Союза, кроме того, за индивидуальную плату проживали еще три офицера. Стоимость оплаты проживания в общежитиях и квартирах ССРАФ составляла: 6 долл. в месяц за большую комнату в квартирах для семейных, 4 долл. — за малую комнату, койка в общежитии — 1,5 долл. в месяц. Казачий Союз не очень регулярно вносил плату за общежитие, поэтому к концу апреля 1926 г. его долг составил более 105 долл. В связи с чем возникли трения с руководством Союза военнослужащих [ГАРФ. Ф. Р-5963. Оп. 1. Д. 40. Л. 18, 24, 37], имевшие свое продолжение в будущем.

203

В своих воспоминаниях Рябиков сравнивает генерала Лебедева с начальником Камчатского отряда генералом П. М. Ивановым-Мумжиевым, который «проявил наименьшую заботу о своих людях и, раздав им небольшие суммы, предоставил каждого своей собственной судьбе. Сам же, видимо, обладая деньгами, купил boarding house и весь ушел в личную жизнь». Генерал Иванов-Мумжиев был избран в состав Правления ССРАФ но никакого интереса к делам союза не проявлял и заседания правления не посещал [ГАРФ. Ф. Р-5793. Оп. 1. Д. 1д. Л. 313 об].

204

Александров Николай Антонович. Окончил Александровское военное училище (1912). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Командир роты Отдельного батальона при ставке Верховного главнокомандующего, помощник командира Егерского полка (1918–1919). Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье командир Егерского полка. Участник Хабаровского похода, командир 1-й стрелковой бригады, позднее командир 3-го Егерского полка и помощник командующего сухопутными силами Приморья (октябрь 1922 г.). Полковник.

205

Доможиров Анатолий Григорьевич, 1887 г. р. Окончил Казанское военное училище (1911). Участник Первой мировой войны, штабс-капитан 43-го Сибирского стрелкового полка. Георгиевский кавалер. В белых войсках Восточного фронта. Помощник командира 1-го Степного Сибирского и Омского Сибирского стрелковых полков (1918–1919). Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье командир Уральского стрелкового полка. Полковник. Участник Хабаровского похода, командир 2-го Уральского стрелкового полка, Урало-Егерского полка (1921–1922).

206

Генерал Рябиков характеризует Тимирева, как «блестящего и высоко-культурного офицера». Служил адмирал на скромной должности младшего помощника капитана китайского парохода, ходившего по Янцзы из Шанхая в Ханькоу [ГАРФ. Ф. Р-5793. Оп. 1. Д. 1д. Л. 318 об].

207

Колесников Николай Владимирович, 1881 г. р. Окончил Московское военное училище (1904) и ускоренный курс Николаевской военной академии (1917) 2-й очереди. Воспитатель и курсовой офицер Казанского военного училища (1912–1915). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Участник белого движения на юге и востоке России. Служил во 2-й кавалерийской дивизии. Полковник. В Чите являлся начальником осведомительного отдела и редактором газеты «Русская армия», сотрудничал в журналах «Путь России», «Воин». Организатор военных курсов во Владивостоке (1920). Эмигрировал в Шанхай, вероятно, через Харбин. Являлся автором целого ряда военно-научных и литературных трудов.

208

Штабс-капитан В. Д. Жиганов, составитель уникального альбома «Русские в Шанхае» (1936) писал о том, что общество «Армия и Флот» включало в свой состав до 300 членов, как из русских офицеров, так и из иностранцев. Вероятно, такой численности общество достигло в период своего расцвета в 1929–1930 гг.

209

Нозадзе в начале 1919 г. являлся комендантом штаба 9-й Сибирской стрелковой дивизии, позднее старшим адъютантом канцелярии Главноначальствующего в полосе отчуждения генерала Плешкова.

210

Расходная часть составила 9861 долл., из них: благотворительная деятельность — 397 долл., библиотека — 173, ссуды — 142, содержание общежития — 3324, жалование членам Правления и служащим — 3536, организация лавки при русской роте Шанхайского волонтерского корпуса — 978.

211

Первоначально действительными членами Офицерского Собрания могли быть только офицеры, военные врачи и военные чиновники. С 1934 г. к этой категории были причислены гардемарины, юнкера, кадеты, вольноопределяющиеся и сыновья офицеров. В это время число действительных членов Собрания достигло 250 человек [Офицерское Собрание, 1941, с. 10].

212

Вержбицкий Григорий Афанасьевич, 1875 г. р. Окончил Каменец-Подольскую гимназию (1893), Одесское пехотное юнкерское училище (1897) и Саперные практические курсы (1901). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Командир 336-го пехотного Ефремского полка и бригады 134-й пехотной дивизии (1917). Полковник (1916). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. и Георгиевского оружия. Едва избежал смертной казни за «неповиновение советской власти» в конце 1917 г., бежал. Возглавлял офицерскую организацию в Усть-Каменогорске. В белых войсках Восточного фронта. Начальник 1-й Степной Сибирской (4-й Сибирской) стрелковой дивизии, командующий 3-м Степным Сибирским армейским корпусом. Участвовал в Пермской операции и наступлении Западного фронта 1919 г. Награжден орденом св. Георгия III ст. Генерал-лейтенант (1919). Командующий Южной группой войск Сибирской армии. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье временно командующий Дальневосточной армией. В Приморье командующий Дальневосточной армией, затем войсками Временного Приамурского правительства (1920–1921). Военный министр Временного Приамурского правительства, помощник воеводы Земской рати.

213

В конце 1922 или начале 1923 г. генерал Ионов выехал в Канаду, позднее жил в США.

214

Веденяпин Петр Александрович, 1884 г. р. Окончил Пажеский корпус (1903) и Николаевскую военную академию (1911). Офицер л. — гв. Преображенского полка. Участник Первой мировой войны. Командующий л. — гв. Измайловским полком (1917). Гвардии полковник (1916). Кавалер ордена св. Георгия IV ст. Член подпольной Алексеевской организации в Петрограде. В белом движении на Юге России в составе Добровольческой армии и ВСЮР. Участник 1-го Кубанского похода. Начальник штаба генерала Алексеева в Новочеркасске, представитель армии на Тереке. В Сибири оказался осенью 1919 г. Эмигрировал в Китай в 1920 г.

215

Бендерский Александр Петрович, 1869 г. р. Окончил Николаевское кавалерийское училище (1894), офицер л. — гв. Драгунского полка. До начала Первой мировой войны преподавал верховую езду в Николаевской военной академии, знал большинство офицеров целого ряда предвоенных выпусков академии. В годы войны командовал эскадроном в составе своего полка. Полковник. В 1918 г. служил в армии гетмана Скоропадского, с осени 1919 г. в белых войсках Восточного фронта, служил в канцелярии военного министерства. В 1920 г. начальник конвоя в штабе генерала Лохвицкого, позднее штаб-офицер для поручений. В эмиграции с конца 1920 г., жил в Пекине, позднее в Тяньцзине. В Тяньцзине Бендерский содержал небольшой манеж и давал уроки верховой езды.

216

По сведениям одного из источников, большую роль в приобретении помещения для ССРАФ сыграла вторая жена Веденяпина — Бримберг. Бримберг благодаря хорошим отношениям с Батуевой, женой одного из наиболее богатых русских предпринимателей Тяньцзина, выхлопотала у нее в бесплатное пользование дом, где разместилась церковно-приходская школа и Собрание ССРАФ [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 113].

217

Как оказалось в дальнейшем, генерал Анисимов присвоил себе больше половины тех денег, которые атаман Семенов выделил ему для отправки казакам-оренбуржцам в Синьцзян. По делу Анисимова было даже проведено расследование, но наказания он так и не понес.

218

Согласно советским источникам, войсковой старшина Ткачев оценивался как человек бесхарактерный, недалекий, всецело находящийся под влиянием жены и подъесаула Щелокова. Он захватил большую часть денег, присланных генералом Анисимовым, осуществлял разгул, кутежи и оргии [Ганин, 2006а, с. 388].

219

Нередко китайское подданство брали совсем не потому, что принципиально не желали иметь дело с Советами, хотя было не мало и таких, а по причине того, что белым офицерам в советском подданстве часто отказывали.

220

Ярким примером здесь являлась судьба генерала И. М. Зайцева, выехавшего в СССР в 1924 г. В начале 1929 г. он возвратился в Китай, отбыв заключение в Соловецком лагере и бежав с пересыльного пункта Усть-Сысольска. В Шанхае многие считали Зайцева большевистским агентом и сторонились общения с ним. Не выдержав недоверия и изоляции, генерал покончил жизнь самоубийством в ноябре 1934 г.

221

Позднее, в 1930-е гг., в агентурных сведениях японского Жандармского управления в Харбине Аргунов, бывший эсер, будет представлен главной фигурой в руководстве ХКПРБ, определявшей всю политику этой организации [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 31 786, т. 2, л. 29].

222

Союз Архистратига Михаила заявлял о том, что в его состав входят офицеры, солдаты и казаки, общей численностью на 1 сентября 1925 г. в 97 человек. Председателем Союза являлся некий ротмистр Попов, секретарем — корнет Пермяков-Шалыгин [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 137, л. 90, 90 об].

223

Домрачев Михаил Яковлевич, 1890 г. р., юрист. В годы Гражданской войны являлся делопроизводителем у генерала Дитерихса на Дальнем Востоке. В 1930–1936 гг. начальник канцелярии генерала Хорвата.

224

Москалев Трофим Павлович, офицер военного времени. Служил в ОМО в Броневом дивизионе, в 1920 г. начальник бронепоезда «Истребитель». В Чите в окружении атамана Семенова большой любовью не пользовался, хотя считался «человеком нужным». В 1921–1922 гг. находился в Приморье [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 15 158, л. 12].

225

Советская разведка сообщала, что Жадвойн «имеет фальшивый и переменчивый характер, политически недальновиден; умственные способности ограничены, не пользуется симпатиями у белых в Мукдене и его не любят даже в его окружении. Не может создавать планов, плывет по течению. И потому безопасен» [подчеркнуто мною — С. С.] [АВПРФ, ф. 0100, оп. 12, п. 152, д. 48, л. 39].

226

Советские агенты характеризовали Адланова, как фанатика, но такого, что «пороха не выдумает».

227

Например, доклады, которые направляли в Париж полковник Колесников, генерал Глебов, епископ Нестора и др. [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 73–78, 676].

228

В письме, которое генерал Кутепов отправил Лукомскому перед его отъездом, сообщалось, что по слухам «в Токио есть много друзей нашего дела среди, главным образом, военных кругов…» [ГАРФ, ф. Р-5829, оп. 1, д. 11, л. 21 об].

229

Генералы Самойлов и Хрещатицкий в 1925 г. покинули Китай, выехав во Францию.

230

Как писал в своем докладе в. кн. Николаю Николаевичу полковник Колесников, «из всего высшего командного состава Приморской армии только один ген. Дитерихс (ныне работающий в сапожной мастерской в Шанхае) пользуется любовью и уважением, как человек глубоко честный и белоснежно-идейный» [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 76]. В середине 1920-х гг. Дитерихс получил работу конторщика, а позднее главного кассира в шанхайском Франко-Китайском банке. Большое внимание уделял работе в организованном его женой еще в 1919 г. на российской территории приюте «Очаг для одиноких беженок-подростков», вывезенном с эвакуацией в Шанхай. За весь период существования приюта (до 1936 г.) в его стенах получили воспитание и образование 40 девушек. Многие из них в дальнейшем, уже выйдя замуж и родив детей, оставались жить в приюте. Все «очаговки» относились к чете Дитерихсов как к своим родителям.

231

Положительную оценку, данную Лукомским Акинтиевскому, брат которого, к тому же, был женат на сестре Лукомского, подтверждает служивший с ним в штабе генерала Лохвицкого полковник А. П. Бендерский. В то же время Бендерский отмечал, что у Акинтиевского есть «громадный недостаток, это пьянство в компании со всяким сбродом. И на другой день какой-нибудь проходимец его первейший друг, потому что вчера они напились вместе» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 155, л. 9].

232

Генерал Нечаев характеризовался в эмигрантских кругах крайне неоднозначно. Удивительно и даже чрезмерно храбрый командир, он мог выполнить самую сложную боевую задачу, имел высокий авторитет среди офицеров и рядового состава. В то же время генерала называли человеком «умственно ограниченным», который «сам дерзать не способен и всегда будет в большом вопросе руководим другими» [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 555], имеющим кругозор командира эскадрона. К тому же Нечаев был горячим приверженцем алкоголя.

233

Лукомский пишет, что атаман Семенов произвел на него впечатление «крупного самородка, с природным умом, сильной волей, начитанного и, по-видимому, всем интересующегося и легко воспринимающего и впитывающего в себя все его интересующее. Такие типы в прежнее время могли быть в одно и то же время и разбойниками и строителями земли». Его главным недостатком, как говорили генералу, было неумение подбирать помощников, и около него собирались самые отрицательные типы [Лукомский, 2001, с. 84]. Это лишь частично совпадает с тем, что сообщали о Семенове близко знавшие и отошедшие от него люди, почти в один голос заявлявшие о бесхарактерности и безвольности атамана. В частности, генерал Л. В. Вериго отмечал, что Семенов «по натуре — человек в высшей степени добрый и отзывчивый, но абсолютно бесхарактерный и безвольный. Как и все забайкальские казаки, правды никогда не скажет. Склонен к суеверию, и… к авантюрам, честолюбив…» [цит. по: Марковчин, 2003, с. 190].

234

Японская разведка и праворадикальные круги, в частности, организации Кокурюкай (Общество Реки Черного Дракона), стремились держать атамана Семенова в поле своего внимания, рассчитывая при возможности использовать его для работы по распространению японского влияния в Северо-Восточной Азии.

235

Многочисленные характеристики генерала Клерже показывают его человеком очень энергичным, достаточно умным, хитрым, наделенным большим самолюбием и склонным к авантюрам («человек, способный на всякую гадость»). Еще в 1919 г. он привлекался к суду по подозрению в большевизме, но был оправдан. По одной из версий, Клерже в борьбе за место советника при Чжан Цзолине способствовал смещению подполковника Грегори. В 1925 г. Клерже был отстранен от должности советника при мукденском диктаторе.

236

Два наиболее близких к атаману Семенову в первой половине 1920-х гг. генералов, М. И. Афанасьев и Л. Ф. Власьевский, обвинялись эмиграцией в работе на советскую разведку. В конце 1920-х — начале 30-х гг. «дело Афанасьева» стало предметом разбирательств в суде чести шанхайского ССРАФ, но из-за невозможности однозначно доказать его вину дело пришлось прекратить, тем не менее Афанасьев был исключен из Союза военнослужащих. Генерал Власьевский, как показывают рассекреченные документы советской разведки, действительно работал на военную разведку [Алексеев М., 2010, с. 370]. Вероятно, также обстояло дело и с Афанасьевым.

237

Японские праворадикальные круги придавали огромное значение контролю над Маньчжурией как с экономической, так и с военно-стратегической точки зрения. После восстановления двойственного управления КВЖД в бывшей полосе отчуждения активизировалась деятельность японской разведки. Разведывательные мероприятия осуществлялись не только Военной миссией, но и сотрудниками коммерческих и учебно-просветительских организаций, работавших в Маньчжурии, например, Института Японо-Русского Общества, в котором японские студенты изучали русский язык. Осуществлялись и разовые разведывательные акции. Так, в конце 1924 г. в Маньчжурии работала японская Военно-Азиатская экспедиция, установившая связь с целым рядом белых деятелей — полковниками Томичем (один из соратников полковника Патиешвили) и Каргановым, генералами Вишневским, Крамаренко, Бордзиловским [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 724, 725].

238

Бурлин после своего фиаско во Владивостоке в 1918 г. и вынужденной ссылки начальником гарнизона на ст. Ханьдаохэцзы выехал в Омск, где служил на ответственных должностях в штабе Верховного Главнокомандующего до конца 1919 г. Как и большинство штабных работников практически не имел связи с действующей армией и воинской массой, не был «каппелевцем» в полном смысле этого слова. Кроме того, отказался выехать в Приморье в 1920 г.

239

В мае 1930 г. в письме к генерал-лейтенанту Н. Н. Стогову, начальнику канцелярии РОВС, Лукомский отметит, что во время его пребывания в Китае в 1924–1925 гг. не нашлось подходящей кандидатуры из военных, которой могли бы быть предоставлены крупные полномочия, поэтому «пришлось остановиться на Бурлине, не давая ему власти, а держа его там в качестве передатчика указаний, исходящих из Парижа от В. Кн.» [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

240

Закржевский Павел Михайлович, 1881 г. р. Окончил Читинское городское училище и Оренбургское казачье военное училище (1902). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Офицер 1-го Нерчинского казачьего полка. В белых войсках Восточного фронта. С января 1918 г. в составе ОМО, командир кадрового артиллерийского дивизиона. Инспектор ремонтов Иркутского, Забайкальского и Приамурского военных округов; начальник ремонта Вооруженных сил Российской Восточной окраины (1920). С 1920 г. в эмиграции в Харбине. Служащий, налоговый инспектор городского самоуправления Харбина (1921–1937).

241

Личность генерала Бордзиловского, оказавшегося волей случая одним из руководителей антибольшевистского движения в Харбине, вырисовывается в достаточно негативных тонах. Подполковник Бордзиловский всю Германскую войну провел вдалеке от фронта, будучи служащим ведомства Министерства Императорского двора (1901–1917). После революции он оказался на Урале, в гор. Камышлов, где жили его родственники. Летом 1918 г. был взят большевиками в заложники вместе с другими именитыми гражданами города, но благополучно избежал расстрела, так как Камышлов был занят частями белых и чехов. По требованию нового коменданта города Бордзиловский был вынужден вступить в антибольшевистские войска (в противном случае ему грозил расстрел) и на первых порах возглавил хозяйственную часть Тобольского добровольческого отряда. В дальнейшем Бордзиловский, не обладая ни особыми военными познаниями, ни инициативой, ни храбростью (неоднократно падал в обморок в моменты опасности), но хорошо освоив искусство интриги и умение «втереть очки», сделал «головокружительную карьеру», получив чин генерал-лейтенанта и орден св. Георгия IV ст. за Тобольскую операцию [Ситников, 2016, с. 177–344]. В руководство Офицерским союзом генерал «пролез» благодаря интригам и успешно пользовался теми немногими материальными возможностями, которые давал союз. Бордзиловский с сыном имели от союза жилье (комнату в квартире, снимаемой организацией, там же располагалась канцелярия союза) и обед [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 147[. Генерал нигде не служил, но сумел дать сыну высшее образование.

242

В отличие от Бордзиловского генерал Сычев, также как и Шильников, являлся настоящим боевым офицером. Между тем, не совсем ясна его роль в передаче власти в Иркутске, начальником гарнизона которого он являлся, в руки Политцентра. По мнению ВМС, генерал Сычев благодаря своему выступлению с атаманом Семеновым в 1920 г. и с Меркуловыми в 1921 г. создал себе крайне отрицательную репутацию среди казаков и крестьян, к тому же он был человеком жадным до денег. Во время восстания 1924 г. в Амурской области якобы появление имени Сычева, как руководителя восстания, разрушило его единство. Сычев «много обещает, но его обещания мало чего стоят» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 139, л. 2, 3].

243

В программе Казачьего Союза (1925), в частности, декларировалось: «Хозяин России — Народ ее, а потому форма правления и государственного управления в ней те, которые свободно устанавливает сам русский народ через своих действительных представителей» [Там же, д. 137, л. 77].

244

В отношении Хорвата генерал Лукомский отмечал в своем докладе: «Безусловно крупный государственный деятель. Знает отлично Дальний Восток, Японию и Китай. Известен как очень ловкий дипломат. Но крайне честолюбив и если ему не уделить первую роль, то с ним работать будет более чем трудно. Я узнал, что одни слухи о том, что я предназначен на роль Представителя Вашего Императорского Высочества его обидели; он считает, что только он может представлять верховную власть в Сибири, а особенно на Д. Востоке» [HIA. Lukomskii Papers, box 1, f. Report].

245

Вопрос этот так и не был решен из-за отсутствия денежных средств у центра. Икону было предложено переправить в Русскую Духовную Миссию в Пекин.

246

Речь идет о Житанере Михаиле Константиновиче (1876 г. р.). Окончил Иркутское пехотное юнкерское училище, участник Первой мировой и Гражданской войн. Помощник командира 5-го Степного Сибирского кадрового (17-го Семипалатинского) полка.

247

Полковник Вяткин поддерживал письменную связь с Казачьим Союзом в Шанхае через полковника Грызова.

248

В защиту Гроссе в июле 1926 г. выступил совместно с руководителем «гражданских» легитимистов А. Булыгиным генерал Дитерихс, не входивший ни в одну из эмигрантских организаций. Критикуя Комитет защиты прав, авторы отмечали, что предпринятое им выступление против Гроссе «роняет достоинство русских, сеет раздор в их среде и, производя тягостное впечатление на иностранцев, может их оттолкнуть от русских и заставить отказаться от всякой помощи беженской бедноте» [Шанхайская заря, 1926, 20 июля].

249

Казаков Василий Георгиевич, 1888 г. р., из забайкальских казаков. Служил в л. — гв. Сводно-Казачьем полку. Первый призер состязаний по стрельбе и конным скачкам. Зауряд-хорунжий. Участник Первой мировой войны на Кавказском фронте. Полный кавалер Георгиевского знака отличия, кавалер Георгиевского оружия. Сотник. В 1918 г. был арестован в Иркутске, едва избежал расстрела. Служил в составе ОМО. Полковник. В военных кругах Шанхая часто характеризовался очень негативно, как скандалист, алкоголик и полный идиот [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 215, л. 8].

250

Е. К. Гедройц в годы Перовой мировой войны являлась медсестрой, в период Гражданской состояла сотрудником Осведверха армии Колчака. В середине 1920-х гг. издавала в Шанхае журналы «Штандарт» и «Нива».

251

Косьмин Владимир Дмитриевич, 1884 г. р. Окончил Курскую духовную семинарию (1902), Чугуевское пехотное юнкерское училище (1904) и Николаевскую военную академию (1914). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Старший адъютант штаба 102-й пехотной дивизии, штаб-офицер для поручений при штабе 9-го армейского корпуса. Кавалер ордена св. Георгия IV ст. Полковник (1917). В белых войсках Восточного фронта. Начальник штаба 1-й Уральской пехотной дивизии, начальник 4-й Уфимской стрелковой дивизии. Генерал-майор (1919). Участвовал в Челябинской (командующий Сводной группой) и Тобольской (командующий Уральской группой войск) войсковых операциях. Награжден орденом св. Георгия III ст. Участник Сибирского Ледяного похода. В Дальневосточной армии генерал для поручений при главнокомандующем, врид генерал-квартирмейстера армии. После эвакуации Забайкалья отказался следовать в Приморье и остался в Харбине. Во второй половине 1920-х гг. работал в Харбинском Интернэшнл Банке, в службе сопровождения грузов. Косьмин являлся активным антибольшевиком, даже несколько позируя тем, что «занимается контрреволюцией» [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 150].

252

Генерал Андогский являлся весьма противоречивой фигурой Гражданской войны на востоке России. Находясь к моменту большевистского переворота в должности начальника Военной академии, Андогский сумел найти общий язык с большевиками. Как писал генерал Н. Т. Сукин, «генерал Андогский обладает слишком гибкой совестью и способен отлично устроиться при любом режиме». По приказу Троцкого Андогский вывез академию в Екатеринбург. Здесь он стремился удержать офицеров от участия в развернувшейся антисоветской борьбе, заявляя, что академия находится вне политики и до последнего выжидал чем закончится противостояние. Выполняя предписание красного командования, генерал эвакуировал академию в Казань и лишь небольшая часть офицеров осталась в Екатеринбурге и влилась в белые отряды. В Казани Андогский вновь выжидал и присоединился к белым только после взятия города отрядами подполковника Каппеля и капитана Степанова. Будучи человеком с большими амбициями, Андогский, опираясь на офицеров академии, в среде которых авторитет генерала был очень высок, предпринял попытку занять одно из центральных мест в руководстве белым движением в Омске. Андогский имел тесные связи с министром финансов Омского правительства Михайловым, что использовал в борьбе против генерала П. А. Белова, командующего Сибирской армией. Благодаря интригам Андогского Белов, обвиненный в германофильстве, потерял свое положение. Не последнюю роль Андогский сыграл в организации переворота в пользу адмирала Колчака. Однако и у начальника Военной академии оказались сильные противники в лице генштабистов Сибирской армии, прежде всего генералы Косьмин и Матковский. Андогский не только не был назначен начальником Ставки Верховного Главнокомандующего, но и попал в конце 1918 г. под судебное разбирательство, которое, впрочем, не дало серьезной победы противникам генерала. Андогский был реабилитирован, но уже не смог восстановить свои позиции. В связи с крахом Омского правительства и Медведевским переворотом во Владивостоке, куда должна была эвакуироваться Военная академия, Андогский предпринял попытку договориться об оставлении учащихся и преподавателей академии в Китае или переправке их в Японию или в Европу, но результатов это не дало. В дальнейшем он предлагал большевистскому руководству вывезти академию в европейскую часть страны и, в конце концов, бросил своих подопечных на произвол судьбы на о-ве Русский, выехав в октябре 1922 г. в Дайрен [Ганин, 2014, с. 190–367].

253

Тяжба вокруг домовой церкви шанхайского ССРАФ на несколько лет станет головной болью Лукомского, которого будут с одной стороны бомбардировать письмами генерал Вальтер и Иванов, глава Комитета защиты прав, а с другой — представители РПЦЗ. Главным антагонистом военных выступал архиепископ Иннокентий (Фигуровский), только после смерти которого в 1931 г. конфликт вокруг домовой церкви прекратился.

254

На состоявшейся в июле 1926 г. встрече Семенова с Сазоновым и Моравским в Шанхае между атаманом и областниками было подписано новое соглашение «о необходимости усиления совместной активной работы» по борьбе с коммунистической властью в Сибири. Предполагалось создать коллегиальный орган — Высший совет представителей антибольшевистских организаций и группировок Дальнего Востока и Сибири, призванный содействовать «осуществлению идей сибирской власти» [Аблажей, 2003, с. 120]. Впрочем, объединение практически не имело результатов и быстро распалось.

255

Профессор Миролюбов имел переписку с генералом Бурлиным, который даже предлагал ему принять участие в разработке законодательной базы будущей освобожденной России [HIA. Mirolubov Papers, box 1, f. Burlin].

256

В это время генерал Сычев с частью амурских казаков, по-видимому, вышел из состава Восточного казачьего союза и организовал собственный Комитет Амурских казаков, позднее воссоединившийся с ВКС.

257

В 1926 г. Бурлин окончательно перебрался из Ханькоу, занятого Национально-революционной армией, в Шанхай. Лукомский, считавший Шанхай «поганым болотом», предлагал Бурлину обосноваться в Мукдене или Харбине. Однако окончательную роль в выборе нового места проживания, по-видимому, сыграла Е. Н. Литвинова, крайне болезненно воспринявшая отъезд генерала. В случае его переезда в Мукден или другой город Бурлин лишился бы материальной поддержки от Литвиновой [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 140, л. 31 об].

258

Генерал Оглоблин вышел из состава Казачьего Союза в марте 1926 г. после того, как Правление отказало ему в запрашиваемой сумме ссуды на лечение жены.

259

Еще в начале 1926 г. Бурлин хотел предать генерала Савельева, известного авантюриста и алкоголика, суду чести за то, что тот, посетив русские части Шаньдунской армии, наговорил всяких небылиц от имени Бурлина, собрал 22 долл., которые не передал Бурлину, и исчез, произведя на русских военнослужащих крайне дурное впечатление [Там же, д. 139, л. 23]. В том же 1926 г. у Савельева произошел разрыв с генералом Глебовым, поводом для чего стала растрата Савельевым нескольких тысяч долл. после продажи парохода «Защитник».

260

Метелица (или Метелицин) Николай Григорьевич происходил из кубанских казаков. Участвовал в русско-японской войне в чине подхорунжего. В годы Первой мировой войны являлся станичным атаманом на Амуре. В период Гражданской войны воевал в частях атамана Семенова, получил от атамана чин войскового старшины [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 140, л. 148]. Аристоулов (Арестоулов) Федор Васильевич служил в 1918–1920 гг. в Харбинском городском уголовном розыске. В 1923 г. объявил себя начальником партизанского отряда на Амуре, позднее — организатором партизанских отрядов имени в. кн. Николая Николаевича. Подозревался в связях с ОГПУ [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 144, л. 48]. Метелица и Аристоулов именовались в харбинских эмигрантских газетах не иначе, как «авантюристы от контрреволюции».

261

В одном из писем к Лукомскому Бурлин отмечал, что «ведающие районами должны находиться не в Харбине, а поближе к этим районам». Сычев и Шильников на это не способны — по этой и ряду других причин их следовало заменить другими лицами, более надежными и более способными доставать достоверные сведения с мест, а не фабриковать их в Харбине [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 140, л. 136]. В другом письме говорилось, что «у Сычева нет никакой организации кроме нескольких агентов в Харбине и Сахаляне. Шильников имеет организацию, предоставляющую ему русские головы для продажи их китайцам по 5 долл. за штуку. Плешков ему благоволит, т. к. некоторые крохи от этих торговых операций перепадают и ему от Меркулова» [Там же, л. 78 об].

262

Конфликт между «харбинской тройкой» и Бурлиным был негативно воспринят частью руководства Общества русских эмигрантов в Трех Восточных провинциях Китая, что усилило дезориентацию в его работе.

263

Некоторые факты рисуют генерала Лебедева откровенным авантюристом. Генерал долгое время обхаживал купчиху Литвинову и даже поговаривали, что он собирается на ней жениться, точнее не на ней, а на ее капиталах. О его истинных намерениях стало известно и это привело к скандалу. В центре к Лебедеву относились с большим недоверием. После попытки Лебедева присоединиться к «харбинской тройке» Бурлин решил пригласить вместо него на роль своего секретаря Генерального штаба генерал-майора А. А. Сурнина, человека больного, практически потерявшего слух, и платить ему небольшую сумму из денег, которые были в его распоряжении [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 140, л. 136].

264

Бодров Алексей Степанович, 1886 г. р. Окончил 4-ю Московскую гимназию (1903), вольноопределяющийся, прапорщик 7-го гренадерского Самогитского полка, выдержал экзамен на офицерский чин (1908), ускоренный курс Николаевской военной академии 1-й очереди (1917). Участник Первой мировой войны в составе 109-го пехотного Волжского полка и штаба 28-й пехотной дивизии. Капитан. В белых войсках Восточного фронта, начальник штаба 8-й Пермской дивизии, офицер штаба Уфимского стрелкового корпуса. Участник Сибирского Ледяного похода. Полковник (1920). Начальник штаба Броневого дивизиона (1920), начальник штаба 2-го стрелкового корпуса в Приморье (1921–1922). Бодров, служивший с 1925 г. в Харбинской городской полиции, был в составе Офицерского союза одним из ответственных лиц за организацию работы с партизанами. Помощниками Бодрова являлись братья его жены — Петр и Александр Дикаревы. Петр, участник Гражданской войны, отсидевший в китайской тюрьме за грабеж и убийство (1921–1925), имел тесные связи с полковником Патиешвили и партизанами в районе ст. Пограничная [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 3, д. 4922, л. 1, 2, 62, 79].

265

Эпов Георгий Герваисевич, 1884 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Читинскую гимназию (1903), Оренбургское казачье юнкерское училище (1907) и Офицерские пулеметные курсы (1913). Участник Первой мировой войны, есаул. В белых войсках Восточного фронта. Командир 1-го Забайкальского казачьего полка, командир 1-й бригады 2-й Забайкальской казачьей дивизии (1919), полковник. Начальник штаба 1-й Забайкальской казачьей дивизии (1920), генерал-майор. Командующий Дальневосточной казачьей группы (деабрь 1921 — август 1922 гг.), в дальнейшем помощник командующего. Эвакуировался с группой в Гензан, откуда перебрался в Чанчунь. Сотрудник ХКПРБ и конторщик на Сунгарийской мельнице (1924–1925). В 1926–1931 гг. не имел определенной работы.

266

Корнилов Александр Васильевич, 1874 г. р., из сибирских казаков. Окончил 1-й Сибирский кадетский корпус (1894), Николаевское кавалерийское училище (1896), Офицерскую стрелковую школу. Участник Первой мировой войны. Полковник, командир 4-го Сибирского казачьего полка. В белых войсках Восточного фронта, в составе артиллерийского управления Омского военного округа (1919).

267

После выхода «корниловцев» из состава Казачьего Союза была организована Корниловская станица Сибирского казачьего войска. Атаман — полковник Корнилов, члены — полковники А. Г. Грызов, М. И. Мархинин и др., всего — 40 человек [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 26, л. 29, 31, 31 об].

268

В октябре 1926 г. полковник Колесников был исключен из состава ССРАФ за размещение в газете «Россия» материалов, «ведущих к разъединению не только вообще русской эмиграции в Шанхае, признающей ЕИВ ВК Николая Николаевича Национальным Вождем, но и военнослужащих» [MRC, box 2, f. Материалы ССРАФ]. Это решение было поддержано Лукомским. Руководство ССРАФ в лице генерала Вальтера неоднократно обращалось к Бурлину с требованием принять меры по прекращению «подрывной» деятельности Колесникова. После ухода из Союза военных Колесников сосредоточил свою деятельность в рамках созданного им Военно-Научного Общества «Армия и Флот», выпуская журнал с одноименным названием. При этом полковник не упускал возможности покритиковать кого-либо из своих оппонентов.

269

Вероятно, генерал Андогский был связан с Русской группой войск с самого начала ее формирования. Согласно докладу Лукомского, в начале 1925 г. Андогский являлся военным советником при штабе Чжан Цзолиня [HIA. Lukomskii Papers, box 1, f. Report). Его зять, Генерального штаба полковник Н. В. Бартеньев, служивший в войсках Чжан Цзунчана с 1924 г., являлся одним из организаторов русских конных частей в Шаньдунской армии. Бартеньев был любимцем генерала Нечаева и считался в Русской группе «офицером без страха и упрека». После его гибели в январе 1926 г. Андогский приезжал в Цинань за пособием для своей дочери [Котляров, 1968, 5 апр.]. Генерал некоторое время находился в Русской группе и даже выезжал на линию фронта вместе с Н. Д. Меркуловым [Балмасов, 2007, с. 234].

270

У Фомина с самого начала были сомнения по поводу командования отрядом. Он заявил, что если великий князь отрицательно отнесется к созданию отряда, он сразу же откажется от должности [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 143, л. 68].

271

Тиме Герман Германович, 1892 г. р. Окончил Николаевский кадетский корпус (1910), Николаевское кавалерийское училище (1912) и Офицерскую кавалерийскую школу. Участник Первой мировой войны. Ротмистр л. — гв. Конно-гренадерского полка. В белых войсках Восточного фронта. Командир конвоя командующего Сибирской армией (1919), позднее служил у атамана Семенова. Полковник.

272

Савелов Константин Павлович, 1892 г. р. Окончил Морской корпус, Авиационную школу Императорского Всероссийского аэроклуба, Гатчинскую авиационную школу (1914). Подпоручик л. — гв. Павловского полка. Участник Первой мировой войны, военный летчик, командир 2-го гвардейского корпусного авиационного отряда. В годы Гражданской войны в авиационных частях ВСЮР, позднее на Восточном фронте. В Шанхае с 1920 г.

273

Антибурлинская оппозиция, главным образом из состава казаков, несколько раз обращалась за разъяснениями по поводу полномочий Бурлина к генералу П. Н. Краснову, который, в свою очередь, имея хорошие отношения с Лукомским, передавал ему эти письма.

274

Как показывают письма некоторых активных «николаевцев», идею «буфера» разделяла, хотя, возможно, и в разной степени, «харбинская тройка», полковники Михайлов, Тихобразов, Смирнов и др. По сообщениям советской разведки, осенью 1927 г. в Париже состоялись переговоры между японским послом и в. кн. Николаем Николаевичем, в ходе которых японская сторона предложила Николаю Николаевичу занять белыми частями северный участок территории на Дальнем Востоке, создать там национальное правительство и организовать армию для борьбы с большевиками. Японцы обещали материальную поддержку и прикрытие своими войсками русского тыла. Казалось бы великий князь был не против, отвергнув только предложение поставить во главе вновь создаваемой армии атамана Семенова [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 386], но никаких реальных результатов эти переговоры не имели. Окружение Николая Николаевича опасалось провокаций, подозрительно относилось к японцам и по опыту Гражданской войны мало верило в успех подобной авантюры, поддержанной иностранными штыками.

275

Сахаров Николай Павлович, 1893 г. р. Окончил Муромское реальное училище (1911), вольноопределяющийся в 4-м Кавказском стрелковом полку. Выдержал экзамен на чин прапорщика в Тифлисском военном училище (1912), уволен в запас. Участник Первой мировой войны в составе 9-го пехотного Ингерманландского полка. Кавалер ордена св. Георгия IV ст. Подполковник (1917). Руководитель антибольшевистского восстания в Муроме в июле 1918 г. После его подавления в составе Народной армии Самарского Комуча, начальник Арского боевого участка Казани, начальник 3-го Казанского (50-го Арского) стрелкового полка. Помощник начальника 1-й Самарской стрелковой дивизии в период Тобольской операции, командир 1-й кадровой Волжской стрелковой бригады 3-й армии. Генерал-майор (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье командир Отдельной Волжской им. генерала Каппеля бригады. Активный участник установления власти Временного Приамурского правительства в 1921 г., комендант Владивостока. Участник Хабаровского похода, начальник 5-го повстанческого отряда. Командир Поволжского стрелкового полка Земской рати. Сахаров был женат, но детей не имел.

276

В частности, летом 1927 г. Будберг писал Лукомскому, что «приезд Сахарова не может не принести пользы, он человек очень активный, энергичный и бескорыстно преданный идее и готовый на подвиг и работу. Он должен сыграть роль камня, с силой брошенного в Харбинское стоячее болото…» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 144, л. 29].

277

Генерального штаба генерал-майор Константин Иванович Сербинович в годы Гражданской войны служил в частях гетмана Скоропадского, а позднее являлся начальником специальной службы Добровольческой армии для связи с Восточным фронтом. Был командирован на Восточный фронт, начальник штаба Амурской отдельной казачьей бригады Приамурского военного округа. Арестован большевиками, шесть месяцев находился в тюрьме, бежал в Сахалян. Служил в штабе атамана Семенова в Порт-Артуре, начальник штаба Гродековской группы (1921), начальник снабжения Дальневосточной армии с резиденцией в Харбине. Служащий КВЖД (1922–1924). В 1929 г. перехал в Шанхай, член и вице-председатель Русского военно-научного общества. Умер в 1932 г.

278

Рычков Вениамин Вениаминыч, 1867 г. р. Окончил Тифлисский кадетский корпус (1885), 3-е военное Александровское училище (1887) и Николаевскую военную академию (1900). Начальник штаба Карской крепости, 1-й Туркестанской стрелковой бригады. Полковник. Участник Первой мировой войны, командир 202-го пехотного Горийского полка, генерал-квартирмейстер штаба 1-й армии, начальник 45-й пехотной дивизии, командир 27-го армейского корпуса. Кавалер Георгиевского оружия. Генерал-лейтенант (1917). Член Союза защиты Родины и Свободы. В белых войсках Восточного фронта. Начальник гарнизона Казани, командир Казанского армейского корпуса. Главный начальник Тюменского военного округа, главный начальник снабжения Сибирской армии. Отстранен от должности в июле 1919 г., находился под следствием. В Забайкалье служил в частях атамана Семенова. Эвакуировался в Маньчжурию в 1920 г. Служил в железнодорожной полиции и внутренней охране ст. Маньчжурия до 1925 г. С 1925 г. в Харбине, давал частные уроки, работал в типографии.

279

Генерал от инфантерии, Георгиевский кавалер А. В. Сычевский (1860 г. р.), не принимавший участия в Гражданской войне, никогда не рассматривался «николаевцами», как возможный претендент на возглавление антибольшевистских сил в Китае. Умер в ноябре 1927 г. в Харбине.

280

В одном из своих писем к Лукомскому Будберг дал краткую характеристику «харбинской компании»: «Люпов — усталый, бесхарактерный, но очень методичный и аккуратный, имеет некоторый плюс в непричастности к разным сибирским комбинациям; Рычков сохранил энергию, может работать и увлекать, но способен поддаваться влиянию близкого антуража и на этой почве делать ошибки; Косьмин… произвел на меня впечатление самонадеянного послереволюционного выкидыша. Во всяком случае это более порядочное из всего, что собралось в Харбине… У казачьих [генералов] Шильникова и Сычева какие-то нелады со своими же… Для всякого объединения опасны Андогский и Бордзиловский. Оба по своему большому честолюбию, а первый — по своим связям с Меркуловым и К» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 144, л. 29, 29 об, 30].

281

Лукомский советовал Бурлину не отталкивать Андогского, но и не выдвигать его на видное место, так как его одиозность в харбинских военных кругах может восстановить военных против Бурлина [Там же, д. 142, л. 52].

282

Арестованного Лебедева китайцы держали в яме, что сильно отразилось на его здоровье. Генерал заболел, после освобождения долго лечился и скончался в марте 1928 г. в Шанхае.

283

Генерал Лукомский, анализируя ситуацию в Китае в это время, писал о необходимости финансирования работы представителей великого князя: «Та работа, которая ведется в настоящее время, „работа без расходов от казны“, не может дать хотя бы мало-мальски удовлетворительных результатов» [ГАРФ, ф. Р-5829, оп. 1, д. 11, л. 150].

284

Как писал Бурлин, купцам нужна была реальная, видимая работа, если работы нет, то нет и денег, а утверждения о том, что работа ведется секретно, их мало устраивали. Литвинова направила в Париж 40–45 тыс. долл. и считала свой долг выполненным [Там же, ф. Р-5826, оп. 1, д. 147, л. 6, 7].

285

Например, одна из «николаевских» организаций Харбина — Морской кружок — впервые направила свой взнос в Особую Казну, 300 франков, только в апреле 1927 г. [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 143, л. 17].

286

Карлов Дмитрий Филиппович. Кадровый офицер. Участник Гражданской войны, командир батальона 2-го Самарского стрелкового полка. В Приморье помощник командира 1-го Волжского стрелкового полка, участник Хабаровского похода. Служил в Русской группе войск помощником врид командира 65-й дивизии генерала Малакена, в мае 1926 г. вместе с Малакеном отстранен от должности и выслан в Маньчжурию.

287

Вместо Ктиторова был назначен полковник М. И. Ходачинский, но Ктиторов, потеряв вместе с должностью вербовщика в Русскую группу средства к существованию (на его иждивении находилась жена и трое детей), стал бороться за свое возвращение. Пришлось даже провести специальное разбирательство под руководством генерала Вишневского, назначенного представителем Шильникова в Хайларе. В конце концов, Ктиторов остался представителем Шильникова на ст. Маньчжурия.

288

Первая попытка похищения Ктиторова была предпринята еще в ноябре 1926 г., но благодаря тому, что он был не один, подполковнику удалось отбиться [Русское слово, 1926. 14 дек.]. После этого случая Ктиторов так и не обзавелся охраной (впрочем, откуда ее было взять), единственным средством защиты у него был револьвер. Жене он неоднократно говорил, что живым чекистам не дастся [Там же, 1927, 9 дек.]. После исчезновения Ктиторова советская сторона стала распространять сведения, что он сам ушел в СССР, а в декабре 1927 г. жена подполковника получила письмо, в котором Ктиторов якобы предлагал ей вместе с детьми возвратиться на родину. Женщина дала ответ, что готова возвратиться, но пусть он сам за ней приедет [Там же, 1927, 8 дек.]. На этом «переписка» оборвалась.

289

Вероятно, это решение сыграло фатальную роль в судьбе генерала Андогского, по одной из версий, покончившего жизнь самоубийством в 1931 г.

290

Братство Русской Правды (БРП) — русская белоэмигрантская организация, образованная в 1921 г. в Берлине герцогом Г. Н. Лейхтенбергским, литераторами С. А. Соколовым-Кречетовым и А. В. Амфитеатровым, генералом П. Н. Красновым, полковником А. П. Ливеном и другими бывшими белогвардейцами для подрывной антисоветской деятельности. Центральным печатным органом БРП был журнал «Русская Правда». БРП имело свои отделения в Европе, на Дальнем Востоке, в Северной Америке.

291

В 1927 г. полковник Доможиров совершил поездку в Европу, где и вступил в БРП [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 301, л. 20].

292

Кандидатуру генерала Хорвата, как человека, способного возглавить всю дальневосточную эмиграцию, еще в 1926 г. выдвинул на Зарубежном монархическом съезде (Париж) М. Я. Домрачев, представлявший на съезде монархические организации Китая [Аблажей, 2003, c. 125].

293

В своем письме к полковнику Бендерскому Лукомский отмечал: «Наш Шеф категорически возражает против образования при Д. Л. Х. [Хорвате] какого-либо объединения или руководящего национального центра на ДВ… Подобный „центр“ естественно захочет играть именно руководящую роль и вызовет серьезные противоречия со стороны тех группировок, кои не войдут в его состав. Кроме того, есть опасения, что всякий „руководящий центр“ будет себя рассматривать как бы „местным правительством“, последнее же затруднит работу лица, уполномоченного от Великого Князя» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 149, л. 218].

294

Харбин был всегда самым проблемным центром по сбору средств в Особую Казну, вряд ли такие деньги могли быть здесь собраны Сахаровым.

295

Согласно материалам советской разведки, летом 1928 г. в Дайрене состоялось совещание атамана Семенова и монгольских князей при участии представителей японской разведки. Японцы якобы намеревались организовать беспорядки в Северной Маньчжурии, возложив вину за них на СССР и обеспечив тем самым возможность Мукдену занять КВЖД. После этого Япония могла бы направить свои войска в Северную Монголию. Совместно с вводом японских войск в Монголию планировалось выступление против СССР атамана Семенова. В связи с чем Семенов предложил всем русским военным организациям Китая объединиться, но встретил отказ [АВПРФ, ф. 0100, оп. 12, п. 152, д. 48, л. 90].

296

Маршал Чжан Сюэлян, сын Чжан Цзолиня, пришел к власти в июне 1928 г. после убийства отца японцами. Чжан признал власть Национального правительства в Нанкине, возглавляемого Чан Кайши, но сохранил широкую автономию в отношениях с Нанкином.

297

В частности, свое отношение к БРП генерал Кутепов выразил в письме к начальникам отделов РОВС от 7 октября 1928 г. Генерал указал, что цели БРП в целом совпадают с целями, указанными для возрождения России ЕИВ в. кн. Николаем Николаевичем. Целям Братства он вполне сочувствует и лица, входящие в Верховный Круг БРП, внушают уважение и доверие, но в то же время Братство не подчиняется ни начальнику РОВС, ни великому князю и является совершенно обособленной организацией, самостоятельно несущей ответственность за свои действия [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 166з, л. 1].

298

Опасения центра оправдались, Бурлин принял предложение Верховного Круга БРП стать наместником Братства на Дальнем Востоке.

299

В сентябре 1928 г. членами ССРАФ являлись 453 человека, из них 312 офицеров. В мае 1929 г. численность союза уже составляла 540 человек.

300

Сообщая в Европу в письме к генералу А. П. Богаевскому причины смены руководства Казачьим Союзом, Бологов отмечал «уклон старого председателя в сторону Сибирских Областников из соображений личного характера и резкое расхождение с ним Правления в вопросе местной политики» [HIA. Larin Papers, box 1, f. 1.5].

301

Остроградский Борис Александрович, 1879 г. р. Окончил Николаевский кадетский корпус (1898), Елисаветградское кавалерийское училище (1900) и Офицерскую кавалерийскую школу (1912). Служил во 2-м лейб-драгунском Псковском полку. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Полковник (1915). В белых войсках Восточного фронта, инспектор кавалерии Народной армии Самарского Комуча. Командир 1-й бригады 2-й Уфимской кавалерийской дивизии (1919). Генерал-майор (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. Генерал для особых поручений при штабе Дальневосточной армии (1920). Нештатный генерал для поручений при командующем Временного Приамурского правительства (1921). Вице-председатель монархической организации «Вера, царь и народ» и Общества кадровых офицеров во Владивостоке. В Мукдене работал преподавателем русского языка.

302

Лукомский отмечал в отношении Клерже, что «человек он безусловно умный, образованный, ловкий, но совершенно аморальный и с ним надо быть очень осторожным. Сегодня он может работать с одним, а завтра с другими… Имеет некоторые связи в японских и китайских сферах и может быть полезен, но его надо держать постоянно под наблюдением и воли ему давать нельзя» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 149, л. 221].

303

Выявление скрытых масонов было одной из излюбленных тем право-монархических кругов, занятых как и вся политическая эмиграция поисками причин гибели России и виновников этого. Деятельность анти-масонов подкреплялась не только невероятными измышлениями, но и вполне реальными фактами. В предвоенный период некоторые политические деятели и представители старшего офицерства действительно состояли в масонских ложах. Так, незадолго до войны была организована Военная ложа Великого Востока народов России, участие в деятельности которой принимали отдельные старшие офицеры Генерального штаба [Гребенкин, 2015, с. 86]. Полковник Бендерский, тесно связанный с Военной академией и многими ее выпускниками, гипотетически мог иметь причастность к деятельности этой ложи.

304

Возникает вопрос, не приложил ли генерал Колобов руку к обвинениям в масонстве Бендерского, что последний не исключал.

305

На сегодняшний день хронология и основное содержание участия русских эмигрантов в китайских междоусобных войнах 1920-х гг. достаточно полно представлены в отечественной историографии работами С. С. Балмасова, Г. В. Мелихова, А. В. Окорокова, С. В. Смирнова.

306

Кудлаенко Дмитрий Александрович. Окончил Киевское военное училище (1914), Севастопольскую авиационную школу (1916) и младший курс Николаевской военной академии 4-й очереди (1919). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Обер-офицер для поручений при начальнике Омского гарнизона. Полковник.

307

Штин Иван Иванович, 1881 г. р. Окончил Александровский кадетский корпус, Нижегородский дворянский институт и Одесское пехотное юнкерское училище. Участник Первой мировой войны. Подполковник (1917). Прошел всю Гражданскую войну, в Маньчжурию прибыл, уволившись из армии, в мае 1922 г. без семьи и каких-либо перспектив на будущее. Устроился на работу во внешнюю охрану КВЖД на ст. Эхо: «Служба у меня — не очень утомительная, через день — дежурства на станции, да для виду осмотр иногда какого-либо поезда — вот и все наши обязанности, железнодорожной полиции. На больших станциях… полицейские имеют порядочный фацай от разных контрабандистов и торговцев опиумом. А тут — ровно ничего нет, кое-что нам, конечно, перепадает, но по сравнению с другими — пустяки, что и в счет нечего принимать» [Балмасов, 2007, с. 205]. От скуки Штин занимается охотой и пьет с такими же как он русскими служащими железной дороги. Будучи уволенным со службы, он еще некоторое время живет на ст. Эхо, промышляя охотой: «Сейчас как раз самая хорошая для этого пора, а потом поеду в Харбин и наймусь к Чжан Цзучану. У меня за Германскую войну — Георгиевские крест, и разве здесь мне не дадут роту?» [Там же, с. 207] Поступив в китайскую армию Штин, в самом деле, получил под командование роту в составе 105-го полка, а позднее возглавил специально созданную юнкерскую роту, составленную из поступившей на службу к китайцам русской молодежи.

308

Мельников А. П., кадровый офицер, в чине полковника окончил ускоренный курс Военной академии 4-й очереди (1919). В белых войсках Востока России, врид дивизионного инженера 10-й Казанской дивизии, помощник начальника инженерных войск Северной группы [Ганин, 2014, с. 579]. По одной из версий был застрелен своими же, якобы даже человеком полковника Стеклова.

309

Стеклов Константин Алексеевич. Окончил ускоренный курс Иркутского военного училища (1915). В 1918 г. в чине поручика участвовал в антибольшевистском восстании в Ярославле, позднее служил в штабе Воткинской дивизии начальником службы связи. Участник Сибирского Ледяного похода. В Приморье состоял во 2-м корпусе генерала Смолина. Подполковник.

310

Бартеньев Николай Васильевич. Окончил Воронежский кадетский корпус, Елисаветградское кавалерийское училище (1914), ускоренный курс Николаевской военной академии 3-й очереди (1919). Участник Первой мировой войны, штаб-ротмистр 13-го гусарского Нарвского полка. В белых войсках Восточного фронта. Помощник командира Екатеринбургского уланского полка, начальник Челябинской кавалерийской школы (1919), командир кавалерийского взвода Корниловского военного училища (1921–1922), начальник штаба тыла Земской Рати, начальник штаба сухопутного фронта обороны Владивостока (1922). Полковник.

311

Размазин Никифор П. Окончил Оренбургское военное училище (1917). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Войсковой старшина. Прибыл в формирующийся русский отряд в 1924 г. во главе группы анненковцев, ранее работавших на Фушуньских угольных копях [Котляров, 1968, 26 апр.].

312

Малакен Владимир Петрович, 1889 г. р. Окончил 1-й С.-Петербургский кадетский корпус (1907) и Александровское военное училище (1909). Участник Первой мировой войны в составе 19-го Восточно-Сибирского стрелкового полка. Капитан (1917). В годы Гражданской войны служил в частях атамана Семенова, командир Отдельного егерского батальона ОМО, 1-го Маньчжурского атамана Семенова полка, 32-го Сретенского полка, 2-го Маньчжурского стрелкового полка. В июле 1921 г. командир 1-го отряда Гродековской группы, уволен от занимаемой должности с преданием суду за неподчинение Временному Приамурскому правительству. Выехал в Китай, занимался подсобным хозяйством на ст. Имяньпо (1921–1923). В 1923 г. работал на заводе в США, возвратился в Китай.

313

Как следует из документов советской разведки, Нечаев хвастался, что в. кн. Николай Николаевич через Лукомского поощряет русское формирование в китайской армии [Русская военная эмиграция, т. 7, с. 542].

314

Согласно приказа в. кн. Николая Николаевича, все русские офицеры в Китае считались состоящими в резерве чинов действующей армии и были обязаны подчиняться председателю Офицерского союза, получившему права командира корпуса.

315

Полковник И. С. Ильин, встречавшийся с Михайловым в 1926 г., в бытность последнего начальником штаба Русской группы войск Шаньдунской армии, охарактеризовал его следующим образом: «Михайлов замечательный человек: упорный, работящий, он ничего себе не позволяет — не курит, не пьет, ходит в казенном платье. Носки его, когда он снял сапоги, все заштопаны, а на пятках дыры. Питается он тоже с общего штабного пайка. А ведь получает 500 серебряных долларов и, как начальник Штаба, 300 представительских. Целое состояние! Человек он неумный, хитрый, большой интриган, но Меркулову предан слепо, почему Меркулов так им и дорожит» [ГАРФ, ф. Р-6599, оп. 1, д. 9, л. 33].

316

Танаев Николай Иосифович. Окончил Хабаровский кадетский корпус (1910) и Николаевское кавалерийское училище (1912). Офицер Амурского казачьего войска. Участник Первой мировой и Гражданской войн.

317

Тарасов Владимир Федорович, 1887 г. р. Окончил Хабаровский кадетский корпус (1905), Михайловское артиллерийское училище (1908) и ускоренный курс Николаевской военной академии 1-й очереди (1917). Участник Первой мировой и Гражданской войн.

318

Кобылкин Иннокентий Васильевич. Окончил Хабаровский кадетский корпус (1907) и Николаевское кавалерийское училище (1909). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Командир сотни Читинского военного училища. Член войскового правительства Забайкальского казачьего войска при Забайкальской казачьей дивизии (1921). Полковник. В октябре 1922 г. Кобылкин был направлен на ст. Маньчжурия в качестве помощника генерала Золотухина, после гибели которого возвратился в Харбин. Являлся председателем Союза бывших кадет-хабаровцев и представителем организации в Союзе офицеров. В Русскую бригаду прибыл в 1925 г.

319

Гущин Александр Федорович, 1881 г. р., из донский казаков. Окончил Донской кадетский корпус (1899), Михайловское артиллерийское училище (1901) и Николаевскую военную академию (1910). Генерального штаба полковник, кавалер Георгиевского оружия. Участник Белого движения на юге России, в Донской армии генерала Краснова. Начальник штаба партизанских отрядов (1919). Попал в плен к красным при эвакуации Новороссийска в 1920 г. В Шанхай прибыл в 1923 г.

320

В одном из воззваний Казачьего Союза за подписью полковника Грызова говорилось: «…не для того [мы] сражались в русской армии с врагами Родины, проливали кровь, получали увечья, болезни, совершали Ледяной и всякие другие походы, переносили все тяготы беженства и чужбины, чтобы жертвовать своей жизнью за интересы китайских генералов, чтобы перейти на службу к врагам-душителям Родины, убийцам родных и близких…» [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 15, л. 29].

321

После освобождения из тюрьмы в 1925 г. Анненков со своими немногочисленными соратниками проживал во Внутренней Монголии, занимаясь сельским хозяйством.

322

Газета «Русское слово» предлагала свою версию окончания карьеры Иванова-Ринова. Раненного генерала якобы посетили двое русских из Урги, после отъезда которых Иванов был обнаружен мертвым, будучи отравлен вином [Русское слово, 1926, 27 нояб.].

323

В это время при Русской группе находился представитель областников полковник Ф. И. Поротиков, бывший штаб-офицер для поручений при войсковом атамане Сибирского казачьего войска и начальник осведомительного отдела штаба Сибирского казачьего войска, имевший задание наладить сотрудничество с чжанцзунчановским руководством, но потерпел фиаско.

324

Сидамонидзе Георгий Константинович, 1896 г. р. Окончил 1-ю Тифлисскую школу прапорщиков (1915). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Служил в 1-м Народном полку Самарского Комуча, в 13-м Уфимском стрелковом полку (с декабря 1919 г. — командир, подполковник). Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье командир 4-го Уфимского стрелкового полка, начальник 2-й Уфимской дивизии. Полковник. В Приморье командир Уфимского стрелкового полка, Уфимской пешей дружины. Участник Хабаровского похода. После эвакуации находился в Гирине.

325

Тихобразов Александр Александрович. Окончил Тверское кавалерийское юнкерское училище (1907) и ускоренный курс Николаевской военной академии 1-й очереди (1917). Офицер Приморского драгунского полка, штабс-ротмистр. Участник Первой мировой и Гражданской войн. В начальный период Гражданской войны являлся адъютантом генерала Плешкова, позднее служил в возрожденном Приморском драгунском полку, командиром которого являлся полковник В. С. Семенов. Проживая в Харбине, Тихобразов до начала 1926 г. работал преподавателем Института Японо-Русского общества. Был хорошо знаком с начальником Харбинской ЯВМ Андо. Как показывает дневник Тихобразова, его отъезд в Русскую группу определялся не только стремлением что-то сделать для «русского дела», но и необходимостью найти средства на выплату большого карточного долга, который он сделал, будучи страстным картежником. В Харбине у Тихобразова оставались жена и дочь [Балмасов, 2007, с. 281].

326

Куклин Евграф Иванович, 1885 г. р., из казаков-забайкальцев. Окончил Оренбургское казачье училище (1910). Офицер 1-го Аргунского казачьего полка. Участник Первой мировой и Гражданской войн.

327

Попов Борис Иванович, 1894 г. р. Окончил Одесский кадетский корпус (1912), Александровское военное училище и ускоренный курс Николаевской военной академии 1-й очереди (1917). Участник Первой мировой войны, штабс-капитан. В Казани состоял в подпольной Поволжской организации, был арестован и приговорен к расстрелу, но при помощи соратников бежал из тюрьмы. В белых войсках Восточного фронта, старший адъютант штаба Северной группы войск, штаб-офицер для поручений при военном министре Омского правительства. Участник Сибирского Ледяного похода. Начальник штаба Поволжской бригады. Полковник (1920). В Приморье начальник штаба Поволжской бригады, 5-го повстанческого отряда.

328

Иеропес Владимир Александрович, 1885 г. р. Окончил 1-й Московский кадетский корпус (1906) и Тверское кавалерийское училище (1908). Офицер Приморского драгунского полка, позднее в Отдельном корпусе жандармов. Воинский начальник Камчатской области. В белых войсках Восточного фронта. Офицер Бурятского конного полка ОМО, начальник Верхне-Удинского Управления государственной охраны, помощник командира и командир Екатеринбургского уланского дивизиона (1920). Подполковник (1919). В Приморье вышел в отставку. Воспитатель 1-го Сибирского кадетского корпуса (1922–1925).

329

Семенов Валентин Степанович. Кадровый офицер-кавалерист, служил в Приморском драгунском полку. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Комендант штаба Российских войск генерала Плешкова, начальник возрожденного Приморского драгунского полка (ст. Раздольная, 1919–1920). Полковник. В Китае с 1920 г., служил во внутренней охране КВЖД.

330

Из-за внутренних распрей русские инструкторы в Мукдене потеряли свои позиции и стали оттесняться активно приглашаемыми в свои войска Чжан Цзолинем японскими и немецкими военными специалистами.

331

Генерал Макаренко также являлся «николаевцем» и членом БРП.

332

Из 143 человек набора на младший курс училища закончили его менее трети курсантов: 12 убыли в связи со смертью (3 человека), ранениями и болезнями, 16 — по собственному желанию, 70 — были отчислены по несоответствии. Больше половины курсантов участвовали в боевых действиях, 12 — были награждены знаками за боевые отличия. Из окончивших училище 19 выпускиков являлись детьми офицеров [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 145, л. 56, 56 об]. Юнкера второго выпуска (17 человек), организованного ускоренно, русского производства в офицеры не получили, одной из причин чего явилась болезнь и позднее смерть в. кн. Николая Николаевича.

333

Голицин с самого начала своего пребывания в Русской группе вошел в конфликт с представителями Офицерского союза, предложив Меркулову комплектование воинских частей, не прибегая к услугам генерала Шильникова, о чем полковник Тихобразов не преминул сообщить генералу [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 12, л. 18].

334

Возможно речь идет о Дюбрейль-Эшаппаре Владимире Николаевиче. Окончил Пажеский корпус (1908). Участник Первой мировой войны. Полковник л. — гв. 3-го стрелкового полка, командир Финляндского стрелкового полка. В белых войсках Восточного фронта, выехал из Омска в составе Американской миссии. В 1930-е гг. в эмиграции в Аргентине, убит в 1935 г. в Буэнос-Айресе.

335

Куклин окончательно покинул Русскую группу войск, по-видимому, после ухода со службы генерала Нечаева в 1927 г. В дальнейшем жил в Харбине. Известно, что в конце 1930-х гг. служил в Харбинской ЯВМ [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 378, л. 8 об].

336

Полковник Михайлов в июле 1927 г. в письме генералу Лукомскому отмечал, что начальник штаба «нечаевской» 65-й дивизии генерал-майор Куклин является представителем Жадвойна и направляет деньги, собранные в Особую казну в дивизии, на нужды «кирилловской» организации [Политическая история русской эмиграции, 1999, с. 41, 42].

337

Национально-революционная армия Гуанчжоуского (Кантонского) правительства была подготовлена и снаряжена при активной поддержке советской стороны. Советские военные советники играли важную роль в разработке и осуществлении т. н. Северного похода, направленного на разгром милитаристов и восстановление единства Китайской республики.

338

Фашисты сильно дискредитировали себя осенью 1927 г., организовав с целью выкупа похищение двух сыновей крупного русского коммерсанта И. В. Кулаева в Тяньцзине. В организации и осуществлении покушения участвовали сотрудники редакции газеты «Наш путь» Эшаппар и Утюжников. Был причастен к похищению и некто Карпов, работавший в представительстве Русской группы в Тяньцзине, что позже Меркулов усиленно отрицал. Карпов и передал сведения о похитителях Кулаеву. Похищенные были освобождены полицией, а Эшапарр и Устюжников получили после суда по пять лет тюрьмы. Русская общественность Тяньцзина и других эмигрантских центров крайне негативно восприняла это событие [Зубец, 2012, № 45, с. 48, 49; HIA. Moravskii Papers, box 3, f. 18].

339

Полковник Тихобразов с большим пессимизмом отмечал в свое дневнике в августе 1928 г.: «Жаль, что так утопили Русское дело и что во всем виноваты сами русские. Действительно, мы сами все устроили так, что китайцы относятся к нам отвратительно. В этом виноваты и Меркулов с Нечаевым. Победы на пьяную голову вскружили рассудок последнего. Он уронил свое достоинство и перед Тупаном, и перед другими китайцами беспробудным пьянством, бахвальством и безобразиями, из-за чего его перестали считать серьезным человеком… Пили все — сверху донизу и, конечно, безобразничали… Ведь пьянство — только одна сторона дела. Другая — недобросовестность в денежном отношении. Она ведь не скрыта от китайцев… А еще — борьба за власть, возможность распоряжаться средствами, подсиживание друг друга…, взаимное обливание друг друга помоями, развитое наушничество, поощряемое до сих пор. Если сложить все это вместе, можно представить, какая умственно ограниченная получится картина русского…» [Балмасов, 2007, с. 278–280].

340

По словам Михайлова, «общий облик Меркулова, его своеобразная политическая программа вызывают у всех только отрицательное отношение к нему и ко всем, кто за ним стоит. Получается ужасная двойственность, т. е. с одной стороны юридически оставался элемент наемничества, с другой переформирование на новых началах было подменено фигурой Меркулова, который ничем не был связан с частями». Назначение одного из военачальников, связанных с РОВС и великим князем, требуемое необходимостью, не было осуществлено [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 150, л. 155].

341

Продолжая борьбу с Меркуловым, Михайлов сыграл важную роль в закрытии китайскими властями в Тяньцзине меркуловской редакции газеты «Наш путь» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 150, л. 46].

342

Мрачковский Иннокентий Сергеевич, из сибирских казаков. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Есаул. После эвакуации в Китай служил до 1924 г. на КВЖД.

343

Помимо всего прочего, решение Шильникова было определено элементарным стремлением сохранить заработок для обеспечения семьи. Еще в январе 1928 г. генерал писал Тихобразову: «Мне не устроиться никуда в Харбине на службу, моя фамилия сейчас еще более одиозна, чем после выхода из тюрьмы» [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 22, л. 95].

344

Многие русские офицеры, служившие в Шаньдунской армии, относились к маршалу Чжан Цзунчану с уважением, нередко именуя его «Белый маршал» и «Белый дубань». В декабре 1926 г. маршалу в знак признания его заслуг в борьбе с коммунистами от лица офицеров-георгиевских кавалеров Русской группы был поднесен солдатский Георгиевский крест IV степени. После разгрома своих войск Чжан Цзунчан получил разрешение выехать в Дайрен, находившийся под управлением японцев. В сентябре 1932 г. маршал, претендовавший на возглавление новой администрации в Шаньдуне, был убит на вокзале Цзинани китайцем, мстившим ему за гибель своих родственников.

345

Еще в 1926 г. по распоряжению Чжан Цзунчана в Цзинани было организовано убежище для инвалидов, прекратившее свою деятельность, по-видимому, в 1928 г. Полковник Тихобразов, в 1926 г. начальник штаба 65-й дивизии, характеризовал большую часть инвалидов как алкоголиков и прохвостов.

346

С самого зарождения в России скаутского движения во главе его стояли русские офицеры, как, например, гв. капитан О. И. Пантюхов, организовавший в 1909 г. первый русский скаутский отряд в Царском Селе. В 1920 г. гв. полковник Пантюхов, к этому времени Старший скаут России, сформировал Организацию русских скаутов за границей (в дальнейшем — Национальная организация русских скаутов), которую возглавил в 1922 г. Организация имела штаб-квартиру в США, где с 1922 г. проживал сам Пантюхов.

347

Инициатива создания первого скаутского отряда в Харбине принадлежала директору Коммерческих училищ, известному русскому педагогу Н. В. Борзову. Имея хорошее финансирование от железной дороги, отряд каждый год выезжал летом в лагерь, размещавшийся в окрестностях Харбина или на курортной ст. Маоэршань. Максимальная численность отряда была достигнута в 1921–1922 учебном году — 105 человек. Впрочем, стремление Борзова ограничить деятельность «своего» отряда стенами училищ и не желание контактировать с другими вскоре возникшими отрядами скаутов вредили общему делу. Отряд не вошел ни в одну из организационных скаутских структур в Маньчжурии и обособленно существовал до своего закрытия в 1925 г.

348

Березовский Борис Антонович, 1893 г. р. Окончил два курса С.-Петербургского сельскохозяйственного института (Каменноостровские сельскохозяйственные курсы). В 1915 г. ушел добровольцем на фронт, окончил 3-ю Петергофскую школу прапорщиков (1916). Младший офицер 50-го пехотного Сибирского полка. Участник Гражданской войны на востоке России. Прибыл в Маньчжурию в 1921 г.

349

Радецкий-Микулич Георгий Васильевич, 1900 г. р. Участник Гражданской войны на Дальнем Востоке, окончил Учебно-инструкторскую школу на о-ве Русский (1920), подпоручик. Награжден Георгиевским крестом IV ст. Прибыл в Маньчжурию в составе войск Приморской Земской рати, до 1923 г. находился в лагере для интернированных в Гирине.

350

Адамович Лев Михайлович, 1881 г. р. Окончил Гатчинский Николаевский сиротский институт (1901), Московское военное училище (1903) и Офицерскую стрелковую школу (1904). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Офицер л. — гв. Павловского полка. Командир 150-го пехотного Таманского полка. Полковник. Кавалер Георгиевского оружия. В белых войсках Восточного фронта, командир 26-го Шадринского горных стрелков полка, помощник начальника 7-й Уральской горных стрелков дивизии, командир стрелковой бригады Стратегического резерва 2-й армии. Участник Сибирского Ледяного похода. Генерал-майор (1920). В Харбине являлся служащим учебного отдела КВЖД, членом Общества офицеров гвардии на Дальнем Востоке.

351

Гантимуров Владимир Иннокентиевич, 1906 г. р. Сын ротмистра князя И. И. Гантимурова. В 15 лет поступил в 1-й кавалерийский полк 3-го корпуса Дальневосточной армии, с которым и эвакуировался в Китай. Окончил Харбинское Коммерческое училище и курсы инструкторов спорта при ХСМЛ. Инструктор по тяжелой атлетике при Харбинском Обществе распространения физического образования. Чемпион по боксу в легчайшем весе на Северо-Маньчжурской олимпиаде 1924 г.

352

Николаев Николай Николаевич, 1884 г. р. Окончил С.-Петербургское пехотное юнкерское училище (1907). Офицер 1-го Сибирского стрелкового полка. Участник Первой мировой и Гражданской войн.

353

В Шанхае Русский Сокол, как спортивное гимнастическое общество, начал свою работу в 1930-м году.

354

Подполковник И. И. Штин писал о полковнике Николаеве после их первого знакомства в январе 1925 г.: «Толстый, врун, голос быстрый. В строй не хочет, желает в интенданты попасть» [Балмасов, 2007, с. 213].

355

Поручик Грузинов, командир 7-й роты 105-го полка, от имени бойцов и офицеров роты ответил крестоносцам: «Пусть каждый из нас будет скаутом, т. е. тогда, когда нам скажут „будь готов“, мы — русские воины и вы ответим: „всегда готовы“ на борьбу с врагами, погубившими Великую Россию с ея законностью и порядком» [Русское слово, 1926, 31 янв.].

356

Сушков Николай Александрович, участник Первой мировой и Гражданской войн. Помощник командира 3-го отдельного батальона Особой бригады Морских стрелков, позднее — помощник командира 3-го полка Дивизии Морских стрелков. Участник Сибирского Ледяного похода. Прибыл в Китай, по-видимому, в 1920 г.

357

Покровский Александр Николаевич, 1898 г. р. Участник Первой мировой войны, окончил ускоренный курс Сергиевского артиллерийского училища (1917). По одной из версий, в 1918 г. участвовал в организации 1-го революционного полка им. тов. Троцкого для борьбы против немецких войск. В 1921 г. являлся начальником всевобуча в Амурской области. Бежал в Маньчжурию, будучи под угрозой ареста со стороны советских властей [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 857].

358

Долов Сергей Иванович. Окончил 2-ю Омскую школу прапорщиков (1917). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Начальник пулеметной команды Уфимского полка (1919–1920), капитан. Председатель РСО. Зять генерал-лейтенанта А. Я. Усачева.

359

Голицин Василий Владимирович, 1903 г. р. Добровольцем участвовал в Первой мировой войне с 1916 г. Состоял в белых вооруженных формированиях генерала Корнилова, адмирала Колчака, атамана Семенова. Офицер для поручений при представительства атамана Семенова в Харбине (1920–1921) [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 666].

360

Практически ничего не известно о деятельности Голицина в 1930-е гг., но в начале 1940-х он являлся заведующим русской частью Маньчжурской кинематографической ассоциации [Время, 1943, 2 окт.].

361

Меди Николай Петрович, 1901 г. р. Окончил Хабаровский кадетский корпус (1918). Участник Гражданской войны на востоке России, корнет. Прибыл в Китай в 1922 г. Окончил Харбинский Юридический факультет, кандидат права. Работал в частных коммерческих фирмах (1922–1929).

362

Такая ситуация была характерна не только для Китая. В феврале 1929 г. генерал Кутепов запрашивал у начальников отделов союза в Китае и Северной Америке о настроениях военной массы в связи со смертью великого князя и активизацией «кирилловцев». Вслед за этим вышел циркуляр, предписывавший членам РОВС сохранять прежнюю позицию непредрешенчества; всех чинов, признавших в. кн. Кирилла Владимировича императором, исключить из рядов союза; в случае признания в. кн. Кирилла Владимировича императором со стороны ВМС, лицам, которые имеют разрешение состоять в монархических партиях, предложить выйти из союза [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 166з, л. 8, 22].

363

Ханжин единственный раз, в январе 1930 г., получил из Парижа перевод на сумму в 3 тыс. франков. Около ста франков он отправил в Харбин в распоряжение «харбинской тройки», часть потратил на канцелярские нужды, а оставшиеся деньги возвратил позднее в центр. Между тем, как следует из писем Бурлина, Ханжину приходилось много работать, чтобы содержать семью из пяти человек. Зарабатываемые им 200 иен в месяц были суммой сравнительно небольшой в дорогом Дайрене [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 151, л. 59; д. 157, л. 68].

364

Генерал Володченко имел крайне низкую популярность в военной среде Харбина. Когда в 1927 г. решался вопрос о главе Маньчжурских воинских групп, выдвижение кандидатуры Володченко было негативно встречено как со стороны «политбюро» Русской группы войск Шаньдунской армии, так и со стороны харбинского Офицерского союза [ГАРФ, ф. Р-7044, оп. 1, д. 12].

365

В период советско-китайского конфликта отдельные русские чины китайской полиции заработали неплохие деньги, шантажируя богатых советских граждан угрозами арестов и помещения в лагерь [Балмасов, 2007, с. 347, 348].

366

Несмотря на разрыв дипломатических отношений между Москвой и Нанкином, на территории Синьцзяна советские представительства продолжали свою работу. Через Синьцзян продолжалась и двухсторонняя торговля.

367

Все перипетии советско-китайского противостояния подробно изложены в работе В. М. Крюкова и М. В. Крюкова «КВЖД 1929: взрыв и эхо» (М.: ИВ РАН, 2017).

368

По оперативным данным Полномочного представительства ОГПУ Дальневосточного края, на протяжении советско-китайской границы от Даурии до Владивостока в зоне дислокации советских пограничных отрядов действовало 12 белобандитских формирований, численность которых в условиях военного времени могла бы достигать [т. е. все это были только предположения — С. С.] 1,5 тыс. человек, а максимальная численность всех военизированных эмигрантских организаций оценивалась в 6 тыс. человек [Аблажей, 2007а, с. 91].

369

В состав комитета также входили полковники Тихобразов, Демишхан, Цветков и др.

370

Друри Фома Васильевич служил в китайской полиции, позднее в Центральной больнице КВЖД. В 1930 г. являлся старшим инструктором в Ордене крестоносцев.

371

После неудачного для антисоветской оппозиции окончания конфликта генерал Хорват и другие руководители дальневосточной эмиграции будут подвергнуты напрасной критике из Европы за чрезмерное увлечение т. н. «конными рейдами а-ля Мамонтов», к которым они никакого отношения не имели [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

372

Полковник Б. В. Меленецкий в годы Гражданской войны являлся инспектором артиллерии 2-го корпуса каппелевской армии. На ст. Пограничная возглавлял филиал Общества ревнителей военных знаний.

373

Полковник Назаров Федор Дмитриевич, член организации С. П. Мельгунова «Борьба за Россию» и представитель парижского Казачьего Союза, прибыл в Китай из Европы в 1928 г. О его прибытии руководители шанхайского Казачьего Союза были извещены заранее [ГАРФ, ф. Р-5963, оп. 1, д. 26, л. 59], но никакой помощи от них полковник не получил. Перебравшись в Харбин, Назаров установил связи с генералом Бакшеевым, Гондатти, Метелицей и другими деятелями белого актива, не признававшими главенство в. кн. Николая Николаевича [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 147, л. 7].

374

Шуберт Константин Карлович, 1876 г. р. Окончил Морской корпус (1896). Участник Первой мировой войны. Капитан 1-го ранга. С декабря 1917 г. в Добровольческой армии, воевал в составе Каспийской флотилии, начальник отряда судов. В Русской Армии до эвакуации Крыма. К лету 1921 г. — в Югославии. В эмиграции во Франции, к 1928 г. — член Военно-морского исторического кружка в Париже. Член КИАФ.

375

События 1928–1929 гг. вызвали всплеск интереса к Маньчжурии в среде русских военных эмигрантов Европы. Немало офицеров из РОВСа просили свое руководство отправить их в Китай [BAR. ROVS Papers, box 68]. Но позиция, занятая РОВСом в конфликте, и почти полное отсутствие свободных денежных средств не позволили этому осуществиться. В то же время ВМС в стремлении использовать конфликт в свою пользу направил в Китай группу офицеров во главе с Шубертом, в распоряжении которого была определенная сумма денег.

376

Есть сведения, что в составе группы Сахарова работали полковники А. В. Катанаев и Тихобразов. С Сахаровым была связана шанхайская группа БРП под руководством полковника А. Г. Доможирова [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 301, л. 27, 29].

377

В годы Гражданской войны помощник командира 16-го Ишимского стрелкового полка (1919), врид командира 4-го Омского стрелкового полка в составе 2-й Сибирской бригады (ноябрь 1921 — апрель 1922 г.).

378

В состав отряда Мохова первоначально входил и младший Дикарев, связанный с полковником Бодровым, но из-за своей излишней болтливости он был арестован китайцами на ст. Мулин и некоторое время находился в концлагере в Сумбэе. По другой версии, Дикарев, получив деньги, экипировку и репутацию партизана, сам спровоцировал свой арест, не желая идти на советскую территорию [ГАХК, Р-830, оп. 3, д. 4922, л. 62].

379

Бянкин Михаил Илларионович, 1893 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Читинское городское училище и Ораниенбаумскую пулеметную школу. Участник Первой мировой войны в составе Уссурийской казачьей дивизии. За воинские отличия произведен в хорунжие (1916). В белых войсках Восточного фронта. Офицер личного конвойного дивизиона атамана Семенова, офицер для поручений штаба 5-го Приамурского корпуса. Подъесаул. В 1920 г. уволился из армии, жил некоторое время в Харбине. Сотрудник поселковой и железнодорожной полиции на ст. Ванчунь (1923–1928). Имел жену и двух сыновей.

380

Пешков Иван Александрович, 1900/1901 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Читинское военное училище (1920, 1-й выпуск), хорунжий. Участвовал в Гражданской войне в частях атамана Семенова, 1-й Забайкальский полк, сотник. В 1920-е гг. работал с генералом Шильниковым, служил в Русской группе войск Шаньдунской армии в личном конвое дубаня. После возвращения из китайской армии снова восстановил связи с Шильниковым. Пешков являлся последовательным и активным антибольшевиком. Все знавшие его отмечали, что он хотя и молодой, но «очень храбрый и способный в боевом отношении офицер, особенно как партизанский начальник» [АВПРФ, ф. 0100, оп. 15, п. 165, д. 15, л. 2].

381

По мнению В. М. и М. В. Крюковых, советское правительство перед началом вооруженных действий против армии Чжан Сюэляна могло договориться с японским правительством о невмешательстве Японии в конфликт, что в 1931 г. привело от отказу от серьезного воздействия на Я понию, вторгнувшуюся на территорию Маньчжурии [Крюков, 2017, с. 402].

382

Моравский для переговоров с японцами несколько раз посещал Токио. Пурин в Дайрене, несмотря на запрет со стороны Хорвата, восстановил связи с ЯВМ и через них стремился найти поддержку в организации повстанчества [HIA. Moravskii Papers, box 9, f. 51].

383

Согласно сведениям ОГПУ, из Маньчжурии были вывезены 334 человека, 19 из которых имели советское подданство. 154 человека были расстреляны, 1 — освобожден, остальные — осуждены на различные тюремные сроки [Наземцева, 2016, с. 371].

384

Белянушкин Василий Яковлевич в годы Гражданской войны командовал батальоном в составе 1-го Волжского стрелкового полка, Егерским батальоном в составе 1-й Самарской стрелковой дивизии. Участник Сибирского Ледяного похода. В Приморье командир 1-го Волжского полка. В начале 1930 г. Белянушкин был задержан японской полицией в Дайрене с бомбами и другими боеприпасами и несколько месяцев отсидел в тюрьме [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 99].

385

Тверцын Сергей Николаевич, 1872 г. р. Окончил 4-й Московский кадетский корпус (1891) и Павловское военное училище (1893). Офицер 35-й артиллерийской бригады. Полковник, заведующий артиллерийской частью Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи. Умер в 1939 г. в Мукдене.

386

Русский клуб возник в Тяньцзине еще в 1923 г., но из-за отсутствия денежных средств вскоре был закрыт и возродился только в 1928 г. Благодаря усилиям Орлова Русский клуб расположился в большом здании, окруженном садом. Здесь имелась сцена, на которой устраивались спектакли и концерты, буфет, библиотека, а также помещения для игры в бильярд, лото и бридж. В саду находилась паркетная площадка для танцев. Союз служивших в Российских Армии и Флоте, позднее Тяньцзинское отделение РОВС снимали в здании Русского клуба помещение для своей работы.

387

Шишкин Дмитрий Яковлевич. Окончил Оренбургское казачье юнкерское училище (1904). Офицер Сибирского казачьего войска. Есаул. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Войсковой старшина. В Шанхае входил в состав казачьей секции ССРАФ (1926–1928).

388

В бюллетене, выпущенном РНО в 1929 г., Шишкин именуется «опытным и известным Шанхаю разлагателем общественности» [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 271, л. 53 об]. И. И. Серебренников в своей дневнике называл Шишкина «неутомимым оппозиционером ко всему, что выше его» и «обладателем страшного литературного зуда», выпускавшем в Тяньцзине газету «Вестовой», все статьи которой писал он сам [Китай и русская эмиграция в дневниках Сереберенниковых, 2006, с. 318].

389

Шумовский Гавриил Варфоломеевич, 1860 г. р. Окончил Морской корпус (1882). Капитан 1-го ранга. В белых войсках Восточного фронта в составе Сибирской флотилии (1918–1920). Эвакуировался в 1922 г. в составе эскадры Старка в Гензан.

390

Наумов Николай Матвеевич, 1881 г. р., из оренбургских казаков. Окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус (1898) и Оренбургское казачье юнкерское училище (1900). Участник Первой мировой войны. Помощник командира 13-го и 16-го Оренбургских казачьих полков. Войсковой старшина (1916). В белых войсках Восточного фронта, командир 5-го Оренбургского казачьего полка. Полковник (1919). Участвовал в боях под Уфой, Златоустом, Челябинском и на Тоболе. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье помощник командира Оренбургской казачьей бригады 2-го корпуса, генерал-майор (1920). В Приморье помощник начальника Отдельной сводной казачьей бригады Южно-Уссурийского военного района, начальник Оренбургской отдельной казачьей бригады, помощник командующего Сибирской казачьей группой Земской рати. После эвакуации жил в Харбине.

391

Пастухин Евлампий Николаевич, 1894 г. р. Окончил Благовещенскую гимназию и ускоренный курс Алексеевского военного училища. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Офицер 7-го Забайкальского казачьего полка. Есаул Амурского казачьего войска. Жил в Харбине и Шанхае. Член шанхайского Казачьего Союза (1925). Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии. Прибыл в Тяньцзин в конце 1928 г. после ликвидации Русской группы.

392

Противоположный взгляд на роль генерала Вальтера в военной среде Шанхая и его деятельность по объединению военной эмиграции можно увидеть в письме Б. А. Суворина, редактора газеты «Время», генералу Кутепову. Суворин называет Вальтера типичным старым русским офицером, полным благородства и высокой образованности, человеком, глубоко уважаемым в Шанхае. Неудачи Вальтера Суворин связывал с большими семейными проблемами, которые обрушились на генерала в последние годы, — гибель сына и ранение жены от рук большевистских агентов, временное помешательство другого сына и самоубийство третьего, талантливого художника, в Америке. Суворин считал, что для придания бодрости Вальтеру Кутепов должен его поддержать [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1. д. 155, л. 220, 221].

393

Масонская тема была излюбленной в разоблачениях и другого «отщепенца» ССРАФ полковника Колесникова.

394

Генерал А. П. Кутепов, начальник РОВС и преемник в. кн. Николая Николаевича в возглавлении ориентировавшихся на него организаций, был похищен советскими агентами в январе 1930 г. и умер во время переправки его в Советский Союз, о чем долгое время ничего не было известно. Белая эмиграция была буквально шокирована этим событием. Кутепова на посту начальника РОВС сменил генерал-лейтенант Е. К. Миллер, не обладавший авторитетом Кутепова и не имевший в прошлом отношения к секретной работе союза. С приходом к руководству РОВС Миллера усилились внутренние противоречия и началась деградация организации.

395

В своем августовском письме 1930 г. к генералу Миллеру Тиме высказал опасение, что, несмотря на первоначальный успех, Дитерихс не сможет объединить всех военных Шанхая, поэтому было бы лучше направить в Китай из центра человека, который бы встал во главе местного отдела РОВС.

396

Казачий Союз в это время являлся второй по численности военной организацией Шанхая после ССРАФ, его численность составляла около 500 человек [HIA. Larin Papers, box 1, f. 1.5].

397

Мудрынин Григорий Григорьевич, 1887 г. р. Окончил Воткинское окружное училище (1904) и 2-ю Одесскую школу прапорщиков (1915). Состоял на действительной военной службе в л. — гв. Преображенском полку, старший унтер-офицер. Участник Первой мировой войны, курсовой офицер 2-й Одесской школы прапорщиков, начальник строевого отделения минной школы, начальник образцовой учебной команды при 9-й армии (1916–1917), штаб-офицер для поручений при начальнике охраны тыла 8-й армии. Штабс-капитан. Весной 1918 г. возвратился в Воткинск. Участник Воткинского восстания, руководитель организации Воткинской Народно-революционной армии, командир 1-го Воткинского полка, командир 1-й бригады 15-й Воткинской стрелковой дивизии. Участник Сибирского Ледяного похода. Полковник (1920). В конце 1920 г. эвакуировался в Маньчжурию, служил на КВЖД (1921–1931).

398

Дробинин Владимир Никанорович, 1890 г. р. Окончил Сарапульское реальное училище (1913) и 1-ю Ораниенбуамскую школу прапорщиков (1916). Участник Первой мировой войны, поручик, Георгиевский кавалер. Участник Воткинского восстания. Начальник Кельчинского боевого участка, командир батальона 1-го Воткинского полка, врио командира 4-го Воткинского полка, начальник гарнизона Воткинска. Командир Воткинского конного дивизиона (1919), ротмистр, подполковник. Участник Сибирского Ледяного похода. Офицер Воткинского стрелквого полка. Участник Хабаровского похода. Командир Воткинского конного дивизиона (1921), Прикамского конного дивизиона (1922). В 1923 г. находился в Гирине, позднее в Харбине.

399

Золотарев Семен Григорьевич, 1890 г. р. Окончил Челябинское реальное, Иркутское промышленное училища и ускоренный курс военного училища. В годы Первой мировой войны воевал в составе 69-го и 480-го пехотных полков, и батальона смерти 14-го армейского корпуса. В период Гражданской войны — командир полка 3-й Иркутской стрелковой дивизии и начальник Восточно-Сибирского отряда. Был одним из организаторов в Харбине 1-го Русского автомобильного кружка, зарегистрированного при ХКПРБ и включавшего в свой состав много военных. В 1933 г. численность кружка составляла 140 человек [ГАХК, ф. Р-1128, оп. 1, д. 74, л. 27].

400

В частности, амурские казаки были разделены на три группы — Офицерский союз Амурского казачьего войска; Амурскую активную группу, возглавляемую есаулом Лалетиным, полковниками Клюкановым и Кузнецовым, и Амурскую зарубежную казачью станицу генерала Сычева. Далеко не все амурцы признавали Сычева войсковым атаманом. Офицерский союз Амурского казачьего войска, руководимый полковниками А. Л. Чеховичем и Н. М. Шалыгиным, подчинялся генералу Жадвойну. В состав союза входило 37 офицеров и 74 нижних чина. Атаманом Амурской зарубежной казачьей станицы являлся генерал-майор Р. А. Вертопрахов. Численность станицы составляла 70 человек. Имелись филиалы в Дайрене, Мукдене и Шанхае [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 208, 209].

401

В отличие от других видных легитимистов в Маньчжурии — полковника Эглау, всю Гражданскую войну находившегося в составе Охранной стражи КВЖД, или генерала Акинтиевского, служившего в штабе Верховного главнокомандующего, Кислицин являлся строевым командиром, участником Ледяного похода, «каппелевцем». Однако «каппелевцем» непоследовательным, поскольку в Забайкалье, также как генерал Нечаев, перешел на службу в «семеновские» части.

402

В своих воспоминаниях Г. К. Граф особо выделял полковника Н. Н. Николаева вместе с полковником А Сосновским (бывший «семеновец»), как офицеров, активно способствовавших численному росту рядов легитимистов [Граф, 2004, с. 192].

403

Гапанович Павел Иванович, 1898 г. р. Офицер л. — гв. Московского полка. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Ротмистр. С 1927 г. на службе в Русском отдельном отряде ШВК.

404

Согласно сообщениям генерала Клерже, Семенов планировал назначить главой Союза военных организаций в Мукдене генерала Бакшеева, а в Шанхае — самого Клерже [MRC, box 2, f. Переписка Вальтера с Ханжиным].

405

По этому вопросу центральное руководство РОВС неоднократно обращалось за консультациями к самому генералу Подтягину.

406

«Едва ли не единственной фигурой сколько-нибудь приемлемой стать всеобщим объединителем на Дальнем Востоке» считали Хорвата и представители ВМС, входившие в группу капитана 1-го ранга Шуберта. По мнению капитана 2-го ранга Б. П. Апрелева, объединение эмиграции вокруг Хорвата, «несмотря на то, что его прошлое не всегда говорит в его пользу, несмотря на его преклонный возраст и на очень вероятную принадлежность к масонству», было гораздо приемлемее, чем, например, объединение вокруг Гроссе, рядом с которым находятся «заведомые враги: областники и монархисты, „атаманцы“, „кирилловцы“, обломки кадетов и эсеров и, наконец, скрытые большевики» [ГАРФ, ф. Р-5794, оп. 1, д. 51, л. 22, 23].

407

В своем письме генералу Стогову генерал Лукомский, считавшийся главным экспертом по Дальнему Востоку, предельно ясно разъяснил, почему не стоит предоставлять Хорвату «наместнические» полномочия. Сравнительный успех Хорватовского «объединения» дальневосточной эмиграции Лукомский объяснял в значительной степени «соглашательством» генерала, готовностью работать со всеми, кто против большевиков. Но вряд ли его нужно нынче считать крупной величиной — «он очень устарел (ему больше 70 лет) и поддается влиянию случайных сотрудников (Домрачев)». В свое время великий князь не дал возможности Хорвату вести самостоятельно окончательные переговоры с представителями держав на Дальнем Востоке. Вопреки определенным указаниям великого князя Хорват позволил себе вести переговоры с Семеновым, областниками и прочей К, и заключил с ними особое соглашение, о чем центр узнал стороной. Это показало, что полностью Хорвату доверять нельзя [BAR. ROVS Papers., box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

408

Худяков Николай Павлович. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Георгиевский кавалер. Участник Сибирского Ледяного похода. Командир 3-го Иркутского полка в Забайкалье (1920), полковник. Дежурный штаб-офицер штаба 2-го стрелкового корпуса (1921). В эмиграции в Шанхае. С 1927 г. служил в русском отряде ШВК. Член правления Казачьего союза в Шанхае, заведующий Казачьим домом.

409

Хрущев Александр Михайлович, 1885 г. р. Окончил Ярославский кадетский корпус (1904) и Елисаветградское кавалерийское училище (1906). Участник Первой мировой войны. Командир 11-го драгунского Рижского полка (1917), подполковник. В белых войсках Северного и Восточного фронтов. Командир Томского гусарского полка (1919–1920). Участник Сибирского Ледяного похода. Командир 2-й конной бригады 1-й Сводной атамана Семенова дивизии. Командир сводно-кавалерийского полка Временного Приамурского правительства и Московского конного отряда Земской Рати. Генерал-майор (1922). Эвакуировался в Шанхай в составе эскадры адмирала Старка. Служил в Шанхайской муниципальной полиции. Член-учредитель Шанхайского офицерского собрания.

410

Бородин Василий Аристархович, 1883 г. р. Окончил Оренбургский кадетский корпус (1901) и Оренбургское казачье юнкерское училище (1903). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Командир 2-го партизанского отряда в Верхнеуральске, командир 2-го Оренбургского полка. Генерал-майор (1919). Участник Тургайского и Сибирского Ледяного походов. Командир 1-го Оренбургского полка Дальневосточной армии (1920). Начальник Отдельной Оренбургской казачьей бригады, командир 1-го Сводно-казачьего корпуса Временного Приамурского правительства (1921–1922), командующий Сибирской казачьей группой в составе Земской Рати (1922). Эвакуировался с войсками в Китай, жил в Шанхае. С 1928 г. служил в Шанхайской водопроводной компании. Член правления Казачьего союза в Шанхае. В конце 1943 г. выехал в Харбин.

411

Романовский Владимир Яковлевич, 1882 г. р. Окончил Михайловское артиллерийское училище (1904) и Николаевскую военную академию (1909). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Командир Уфимского стрелкового артиллерийского дивизиона Народной армии Самарского Комуча. Главный уполномоченный и военный представитель при союзном командовании на Дальнем Востоке (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. Командир 2-го Уфимского стрелкового артиллерийского дивизиона (1920). Командир 1-го стрелкового артиллерийского дивизиона (1921), командир Восточно-Сибирского артиллерийского дивизиона (1922). Эвакуировался с войсками в Шанхай. Член Офицерского собрания.

412

Немыский Альвиан Александрович, 1878 г. р. Окончил Полтавский кадетский корпус (1895) и Павловское военное училище (1897). С 1902 г. в Отдельном корпусе жандармов. С конца 1917 г. на службе в Отдельном легком артиллерийском дивизионе Российских войск полосы отчуждения КВЖД. Сотрудник контрразведки (1918–1920). Начальник военно-административного управления Гродековской группы войск, начальник управления политического розыска (1920–1921). Начальник Владивостокской городской милиции (1922). Эвакуировался с войсками в Гензан, оттуда в Шанхай. Член Комитета защиты прав и интересов русских в Шанхае. Надзиратель за беспризорными детьми в муниципальной французской школе Реми (1930-е гг.).

413

Дальневосточная эмигрантская пресса сильно раздула сведения о повстанческом движении в советском Забайкалье, Приморье и Амурской области. Например, шанхайское «Слово» сообщало в мае 1930 г. о восстании во Владивостоке, в результате которого половина города оказалась в руках повстанцев, а комиссары из города бежали. Восстание якобы охватило районы Хабаровска и Сучанские копи. Происходили подрывы железнодорожных путей и мостов. Харбинский «Рупор» писал о действиях белых партизанских отрядов в районах Нерченска и Сретенска и т. п. Упоминания о начале всеобщего открытого бунта против властей содержались и в письмах генерала Ханжина [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 162, л. 104 об, 105 об, 109, 114]. Областники связывали раздувание масштабов повстанчества с деятельностью советских спецслужб. Представитель СУОАС в Харбине Н. В. Калинин (Шадрин), работавший в Харбинском уголовном розыске, писал Моравскому летом 1930 г.: «По наведенным мною и точно проверенным данным все движение там выдумано, спровоцировано большевиками и японцами. Большевиками потому, что нужно было к съезду компартии показать, что ГПУ не дремлет и что суровая диктаторская линия Сталина необходима ввиду присутствия белого движения… Японцы поддержали версию о восстании ввиду борьбы за уголь Фушуньских копей для КВЖД, и из других побуждений…» [HIA. Moravskii Papers, box 8, f. 46].

414

Позднее в ведение лидеров дальневосточной эмиграции были переданы взносы, ранее собиравшиеся в Фонд спасения России имени в. кн. Николая Николаевича.

415

В письмах 1930 года к своим респондентам в Китае генерал Лукомский предлагал внимательно следить за действиями японцев и своевременно отреагировать, как только те проявят инициативу [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

416

Генерал Лохвицкий считал, что самым уязвимым с точки зрения обороны местом Советского Союза является Дальний Восток. Здесь и нужно было готовить главный удар по Советам. В 1929 г. генерал предлагал реорганизовать КИАФ, сделав его основой интервенционной армии, и создать в приграничных с СССР районах Дальнего Востока сеть партизанских отрядов. Великий князь, противник освобождения России путем интервенции, не принял проект Лохвицкого [Граф, 2004, с. 123, 133].

417

В своем октябрьском 1930 г. обращении к офицерам, солдатам и матросам Российских Армии и Флота и старой Императорской Гвардии в. кн. Кирилл Владимирович указывал, что единение его сторонников строится на лозунге: «За Веру, Царя и Отечество». Этот лозунг всегда был начертан на воинских знаменах и предки нынешних воинов свято блюли его много веков. Гражданская война доказала, что с пустыми знаменами ничего достичь нельзя, а чуждые русскому народу лозунги им не приемлются.

418

Уполномоченным от Дальневосточного отдела РОВС на съезде представителей Дальневосточного объединения русской эмиграции был генерал Сычев, получивший от Дитерихса соответствующие инструкции. В частности, Дитерихс указывал необходимость добиться объединения общественных элементов и группировок во всех пунктах расселения дальневосточной эмиграции; утвердить в рядах общественности понимание того, что современный период борьбы за возрождение России имеет исключительно военный характер и проводником ее в жизнь должна стать мировая воинская организация в лице РОВС, а вся общественность должна помогать и содействовать союзу в успешности свержения советской власти; добиться от общественности широкой финансовой помощи, аккумулируемой в руках начальника Дальневосточного отдела; сохранить полную независимость от любых политических партий [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

419

Генерал Дитерихс… С. 587. Хорват и Дитерихс имели братские номера 38 и 39.

420

Весьма пессимистичный взгляд на перспективы развития событий на Дальнем Востоке дал генерал Будберг: «Я отбрасываю совершенно в сторону мой личный взгляд на самого Дитерихса, которого считаю абсолютным ничтожеством в военном и государственном отношении и сверх того достаточно дискредитированным своей прошлой работой в Сибири… Правда, что он безукоризненно честен, лично храбр, работает фанатично, себя не жалеет и не ради честолюбия, а по убеждению, но разве все это может сделать вождя да еще при наличии стольких минусов…» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 158, л. 56 об, 57].

421

Например, в 11-м номере брошюры Дитерихс помещает слова генерала Кутепова, обращенные к Белому Воинству: «…когда про Белое Воинство говорят, что это — „люди прошлого“ — неправда! Мы ждем — старые и молодые — со страстным нетерпением БУДУЩЕГО — нового, светлого, целительного, чтобы приобщиться к нему молодыми силами и старым опытом… Воинство ратных подвигов — в прошлом. Воинство труда — в настоящем. Воинство восстановления России — на всех поприщах государственного и народного служения — в будущем» [Голос России, 1932, № 11, л. 1 об].

422

С августа 1930 г. генерал Сахаров жил в Шанхае и служил в кавалерийской части французской муниципальной полиции, регулируя уличное движение [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

423

Краткие характеристики, которые Дитерихс дает каждому из генералов, достаточно неоднозначны. Генерала Сычева, амурского казака, он называет «генералом старой службы», умным, пользующимся большой популярностью у себя на Амуре. О генерале Шильникове говорит, что тот хорошо знает свое Забайкалье, человек «энергичный, предприимчивый, но не умный и неосторожный». Генерала Сахарова, одного из своих боевых соратников по Уралу, оценивает, как человека «властолюбивого, с большим самомнением и честолюбием», не чуждого авантюрам.

424

Советские агентурные источники указывают, что в июле 1930 г. генерал Сычев и полковник Бодров выезжали в Шанхай к Дитерихсу. В это же время из Шанхая в Харбин по линии РОВС был направлен поручик Европейцев [АВПРФ, ф. 100, оп. 14, п. 24, д. 19, л. 88].

425

Небольшое число членов Тяньцзинского отделения РОВС, присутствовавших на встрече с Дитерихсом, полковник Бендерский объяснял тем, что генерал прибыл в Тяньцзин на день позже запланированного срока и это было воскресение.

426

О деятельности известного своей антибольшевистской позицией Митрополита Харбинского и Маньчжурского Мефодия (1856–1931) Дитерихс пишет следующее: «В Харбине, Митрополит Мефодий… встал сам во главе центра по ведению активной борьбы с большевиками и внес большое смущение и разлад в среду военной эмиграции Маньчжурии. Для примера приведу состав этого центра: Объединенный союз железнодорожников (бывших), Братство Русской Правды, Национально-Патриотическое Объединение (не Хорватовское), Российская Народно-Монархическая Партия, Русская Фашистская Организация, Союз Национальных Синдикатов Д. В., Редакция Газеты Фашистов, Дружина Русских Соколов, Группа Торгово-промышленников, Харбинский Монархический Совет, Женский Кружок Помощи Борьбы за Россию. Ничего, как военные организации; все либо политическое, либо „общественное“, но почти все состоит из бывших военных тыловой категории и юношеской, хулиганствующей молодежи. И во главе всего этого сброда Митрополит выставляет свое имя и рассылает во все города Китая, разным „общественным“ деятелям приглашение объединиться с ним. Организует партизанские отряды из разного сброда, которые дальше Маньчжурского Трехречья не ходят и занимаются там грабежом русских и китайских поселений. Сам вызывает Начальников этих отрядов, дает им инструкции и благословения, не терпит никакого противоречия и уверен, что только он может с пользой объединить военных и гражданских эмигрантов для борьбы с советской властью на политической почве» [BAR. ROVS Papers, box 69, f. Far East to Central Office (1932–1937)].

427

Соколов Михаил Павлович, 1896 г. р. Учился в Тобольской семинарии (1913–1917, не закончил) и Отмском университете (1917–1919). В 1919 г. мобилизован в белые войска Восточного фронта, окончил учебную команду. Инструктор в Екатеринбургской учебно-инструкторской школе. Офицер связи и адъютант при начальнике штаба войск Временного Приамурского правительства и Приамурской Земской рати (1921–1922), поручик. Эвакуировался со штабом Земской рати в Китай, в Гиринском лагере. Жил в Шанхае (1923–1927).

428

Еще в 1927 г. Иванов издал в Тяньцзине книгу «Крах белого Приморья», где дал карикатурную зарисовку Дитерихсу: «Маленькая, высохшая фигурка, неправильные черты, бегающий, нервный взгляд фанатика, — вот наружность Михаила Дитерихса, каковому „Михаилу“, как он верил суждено спасти Россию. Роковой человек!.. Генерал Дитерихс всегда вступал в дело перед его крахом!» [Цит. по: Якимова, 2013, с. 80]. В 1930 г. Иванов писал: «Генерал Дитерихс! Опять эта роковая фигура тенью выросла на харбинском горизонте, и опять не принесла ничего, кроме напряженных волнений и беспокойств проживающим здесь эмигрантам. Такова уж несчастная рука у генерала Дитерихса — начиная с самого давнего времени… Он, начиная с революции, занимал странные и в высшей степени невыгодные позиции, всегда вылезая на передний план, широко рисуясь публицистически и идеологически в сущности без достаточных на то оснований. И при том же ему лично очень везет — он всегда уходит вовремя…» [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 162, л. 179].

429

На 1 ноября 1930 г. в состав Шанхайского отделения РОВС входили ССРАФ, члены которого были разбиты на группы по родам оружия; Союз маньчжурцев; Союз участников 1-го Кубанского генерала Корнилова похода и добровольцев юга России; Группа чинов Отдельного русского отряда ШВК; Группа рабочей роты при Английских войсках; Группа воспитанников Кавалерийского отделения Корниловского военного училища во Владивостоке; Военная секция Студенческого союза; Кадры Уральского и Егерского стрелковых полков; Чапейский кадр; Кадр Шанхайской электростанции; Группа служащих Шанхайской водопроводной компании; Шанхайский отдел Урало-Приамурской группы (подразделялся на кадры); Строевой кадр Сибирского казачьего войска и станица Уссурийского казачьего войска [ГАРФ, ф. Р-5826, оп. 1, д. 162, л. 173].

430

В одном из писем к генералу Стогову, Дитерихс отмечал: «Вот и мой Начальник Штаба — Генерального Штаба Генерал Майор Павел Петрович Петров, был сейчас Начальником Мукденского Отделения Р. О. В. Союза, пять лет уже как осел в Мукдене, женатый, трое малых ребят школьного возраста, кое как устроил свое дело, обзавелся кое чем по своей работе фотографа, едва я ему написал, предлагая переехать в Шанхай помочь мне, — отвечает: если работа серьезная — брошу все и немедленно приеду. А человек он серьезный, спокойный, уравновешенный, не такая горячка как я, человек бедствовавший, но перебивавшийся все же кое как после пяти лет усиленной работы, так вот и он — еще сохранил порох в пороховнице и едва чуточку запахло из далекой, далекой дали какой-то слабенькой надеждой на что то, возможное светлое, живое, свое родное военное дело, — все готов бросить» [MRC, box 3, f. Дитерихс — Стогов].

431

В состав Японского отделения РОВС входили отдел Урало-Приамурской группы, Кадр в Кобе, Кадр на о-ве Формоза, Общество на о-ве Хоккайдо.

432

Томашевский Владислав Леопольдович, 1882 г. р. Окончил Полтавский кадетский корпус (1899), Константиновское артиллерийское училище (1902) и Николаевскую военную академию (1914). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Служил в 42-й и 46-й артиллерийских бригадах. Кавалер ордена св. Георгия IV ст. Полковник (1917). В белых войсках Восточного фронта. Генерал-майор (1918). Преподаватель по тактике артиллерийского дела в Военной академии. Инспектор артиллерии Сибирской армии, инспектор артиллерии Восточного фронта (1919). Член кавалеров Георгиевской Думы. Служил инспектором артиллерии в армии Чжан Цзолиня. Сибирские областники обвиняли Томашевского в связях с советской разведкой [HIA. Moravskii Papers, box 2, f. 15].

433

Начальником штаба Ордена крестоносцев являлся некто М. Н. Мисляков, его помощником — капитан П. А. Еремеев, главным инспектором — полковник Л. Л. Жирар-де-Сукантон, старшим инспектором — полковник Ф. В. Друри, начальником отдела внешних сношений — войсковой старшина А. В. Алимов, начальником осведомительно-информационного отдела — полковник М. М. Чувствин, его помощником — полковник В. И. Сосвенов.

434

Шепунов Борис Николаевич, 1897 г. р. Окончил ускоренный курс Елисаветградского кавалерийского училища (1917). Участник Первой мировой войны. Шепунов утверждал, что принимал участие в составе «Дикой дивизии» в Корниловском выступлении на Петроград, однако эта информация не была подтверждена офицерами дивизии. Участвовал в Гражданской войне на юге России. В 1920 г. эвакуировался в Иран, в дальнейшем вместе с другими русскими офицерами был вывезен англичанами на Дальний Восток. Служил в частях атамана Семенова и Временного Приамурского правительства, командир эскадрона, поручик. После эвакуации в Маньчжурию жил с семьей (жена и две дочери) на восточной линии КВЖД, работал на рисоочистительном заводе.

435

Казачий Дом, ставший административным центром и основным сосредоточением деятельности Казачьего Союза, был открыт в Шанхае в сентябре 1929 г.

436

Покровский Николай Николаевич. Окончил Константиновское артиллерийское училище (1911). Участник Первой мировой войны. Офицер 49-й артиллерийской бригады, капитан. Руководитель Офицерской школы стрельбы по воздушному флоту в Евпатории. В белых войсках Восточного фронта до 1922 г. В Мукдене являлся членом Общества офицеров-артиллеристов.

437

В 1930 г. руководством РОВС было принято решение о приеме в члены Союза молодых людей (призыв генерала Миллера: «Молодежь! Под знамена!»), ранее не служивших в войсках, а в связи с этим введение для этих молодых людей военного обучения.

438

Шанхайская Кают-компания, объединявшая офицеров флота, морских врачей, священников и чиновников Морского ведомства, офицеров по адмиралтейству, корабельных гардемарин, появилась в конце 1920-х гг. До 1932 г. ее возглавлял адмирал Тимирев, позднее адмирал Федорович (1932–1936) и капитан 1-го ранга П. И. Крашенинников (1936–1946). На 1936 г. Кают-компания насчитывала в своих рядах 69 человек. Организация не входила ни в какие другие политические или военные объединения, но ее члены могли в них состоять [Буяков, 2005, с. 104, 105].

439

В июне 1932 г. скончался адмирал Тимирев и вскоре Кают-компанию возглавил адмирал Федорович.

440

В одном из обращений руководства Союза мушкетеров говорилось: «…Хочется, безумно хочется быть ее [Родины] мстителем, кавалером, хочется родить в себе могучие силы и отдать их ей. Наш Союз — Резерв Зарубежья, который в должный час станет авангардом. Мы прямая смена бессмертной славы Корниловцев, Марковцев, Каппелевцев, Дроздовцев, Дутовцев — любивших Родину и бросивших свои жизни навстречу пламени революции… Вы ушли, но вы не забыты. Вы ушли светлые рыцари белой мечты. Но мечта ваша с нами и над нашим Союзом реет тот же Трехцветный Стяг. Верим: то, что начали Вы, кончат Ваши младшие братья» [ГАРФ, ф. Р-9145, оп. 1, д. 235, л. 115].

441

Братство Русской Правды в своей деятельности не ограничивалось связями с РОВСом, стремясь работать с различными антибольшевистскими организациями. В конце 1930 г. Бурлин договорился с генералом Жадвойном о взаимодействии между Братством и легитимистами и дал задание в Харбин наладить контакты с генералом Кислициным [Архив Свято-Троицкой духовной семинарии. Larin, box 2, f. 2.2.5].

442

Вощило (Вощилло) Иван Арефьевич, 1899 г. р. В 1914 г. сбежал на фронт, служил сначала рядовым, позднее, после окончания 1-й Петергофской школы прапорщиков, младшим офицером 50-го Сибирского стрелкового полка. Поручик. Полный кавалер Знака Отличия Военного ордена св. Георгия. Прослушал теоретический курс Курганской авиационной школы. В годы Гражданской войны служил офицером в автороте ОМО, позднее — летчиком-наблюдателем в 10-м авиационном отряде. Штабс-капитан. В 1923 г. работал на постройке самолетов в Харбине. В 1924–1925 гг. жил в Шанхае, работал наблюдающим за установкой отопления и водопровода компании «Рейбер и K°». В 1925–1928 гг. служил в Русской группе войск Шаньдунской армии, сначала рядовым в пехоте, позднее — в чине майора летчиком-наблюдателем русского авиаотряда. В 1929–1930 гг. жил в Тяньцзине, где и вступил в БРП, брат 290.

443

О финансовой несостоятельности белых советская сторона знала хорошо. Как отмечал советский консул на ст. Пограничная, «отсутствие денежных средств самое больное место белых. Живая сила у них имеется в достаточном количестве, но вооружить отряды нечем, кормить и содержать тоже» [АВПРФ, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 16].

444

Манжетный Михаил Михайлович, 1886 г. р. Окончил Елисаветградское кавалерийское училище (1908). Ротмистр Отдельного корпуса жандармов. Участник Гражданской войны, командир взвода Курганского добровольческого отряда, офицер партизанского отряда подполковника И. С. Смолина, командир Отдельного конно-егерского дивизиона. Полковник (1920). С конца 1920 г. в Харбине. Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии (1926–1928), помощник командира 2-го Конного полка, командир 4-го кавалерийского полка.

445

Тумашек (Тумашик) Михаил Сергеевич. Окончил Виленское пехотное юнкерское училище (1909). Офицер Сибирского стрелкового полка. Участник Первой мировой и Гражданской войн.

446

Согласно советской информации, И. А. Рудых, в прошлом казачий есаул (или полковник), служивший у генерала Унгерна и «отличавшийся там большой свирепостью», являлся «человеком без всяких принципов и отъявленным головорезом» [АВПРФ, ф. 0100, оп. 14, п. 162, д. 34, л. 30].

447

Ваксмут Анатолий Петрович являлся капитаном 2-го ранга и жил в Шанхае. Данные о его пребывании в Маньчжурии в других источниках отсутствуют.

448

На территории Пограниченского округа размещалось 20 уездов, 12 — к северу от линии КВЖД, 8 — к югу.

449

Капитан Хираса Дзиро в период Первой мировой войны являлся резединтом японской разведки в Томске, в годы Гражданской войны, будучи сотрудником харбинской резедентуры ЯВМ, служил в штабе атамана Семенова (1918) [Полутов, 2012, с. 76].

450

Ренард Николай Адольфович, 1896 г. р. Окончил Виленское военное училище (1915). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Имел отношение к расследованию гибели царской семьи. Офицер 7-й Уральской горных стрелков дивизии, комендант штаба 3-го Уральского армейского корпуса. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье служил в Броневой дивизии атамана Семенова. Подполковник. Эмигрировал в Маньчжурию в 1922 г. Служил в железнодорожной полиции (1922–1930), в Главном департаменте полиции Харбина (1932–1944), с 1941 г. — начальник уголовно-розыскного отдела Русского сектора. Член РОВС и БРП, брат 7.

451

Согласно информационному бюллетеню Дальневосточного отдела от 1 февраля 1931 г., наиболее крупными повстанческими отрядами являлись три отряда в Приморье — Сучанский, Иманский и Шкотовский. Для поддержки связи с повстанцами осенью 1930 г. РОВС направил в Приморье свой отряд в 15 человек, который по мере продвижения совершил несколько нападений на представителей ГПУ и советских органов, добыв несколько единиц огнестрельного оружия. После выполнения поставленной задачи отряд благополучно возвратился на базу [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 059, н/д, л. 22, 23].

452

Как отмечал Дитерихс, «наши бывшие офицеры и солдаты в современные партизаны не годятся: условия действий совершенно изменились. Современные партизаны это люди из тайги, люди местные, к которым мы только присоединяем небольшое количество наших людей… В большинстве случаев это бывшие контрабандисты, которые ныне лишились своего промысла… Надо учитывать и то, что большой процент среди них прохвосты и просто уголовники и врут здорово, так что всякий раз приходится еще проверять их сведения путем секретной агентуры» [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер].

453

Представляется, что ближе к действительности отношение советского крестьянства к эмиграции выразил полковник Александров в письме к генералу Стогову: «Эмиграции не верят и считают ее совершенно чужой и наша первостепенная задача, путем литературы, помощи оружием и медикаментами внушить им доверие к нам и уничтожить ту враждебность, которая создалась в их понятии» [BAR. ROVS Papers, box 68, f. Far East to Central Office (1927–1931)].

454

После краха в марте 1932 г. спичечного предприятия шведа И. Крегера, в которое РОВС вложил почти все свои средства благодаря интриге советских спецслужб, союз оказался совершенно разорен.

455

Например, известно, что сбором средств в помощь дальневосточникам в Калифорнии занимался генерал-лейтенант С. В. Денисов, бывший командующий Донской армией. В конце 1930 — начале 1931 гг. в Сан-Франциско и других городах было организовано несколько публичных докладов, концертов-балов, антикоммунистических митингов со сбором средств. Только в октябре 1930 г. (самый большой сбор) было собрано 126 долл., 100 долл. из которых пожертвовал И. И. Сикорский. В ноябре 1930 г. Дитерихс сообщал Денисову о получении переводов на 78 долл., о чем были высланы соответствующие расписки [HIA. Denisov Papers, box 25. f. 25.18; 25.19].

456

В письме (август 1931 г.) к своему сослуживцу по полевому штабу Юго-Западного фронта времен мировой войны генералу Стогову Дитерихс, не сдерживая эмоций, пишет: «… что у Вас в Париже делается, или, вернее почему ничего не делается из того, что должно бы было делаться, а делается все то, что только во вред и вам, и делу и нам всем, находящимся у дела. Ведь вот за полтора года я ни разу не получил ни от Вас, ни от генерала Миллера какого-либо намека на вашу активную работу в СССР-ии, какой-либо информации для координирования своей заграничной работы, как это полагается между различными штабами, ведущими самостоятельную подготовку. В чем выражается Ваша работа. Неужели только в учебной части, в курсах и… что самое ужасное — в полемических выступлениях с другими организациями. Николай Николаевич, ведь мы губим дело, вымираем, теряем боевое сердце и если не ведем фактической работы в СССР-ии, то не имеем и права говорить о нашей активной работе. Одному же человеку никогда „ВОЗА“ не сдвинуть… Если О. В. С. действительно поставил себе определенно и точно единственную, основную задачу — свергнуть советскую власть — и искренне ее исповедует, то его не могут смущать и возмущать заявления Б. Р. П., что она единственная организация активно борящаяся. Наоборот, я бы ей сказал „а я хочу тебе помочь“. Вот и было бы объединение усилий, а не порождение отношений собаки к кошке на почве общих человеческих слабостей. Пусть Кириллу хочется изображать законного Императора, а я бы ему сказал, „я не признаю за тобой этих законных прав, так как Основные Законы отменены в акте отречения Николая II-го в пользу Михаила, но я помогу тебе свергнуть советскую власть, как союзная сила“…» [MRC, box 3, f. Дитерихс — Стогов].

457

Как отмечал в одной из своих писем консул СССР на ст. Пограничная Егоров, «последний налет бандитов на с. Софье-Алексеевское в ночь на 18 июня будет им долго памятен. Девять человек бандитов были уничтожены, четверо — ранены. В этой схватке был убит главарь банды Назаров, который бандитствовал здесь достаточно продолжительной время и приобрел славу неуловимого и неуязвимого» [АВПРФ, ф. 0100, оп. 14, п. 160, д. 15, л. 17].

458

В дальнейшем генерал Загоскин перебрался в Харбин, где сотрудничал с рядо эмигрантских периодических изданий — газетами «Заря» И «Харбинское время», журналами «Рубеж» и «Луч Азии». Умер в мае 1938 г.

459

По одной из версий, есаул Сараев был убит весной 1933 г.

460

В январском 1931 года письме к одному из своих доверенных лиц в Маньчжурии, капитану И. М. Пономареву, начальнику Имяньповского Кадра Урало-Приамурской группы, Дитерихс отмечал: «С момента переезда полковника Бодрова на ст. Аньда, кадры Харбинского отдела для меня как бы умерли, исчезли с боевого фронта нашей подготовки к борьбе с советской властью. Паника, распространившаяся по Харбину, под влиянием дутых страхов, охватила, по-видимому, и воинских чинов подавших мне рапорты о зачислении их в ряды Урало-Приамурской Группы и в ДВ отдел Р. О. В. С., по крайней мере, ни от одного из этих чинов я не получил за это время ни копейки обязательных месячных взносов и не одной строчки донесения о положении дел…» [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 059, н/д, л. 23].

461

Согласно воспоминаниям корнета Н. П. Меди, одного из организаторов РФП, фашисты, чьи позиции в политической среде эмиграции были весьма слабыми, искали для руководства организацией авторитетное лицо, человека «с прошлым». Этот человек должен был иметь авторитет среди «зубров», но не быть одним из них. «Он должен был быть популярен в военных массах, энергичен, достаточно честолюбив, с широким политическим кругозором и ни в коей степени не консерватор. Человеком, который, казалось, удовлетворял этим качествам и сочувственно относился к фашистской идее был генерал генерального штаба В. Д. Косьмин. Косьмин был хорошо образован как в военном, так и в общем смысле этого слова, имел большой военный стаж, был в свое время награжден золотым оружием и двумя офицерскими „Георгиями“, был молод, порывист и энергичен, честолюбив и прям, славился личным мужеством и независимым умом… На эмигрантском Олимпе в Маньчжурии он был самой импозантной [фигурой], воплощением вождя, потенциальным Муссолини» [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 770, 771].

462

Название «убойная» закрепилось за агитационной литературой БРП в связи с многочисленными призывами, содержавшимися на ее страницах, «бить змею в голову», «бить змею, но не забывать и змеенышей», бить коммунистов, комиссаров-жидов и т. п.

463

Генерал Гайда после возвращения в 1920 г. на родину получил чин дивизионного генерала, являлся первым заместителем начальника Главного штаба (1924–1926), с марта 1926 г. и. д. начальника Главного штаба. Однако летом того же года он был снят с должности по обвинению в шпионаже в пользу СССР, лишен воинского чина и части пенсии. В 1927 г. Гайда стал лидером Национальной фашистской общины Чехословакии, за что неоднократно преследовался властями. В 1932 г. был условно подвергнут тюремному заключению.

464

По сведениям советской разведки, В. В. Бретенар служил в Российской армии, а в годы Гражданской войны в чехословацких частях на хозяйственных должностях в чине капитана. В 1922 г. остался в Приморье, работал заведующим гостиницей «Версаль» во Владивостоке. В 1929 г. бежал в Харбин, где безуспешно пытался организовать какое-нибудь коммерческое предприятие. В 1931 г. выехал в Прагу, где якобы вступил в возглавляемую Гайдой Всеславянскую Лигу, в качестве представителя которой и был командирован в Харбин. При этом Бретенар не имел связей с советской разведкой, в чем подозревался эмигрантскими кругами [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 311, 312].

465

Согласно документам ОГПУ, на начало 1935 г. генерал Клерже являлся советским агентом [Там же, с. 712].

466

Примером критики деятельности Дитерихса может служить письмо полковника Малицкого в Харбин: «Мы здесь [в Шанхае — С. С.] тоже лаемся на своего вождя и присных. Здесь большинство открыто говорят, что Д[итерихс] занимается очковтирательством в центр и благодаря этому отовсюду получает деньги, кои расходуются главным образом на содержание его аппарата и его представителей… Популярность Д[итерихса] упала и здесь. Деньги ему еще несут, но уже не в том количестве, как прежде» [Русская военная эмиграции, т. 8, с. 261, 262].

467

По приказу Чан Кайши, маршал Чжан Сюэлян был вынужден отвести свои войска на территорию Северного Китая. Однако ряд его генералов (в частности, Су Бинвэнь) не подчинились приказу и организовали сопротивление японским войскам. В отдельных районах Маньчжурии, особенно в ее западной части, боевые действия затянулись до конца 1932 г.

468

В одном из своих докладов генерал Хорват заявлял, что «области Русского Дальнего Востока, как база, для Японии не нужны и из-за них Япония войны не начнет, дабы не вовлекать в борьбу из-за ненужных ей областей нового противника и она сделает поэтому все, чтобы избежать вооруженного столкновения с Советами, а потому все предположения о том, что Япония займет Русский Дальний Восток и намерена сейчас заняться созданием буфера и что японцы теперь помогут белым образовать армию для выступления против большевиков одних белых или совместно с японцами — лишены оснований». В то же время Хорват отмечал, что Япония будет вынуждена бороться против экспорта Советским Союзом в Китай идей коммунистической революции и потому предпримет вытеснение СССР из Маньчжурии и превратит ее в буфер, а для этого Японии потребуется поддержка со стороны русской эмиграции [Архив СТДС. Larin, box 1, f. 1.18].

469

В эмигрантской среде Китая бытовало мнение, что инцидент в районе Шанхая был нужен японцам для того, чтобы отвлечь внимание держав от событий в Маньчжурии [Ibid]. Дело в том, что Лига Наций поставила вопрос о выводе японских войск из Маньчжурии (вопрос был заблокирован Японией) и в январе 1932 г. в ответ на запросы китайского правительства сформировала комиссию под руководством лорда Литтона для обследования ситуации в Северо-Восточном Китае. На основании доклада комиссии Литтона Лига Наций в начале 1933 г. приняла весьма неоднозначное решение. С одной стороны, Лига Наций назвала действия Японии в Маньчжурии неправомочными и выступила против признания государства Маньчжоу-го. С другой стороны, Маньчжурия была признана сферой особых интересов Японии. В ответ на решение Лиги Наций Япония заявила о своем выходе из состава организации.

470

Майор Тиме в своем обращении сказал: «К знамени своему всех от мала до велика призываю проникнуться священной любовью и готовностью нелицемерного служения Ему. Отдавать положенную почесть и оберегать неприкосновенность его. Хранить честь и непрестанно следовать немому девизу его: Под трехцветным национальным стягом будь Великим Русским Солдатом, соблюдай чужой закон, защитой которого пользуешься, уважай власть, которой временно покровительствуешься и честно служи во славу своего полка и во благо общества, оберегать которое призван. Да станет знамя для нас символом национальной гордости, наградой за совершенные труды, честью родного полка; и пусть оно ведет полк по пути духовной спайки и служебного совершенствования» [Красноусов, 1984, с. 112].

471

Полковник Тиме скончался в октябре 1935 г.

472

Иванов Семен Дмитриевич, 1896 г. р. Обучался в СПб университете. Окончил ускоренный курс Михайловского артиллерийского училища (1915). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Командир батареи в ОМО, затем во 2-й конной батарее Маньчжурской конной дивизии. Курсовой офицер Читинского военного училища (1919–1921). Помощник командира и командир 1-го Пластунского полка Дальневосточного казачьей группы. Георгиевский кавалер. Полковник. Эвакуировался с частями генерала Глебова в Гензан, оттуда — в Шанхай. Помощник командира Глебовской группы (1925–1927). В Русском отряде ШВК с момента его основания. Красноусов писал об Иванове: «Широко образованный, с богатой эрудицией, исключительно энергичный, решительный и волевой человек, до мозга костей пропитанный чувством долга и ответственности, пунктуальный и честный, строгий не только к своим подчиненным, но, прежде всего, к самому себе, он любил военное дело и любил солдат, не допуская в то же время „баловства“ и попущений, которые могли бы вредно отразиться на „пользе службы“, которую он ставил „превыше всего“» [Красноусов, 1984, с. 128–130, 135, 136].

473

Говоров Борис Николаевич, 1886 г. р. Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1904) и Николаевское кавалерийское училище (1906). Участник Первой мировой войны в составе 1-го гусарского Сумского полка, подполковник. С февраля 1918 г. в офицерской организации в Москве, позднее в белых войсках Восточного фронта. Командир 2-й бригады 1-й кавалерийской дивизии в Сибирской армии. Участник Сибирского Ледяного похода. В Дальневосточной армии начальник кавалерийских курсов. В эмиграции проживал в Харбине и Шанхае. С 1932 г. вице-председатель распорядительного комитета Офицерского собрания в Шанхае.

474

Емельянов Юрий Ананьевич, 1897 г. р. Окончил Бакинскую гимназию, учился на физико-математическом факультете Петербургского университета (1914–1916). Призван на военную службу, окончил ускоренный курс Николаевского кавалерийского училища (1917). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Ротмистр. Входил в т. н. дипломатический корпус атамана Семенова, исполнял особые поручения в Японии. С 1920 г. жил в Шанхае, служил во Французском консульстве и особом отделе Французской муниципальной полиции.

475

Капитан Янковский, служивший в 1916 г. во Франко-Русской дивизии генерала Дитерихса, сохранял хорошие отношения с генералом в эмиграции и выполнял некоторые его поручения, хотя и не являлся членом РОВС [MRC, box 3, f. Дитерихс — Миллер].

476

Согласно мнению генерала Н. Н. Головина, в случае вооруженного столкновения на Дальнем Востоке между Японией и СССР Советский Союз мог оказаться в очень тяжелом положении и проиграть войну. Однако СССР и Япония, являясь антагонистами на Дальнем Востоке, имели взаимный интерес в поддержании мира. Японию нервировала возможность заключения союза между СССР и США, а также деятельность Коминтерна, направленная на большевизацию Китая. Благодаря стремлению осуществить планы мировой революции большевики могли потерять Дальний Восток [Головин, 1934]. Часть представителей русского высшего офицерства, включая и самого Головина, считали, что на Дальнем Востоке (Тихоокеанский регион) неизбежным является военное столкновение между Японией и Соединенными Штатами.

477

Тяжба по поводу «петровского золота» («золота по расписке Идзоме») началась еще в конце 1921 г., когда Петров заключил договор по расписке полковника Идзоме с К. И. Славянским-Цыпленковым, представителем Крестьянского Союза, субсидировавшего Дальневосточную армию, о предоставлении прав на получение означенной суммы Крестьянским Союзом. Позднее Петров пытался оспорить этот договор и получить расписку обратно, но Славянский заявил, что расписка исчезла во время Токийского землетрясения 1923 г. Японская сторона, не имея подлинника расписки, отказалась рассматривать дело. Но весной 1930 г. Славянский неожиданно объявил, что обнаружил в своем архиве некоторые документы за подписью Петрова и летом того же года японская сторона возобновила переговоры со всеми претендентами на «петровское золото» — атаманом Семеновым, СУОАС, Крестьянским Союзом, РОВС.

478

И. И. Серебренников в своем дневнике от марта 1933 г. отмечает по поводу газеты «Возрождение Азии»: «В газете работают постоянно всего только двое русских: это Пастухин и Булычев… Первый — редактор газеты, заведующий и ее конторой, второй — корректор. В сущности говоря, Пастухин — это и есть вся газета» [Китай и русская эмиграция в дневниках Серебренниковых, 2006, с. 297]. Скорее всего, именно Пастухин выступал под псевдонимом Юрьев.

479

Как показывают сводки, которые направлялись Дитерихсом в центр, члены РОВС, работавшие в официальных организациях Маньчжоу-го, в самом деле собирали разнообразную информацию о ситуации на советском Дальнем Востоке и в Маньчжурии, включая сведения о японских войсках, дислоцированных на северо-востоке Китая [HIA. Miller Papers, box 8]. Эти же данные использовал в своих докладах, посвященных Дальнему Востоку, генерал Головин.

480

И. И. Серебренников приводит фрагмент из статьи, помещенной в «Возрождении Азии»: «Арест группы белых эмигрантов был произведен не по ложным доносам японо-маньчжурским властям, в которых последние прекрасно разбираются, и не по наговору безответственных лиц на почве личной мести или провокации, что также прекрасно уясняется властями, а по поводу сгруппировавшихся фактов, подтвержденных последними данными. Те же материалы, которые были получены путем обыску у некоторых арестованных, только окончательно установили темную работу, которую проводили известные русские лица. Японо-Маньчжурские власти никогда не относились пристрастно к белым русским, и то, что было установлено, не менее поразило их, как и широкие русские массы; а поэтому, как ни печально, но приходится отметить, что русские белые очень ошибаются, голословно утверждая, что в их среде нет темных людей, готовых за деньги нарушить все человеческие ценности — идею, дружеские основы и честность в отношении тех, кому они заявляли о братских чувствах» [Китай и русская эмиграция в дневниках Серебренниковых, 2006, с. 297].

481

В частности, полковник Колесников писал: «Атаман Семенов — это авангард империи и сзади его войск на очищенную землю русскую, на ее залитые кровью и слезами поля вступит Император Российский, угасшая слава и величие земли Русской. Атаман Семенов авангард России. Это призыв для сущих в рассеянии, мечущихся в отчаянии, для стоящих на распутье» [Армия и Флот, 1933, т. 40 (№ 11), с. 66].

482

Капитан 1-го ранга Фомин, член БРП, обвинялся «братчиками» в интригах против НСНП и раскольнической деятельности в Братстве [HIA. Larin Papers, box 1, f. 1.10].

483

Как следовало из Наказа Правления РНО, объединение создавалось в интересах установления единообразия в работе, однообразной линии поведения и постоянной связи между национальными общинами восточной линии, а также для упрочнения позиций русских эмигрантов и более авторитетного представительства перед властями Маньчжу-ди-го по всем вопросам, имеющим общеэмигрантский характер [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 059, н/д, л. 31. конв.].

484

О второй группировке Серебренников писал: «Это — народ молодой, беспокойный, ничем не брезгующий в своих политических и общественных выступлениях, задорный, на словах горящий жаждою активной борьбы с большевиками, а на деле, кажется, ничего не делающий для осуществления этой самой борьбы. Это — „большевики“ справа, не совсем так, но что-то вроде этого…».

485

В 1934 г. Ларин назначил в Тяньцзин некоего Крашенникова, в задачи которого входило возрождение братской работы и установление связей с дружественными организациями — РОВС и Национальным союзом молодежи [HIA. Larin Papers, box 1, f. 1.10]. О деятельности Крашенинникова в Тяньцзине нам ничего не известно.

486

Нам известны отдельные советские агенты из бывших белых офицеров, работавшие на большевиков во Внутренней Монголии. Так, подпоручик Б. И. Порошенков был завербован в 1932 г. и несколько лет выполнял задания по сбору информации на территории Внутренней Монголии, являясь владельцем открытой на советские деньги небольшой торговой фирмы «Монголия Трейд Компани», базировавшейся в Калгане. С середины 1930-х гг. он стал работать на японскую разведку [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 40 789, л. 47, 52]. Другим советским агентом, работавшим в 1933–1935 гг. во Внутренней Монголии под прикрытием торговли, являлся подъесаул М.И Бянкин, в прошлом связанный с партизанской деятельностью на западной линии КВЖД и достаточно близкий человек к генералу Бакшееву. После возвращения в Маньчжурию Бянкин служил в Управлении шоссейных дорог, продолжая оставаться на связи с советской разведкой. В 1939 г. советская сторона отказалась продолжать контакты с Бянкиным, он был арестован японцами по подозрению в работе на советскую разведку, но из-за недостатка улик в дальнейшем освобожден и завербован в качестве японского агента [Там же, д. 31 095, н/д, л. 5–7].

487

В декабре 1935 или мае 1936 г. Дэ-ван провозгласил независимость Внутренней Монголии и при помощи японцев организовал Монгольское военное правительство с резиденцией в Калгане (в дальнейшем — Объединенное автономное правительство Мэнцзяна).

488

Есаул Любушкин, страдая алкоголизмом, скончался в 1939 г. в одном из населенных пунктов на железнодорожной ветке Пекин — Шанхайгуань [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 40 789, л. 141].

489

Операция «Мечтатели» завершилась арестом на советской территории полковника И. В. Кобылкина, подпоручика Е. Л. Переладова и Б. В. Олейникова в мае 1935 г. [АВПРФ, ф. 0100 б, оп. 5, п. 106, д. 27, л. 14–36].

490

В одном из своих писем к Бурлину Ларин и Пурин отмечали: «Каковы бы ни были причины Вашего желания уйти от руководства делом, мы бы не хотели, чтобы единственная активная организация, насчитывающая вот уже 15 летний период своего существования, распалась из-за того, что стоящее во главе его лицо, прекратило руководство делом, которому каждый из нас обязан служить до гробовой доски… Истекший год был для нашего Сибирского БРП годом тяжких потерь… Все это не дает нам нравственного права прекратить эту борьбу, к которой призвало нас БРП 15 лет тому назад и в каковую организацию мы вступили не по временному влечению, а по долгу совести и желания послужить своей Родине. За нами пошли верящие нам люди… Не можем мы оставить этих людей… Повторяется то, что получилось в период гражданской войны, когда солдатская масса, боровшаяся с коммунистами, под давлением обстоятельств вынуждена была отступить и на границах была в подавляющем большинстве брошена на произвол судьбы своими вождями и начальниками…» [Архив СТДС. Larin, box 2, f. 2.2.29]. После ухода из БРП Бурлин продолжал работать в китайском Генеральном штабе. С 1948 г. жил на Тайване, позднее в Австралии. Умер в Сиднее в 1954 г.

491

Кочнев Дмитрий Васильевич, 1893 г. р. Окончил Неплюевский Оренбургский кадетский корпус (1912) и Оренбургское военное училище (1914). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Командир 4-го Оренбургского казачьего полка, войсковой старшина. В 1921 г. командир 1-й Оренбургской казачьей дивизии в составе отряда генерала Бакича. Полковник. Осенью 1921 г. перебрался в Шанхай. Атаман Оренбургской казачьей станицы Шанхая.

492

В 1933 г. в состав Русского Сокола в Тяньцзине входило 176 братьев и сестер.

493

Михайлов Дмитрий Михайлович, 1888 г. р. Окончил Виленское военное училище (1914). Инструктор Виленского отделения Русского Сокола. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Участник Ижевского восстания. Командир 1-го Ижевского полка. Полковник. В эмиграции с конца 1920 г. в Харбине, безработный. Служил в Русского группе войск Шаньдунской армии (1925–1928), командир бронепоезда «Чэнчжэн» дивизии бронепоездов. В Тяньцзин прибыл не ранее 1928 г.

494

В 1938 г. полковник Бендерский уже проживал в Шанхае, где вскоре скончался.

495

Как писал полковник Веденяпин, «остались мы Русскими Офицерами и сейчас в эмиграции, так как никто нас нашего Офицерства лишить не мог». Революция в России и эмиграция не уничтожили «тот активный и жертвенный Национальный дух, который живет и ныне в Русских Офицерах… Веками сложившаяся Офицерская идеология, русские воинские традиции, русский Офицерский быт будут сохранены и переданы возрожденном Императорским Российским Армии и Флоту». Доказательством того, что «Русское Офицерство не утратило силу своего духа…, что он проявляется здесь на далекой чужбине, в международном, громадном и суетном городе, в виде яркого воплощения — Русского Офицерского Собрания в Шанхае». Офицерское собрание «имеет неоспоримое значение для всех русских Офицеров, как символ былого величия и залог будущего возрождения Императорской Российской Армии и Флота, оно является осколком старой России, который мы должны бережно хранить» [Офицерское собрание в Шанхае, 1941, с. 4, 5].

496

В частности, полковник Доможиров отмечал, «дух Собрания — дух и традиции Императорской Армии и Флота и наш долг, офицеров, передать этот дух и эти традиции нашей смене» [Офицерское собрание в Шанхае… С. 27].

497

В первой половине 1940-х гг. генерал Жуковский являлся сотрудником личного штаба атамана Семенова в Дайрене.

498

В политических кругах эмиграции витала идея отделения от СССР территории Забайкалья, Приамурья и Приморья и создания здесь автономного государства (например, Забайкальского княжества) при покровительстве со стороны Японии. Государство должен был возглавить представитель дома Романовых, в качестве какового чаще всего предлагался в. кн. Никита Александрович [после смерти своего отца в. кн. Александра Михайловича был провозглашен частью его сторонников «российским государем», но Никита не дал ни своего согласия, ни отказа — С. С.]. В дальнейшем, по мере роста населения и укрепления обороноспособности Забайкальское княжество могло трансформироваться в Сибирское царство, которое бы отказалось от японского покровительства, и повело борьбу за освобождение всей территории России от власти большевиков. Такие идеи, в частности, содержались в записке капитана 2-го ранга Б. П. Апрелева, соратника капитана 1-го ранга Шуберта, «Общее политико-стратегическое положение на Дальнем Востоке» [ГАРФ, ф. Р-5794, оп. 1, д. 51].

499

Москалев после ликвидации Русской группы войск Шаньдунской армии служил в Русском отряде ШВК, имея в 1930 г. чин сержант-майора 1-й роты. 30 июня 1930 г. Москалев уволился со службы по собственному желанию и вскоре покинул Шанхай. Есть сведения, что по заданию японской разведки Москалев некоторое время работал в Корее, затем появился в Маньчжурии [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 40 158, л. 24].

500

В японских политических кругах начала 1930-х гг. отсутствовала единая линия во внешней политике страны. Многочисленные политические группировки, не контролируемые центральным правительством, стремились играть важную (если не определяющую) роль в этом направлении, будучи представлены за пределами Японии «частными» лицами.

501

Еще одним видным белогвардейцем, связанным с Одзавой, являлся генерал Клерже, который в 1932 г. работал в газете «Харбинское время» [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 371].

502

Модестов Георгий Иванович, 1894 г. р. Окончил Оренбургский кадетский корпус (1913), Александровское военное училище (1914) и младший курс Военной академии 3-й очереди (1919). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Помощник командира 13-го Уфимского стрелкового полка, командир 14-го Уфимского и 43-го Уральского стрелковых полков (1918–1919). Участник Сибирского Ледяного похода. Полковник (1920). В Забайкалье начальник штаба Ижевской дивизии и 1-й Сводной стрелковой дивизии. В Маньчжурию прибыл в конце 1920 г., работал помощником машиниста на ст. Харбин КВЖД (1921–1924), с 1924 г. — заведующий русским отделом библиотеки ЮМЖД. Согласно агентурным сведениям БРЭМ, Модестов оценивался как очень способный и инициативный офицер, талантливый и трезвый. Косьмину был предан всей душой, предан до болезненности. Если видел, что Косьмин начинает к кому-либо относиться хорошо, начинал страдать, болезненно переживать и на этой почве интриговать и не без успеха. Крайне отрицательно относился к фашистам, легитимистам, Мудрынину и др. [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 565, л. 46].

503

Гербов Тихон Васильевич, 1878 г. р. Кадровый офицер (1900). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Полковник (1917). Служил в Ставке Верховного Главнокомандующего (1919) и штабе Оренбургской армии. Участник Голодного похода. Эвакуировался на территорию Синьцзяна в начале 1920 г. Возглавил отряд атамана Дутова после его смерти.

504

Белоцерковский Николай Ильич, 1887 г. р. Окончил 2-ю Киевскую гимназию (1905), Киевское Константиновское военное училище (1909), ускоренный курс Николаевской Военной академии 1-й очереди (1917). Участник Первой мировой войны. Старший адъютант штаба 42-го армейского корпуса. Капитан. В белых войсках Восточного фронта. Начальник Военного контроля района Сибирской армии, начальник контрразведывательного отдела и начальник штаба Военно-административного управления Восточного фронта. Полковник (1919). Участник Сибирского Ледяного похода. В Китае с 1920 г. Сотрудник издательства газеты «Свет», секретарь Харбинского общества спортсменов, служащий АО «Сунгарийские мельницы». Член Общества ревнителей военных знаний.

505

Карманов Константин Елизарович, 1898 г. р. Участвовал в Гражданской войне в частях генерала Анненкова. Окончил офицерские курсы (1918). Служил в Лейб-Атаманском полку, вахмистр, младший офицер 4-й сотни. Сотник (1920). Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии (1924–1928). Командир 2-го эскадрона 2-го Конного полка, майор. Член БРП, брат 14. По версии БРП, в 1935 г. был насильно вывезен советскими агентами в СССР (HIA. Larin (G. P.) Papers. Box 1).

506

Ильин Николай Николаевич, 1894 г. р. Окончил Спасское городское училище и Казанское художественное училище (1912). Участник Первой мировой войны, вольноопределяющийся. Окончил Чистопольскую школу прапорщиков (1916), офицер 401-го Карачаевского полка. Поручик (1917). В начале 1918 г. вернулся на родину, был арестован большевиками, при попытке расстрела бежал. В белых войсках Восточного фронта. Служил в отряде подполковника Каппеля, в батальоне охраны Ставки Верховного Главнокомандующего, командир Ижевского запасного батальона, врид командира 1-го Ижевского стрелкового полка. Очень хорошо характеризовался как боевой офицер и ценился генералом Молчановым. Участник Сибирского Ледяного похода. Подполковник (1920). В Приморье служил в Ижевском полку. Эвакуирован в составе Земской Рати в Китай, бежал из Гиринского лагеря, нелегально выехал в Харбин. Работал борцом в Харбинском цирке (1923–1924), на фанерном заводе Ковальского (1924–1927), занимался промысловой охотой на ст. Барим (1927–1932). Был женат, но детей не имел.

507

Скорее всего, речь идет о Синеве Иване Петровиче, 1891 г. р. Окончил 2-йОренбургский кадетский корпус (1909), Павловское военное училище (1911) и Офицерскую автомобильную школу (1916). Участник Первой мировой войны, капитан. В белых войсках Восточного фронта. В составе инженерного управления Омского военного округа (1919) и инженерного дивизиона Добровольческой дивизии (1920).

508

Русское слово. 1933. 8 февр. Существовала и другая версия в отношении убийства Катанаева, озвученная в той же газете. Катанаев погиб еще в 1930 г., а его документами воспользовался прибывший из СССР агент ОГПУ, который и был зарезан в гостинице «Амур» вместе с местной кельнершей Богданиченко, после чего их тела были вывезены из гостиницы и выброшены около железнодорожного моста.

509

Курочкин Николай Иванович являлся начальником казачьего подотдела Шанхайского отдела БРП (с сентября 1932 г.), брат 147, и служил в Русском отряде (полку) ШВК. Службу в полку Курочкин, занимавший с августа 1929 г. должность 1-го лейтенанта 1-й роты, оставил не позднее лета 1933 г. [у Красноусова ошибочно назван 1934 г. — С. С.]. Главной причиной ухода Курочкина со службы, возможно его увольнения командованием ШВК, являлся прогрессировавший туберкулез. Как пишет Красноусов, «1934 г. омрачился увольнением по болезни (туберкулез) одного из отличных офицеров полка, лейтенанта Курочкина, который уехал для поправления здоровья в Северную Маньчжурию, но там скончался» [Красноусов, 1984, с. 161]. Уволенный со службы Курочкин в самом деле уехал в Харбин, где климат был намного лучше шанхайского, и здесь по предложению Ларина возглавил боевой подотдел Шанхайского отдела БРП. В первое время жизни в Харбине Курочкин служил в полиции, куда поступил по протекции Ренарда.

510

В 1933 г. численность отряда самоохраны Модягоу составила 40 человек, имевших на вооружении карабины. Начальник отряда — есаул К. Смирнов, позднее — ротмистр В. А. Образцов [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 866, л. 17, 18, 27].

511

Косьмин писал: «Вы были откомандированы в отряд мною и Р. Ф. П., а не Б. Р. П. и, следовательно, Ваши обязательства могут существовать только в отношении меня и партии, хотя Вы в партии официально и не числитесь. Когда японское командование ставило вопрос о заместителе доблестного И. С. Осипова, то оно запрашивало об этом не руководителей Б. Р. П., а меня, и я назвал Ваше имя. Судите сами, ошибся я, выдвигая Вашу кандидатуру, или нет. Я с глубоким уважением отношусь к организации Б. Р. П. и ее руководителям, но Р. Ф. П. требует, чтобы все те, кого она куда-либо выдвигает, партии безусловно повиновались…» [HIA. Larin Papers, box. 1, f. 1.10].

512

Родзаевский всемерно старался укрепить свои позиции, устанавливая самостоятельные связи с японскими группировками, нередко оппозиционными Одзаве, окружил себя личной охраной, составленной из людей, готовых практически на все. Вероятно, поводом для окончательного расхождения между Косьминым и Родзаевским стало убийство члена военного отдела РФП Огнева, чья отрезанная голова была подброшена в ограду советского консульства в Харбине. Дело было темным, но главным подозреваемым в этом преступлении в эмигрантской среде называли А. Болотова, главу охраны Родзаевского.

513

После ухода Косьмина далеко не все офицеры покинули фашистскую партию, а были и такие, кто поддержали Родзаевского, хотя ранее не имели отношения к РФП. В середине 1930-х гг. «бардом» фашистской партии стал А. Несмелов, которого ранее многие называли «предателем, проходимцем» за его в общем-то аполитичность — легкость с которой он переходил из одной газеты в другую, не взирая на их политическую ориентации, и лишь потому, что там больше платили [РГАЛИ, ф. 1337, оп. 5, д. 12, л. 29].

514

Якуш Иван Илларионович, 1891 г. р. Окончил учительскую семинарию (1910) и ускоренный курс Алексеевского военного училища (1916). В июне 1918 г. участвовал в антибольшевистском восстании в г. Вольске, младший офицер 8-го Вольского пехотного полка. С сентября 1918 г. в отряде атамана Анненкова, позднее в ОМО. Военный контролер Цензурно-контрольного отдела при ставке Главнокомандующего (1920), капитан. После эвакуации в Маньчжурию работал учителем на ст. Чжалайнор и в Харбине. Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии, инженерная рота 7-го полка, капитан китайской службы. С 1928 г. в Харбине, давал частные уроки. В 1935 г. вступил в ряды ВФП, сотрудник газеты «Наш путь» (1935–1938). Член Объединения окончивших Алексеевское военное училище в Харбине.

515

В Шанхае в начале 1932 г. ходили слухи, что Семенову поручена организация белых и монгольских частей. Задачей этих войск является наступление на Сибирь по двум направлениям — на север и северо-запад. Войти в Монголию, там создать движение в направлении Урга — Иркутск. На создание этого дела Семенов якобы получил в Токио три миллиона иен [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 512].

516

В своем докладе в апреле 1932 г. генерал Бурлин отмечал, прежде чем начать вооруженную борьбу с СССР Японии необходимо разрешить маньчжуро-монгольский и китайский вопросы. Создать прочную базу в Маньчжурии, совершенно безопасную от каких-либо осложнений во время будущего столкновения. Для этого нужно укрепить и легализовать независимость нового Маньчжурского государства; создать в нем благожелательную для Японии власть; закрепить в новом государстве свое исключительное влияние; развитием и обеспечением железных дорог в Маньчжурии создать регулярную и мощную работу транспорта; вытеснить советское влияние в Северной Маньчжурии; создать и оборудовать учреждения и пункты, необходимые для успешного развертывания и действий армии; создать необходимые благоприятные политические условия международного характера [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 345]. Как покажет время, Бурлин был во многом прав.

517

Только из Харбинской тюрьмы в начале 1933 г. было освобождено 44 белых активиста, осужденных после советско-китайского конфликта 1929 г. [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 375–379]. Освобождались и другие белые, попавшие в тюрьмы в разное время и по разным статьям, включая печально известного семеновского полковника Л. В. Сипайлова. Сипайлов, в годы Гражданской войны служивший в контрразведке у атамана Семенова и генерала Унгерна, по слухам, прославился своей жестокостью и садизмом. В начале 1920-х гг. он был арестован китайскими властями и до 1932 г. находился в заключении в Харбинской тюрьме. После освобождения вступил в ряды ДВСК и был привлечен японцами к секретной деятельности. Кроме того, летом 1934 г. из Харбинской тюрьмы были освобождены 29 «зыковцев», бывших партизан из отряда есаула Зыкова [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 1, п. 3, д. 28].

518

В РОВС подъесаул Вощило вступил не ранее 1931 г. после того, как был исключен из состава КИАФ [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 41 212, л. 20].

519

Полковник Аргунов погиб в октябре 1932 г. в Харбине. По официальной версии, полковник был убит случайным выстрелом, произведенным подполковником Н. А. Мартыновым во время их ночной встречи на Новогородней улице Харбина. Однако многие, в том числе и генерал Дитерихс, имели подозрения в отношении Мартынова. Уже в то время и позднее против Мартынова выдвигались обвинения в его связях с советской разведкой или секретной работе на японцев, но установить истинные причины произошедшего до сих пор не удалось.

520

Как следует из письма Курочкина Ларину (1 июля 1934 г.), Сычев заявлял, что «вести работу БРП сейчас нельзя, т. к. японцы не хотят помогать нам в ведении национальной работы, а работать на себя и одновременно на них он не намерен» [HIA. Larin Papers, box. 1, f. 1.10].

521

Полковник Кобылкин после возвращения из китайской армии в 1928 г. первоначально жил в Мукдене, состоял членом Правления местного отделения Обще-Воинского Союза. В 1931 г. он переехал в Харбин, где вступил в Забайкальское казачье землячество генерала Шильникова. Являлся инструктором НОРР по военной подготовке. В БРП вступил якобы по предложению Вощило [АВПРФ. Ф. 0100 б. Оп. 5. П. 106. Д. 27. Л. 21].

522

В одной из своих писем Ларину (1 сент. 1934 г.) Курочкин сообщал, что работать, несмотря на сложные обстоятельства, можно: «Здесь есть еще люди, не забывшие ни Бога, ни Россию. И если бы не было их, то оставалось бы одно: пойти и помереть смертью солдата на родной земле…» [HIA. Larin Papers, box 1, f. 1.10]. Наиболее значимым сотрудником Курочкина, как он сам это отмечал, являлся работавший в Харбинском уголовном розыске подполковник Ренард.

523

В качестве целей Общества указывалось оказание материальной помощи Красновскому отделу БРП, получение членами Общества дешевого кредита. Учредителями Общества, а главное — его Правление, являлись только братья БРП [Архив СТДС. Larin, box 2, f. 2.3].

524

В одном из писем хорунжего Ларина, в частности, говорилось: «Без внешних больших событий падение Красной власти сомнительно, а таковые события могут вызвать только новые хозяева; и как бы мы не относились к новым хозяевам, нам не изменить исторический ход событий и посему, может быть, скрепя сердце приходится выбирать наименьшее зло, исходя из того соображения, что иногда в целях спасения жизни человека приходится отрезать руку или ногу…» [HIA. Larin Papers, box 1, f. 1.10].

525

В 1936 г. Ренард писал Ларину: «Контроль старается проникнуть в душу, чего мы не можем допустить. Перед нами стоит вопрос о почти полном прекращении работы или же необходимости проявлять гибкость и идти на возможное соглашение с хозяевами» [Архив СТДС. Larin, box 1].

526

НКВД придаст в дальнейшем исключительное значение этим курсам, объявив их едва ли не важнейшими центрами по подготовке разведчиков-диверсантов для отправки в Советский Союз. Все репатрианты, ранее обучавшиеся на курсах, будут репрессированы в СССР в 1937–1938 гг.

527

Вслед за образованием Маньчжоу-го вышел целый ряд законов и постановлений, целью которых являлось превращение государства в плацдарм для строительства японского «нового порядка» в Восточной Азии, стержнем которого была борьба с Коминтерном и консолидация народов Восточной Азии под эгидой Японии. Как отмечают в своей работе Е. Е. Аурилене и И. В. Потапова, пестрая в этническом плане Маньчжурия стала своеобразной репетицией «общего дома» для всех ее национальностей под эгидой Японии. Оккупационные власти обещали населению открыть «новые пути государственной жизни, основанной на вечных непреходящих идеалах, являющихся единственным источником счастья и благоденствия народа». После роспуска всех политических партий в стране, в 1932 г. была создана единая надполитическая структура — общество Киовакай (Сэхэхуй), номинальным руководителем которой являлся премьер-министр Маньчжоу-го, а фактически главнокомандующий японской Квантунской армии, считавшийся ее почетным советником. Киовакай признавалась «единственной организацией в Маньчжоу-го, проводящей идеологическую, культурную, политическую и хозяйственную работу, охраняющей духовные принципы основания государства и пекущейся о народном благополучии». Вводился закон «Об охране общественного порядка», который устанавливал строгий контроль над общественно-политической деятельностью в стране и давал «чрезвычайные полномочия» полиции. В 1937 г. оборона границ Маньчжурской империи перешла в ведение Квантунской армии, что привело к окончательному установлению японского контроля над вооруженными силами Маньчжоу-го. В марте 1932 г. правительством Маньчжоу-го был издан приказ, согласно которому «в школьных программах должны были воплощаться основополагающие принципы конфуцианства», а «учебники, содержащие намек на политическое подстрекательство, подлежали изъятию и уничтожению». Новые учебники давали японскую интерпретацию внутренних и международных событий, «воспитывали лояльное отношение к сотрудничеству между Маньчжоу-го и Японией». В ноябре 1933 г. вышел закон «О печати», легализовавший полицейский надзор за прессой. В 1934 г. была введена система круговой поруки, объединявшая население Маньчжоу-го по месту жительства в «десятидворки», в 1940–1941 гг. она была преобразована в Союз соседской взаимопомощи (тонари-гуми). Система являлась средством политического контроля над населением и структурой, мобилизующей материальные и физические ресурсы нации на выполнение государственных задач (Аурилене, 2008, с.117, 120; Аурилене, 2004, с. 29; Захарова, 1990, с. 52, 54, 58).

528

В частности, в состав Правления ХКПРБ в первой половине 1930-х гг. входили полковник М. А. Демишхан, подполковник С. И. Храмов, капитаны В. В. Пономарев и К. А. Полуянов, офицеры А. М. Васильев, П. И. Гурулев [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 31 786, л. 68–70].

529

Участие в празднование приняли около тридцати общественных организаций за исключением легитимистов, фашистов и семеновцев [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 640, 641].

530

Подполковник Обухов, командир батальона 13-го стрелкового полка 4-й «Железной» стрелковой дивизии, был тяжело ранен в августе 1916 г. После излечения являлся командиром 126-го пехотного запасного полка в Екатеринбурге. Участвовал в Гражданской войне, командир 46-го Исетского стрелкового полка, командир бригады 12-й Уральской стрелковой дивизии. Генерал-майор (1919). Участник Сибирского Ледяного похода.

531

В эмигрантских агентурных сведениях Вержбицкий характеризовался, как человек «всегда трезвый, исполнительный, скромный в собственных желаниях и личной жизни… Никто из бывших чинов-участников приморской гибельной эпопеи не имеет права бросить ген. Вержбицкому упрек в нечестности, корыстолюбии, выдвиженчестве и т. п. Это было бы полнейшим абсурдом и клеветой. Сейчас ген. Вержбицкий в своей частной жизни весьма стеснен и буквально нуждается в куске хлеба; бывают случаи, когда старик-служака не обедает по нескольку дней, но, тем не менее, он никогда ни к кому не обратился за помощью или с просьбой о ней, тем более никогда не воспользуется своим положением главы местного отдела Общевоинского союза, в руках которого, как-никак, а все таки имеются некоторые общественные (союзные) средства… Что касается политических взглядов и убеждений ген. Вержбицкого, то нужно сказать, что [он] вообще отличается постоянством характера, прямолинейностью и… упрямством. Раз объявивший о том или ином своем решении ген. Вержбицкий уже не отступает от него даже в том случае, если впоследствии сознает, что он не прав» [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 663, 664]. Генерал Дитерихс, наоборот, отмечал достаточную гибкость Вержбицкого и способность его до некоторой степени идти на компромисс, что позволило ему удерживать свои позиции даже при невысокой популярности РОВСа в глазах японцев.

532

Зольднер Герман Иванович, 1871 г. р. Окончил Киевское реальное училище (1889), Московское пехотное юнкерское училище (1891) и Офицерскую артиллерийскую школу (1910). Участник Первой мировой войны. Командир 1-го отдельного артиллерийского дивизиона 1-й артиллерийской бригады, 2-го отдельного полка тяжелой артиллерийской дивизии батарей «Е», 115-й артиллерийской бригады, инспектор артиллерии Дунайского отряда. Кавалер Георгиевского оружия. Генерал-майор (1917). Служил в армии гетмана П. П. Скоропадского, в белых войсках Восточного фронта. Инспектор артиллерии Омской группы, инспектор артиллерии 2-й армии. Участник Сибирского Ледяного похода. Инспектор артиллерии Дальневосточной армии. В эмиграции в Харбине, служил в частной фирме и в материальной службе КВЖД (до 1925 г.), давал частные уроки, работал конторщиком в АО «Сунгарийские мельницы», кассиром лесного склада фирмы «Гуревич и Кͦ». Председатель Артиллерийского кружка и Объединения Алексеевского военного училища.

533

Целый ряд эмигрантских источников указывают, что полковник Белоцерковский, характеризовавшийся как «карьерист, тыловой офицер, редко стремящийся попасть по своему „желанию“ в переднюю линию войны, хитрый интриган и политик» [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 666], играл особую, едва ли не ключевую роль в жизни Харбинского отделения РОВС. От Белоцерковского всецело зависел генерал Зольднер, его подчиненный по службе в АО «Сунгарийские мельницы» [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 16 960, л. 10], и другие члены отделения.

534

В состав Кадра сестер милосердия Харбинского отделения РОВС, в частности, входили В. А. Ивашкевич, дочь генерала А. В. Ивашкевича, служившая в годы Первой мировой войны сестрой милосердия Георгиевской общины Российского общества Красного Креста, награжденная Георгиевскими медалями IV, III, II ст. «За храбрость»; М. С. Каргина, служившая сестрой милосердия в годы Первой мировой и Гражданской войн; З. В. Золотарева, и др.

535

Гриневский Евгений Иванович, 1887 г. р. Окончил Одесское военное училище (1908) и ускоренный курс Николаевской Военной академии 1-й очереди (1917). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Начальник штаба 3-го Уральского корпуса, помощник начальника оперативного отдела штаба колчаковского Западного фронта. В Харбинском отделении РОВС считался одним из наиболее способных генштабистов. Умер в апреле 1942 г. в Харбине.

536

Газета «Русское слово», и ранее имевшая «николаевскую» ориентацию, была куплена для Харбинского отдела РОВС в октябре 1934 г. Н. К. Рерихом, совершившим в 1934–1935 гг. экспедицию в Маньчжурию. Личность Рериха очень неоднозначно воспринималась в эмигрантских кругах. Рерих считался масоном, проводником американского влияния в Маньчжурии, а также советским агентом [связи Рериха с советской разведкой сегодня имеют свое подтверждение — С. С.]. В частности, как это видно из его писем, генерал Дитерихс называл Николая Рериха легатом Ордена розенкрейцеров, организации, имевшей большое влияние в среде американской элиты. Рерих, являясь сторонником евразийства, поддержал идею объединения русской эмиграции в Китае, как часть процесса создания евразийского государства в составе Тибета, Монголии, Северо-Восточного Китая и Сибири. Некоторые эмигрантские организации и общественные деятели поддерживали Рериха, другие заняли в его отношении критическую позицию. Особенно ожесточенную критику деятельности Рериха в среде российской эмиграции развернули фашисты, в чем они были поддержаны японскими властями в Маньчжоу-го, несмотря на хвалебные отзывы Рериха о современной деятельности Японии в Азии. Евразийская активность Рериха вызвала недовольство и со стороны американского правительства, экспедицию прекратили финансировать, и вскоре она была свернута.

537

Куксин Сергей Федорович, 1889 г. р. Окончил Киевское реальное училище, Николаевское инженерное училище (1910), Николаевскую инженерную академию. Участник Первой мировой и Гражданской войн. В 1918 г. гетманской армии, помощник инспектора технических частей 4-го корпуса. Капитан. В белых войсках Северного и Восточного (с осени 1919 г.) фронтов.

538

Мей Павел Петрович, 1897 г. р. Участник Первой мировой войны. Поручик. В белых войсках Восточного фронта. Командир 49-го Сибирского стрелкового полка (дек. 1919 — февр. 1920). Участник Сибирского Ледяного похода. Ротмистр. В Харбине работал преподавателем в гимназии Дризуль. Скончался в ноябре 1934 г.

539

Пацковский Игорь Павлович, 1888 г. р. Окончил 1-й Московский кадетский корпус (1907), учился в Морском корпусе, Павловское военное училище (1910) и ускоренный подготовительный курс Николаевской военной академии (1916). Офицер л. — гв. 2-го Царскосельского стрелкового полка. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Генерал-квартирмейстер штаба Северной группы войск Народной армии Комуча, начальник штаба 13-й Казанской стрелковой дивизии. Начальник разведотдела штаба главнокомандующего Восточным фронтом. Участник Сибирского Ледяного похода. Генерал-майор (1920). Прибыл в Харбин в конце 1920 г., долгое время не имел постоянной работы. Конторщик страховой компании Кавилыка, комиссионер. С 1933 г. на службе в железнодорожной полиции, с 1934 г. — на ст. Пограничная (до 1938 г.), а также сотрудник местного отделения БРЭМ.

540

Бабушкин Вячеслав Васильевич, 1883 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Симбирский кадетский корпус (1900) и Михайловское артиллерийское училище (1903). Офицер и командир 2-й Забайкальской казачьей батареи. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Начальник Канского военного района (1919). Полковник. В КИАФ также возглавлял разведотдел и был связан с японцами.

541

Зорин Федор Николаевич, 1897 г. р. Окончил Чистопольскую школу прапорщиков (1916). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Участвовал в Ижевском восстании, командир взвода 2-го полка 1-й бригады Народной армии Самарского Комуча. Офицер Ижевской стрелковой дивизии. Участник Сибирского Ледяного похода. Штабс-капитан. В Маньчжурии с 1922 г. Работал на лесной концессии Ковальского, диспетчером Харбинского частного автобусного общества, с 1927 г. — шофер директора Британско-американской табачной фабрики. В состав КИАФ вступил в 1929 г.

542

Представительства Ижевского объединения действовали в столице Маньчжоу-го Синьцзине (капитан Вершинин) и на ст. Куанченцзы (поручик Богданов).

543

Кадр 1-го Сибирского полка в дальнейшем наладит выпуск собственного издания — сборника «Вестовой», органа связи Кадра полка, который будет издаваться, по крайней мере, до конца 1942 г.

544

В одной из сводок ИНО ОГПУ численность всего Дальневосточного отдела РОВС на вторую половину 1933 г. указывалась в 8 тыс. человек [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 639], что достаточно сомнительно.

545

Кислицин и его окружение нередко прибегали к спекуляциям, стремясь увеличить численность организации. Так, например, в конце марта 1934 г. легитимисты на страницах «Русского слова» заявили о желании старообрядческих общин Харбина и Трехречья, насчитывавших более 500 человек, вступить в их ряды. Через две недели в той же газете главы старообрядческих общин опубликовали опровержение на заявление легитимистов [Русское слово, 1934, 13 апр.].

546

Попов Владимир Александрович, 1888 г. р. Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1906), Александровское военное училище (1908) и ускоренный курс Николаевской военной академии 1-й очереди (1917). Офицер 22-й артиллерийской бригады. Участник Первой мировой войны. Обер-офицер для поручений при штабе 1-го армейского корпуса (1917), капитан. В белых войсках Восточного фронта. Начальник отдела разведывательного отделения Управления 2-го генерал-квартирмейстера штаба Верховного Главнокомандующего (1919). Полковник. В Китае с 1920 г.

547

Первый выпуск юнкеров военно-училищных курсов состоялся 24 июня 1934 г. Это событие было торжественно обставлено с большим стечением харбинской общественности, среди которой главное место занимали бывшие крупные воинские чины. Юнкера во главе с командиром роты полковником В. А. Поповым были выстроены в зале помещения Союза, где им был зачитан приказ генерала Вержбицкого за номером 43 о производстве их в офицеры. Затем, как описывал это событие журнал «Часовой», «по команде ген. Вержбицкого „одеть погоны“, юнкера поворачиваются друг к другу и помогают один другому сменить погоны. Один миг, одно мгновение… и на плечах юнкеров уже красуется черный бархатный с белым просветом и двумя белыми звездочками офицерский погон. Начальник курсов полк. Тарасов вызывает по степени успешности одного за другим вновь произведенных офицеров к начальнику РОВС и ген. Вержбицкий вручает каждому из них соответствующее удостоверение и рукопожатием поздравляет с производством, после чего каждый из офицеров подходит к знамени, преклоняет колена и благоговейно целует край знамени». В своей речи, обращенной к молодым офицерам, генерал Вержбицкий, в частности, отметил: «На ваши молодые плечи возложены офицерские погоны. Носите их с честью присущей офицеру. Погоны не украшение, а символы полноты обязанности и ответственности, которые вы взяли на себя и которые будете нести до конца дней своей жизни. Белая полоса прорезающая погон — прямой путь, по которому вы неуклонно пойдете к заветной русской цели. Первые ваши звезды на погонах — это заря освобождения России, тот свет, который, как священный неугасимый огонь, вы поддержите своею жизнью и деятельностью <…> Не ждите наград и отличий: высшая награда — свято исполненного долга. В душе чувствуйте Бога, как святыню, храните имя нашей многострадальной матери Родины. В этот торжественный день шлем сыновний привет России, нашей Родине, далекой и столь близкой нашему уму, сердцу и душе. Да здравствует Россия! За ее освобождение, величие и славу: Ура!» [Часовой, 1934, № 131–132, с. 36, 37]. В сентябре 1934 г., в праздник Воздвижения Креста Господня, состоялся дополнительный выпуск юнкеров (18 человек), которым по уважительным причинам разрешено было перенести выпускные экзамены. В своей речи генерал Вержбицкий поздравил юнкеров с производством их в офицерский чин и обратился к ним с призывом: «Во имя Бога и Родины, требую, чтобы каждый из вас всего себя посвятил подготовке к святому служению Родине и чтобы каждое мгновение был готов исполнить величайшую заповедь Христа-Бога: „Нет больше любви той, да кто душу свою положит за други своя“» [Русское слово, 1934, 30 сент.; Часовой. 1934. № 135–136, с. 34, 35].

548

В середине 1930-х гг. НСНП в своей идеологии стал все больше склоняться к идеям национал-фашистов и в чем-то младороссов. На 3-м съезде организации (лето 1934 г.) было заявлено, что «союз борется не за отжившее прошлое, не во имя мести и сведения счетов, а за светлое будущее; за свободную жизнь, за землю крестьянам; за раскрепощение рабочих; за создание твердой национальной власти, надклассовой и надпартийной; за здоровый национальный эгоизм во внешней политике; за великую национальную Россию» [Русское слово,1934, 16 авг.].

549

Зеленой Александр Петрович, 1895 г. р. Окончил 1-й С.-Петербургский кадетский корпус (1913) и Константиновское артиллерийское училище (1914). Участвовал в Первой мировой войне в составе 11-й Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. В белых войсках Восточного фронта. Командир 1-го Красноуфимского стрелкового артиллерийского дивизиона. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье командир артиллерийского парка 1-й Сводной дивизии, в Приморье командир батареи Сводно-артиллерийского дивизиона 3-го стрелкового корпуса, подполковник. В 1922–1923 гг. входил в состав воспитательско-преподавательского состава Хабаровского кадетского корпуса. С 1923 г. жил в Харбине, давал частные уроки. Долгое время не участвовал в работе военных организаций, только в 1930 г. вступил в Артиллерийский кружок.

550

Орденский знак Святителя Николая Чудотворца можно были приобрести или заказать в ювелирном магазине Сарапова в Харбине при предъявлении свидетельства на право ношения ордена. Стоило это не дешево — 5 гоби без стоимости ленты [Грядущая Россия, 1934, № 11, с. 24].

551

Полковник Смирнов в 1933 г. решением суда чести Харбинского отделения РОВС был исключен из состава союза, по-видимому, в связи с событиями, связанными с попытками дискредитации генерала Дитерихса, так как встал на сторону противников последнего.

552

Организуя дружину «потешных» ВМС преследовал задачи внешкольного воспитания юношей до 10-летнего возраста в вере в бога, любви к отечеству и почитании родителей [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 646].

553

Сальников Дмитрий Николаевич, 1882 г. р. Окончил Холмскую классическую гимназию, Одесское пехотное юнкерское училище (1903) и Николаевскую военную академию (1912). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Старший адъютант и начальник штаба 5-й Сибирской стрелковой и 79-й пехотной дивизий, начальник штаба 184-й пехотной дивизии и 13-го армейского корпуса (1916–1917). Кавалер Георгиевского креста IV ст. с лавровой ветвью. Подполковник (1915). С декабря 1917 г. в Добровольческой армии, начальник отдела укомплектования, участник 1-го Кубанского похода. И. д. генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего ВСЮР. Полковник. Командир 1-го Офицерского ген. Маркова полка. Командирован в армию адмирала Колчака. Начальник штаба Восточного фронта (июнь-сентябрь 1919 г.), командующий войсками Барнаульского и Бийского районов. Участник Сибирского Ледяного похода. Генерал-майор (1920). Начальник осведомительного отдела Дальневосточной армии. Начальник штаба начальника Камчатской области (1921). Участник Хабаровского похода. Член Приамурского Земского собора. Эвакуировался с белыми войсками в конце 1922 г. в Гензан, позднее выехал в Харбин. Директор смешанных реальных курсов, поденный рабочий, подрядчик работ, смотритель зданий Харбинского городского участка службы пути КВЖД (1927–1930). В начале 1930-х гг. не имел постоянной работы и сильно бедствовал. Член-учредитель ХКПРБ, член Союза Георгиевский кавалеров, с 1929 г. член Союза русских военных инвалидов. Член КИАФ с 1931 г.

554

Долгое время официальным поводом ухода Косьмина с поста председателя РФП считался его пьяный дебош на ст. Пограничная.

555

Касаткин и Канабеев являлись сослуживцами Акинтиевского по Управлению КВЖД. Касаткин в 1933 г. некоторое время занимал положение начальника штаба Харбинского округа КИАФ.

556

Ярким примером такого рода конкуренции может служить противостояние между ЯВМ (Токуму кикан), подчинявшейся непосредственно Токийскому Генеральному штабу, и военной жандармерией (Кэмпэнтай), находившейся под руководством командования Квантунской армии.

557

Дайнихон сейгидан, созданный в 1925 г. крупным промышленником Сакаи Эйдзё, стоял на позициях классового мира и паназиатизма.

558

Японский паназиатизм, как основа внешней политики страны с начала ХХ в., предполагал объединение братских народов Восточной Азии вокруг наиболее передового и развитого государства региона — Японии, возглавляемой богоподобным императором. Государство Маньчжоу-го, многонациональное в своей основе, стало настоящей лабораторией для реализации идеи паназиатизма. Пять наций Маньчжоу-го — маньчжуры, монголы, китайцы, японцы и корейцы — должны были взаимно интегрироваться и создать новую национально-культурную общность, большую семью во главе с императором, отцом этой семьи. В перспективе вся Восточная Азия для населяющих ее народов должна была превратиться в «общий дом» под эгидой японской монархии, обладающей теми же патерналистскими функциями. В своей деятельности в Маньчжоу-го японцы исходили из двух взаимосвязанных идей. Идеи ван дао (императорского пути) — особой мироустроительной роли японского императора и идеи «общего дома» братских наций Маньчжоу-го. Русские эмигранты, входившие в категорию «иностранцы», пользующиеся гостеприимством народа данной страны, первоначально не были включены в братскую семью наций Маньчжоу-го (это произошло в конце 1930-х гг.), но, тем не менее, и для них не был закрыт путь интеграции в эту общность.

559

Генерал Кислицин сделал для русской печати пространные заявления, где, в частности, говорилось: «Мы верим, что эти события вызовут отклик во всем мире и приблизят недалекий уже день, когда и Русский народ свергнет, наконец, коммунистическое интернациональное иго и с такой же радостью и восторгом будет приветствовать своего законного Государя» [Русское слово, 1934, 1 марта].

560

Одзава оставил должность издателя «Харбинского времени» в 1936 г. [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 40 161, л. 13] после провала военного переворота в Токио в феврале 1936 г. и ухода генерала Араки с политической арены.

561

Рычков Николай Вениаминович, 1901 г. р. Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1917). В 1916 г. бежал на фронт, но через два месяца, как несовершеннолетний, был возвращен домой. Учился в Алексеевском военном училище (1917). Участвовал в восстании юнкеров в Москве, был арестован и несколько недель находился в Лефортовской тюрьме. В 1918–1922 гг. работал в составе 4-го эпидемического врачебно-питательного подвижного отряда в Малороссии, Оренбургской губернии и Сибири. В 1922 г., будучи призван в Красную армию, перешел на нелегальное положение. В августе 1923 г. нелегально выехал к семье в Маньчжурию. Окончил Харбинские электротехнические курсы и два курса Юридического факультета. Содержал небольшую электротехническую мастерскую в Харбине, работал на электростанции АО «Сунгарийские мельницы», в торговом доме «Чурин и Кͦ». Член Харбинской дружины Русских Соколов (1926–1933), командир 1-го стана. В 1932–1933 гг. служил в самоохране Харбина. С 1933 г. — на службе в погранично-полицейском отряде на ст. Пограничная, старший полицейский.

562

Вечер-Щербов, проживавший на ст. Пограничная с 1928 г., якобы был завербован ГПУ в 1932 г. По заданию советской разведки он создал собственную группу, в задачу которой входило вовлечение местных белых организаций в вооруженное выступление против властей [На границе, 1936, 6 сент.].

563

Кислицин всемерно подчеркивал свою лояльность в отношении Японии, неоднократно выступая с соответствующими заявлениями на страницах эмигрантской печати: «Ныне, отдавая свои силы на борьбу за освобождение нашей Родины, я считаю необходимым сказать, что дружба с великим Ниппонским народом, освященная кровью на полях Великой Войны и Сибири, еще сильна в наших сердцах и что только в тесном единении с нашими союзниками — залог успеха нашей работы здесь на Дальнем Востоке… Не верьте, русские люди, наветам провокаторов, стремящимся вбить клин и поссорить русских эмигрантов с ниппонским народом. Перед лицом страшного врага, кровавого Коминтерна, еще теснее скрепим эту дружбу, твердо веря, что только в тесном единении с народами Ниппон и Маньчжу-Ти-го — наше лучшее будущее» [Грядущая Россия, 1934, № 14, с. 2].

564

Известно, что в начале 1935 г. советская разведка предложила атаману Семенову работать на СССР. Атаман принял предложение и даже выдал расписку на согласие сотрудничать. Его первым предложением являлась организация восстания князей Внутренней Монголии, отделение ее от Китая и присоединение к МНР. Стоит учитывать, что Китай всегда болезненно относился к потере монгольских территорий, и это могло только ухудшить советско-китайские отношения. Советская сторона, предположив, что Семенов дал согласие на работу с советской разведкой с ведома японцев, отказалась от дальнейших контактов с ним [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 673, 707, 708, 712].

565

Тирбах Артемий Игнатьевич после эвакуации из Приморья в 1922 г. некоторое время жил в Тяньцзине, затем в Гуанчжоу, где его брат, старший лейтенант П. И. Тирбах, служил чиновником британской морской таможни. Служил начальником речной охраны Португальского консульства. Из Китая Тирбах выехал в Австралию, владел автотранспортной компанией. В 1934 г. после банкротства компании вернулся в Китай.

566

Акикуса Сюн являлся помощником начальника харбинской ЯВМ полковника Комацубара (1933–1934) и полковника Андо (1934–1936), руководителем т. н. «русского отдела».

567

Кандидатура Семенова стала активно выдвигаться на первый план, возможно, в связи с провалом попыток японцев пригласить в Маньчжоу-го одного из представителей дома Романовых.

568

Оценки, данные в информационных материалах Дальневосточного отдела РОВС в отношении атамана Семенова и руководителей БРЭМ, весьма нелицеприятны. По поводу Семенова отмечено, что «лучшего вождя насильственно объединенной эмиграции с точки зрения узких и близоруких Харбинских японских политиков трудно найти. Безвольный, беспринципный и лживый полубурят является в этом случае идеалом… Кроме генерала Рычкова [в БРЭМ] не оказалось ни одного порядочного лица. Начальником канцелярии стал полковник Смирнов, изгнанный Судом чести из Воинского Союза и затем из Военно-Монархического Союза. Начальником административного отделения — мелкий служащий японской жандармерии немец Грассе, семеновский душитель. Начальником другого отдела — Родзаевский, с точки зрения эмиграции — провокатор. Начальником третьего отдела — Чистосердов — социалист… Начальником информационного отдела — Казков — агент ГПУ. Семеновским комиссаром при Бюро стал всем известный шулер, семеновский генерал Власьевский» [MRC, box 1. Информация № 1 от 25 сент. 1935 г.].

569

На страницах газеты «Харбинское время» власти прямо заявляли, что «вредителями будут считаться все те, кто словом или делом мешает работе по объединению всей эмиграции под единым водительством БРЭМ… Каждый русский эмигрант, конечно, может иметь свое мнение в отношении Бюро…, но если этот эмигрант будет держать это мнение при себе, не будет его никому навязывать, не будет вести активную работу против Бюро, то такой эмигрант считаться вредителем не будет…» [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 2, п. 12, д. 17, л. 28].

570

Советское консульство сразу выразило протест по поводу создания ДВСВ.

571

Другими арестованными и высланными из Маньчжоу-го были крупные полицейские чины — Л. Н. Горошкевич и И. Ф. Брокмиллер, а также профессор В. А. Белобродский и областник М. П. Головачев. Падение Горошкевича и Брокмиллера, тесно связанных с Яги, главой Управления полиции Харбина, было вызвано внутренней борьбой в японском руководстве. Вероятно, Яги был связан с Одзавой.

572

Генерал Сычев в Шанхае окончательно отошел от политики. В годы Второй мировой войны он работал на советской радиостанции «Голос Родины» [ИркипедияRU]. Умер в 1945 г. в Шанхае.

573

Зуев Аристарх Васильевич, 1889 г. р. Окончил Оренбургское казачье юнкерское училище (1911) и Офицерскую стрелковую школу. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Офицер 5-го Оренбургского казачьего полка. Подъесаул (1916). Командир 2-го Кундравинского добровольческого казачьего полка. Помощник командира и командир 11-го Оренбургского казачьего полка. Участник Сибирского Ледяного похода. Командир 11-го Оренбургского казачьего полка в Забайкалье, командир 2-го Оренбургского казачьего полка в Приморье. Генерал-майор (1920). Эвакуировался в Китай в 1922 г. Служил на КВЖД (1923–1930). Окончил Харбинский юридический факультет (1930), работал юристом. Член Оренбургской казачьей станицы в Харбине и Дальневосточного общества ревнителей военных знаний. С апреля 1938 г. — начальник ДВСК, заместитель председателя правления Объединения бывших воспитанников Оренбургского казачьего училища (1938–1944).

574

Попытка подполковника Зорина в мае 1938 г. организовать в Харбине молебен по случаю тезоименин ЕИВ в. кн. Кирилла Владимировича закончилась весьма печально. Он был вызван в ЯВМ, где, по его собственному свидетельству, с ним обошлись очень грубо. «В самом начале, почему то, от него требовали, чтобы он встал на колени, это требовали от него уже семь раз. Он отказался. Далее на него набросились за его приверженность к Кириллу Владимировичу. Зачем его почитают за Императора России. „Ваш Кирилл младоросс, большевик“. Далее ему сказали, что японцы против великого князя, так как он разговаривает с французами и англичанами, а они враги Японии и поэтому враг и К. В. Японец, который с ним говорил, все больше горячился и под конец заявил: „плевать мы хотим на ваших Романовых и династию“, при этом плюнул и растер ногой». Важную роль в окончательной ликвидации организации легитимистов в Харбине сыграл генерал Власьевский [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 46 300, л. 224, 231]. В августе 1938 г. Зорин по требованию властей был вынужден покинуть Харбин и перебраться в Шанхай, где совершенно отошел от политики.

575

Убийца Тирбаха забайкальский казак Хамаев мстил генералу за гибель брата.

576

Бухарин Константин Никандрович, 1885 г. р., из оренбургских казаков. Окончил 2-й Оренбургский кадетский корпус и Константиновское артиллерийское училище (1904). Участник Первой мировой войны. Есаул, командир 6-й Оренбургской казачьей батареи. В белый войсках Восточного фронта. Командир 1-й кадровой батареи Оренбургского казачьего войска, заведующий артиллерийскими частями Ташкентского фронта, командир 5-го Оренбургского казачьего артиллерийского дивизиона. Участник Голодного похода. Полковник.

577

Советское консульство относило Франка к ярым монархистам, ведущим антисоветскую агитацию [АВПРФ, ф. 0100, оп. 10, п. 131, д. 92, л. 50].

578

Полковник Кузнецов застрелился в время похода против частей генерал Ма Чжунъина в конце 1931 г.

579

Согласно советской характеристике, Ананьин в конце 1920-х гг. «старался быть незаметным, в своем окружении агитировал за выезд в СССР, в чем-либо контрреволюционном замечен не был» [Там же, л. 47].

580

Бектеев Николай Иванович. Учился в Оренбургском Неплюевском кадетском корпусе, окончил Оренбургское казачье училище. Участник Первой мировой войны в составе 7-го Оренбургского казачьего полка. Подъесаул (1917). В белых войсках Восточного фронта, в Красногорском отряде есаула Р. П. Степанова, в 1-м Оренбургском казачьем полку. Есаул (1918).

581

Альметьев Николай Михайлович, 1872 г. р., из нагайбаков. Окончил Оренбургское казачье юнкерское училище (1892). Участник русско-японской войны. И. д. начальника штаба Оренбургского казачьего войска (1914–1917), командир 1-го Оренбургского казачьего запасного полка (1917–1918). Войсковой старшина (1916). Участник Тургайского похода. Старший адъютант и начальник казачьего отдела штаба Оренбургского Военного округа (1918). И. д. дежурного генерала штаба Юго-Западного фронта, командир 35-го Оренбургского казачьего полка, полковник (1919). Участник Голодного поход. В 1920 г. в Синьцзяне участвовал в формировании бригады полковника Брянцева.

582

Шелестюк Д. К. Окончил Чугуевское военное училище (1911). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Капитан. Командир полка Отдельной бригады, действовавшей в конце 1919 г. в Джаркентском уезде.

583

В частности, бывший войсковой старшина Донского казачьего войска И. Лунченков занимал должность начальника штаба Южного фронта, бывший поручик Дроздовского полка А. Н. Барковский руководил военной разведкой. Отдельными подразделениями командовали Андреев, Иванов-Мальцев, В. Д. Константинов, В. Г. Борисов [Окороков, 2004, с. 241, 242].

584

В 1934 г. сибирские областники, подчеркивая рост советского влияния в сопредельных с СССР северо-западных районах Китая, предложили японцам, интерес которых к Синьцзяну был весьма значительным, поддержать мусульманских повстанцев. Областники выдвинули проект организации т. н. обследовательской экспедиции в Синьцзян с целью выяснения обстановки и налаживания местных контактов [HIA. Moravskii Papers, box 3, f. 21]. Планировалось ли привлечь к сотрудничеству с экспедицией представителей местной русской общины неизвестно. Как и большинство проектов областников, идея организации экспедиции осталась только на бумаге.

585

Как отмечал в своем докладе советскому советнику Маликову полковник Антонов, «воровство, грабежи, насилия, беззакония, произвол, кумовство и т. п. „качества“ свили себе в отряде прочное гнездо и носителем этих „качеств“, главным образом, является высший комсостав, дающий тон и тлетворно действующий на массу. Репрессии необходимы, но нельзя их применять только к казачьей массе. Например, последний расстрел трех человек в Урумчи произвел впечатление. Масса струсила и разгул сократился, но факт расстрела одного казака за кражу двух пудов муки вызвал глухой ропот и вполне оправданные указания на командиров, ворующих не пудами, а арбами и обозами и остающихся безнаказанными…» [РГВА, ф. 25 895, оп. 1, д. 892, л. 81].

586

Например, о генерале Бектееве Антонов пишет следующее: «Обычный рядовой казачий офицер с кругозором армейского юнкера. Крайне ленивый и беспечный. Попав в тяжелые эмигрантские условия, сразу опустился до положения прихлебателя. Куда ни устраивался на службу — нигде его не держали и увольняли за никчемность. Жена от него ушла к другому… Большую часть времени проводил по кабакам, „сшибая“ рюмки… С мобилизацией русских, за отсутствием комсостава, быстро пошел в гору и чем выше поднимался, тем больше грабил и воровал… Как начальник и администратор — ни к черту не годен… Волей слаб и поддается чужому влиянию, чем сильно пользуются всякие подленькие и уголовные личности… Твердого мнения и убеждений не имеет. Как бы его не прикармливали, но тяжелых испытаний он не выдержит — изменит и перейдет туда, где дадут больше и где легче жить…» [РГВА, ф. 25 895, оп. 1, д. 892, л. 81].

587

Полковник Антонов характеризовал Чернева, как человека, который любит военную службу, хорошо знает строй, но в тактике совершенно не разбирается и инициативы в бою проявить не может. «Хорош только как исполнитель. Из него может выйти хороший строевой инструктор… Мнит себя Наполеоном и до курьезов любит помпу…» [РГВА, ф. 25 895, оп. 1, д. 892, л. 82].

588

В конце 1941 г. объединения были переименованы в Союз русских военных Восточной Азии и Союз казаков Восточной Азии.

589

Текст общения гласил: «Я, нижеподписавшийся (чин, звание, ФИО), добровольно вступая в Дальневосточный союз военных в Маньчжурской империи, обязуюсь: в порядке воинской дисциплины подчиняться всем законным требованиям своих начальников; точно выполнять все требования, предписанные Военными законами Российской империи (дореволюционного периода); возлагаемые на меня обязанности по Союзу выполнять добросовестно и честно; по первому зову как солдат/казак, обязанный присягой, вступить в ряды Российских воинских частей. Одновременно с подписанием настоящего обещания мне объявляется, что в случае нарушения мною такового, я понесу заслуженное наказание» [ГАХК, ф. Р-1129, оп. 1, д. 3, л. 1].

590

Олофинский Игорь Прокопьевич, 1880 г. р. Окончил Сибирский кадетский корпус (1897) и Константиновское артиллерийское училище (1900). Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Командир артдивизиона, подполковник. Участвовал в Гражданской войне в составе Добровольческой армии на Дону, позднее на Дальнем Востоке в частях атамана Семенова. Начальник артиллерии Маньчжурской конной дивизии генерала Унгерна. Генерал-майор (1920). В Приморье командовал Амурской артиллерийской бригадой. Эвакуировался в составе штаба генерала Лебедева в Гензан. С 1923 г. жил на восточной линии КВЖД. Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии (1925–1926). Занимался торговлей, служил заведующим ягодных плантаций на ст. Маоэршань. Служащий железнодорожной полиции (1933–1938). Член КИАФ с 1929 г. Умер в ноябре 1938 г. в Харбине.

591

Корнилов Петр Семенович, 1892 г. р., из донских казаков. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Был близок к атаманам Дутову и Семенову. Характеризовался как человек «малограмотный и настроенный резко антисоветски» [Марковчин, 2003, с. 155]. Глава Мукденского отделения БРЭМ.

592

Акулов Михаил Иванович, 1886 г. р. Окончил Оренбургской казачье училище (1914). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Служил в частях атамана Семенова. Эвакуировался с войсками в 1922 г. в Гензан. С 1933 г. на службе в железнодорожной полиции в Харбине (1933–1938) и Цицикаре (1938–1941). В 1941 г. переехал в Трехречье, работал в станичном управлении и отделении БРЭМ.

593

Ермохин Михаил Капитонович, 1890 г. р. Окончил Екатеринбургскую гимназию. Вольноопределяющийся 12-го пехотного Великолуцкого полка, младший унтер-офицер (1907–1909), чиновник Екатеринбургского почтового ведомства (1910–1914). Участник Первой мировой войны, подпоручик. Участник белой подпольной организации в Екатеринбурге. В белых войсках Восточного фронта. Заведующий следственной комиссией и комендант Верх-Исетского завода, врид начальника Екатеринбургской городской милиции (1918). Командир отряда особого назначения по охране местности при поисках тел царской семьи, командир Егерского отряда особого назначения военно-административного района Восточного фронта, начальник личного конвоя главнокомандующего Восточного фронта (1919). Поручик. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье начальник железнодорожной полиции ст. Оловянная (1920). В Приморье начальник разведки штаба Приамурского округа (1921), начальник уголовного розыска района Императорской Гавани (1922). Подполковник. Эвакуировался в Китай в ноябре 1922 г. Служащий торговой фирмы «Чурин и K°» и других частных фирм в Харбине (1923–1930). Сотрудник уголовного розыска ст. Харбин (1931), сотрудник полиции на ст. Пограничная (1933–1937), полицейского управления Цицикара (1938–1939). Сотрудник БРЭМ на Мулинских копях (1941–1944).

594

С 1938 г. начальником Харбинского округа ДВСВ являлся генерал-майор Левицкий Сергей Фомич, 1870 г. р. Окончил Виленское пехотное юнкерское училище (1896) и Офицерские курсы при штабе Заамурского округа Пограничной стражи. С 1901 г. в составе Отдельного корпуса пограничной стражи. Участник Китайского похода 1900–1901 гг. и русско-японской войны. Комендант Харбина (1915–1919). В белых войсках Восточного фронта. Помощник и командир 1-го кадрового кавалерийского полка 2-й армии. Участник Сибирского Ледяного похода. В Китае с весны 1920 г. Офицер Охранной стражи, смотритель курорта Фуляэрди КВЖД (до 1931 г.), позднее без постоянной работы. Состоял в харбинской РНО. Член КИАФ (1934–1935). С 1935 г. сотрудник 7-го, позднее 6-го отделов БРЭМ. Учредитель Общества русских военных кладбищ в Харбине. Умер в январе 1944 г. в Харбине.

595

Тялшинский Алексей Никанорович, 1888 г. р. Окончил духовное училище и семинарию (1912) и Николаевское кавалерийское училище (1917). Служил младшим чиновником МВД по особым поручениям при Ковенском губернаторе (1913–1915). Хорунжий 1-го Уссурийского конного полка. Участник антибольшевистского выступлнения в Красноярске, находился под арестом. Начальник военного отдела и председатель Войскогово правления Енисейского казачьего войска (1918), войсковой атаман (1919), полковник. В августе 1919 г. выехал для учебы в Военную академию. С 1920 г. в эмиграции в Китае. Служил полицейским, билетером, заведующим пунктом по продаже бензина. Член Енисейской казачьей станицы Харбина, атаман станицы (1940–1945). Имел жену и двух сыновей.

596

Например, известны размеры денежных сумм некоторых отделов Харбинского округа ДВСВ, заприходованных в конце 1941 г. Чинхэйский отдел — 9,1 гоби, Славяно-Госпитальный отдел — 33,65 гоби, Новогородний отдел — 36,6 гоби. Организация елки Модягоу-Гондатьевские отделом союза в январе 1942 г. принесла чуть больше 36 гоби. За июнь 1942 г. в штаб Харбинского округа от всех отделов поступила сумма в 41 гоби [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 32 861, т. 2, л. 66, 72, 77, 78, 81].

597

Александров Константин Михайлович, 1880 г. р. Окончил Севастопольскую гимназию, Павловское военное училище и Николаевскую военную академию (1914). Преподаватель Александровского военного училища. Участник Первой мировой войны. Начальник штаба 74-й пехотной дивизии, подполковник. Служил в армии гетмана Скоропадского (1918) и белый войсках Восточного фронта, Ставка Верховного главнокомандующего. Полковник. В начале 1920 г. прибыл с семьей в Харбин. Преподаватель школы Юговича (1920–1924), конторщик городского участка Службы пути КВЖД (1925–1929), китайский подданный. В 1930-е гг. работал преподавателем в гимназии им. Тургенева.

598

Есть и совсем фантастические сведения из настольного календаря эмигранта, представленные в работе А. А. Хисамутдинова «Русские волны на Пацифике», где численность членов Союза в возрасте от 17 до 60 лет определена в 11 тыс. человек, т. е. каждый шестой русский житель Маньчжоу-го. Эта цифра выглядят невероятной даже если включает в себя членов ДВСВ в Северном Китае и Шанхае.

599

После эмиграции в Маньчжурию в 1920 г. полковник Демишхан являлся представителем американской автомобильной фирмы в Чанчуне, заведовал гаражом Управления КВЖД (до 1927 г.). В 1927–1935 гг. служащий фирмы Г. А. Башкирова, с 1935 г. сотрудник управления государственных железных дорог в Харбине, управляющий секретариата Объединения российских эмигрантов при начальнике БРЭМ. До 1935 г. в организациях бывших военных не состоял.

600

Например, в мае 1942 г. был организован тарелочный сбор в пользу Союза военных инвалидов в 39 церквях Харбина, в результате чего было собрано 743 гоби [Харбинское время, 1942, 20 окт.].

601

Токмаков Иоаким Митрофанович, 1879 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Иркутское военное училище (1900). Офицер 1-го Нерчинского казачьего полка. Участник Китайского похода (1900–1901), русско-японской и Первой мировой войн. Полковник. Командир 2-го Читинского казачьего полка (1917). Кавалер Георгиевского креста IV ст. с лавровой ветвью. В белых войсках Восточного фронта. Помощник коменданта и и.д. воинского начальника Харбина (1918), командир запасного полка Забайкальского казачьего войска, комендант 1-го военного района Читы (1919–1920). С весны 1920 г. в Китае. Преподаватель и инспектор Харбинской русской объединенной гимназии. Член ВКС, РОВС и Забайкальской казачьей станицы в Харбине. С 1941 г. в Дайрене, сотрудник личного штаба атамана Семенова.

602

Асламов Ксенофот Михайлович, 1875 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Оренбургское казачье юнкерское училище (1902) и Офицерскую кавалерийскую школу (1914). Офицер 1-го Аргунского казачьего полка. Участник русско-японской и Первой мировой войн. Есаул. Кавалер Георгиевского оружия. Преподаватель Оренбургского военного училища (1915–1918). Командир партизанского антибольшевистского отряда в Оренбуржье (1918). И.д. генерал-квартирмейстера штаба Восточно-Сибирской отдельной армии, помощник начальника управления Дальневосточных казачьих войск, начальник войскового штаба Забайкальского казачьего войска (1919), полковник. Генерал-квартирмейстер штаба главнокомандующего всеми Вооруженными силами Российской Восточной окраины (1920), генерал-майор. Участник Приамурского Земского собора. С конце 1920 г. в Маньчжурии, частная деятельность. Член РОВС.

603

Гордеев Михаил Николаевич, 1895 г. р. Окончил 2-ю Иркутскую школу прапорщиков (1915). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Войсковой старшина. До середины 1930-х гг. занимался мелкой коммерческой деятельностью. С 1935 г. начальник 4-го (финансово-хозяйственного) отдела Главного БРЭМ.

604

Токмаков Василий Константинович, 1890 г. р., из забайкальских казаков. Окончил Сибирский кадетский корпус (1908) и Константиновское артиллерийское училище (1911). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Командир 2-й Забайкальской казачьей батареи. Полковник. В 1940-е гг. жил в Шанхае.

605

Попов Хрисанф Васильевич, 1902 г. р. Окончил военно-фельдшерское училище в Чите (1918), служил в войсках атамана Семенова. Окончил Шаньдунское военное училище Русской группы войск (1928), подпоручик. Жил в Пекине, Тяньцзине. В 1929 г. возглавил в Тяньцзине первое отделение НСНП. В 1935 г. прибыл в Шанхай, занимался издательской деятельностью, представитель партии младороссов.

606

В декабрьском 1938 г. приказе о начале военной игры генерал Кислицин указал, что тактическая военная игра не есть только интересная забава или предшествующая стадия прикладного обучения. Тактическая игра является совершенно специальным видом прикладного обучения, в котором упражняется не только ум, но и воля обучающегося. Генерал требовал от офицеров работать над собой, выйти из мертвой эмигрантской рутины. Участие в военной игре объявлялось лучшим экзаменом для обучающихся: «эта проверка гораздо действеннее существующих всяких экзаменов, ибо она здесь требует, чтобы офицер всегда обладал известным запасом знаний. Эта проверка позволит избегнуть простого пересказа учебных пособий и в то же время практически научает офицера тому, что нужно всегда помнить, готовясь к войне с СССР для освобождения нашей Родины из лап кровавого коминтерна и восстановления Великой Императорской России под скипетром Царя православного из Славного Дома Романовых».

607

При атамане Семенове в его «резиденции» в Какахаши под Дайреном продолжал функционировать созданный, вероятно, в начале 1930-х гг. штаб, в состав которого входили близкие атаману лица из русских и японцев. Первоначально начальником штаба являлся генерал Клерже (до 1932 г.), с 1938 г. — Генерального штаба полковник (Кубанского казачьего войска) Алексей Матвеевич Калаушин. Личность весьма неоднозначная. Кадровый офицер (Елисаветградское кавалерийское училище), окончил подготовительный курс Военной академии 3 очереди (1919), участник Первой мировой и Гражданской войн (начальник штаба 3-й стрелковой бригады, Кавалерийской бригады, помощник начальника казачьего отдела Походного штаба атамана Семенова в 1920 г., начальник штаба Пограничного полка в 1922 г.), служил в Русской группе войск (1924–1927), подполковник, возглавлял отдел кинохроники. В 1931 г. работал в «Азиатик-фильм компани», предлагал свои услуги советскому консульству в организации киносъемочной работы в Китае [АВПРФ, ф. 100, оп. 15, п. 165, д. 15, л. 105, 108]. Позднее работал по коммерческом линии во Внутренней Монголии, что часто было связано с разведкой. Умер в апреле 1941 г. в Харбине при не вполне ясных обстоятельствах [Харбинское время, 1941, 3 апр.].

608

Подгорецкий Василий Константинович, 1892 г. р. Окончил кадетский корпус и Павловское военное училище (1914). Участник Первой мировой войны. Курсовой офицер Гатчинской школы прапорщиков. В белых войсках Восточного фронта, Оренбургская армия. Начальник штаба 11-й кадровой бригады, подполковник (1919). В октябре 1919 г. направлен на подготовительные курсы Военной академии, не обучался. С конца 1919 г. в Харбине. Служил в Охранной страже КВЖД (1920), железнодорожной полиции (1922–1935) на ст. Мулин, Пограничная, Маньчжурия, Харбин. Без определенной работы (1935–1937), с 1937 г. — в администрации Северо-Маньчжурского университета.

609

Радоман Геннадий Феликсович, 1890 г. р. Окончил реальное училище, Виленское пехотное юнкерское училище (1910), ускоренный курс Военной академии (1917) 1-й очереди. Участник Первой мировой войны. Старший адъютант штаба 51-й пехотной и 16-й Сибирской пехотной дивизии (1917). Штабс-капитан. Обучался в Военной академии (1918). Начальник оперативной части обороны Казани, обер-офицер для поручений оперативного отдела штаба Самарской военной группы, начальник штаба 11-й Уральской дивизии (1919), помощник начальника 2-й учебно-инструкторской школы 3-й армии. Начальник оперативного отдела штаба, начальник канцелярии начальника снабжения Дальневосточной армии (1920). Полковник. В Китае с 1922 г. Шофер фирмы Фрезар и K° (1922–1925), Автобусного общества в Харбине. Продавец в различных русских фирмах (1926–1937), секретарь коммерческого факультета Северо-Маньчжурского университета (1938–1945).

610

Гукаев Александр Николаевич, 1897 г. р., осетин. Участник Первой мировой войны с 1915 г. Окончил Тифлисскую школу прапорщиков (1917). Участвовал в Воткинском восстании, командир эскадрона Воткинской Народной армии, поручик. Участник Сибирского Ледяного похода, ротмистр. После тяжелого ранения на излечении в Забайкалье и Харбине. В 1922–1925 гг. жил в Приморье, бежал в Маньчжурию в октябре 1925 г. Учился на курсах шоферов-механиков, на Харбинском Юридическом факультете (не окончил). Занимался мелкой коммерцией, в 1933–1935 гг. — доверенный британского лесопромышленного товарищества на ст. Вэйшахэ. Член РФП (1934–1937). Начальник русского охранного отряда на ст. Яблоня.

611

Ядыкин Николай Александрович, 1900 г. р. Призван в армию адмирала Колчака в марте 1919 г., окончил Челябинскую учебно-инструкторскую школу. Командир взвода Отдельного Уральского егерского батальона 12-й Уральской дивизии. Участник боев на реке Тобол (1920), Хабаровского похода (1921). Несколько раз ранен. Эвакуирован раненным в Гензан, находился на излечении в Чанчуне (1923–1924). Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии (1925–1927), майор. После возвращения из армии работал на лесозаготовках на восточной линии КВЖД. Полицейский городской полиции Харбина (1932–1936). Член КИАФ и ДВСВ. В 1936 г. являлся обер-офицером для поручений при Отделе генерал-квартирмейстера штаба ДВСВ.

612

Топорков Николай Павлович, 1891 г. р. Окончил кадетский корпус, Павловское военное училище (1911) и ускоренные курсы Военной академии 1-й очереди (1917). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Офицер штаба армии генерала Пепеляева и Владивостокского гарнизона. С 1920 г. в Китае. Заведующий коммерческим агентством КВЖД в Мукдене, имел квитанцию о возбуждении советского гражданства. Член РОВС и ДВСВ. Был тесно связан с полковником Я. Я. Смирновым.

613

Лукин Юрий Николаевич. Окончил гимназию в Харбине, Институт Ориентальных и Коммерческий наук, Богословские курсы и зубоврачебную школу. Увлекался фехтованием и джиу-джитсу. Первый организатор отрядов разведчик в Харбине во второй половине 1920-х гг. Вероятно, окончил военно-училищные курсы РОВС. По сведениям советской разведки, имел связи с японской военной жандармерией [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 733].

614

Грязнов Василий Иванович, 1891 г. р. Военный летчик. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Подпоручик. Служил конторщиком на лесной концессии Кондо в Мулине. Одинок. Умер от гангрены ноги в июне 1941 г.

615

Организатором и первым председателем Общества читинцев являлся поручик Л. А. Соловьев. Не менее важную роль в организации и руководстве объединения играл подполковник Б. А. Стржешевский, бывший преподаватель Читинского военного училища. В 1934–1936 гг. Общество читинцев возглавлял поручик И. Н. Дунаев [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 35 164, л. 58].

616

Кузьмин Михаил Алексеевич, 1896 г. р. Окончил Нижегородский кадетский корпус (1914). Учился в Николаевской кавалерийском училище (отчислен по болезни) и Петроградском институте инженеров путей сообщения (1916–1917). После революции находился в Забайкалье. Выдержал экзамен на чин прапорщика при Даурской Монголо-Бурятской школе прапорщиков. Служил в частях Монголо-Бурятской бригады и Азиатской конной дивизии. За боевые отличия произведен в хорунжие и сотники. В Маньчжурии с 1920 г. Преподаватель и директор Хайларской гимназии (1924–1938). С января 1939 г. — секретарь Хайларского отделения БРЭМ, с 1941 г. — старший адъютант штаба ДВСК.

617

Стржешевский Борис Антонович, 1896 г. р. Окончил Иркутскую гимназию и ускоренный курс Иркутского военного училища (1915). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Подполковник. Служил в войсках атамана Семенова, командир Особой роты 1-го пешего полка ОМО, курсовой офицер Читинского военного училища (1918–1920). С конца 1920 г. проживал в Харбине, занимался частной преподавательской деятельностью. Работал шофером, содержал мастерскую художественной вышивки (1926–1929). Преподаватель ХПИ. Окончил Восточно-экономический отдел Харбинского Юридического факультета (1935). С 1936 г. сотрудник БРЭМ, начальник 3-го отдела (1936), 5-го (благотворительного) отдела (1936–1939). Почетный председатель Общества выпускников и офицеров Читинского военного училища (1929–1939), секретарь Общества друзей русских скаутов. Член Общества Дальоровуза. Имел жену и двух пасынков.

618

Липовицкий Владимир Александрович, 1907 г. р. Учился до 1919 г. в Хабаровском кадетском корпусе. Отец Липовицкого в чине поручика являлся помощником начальника контрразведки при штабе генерала Розанова во Владивостоке, позднее работал на японскую разведку. Семья прибыла в Харбин в 1920 г. Окончил Харбинское реальное училище (1926). Член Союза мушкетеров (1926–1927). Работал в харбинской ЯВМ (1926–1932). С 1932 г. служил в Харбинском департаменте полиции. Окончил Токийскую полицейскую школу (1938). Имел близкое знакомство с полковником Акикусой Сюном.

619

Заработная плата рядового полицейского в начале 1941 г. составляла 48 гоби при казенном обмундировании и квартире [Харбинское время, 1941, 13 февр.]. Старший надзиратель получал 100–120 гоби, что было сравнительно небольшой суммой. В коммерческой сфере доходы были раза в два-три выше, но не являлись стабильными.

620

Один только 8-й Эрдаохэцзийский полицейский отряд на протяжении 1937 г. принял участие в 37 боях с партизанами, в 1938 г. — в 19. Крупный бой между русской лесной полицией и партизанами произошел в марте 1937 г. в зоне действий Вэйшахэйского отряда. Тогда около 50 русских полицейских из состава Вэйшахэйского и Яблонского отрядов под командованием полковника Федорова напали на китайский отряд, насчитывавший до 600 человек. Партизаны были разбиты благодаря внезапности нападения и слаженным действиям полицейских [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 33 286, л. 89; д. 37 244, л. 33].

621

Матов Леонид Михайлович, 1893 г. р. Окончил 3-ю Иркутскую школу прапорщиков (1916). Участник Первой мировой войны, капитан. В годы Гражданской войны Матов служил в 11-м Нижнеудинском и Иркутском стрелковых полках, с остатками отряда полковника Н. Н. Казагранди отступал по территории Монголии. Позднее в Приморье служил в штабе корпуса генерала Смолина. Подполковник (1919). Возглавлял строительную фирму в Харбине (1923–1925), подрядчик на КВЖД (1925–1932). Летом 1935 г. возглавил отряд самоохраны на ст. Яблоня. Начальник Яблоньского отдела РФП (1935–1936).

622

Смелков Владимир Алексеевич, 1883 г. р. Окончил Елисаветградское кавалерийское училище (1907). Участник Первой мировой войны, офицер 1-го Нерчинского казачьего полка, войсковой старшина. В белых войсках Восточного фронта. Начальник штаба Хабаровского военного района, врид начальника штаба Уссурийской отдельной сводной атамана Калмыкова дивизии (1919). Полковник.

623

Трофимов Сергей Григорьевич, 1897 г. р. Окончил ускоренный курс Казанского военного училища (1915). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Служил в 28-м Ирбитском стрелковом полку и на бронепоездах. Участник Сибирского Ледяного похода. Штабс-капитан (1920). Член Правления армейского кооператива «Луч» в Харбине (1921–1923). Содержал свое хозяйство на ст. Эрдаохэцзы (1921–1933). С 1933 г. — начальник охранного отряда на ст. Вэйшахэ. Кандидат в члены РФП (1932).

624

Розалион-Сошальский Николай Иванович, 1901 г. р. Учился в Ташкентском кадетском корпусе. Участник Гражданской войны на Закаспийском фронте, младший урядник. Попал в плен к красным в 1919 г., находился в лагере военнопленных под Ашхабадом, бежал в Персию, в дальнейшем через Индию попал на российский Дальний Восток. Учился во Владивостокском Корниловском военном училище. По собственной просьбе переведен в Приханкайский пограничный отряд, командир взвода. Осенью 1922 г. эвакуировался с белыми частями на территорию Маньчжурии. Работал на мельнице Ковальского и рисоочистительном заводе. Окончил автошколу «Форд», работал шофером на Харбинской бирже (1925–1930). Занимался сельским хозяйством на ст. Хайлин. Член Общества «Санитас» (1925–1930) и, вероятно, БРП. В начале 1930-х гг. служил в Харбинской городской полиции и уголовном розыске железнодорожной полиции. С 1935 г. — начальник охранного отряда концессии Кондо.

625

Кобеляцкий Сергей Николаевич, 1901 г. р. Обучался во Владивостокском Корниловском военном училище (1921–1922). Участвовал в последних боях в Приморье, был награжден Георгиевским крестом 4 ст. Служил в железнодорожной и поселковой полиции на ст. Цицикар (1924–1933) и на ст. Фуляэрди (1935–1936). С 1936 г. надзиратель горно-лесной полиции на ст. Эрдаохэцзы.

626

Быстров Борис Дмитриевич, 1894 г. р. Окончил 4-ю Московскую школу прапорщиков и пулеметные курсы в Ораниенбауме (1917). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Делопроизводитель в штабе инспектора артиллерии Оренбургской армии, слушатель артиллерийской школы в Красноярске. Участвовал в Сибирском Ледяном походе в составе 11-го Уральского конного полка полковника Бек-Мамедова. Есаул. В Китае с 1920 г. Работал в Главных механических мастерских, на лесопильном заводе КВЖД (1922–1929), на заводе огнеупорных материалов, в домашней гальвано-пластичной мастерской, в самоохране Славяно-Модягоуского района Харбина. С марта 1935 г. начальник охранного отряда на ст. Ханьдаохэцзы. Член РФП (1934–1937), руководитель Ханьдаохэцзийской ячейки.

627

После нападения на него Гукаев в декабре 1936 г. подал прошение о выходе из РФП, заявив, что при создавшемся положении его выход из партии принесет несравненно больше пользы для той же партии, так как фашистской идеологии у него никто не сможет отнять.

628

Известно, что из-за конфликтов с японскими советниками руководство полицейскими отрядами оставили полковник Цилов, подполковник Матов, подъесаул Аладьин и др. В 1938 г. один из русских начальников отрядов горно-лесной полиции П. Гурулев писал в 3-й отдел БРЭМ с просьбой «доложить кому следует», что «власть советников — это зло и ни один русский начальник не будет служить в отрядах, второе зло — это переводчики» [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 41 875, н/д, л. 20 конв.].

629

Яскорский Александр Андреевич, 1897 г. р. Окончил Одесское реальное училище (1914) и Одесскую школу прапорщиков (1915). Участвовал в Первой мировой войне в составе 10-го Сибирского стрелкового полка, несколько раз ранен. Поручик. В белых войсках Восточного фронта, командир батальона Ачинского полка, Отдельного офицерского батальона в Никольск-Уссурийске. Работал в штабе 11-й бригады японской армии (1920). Помощник пристава городской полиции Никольск-Уссурийска (1920–1922). Выехал в Харбин, работал в ЯВМ (1922–1923), с 1923 г. — при японском жандармском управлении Чанчуня. Чиновник особых поручений при Квантунском генерал-губернаторстве (1929–1936). С 1937 г. — начальник БРЭМ в Синьцзине. Женат, имел двух детей [ГАХК, ф. Р-830, оп. 3, д. 56 224, л. 3, 4].

630

Суражкевич Борис Евгеньевич, 1896 г. р. Окончил два курса физико-математического факультета Киевского университета, ускоренный курс Одесского пехотного училища (1915), специальные курсы разведчиков на о-ве Русский (1919). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Капитан. Начальник разведшколы на о-ве Русский. Эвакуировался в Китай в 1922 г. Работал в японской фирме сельскохозяйственных орудий. Член РОВС и РФП. Сотрудничал с японской жандармерией. Возглавлял регистрационный отдел Мукденского БРЭМ, главный редактор газеты «Вестник», руководитель Мукденского отдела фашистской партии [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 36 629, л. 103 конв.].

631

В частности, объектами изучения являлись газеты «Правда», «Известия», «Красная звезда», «Комсомольская правда», «Труд», «Вечерняя Москва», «Московские новости», «Советская Белоруссия», «Тихоокеанская звезда», «Амурская правда», «Биробиджанская звезда», «Красный маяк», «Тихоокеанский комсомолец», армейские газеты «Тревога», «На штурм врага», «Смычка», «На рельсах», журналы «Огонек», «Смена», «Октябрь», «Большевик», «Война и рабочий класс», «Пропагандист и агитатор» и др.

632

Японцы добились больших результатов в организации радиоразведки благодаря сотрудничеству с разведорганами Польши, существенно продвинувшимися в развитии критпографии и криптоанализа. Подразделения по радиоразведке стали создаваться в Квантунской, Корейской и Китайской армиях Японии с 1930 г. В 1938 г. был организован отдел разведки особого назначения Квантунской армии во главе с полковником Окубо Сюндзиро, самый мощный орган радиоразведки в японских вооруженных силах. Японцы с помощью поляков сумели раскрыть целый ряд кодов и шифров, использовавшихся подразделениями РККА. Сведения радиоразведки в сочетании со сведениями агентурной и визуальной разведки Квантунской армии позволили в значительной мере вскрыть систему и особенности оборонительных укреплений ОКДВА на границе с Маньчжоу-го [Полутов 2016. № 5. С. 133–135].

633

Дубинин Евгений Михайлович. Окончил военное училище и подготовительный курс Военной академии 3-й очереди (1919). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Офицер штаба Чехословацкого корпуса. Участник Сибирского Ледяного похода. Начальник штаба Гродековской отдельной группы войск (сент. — дек. 1921 г.), 4-го казачьего корпуса, Дальневосточной казачьей группы (1922).

634

Гредякин Леонид Николаевич, 1891 г. р. Окончил Омский кадетский корпус (1909) и Михайловское артиллерийское училище (1912). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Командир батареи Уральского артдивизиона. Капитан. В Маньчжурии с 1922 г. Окончил курсы китайского языка в Мукдене (1925), работал преподавателем в школах Цицикара и Харбина. Член Русского учительского общества, РОВС и ДВСВ. С 1939 г. на службе в школе русского языка ЯВМ. В 1941 г. четыре месяца работал преподавателем русского языка в Японии (Осака и Нара).

635

В 1937 г. генерал Малакен выехал в Харбин, где работал делороизводителем Высшей женской гимназии (1938–1943) и заведующим канцелярией Союза владельцев вино-бакалейных и гастрономических предприятий БРЭМ (1943–1945).

636

Попов Евгений Дмитриевич, 1895 г. р. Окончил гимназию в Феодосии и Одесское пехотное юнкерское училище (1915). Участник Первой мировой войны. Адъютант 616-го пехотного полка, штабс-капитан. В белых войсках Восточного фронта, адъютант полковника Скипетрова (1918). Сотрудник Владивостокской таможни и военного контроля (1919–1921), начальник милиции Северного побережья Ольгинского уезда (1921–1922). Эвакуировался в Китай в 1922 г. Конторщик японского лесопромышленного предприятия на ст Вэйшахэ (1924–1925), заведующий кредитным отделом торговой фирмы Петрова в Харбине (1925–1929), комиссионер, счетовод Хайлинского лесопромышленного товарищества (1934–1935), старший контролер Харбинского общественного собрания (1935–1937). Член ДВСВ с 1935 г. В 1937 г. выехал в Дайрен.

637

Отряд Союза мушкетеров на ст. Маньчжурия был создан в 1930 г. под руководством Л. Рогачева. Мушкетеры имели связи с начальником местного кадра Урало-Приамурской группы РОВС штабс-капитаном Ю. Н. Милюковым [Русская военная эмиграция, т. 8, с. 190]. Однако события 1931 г. привели к исчезновению отряда. В 1933 г. предпринималась попытка создать отряд в Хайларе, но и он просуществовал недолго.

638

В одном из анонимных докладов в БРЭМ (декабрь 1936 г.) говорилось: «Такая ультро националистическая организация как фашизм подвергается гонению, с запрещением собраний, докладов и проч. Фашистам не разрешают носить форму, над ними издеваются и только терпят как нечто неприятное и нудное». Далее анонимный автор продолжает разоблачать деятельность шепуновской группировки, контролирующей местное отделение Бюро и его представительства: «Об Атамане Г. М. Семенове, этом большом Русском человеке и патриоте, господа из Бюро открыто и не стесняясь распускают порочащие слухи… Национальный клуб под их руководством — гнездо пьянства и разврата и влачит жалкое существование… С местным настоятелем о. Иоанном Гуляевым представителя Бюро вместе пьянствуют» и т. д. [ГАХК, ф. Р.830, оп. 3, д. 41 212, л. 18].

639

При этом активно подчеркивалась идея объединения казачества с противниками большевиков, т. е. японцами, для создания единого фронта. В частности, в журнале «Зов казака» был размещен призыв атамана Семенова: «Наш казачий путь один — идти против власти Коминтерна с теми, кто против него. Теперь мы имеем союзников в этой борьбе в лице нации Ямато, мы не одиноки, как в былые дни, когда единственным нашим союзником была вера в правоту нашего дела, которая и помогла нам сохранить силу духа до настоящих дней и веру в конечную победу над врагом человечества и культуры» [Зов казака, 1938, с. 10].

640

Заалов Александр Михайлович, 1886 г. р. Окончил Могилевское реальное училище (1906) и Алексеевское военное училище (1908). Участник Первой мировой войны. Помощник командира 304-го пехотного полка, командир полка, подполковник. В белых войсках Восточного фронта, офицер Казанского полка Народной армии Комуча. Начальник Тюменской инструкторской школы. Командир 63-го Казанского полка 16-й Сарапульской дивизии, позднее — 59-го Лаищевского полка, полковник (1919). Участник Красноуфимской, Екатеринбургской, Тобольско-Петропавловской операций, Сибирского Ледяного похода. С начала 1920 г. проживал в Харбине. Служащий КВЖД (1920–1931), преподаватель гимназии им. Пушкина (1931–1935), с 1935 г. — сотрудник Маньчжурской транспортной и торговой компании. Считался одним из лучших начальников отделений БРЭМ [Харбинское время, 1942, 19 апр.].

641

Согласно агентурным сведениям БРЭМ, «…начальник Дайренского Бюро совершенно распустился. Говорят, что он часто пьянствует. Как только напьется, начинает распоряжаться именем Атамана Семенова. Распоряжения же носят самый сумбурный и неделовой характер». Потерпев фиаско в Дайрене, Попов вернулся в Харбин, где занялся предпринимательской деятельностью. В 1945 г. являлся преподавателем отряда 345.

642

Согласно отчетам БРЭМовской администрации, летом 1937 г. в Синьцзине и Куанченцзы проживало не многим более 400 эмигрантов, в Мукдене — 1300 человек, в Дайрене и его окрестных поселках — примерно столько же [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 4, п. 21, д. 14, л. 71, 72]. Тем самым не более 3 тыс. человек. Общее число русских в Маньчжоу-го в это время немногим превышало 70 тыс. человек.

643

В 1940-е гг. Барышников с еще одним из бывших руководителей Союза мушкетеров Вашутой являлись сотрудниками Особого отдела Киовакай в Харбине [Харбинское время, 1942, 1 сент.].

644

Дальнейшая судьба Москалев почти не прослеживается. Известно только, что в начале 1940 года он получил отпуск в ЯВМ для лечения туберкулеза [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 40 158, л. 62].

645

Другой в прошлом видный деятель РФП — М. А. Матковский, реально сотрудничавший с советской разведкой и организовавший в 1944 г. работу подпольной радиостанции «Отчизна», долгое время находился в разработке ЯВМ, но так и не был раскрыт.

646

Почекунин Иван Иванович, из забайкальских казаков. Окончил 3-ю Иркутскую школу прапорщиков (1917). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Член правительства, штаб-офицер для поручений 1-го отделения войскового правления Забайкальского казачьего войска, помощник атамана Семенова. Войсковой старшина. В эмиграции в Китае. Атаман Забайкальской казачьей станицы Харбина (2-я половина 1930-х гг.). Полковник.

647

С началом японо-китайской войны генерал Бакшеев, начальник БРЭМ, заявил, что эмигранты «готовы выполнить свой долг перед приютившей их страной и будут счастливы вступить в ряды национальных армий Востока против Коминтерна и его союзников». От имени Бюро было передано Военной миссии на нужды японской армии 500 гоби [АВПРФ, ф. 100 б4, оп. 4, п. 21, д. 14, л. 83].

648

Дальнейшая судьба подполковника Емлина не прослеживается.

649

Коссов Николай Борисович (1908 г. р.) прибыл в Маньчжурию в 1918 г., Асерьянц Гурген Христофорович (1907 г. р.) — в 1919 или 1920 г. Коссов окончил 1-е Харбинское реальное училище и курсы горных техников при ХПИ, состоял в НОРС. Асерьянц окончил гимназию на ст. Маньчжурия и 3 курса Юридического факультета, являлся членом РСО и РФО.

650

В 1939 г. капитан Якуш был переведен на службу во 2-й отдел харбинской ЯВМ, а подпоручик Золотаев уволен за пьянство.

651

Тырсин Василий Васильевич, 1906 г. р., из оренбургских казаков. До 1920 г. учился в Оренбургском кадетском корпусе. Окончил советскую школу в Иркутске (1922). В ноябре 1923 г. нелегально перешел границу СССР в районе ст. Пограничная. Работал на лесной концессии на ст. Шитоухэцзы, позднее выехал в Шанхай. Учился в Хабаровском кадетском корпусе (1924). В сентябре 1924 г. направлен в португальскую речную полицию в г. Кантон, нелегально на пароходе уехал во Францию. Работал матросом на французских пароходах, сельскохозяйственным рабочим, сборщиком на автомобильном заводе «Рено» (1924–1926). В сентябре 1926 г. с разрешения советского консульства во Франции вернулся в СССР, жил с матерью в Оренбурге, работал сторожем музея. В декабре 1926 г. по приказу ОГПУ направлен в Кызылорду, служил архивариусом в Центральном архиве Казахстана. В июле 1927 г. уволен по сокращению штатов, в августе нелегально перешел границу СССР и Маньчжурии в районе г. Маньчжурия. Переход, вероятно, был подготовлен советской разведкой, с которой позже Тырсин отношения разорвал. Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии, в русской роте ШВК. Член Союза Казаков в Шанхае (1927–1933). Содержал частную механическую мастерскую по ремонту автомашин в Шанхае (1929–1930). С мая 1930 г. — на службе в английской морской полиции Гонконга. Уличен в провозе контрабанды (1932), осужден на 10 месяцев тюрьмы. В январе 1933 г. выехал в Шанхай, работал наблюдающим по ремонту автобусов во французской трамвайной компании. С августа 1933 г. — в Харбине, полицейский железнодорожной охраны Мукден-Гиринской железной дороги. Член ВФП. С апреля 1934 г. — старший полицейский поселковой полиции в Трехречье, начальник 1-го участка пограничной охраны в г. Келари. Позднее сотрудник японской жандармерии и негласный агент в Трехреченском отделении ЯВМ. Участвовал в вылазках на советскую территорию.

652

Публикации в газете «Русские в Китае» (Екатеринбург) и журнале «Русская Атлантида» (Челябинск).

653

Интересным документом в этом отношении является сборник «Краткие сведения из уставов для обучения молодых казаков», использовавшийся в казачьих учебных командах. Общий раздел «Кратких сведений» гласил: «Каждый русский подданный, или гражданин по-теперешнему, обязан защищать свое государство. Защищать что-либо от нападающих можно только оружием. А мы, эмигранты не признали теперешней власти в России и ушли в чужия страны, но большинство наших братьев осталось дома и невыносимо страдают от гнета коммунистов. Там дома нарастает большое недовольство властью и мы эмигранты не собираемся оставаться вечно за границей. Коммунисты добровольно от власти не уйдут, их можно только силой прогнать. Никто посторонний не будет изгонять для нас большевиков, самое большее, на что мы можем надеяться — на оказание помощи, а свергнуть ненавистную власть придется нам самим. Принять участие в этом должен каждый русский и особенно молодежь. Для выполнения этих задач каждый молодой человек должен быть ознакомлен с военным делом» [Краткие сведения из уставов для обучения молодых казаков. [Б.м.][Б.г.], с. 1].

654

Крупный американский исследователь истории российской эмиграции Дж. Стефан, характеризуя изнанку «императорского пути», писал: «эти слова, если освободить их от конфуцианской упаковки, означали „служи Японии“… Он [императорский путь] означал — кланяться в пояс офицерам японской императорской армии. Он означал — опускать глаза, когда японцы, громко переговариваясь, входили в православную церковь поглазеть на службу. Он означал — платить „за безопасность“ такие суммы, какие не снились и хунхузам. Он означал — проявлять „искренность“, то есть рвение в сотрудничестве с японцами, якобы выполняющими благородную миссию в Восточной Азии. И прежде всего он означал страх» [Стефан, 1992, с. 84, 85].

655

Еще в 1920-е гг. японский Генштаб разработал стратегический план войны против СССР, известный под названием «Оцу». План этот постоянно корректировался в связи с изменением военно-политической обстановки на Дальнем Востоке.

656

К началу 1941 г. советское командование сосредоточило на Дальнем Востоке более 20 процентов своих сухопутных войск. Советские дальневосточные войсковые соединения превосходила японскую группировку в Маньчжурии и Корее по численности в 1,5 раза, по орудиям и минометам — в 4,8 раза, самолетам — в 4,5 раза и танкам — в 11 раз [Горбунов, 2002, с. 446].

657

В июне 1942 г. состоялся второй съезд представителей казачества в Хайларе, на котором присутствовали генерал У. Гармаев, начальник 10-го военного округа Маньчжоу-го, генерал Сугикама, начальник хайларской ЯВМ, полковник Таки и др. В условиях начавшейся Великой Восточно-азиатской войны со стороны представителей эмигрантской администрации звучали заверения в поддержке священной миссии Японии по установлению «нового порядка» в Восточной Азии и вновь была организована лихая казачья джигитовка и маневры волонтерско-ополченческих подразделений [Харбинское время, 1942, 8 июня].

658

Отношение к полковнику Казакову со стороны эмигрантской администрации было весьма негативным. Летом 1937 г. БРЭМ издало специальное извещение, в котором указывалось, что прибывший из Шанхая Казаков, выдающий себя за хранителя казачьих знамен и собирающий среди населения деньги по подписным листам, таковым не является, а собираемые с доверчивых людей деньги обращает в свою пользу [Харбинское время вечером, 1937, 1 июля].

659

Милюков Юрий Николаевич являлся штабс-ротмистром Белой армии. Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии. В начале 1930-х гг. работал надзирателем уголовного розыска на ст. Маньчжурия; возглавлял местный кадр Урало-Приамурской группы РОВС. Другим агентом японской разведки в Сахаляне являлся бывший офицер А. Карпов, служивший старшим надзирателем полиции. В начале 1945 г. Карпов был похищен советскими агентами и вывезен на территорию СССР [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 37 054, л. 24, 25].

660

В докладе помощника начальника Разведывательного управления Квантунской армии Янагита Гэндзо от 26 июня 1941 г. в отношении отряда Асано отмечалось следующее: «Я считаю, что его организация, а также вооружение, боевая подготовка и обучение постепенно повышаются. Однако для того, чтобы его действительно превратить в настоящую современную диверсионную часть, состоящую из русских, необходимо провести основательные улучшения, как в отношении организации, так и в области вооружения, боевой подготовки, обучения и т. д. В частности, необходимо увеличение численности русского комсостава, введение русских методов обучения, усиление и поднятие на должную высоту таких специальных, необходимых для диверсантов предметов, как прыжки с парашютом, механизация, артиллерийское дело, работа среди населения, изучение вопросов, относящихся к СССР, и т. д. Необходимо также повышение качества комсостава и солдат» [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 29 450, л. 122].

661

В конце июля 1941 г. под непосредственным руководством муданьцзянской военной миссии на ст. Ханьдаохэцзы состоялся общий сбор части личного состава русских отрядов горно-лесной полиции общей численностью в 350 человек. После двухнедельного обучения и проверки из них для службы в отряде Асано были отобраны 100 человек, вскоре выбывшие на ст. Сунгари-2 [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 35 937, л. 26].

662

В ноябре 1942 г. в отряд Асано поступил разработанный харбинской ЯВМ план действий в случае начала войны, имевший два варианта — зимний и летний. Согласно зимнему варианту плана, асановцы должны были пересечь границу на лыжах в районе советской заставы Омутная, а затем выйти в район ст. Халан Амурской железной дороги. Осуществить подрыв железнодорожных мостов в районе станции и возвратиться на базу. Летний вариант плана предполагал переход границы у советского пос. Сбигнево, выход на железнодорожную ст. Уруша, уничтожение станции и разрушение железнодорожного полотна. После выполнения задания отряд должен был следовать на север, в район золотых приисков. Пополнить там запасы продовольствия и дальше действовать по обстановке. В случае невозможности продвинуться на север, необходимо было вернуться на территорию Маньчжурию, где на случай войны в районе границы были созданы тайники с продовольствием и оружием. Взяв все необходимое из тайников и установив связь с военной миссией, отряд должен был действовать сообразно обстановке [ГАПК, ф. 1588, д. ПУ-6602, т. 2, л. 46].

663

Косов уже в 1939 г. был отозван из отряда Асано. Принимал участие в событиях на Халхин-Голе, был ранен. В дальнейшем являлся главным начальником военной подготовки русской учащейся молодежи.

664

Наиболее ярким примером внедрения японским руководством чуждых элементов в христианскую культовую практику стало введение в 1944 г. обязательного для всех ритуала поклонения японской Богине Солнца Аматэрасу-Оомиками. Этот шаг вызвал волну протеста со стороны иерархов русской православной церкви в Маньчжоу-го и русской эмигрантской общественности. Японцы были вынуждены в данном вопросе уступить верующим.

665

Генерал Кислицин считался не единственной жертвой японцев. Японцев также подозревали в устранении генерала Г. Е. Мациевского, до начала 1940 г. возглавлявшего Трехреченское БРЭМ [Зоркальцев, 2012, с. 66]. Мациевский скончался после продолжительной болезни в ноябре 1941 г.

666

Михайлов Александр Федорович, 1896 г. р., из оренбургских казаков. Окончил 2-й Оренбургский кадетский корпус (1915) и Николаевское кавалерийское училище (1916). В л. — гв. Сводно-казачьем полку, командир 4-го взвода 2-й Оренбургской сотни. Гвардии сотник (1917). В декабре 1917 г. вступил добровольцем в отряд атамана А. И. Дутова. Служил в личном конвое Дутова и партизанском отряде его имени. С сентября 1918 г. — командир 2-й сотни 6-го Оренбургского казачьего полка. Награжден знаком отличия «Георгиевской лентой». Гвардии есаул (1919). С декабря 1919 г. — начальник связи штаба 3-й армии. Войсковой старшина (1920). Командир бронепоезда «Справедливый» Дальневосточной армии. В ноябре 1920 г. эвакуирован с частями Дальневосточной армии на ст. Маньчжурия. Старший конторщик 1-й дистанции на постройке Хухайской железной дороги (1926–1927). Шофер на собственной машине (1927–1929) и у частного владельца на Харбинской автомобильной бирже (1930–1934). С 1934 г. — шофер департамента полиции Биньцзянской провинции. В мае 1939 г. лишен прав шофера, конторщик особого отдела того же департамента. Сотрудник 2-го отдела харбинской ЯВМ (1943–1944).

667

Военный (второй) отдел в составе БРЭМ в 1940-е гг. практически не был связан с руководством Союза военных. В частности, в составе Главного Бюро этот отдел возглавлял подполковник (с 1945 г. — полковник) армии Маньчжоу-го Коссов.

668

Например, стихотворение «В затонувшей субмарине» (1942).

669

Полковник Семенов после окончания службы в Шаньдунской армии переехал в 1929 г. в Харбин. В период советско-китайского конфликта на КВЖД работал на железной дороге, был уволен советской администрацией. В конце 1931 г. вступил в РФП. Служил в Главном полицейском управлении Харбина, сотрудничал с японской разведкой. Возможно, был завербован советской разведкой в начале 1940-х гг.

670

Полковник Смирнов начал работать на советскую разведку, еще будучи сотрудником 2-го отдела харбинской военной миссии, либо в конце 1941, либо в августе 1943 г. В разведданных Смирнов значился под оперативным псевдонимом «Мирза». Контакты советской разведки с Наголяном были установлены в 1943 г. [Огневский, 2002; Петрушин, 1999, с. 102].

671

С приходом советских частей на ст. Шитоухэцзы майор Гукаев будет арестован.

672

Сотрудники советского консульства в Тяньцзине в сентябре 1945 г. уговорили Власьевского и Родзаевского возвратиться на родину, гарантируя им неприкосновенность.

673

В декабре 1937 г. в Пекине было провозглашено прояпонское Временное правительство Китайской республики, которое номинально контролировало провинции Хэбэй, Шаньси, Хэнань, Шаньдун и Цзянсу.

674

Полковник Трухин в 1927–1928 гг. служил в Конной бригаде Русской группы войск Шаньдунской армии, старшим адъютантом бригады в чине капитана. Вероятно, после ухода из армии остался в Тяньцзине, где содержал собственную конюшню с шестью скаковыми лошадьми [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3].

675

В 1939 г. Трухин понес большие убытки из-за наводнения и выехал из Тяньцзина в Пекин, где восстановил свою конюшню. Новым председателем Тяньцзинского АК стал Д. И. Семенов.

676

Малков Алексей Иванович, 1894 г. р. Окончил Иркутское военное училище (1915). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Полковник. Член фашистской партии с 1935 г., глава Тяньцзинского отдела ВФП. Позднее выехал в Пекин, где являлся старшим очага ВФП, но вскоре от работы в партии отошел.

677

Капитан Филатов в марте 1939 г. был снят с должности начальника Калганского АК, причиной чему стал ряд отрицательных характеристик его прошлой деятельности. Особенно характеристика полковника Корнилова из Мукдена, который сообщал, что Филатов ранее не состоял ни в одной из антисоветских организаций и имел просоветские взгляды. Новым председателем Калганского АК был назначен Ю. В. Галицкий, член РФП, остававшийся на этом посту до апреля 1944 г. Затем его сменил прапорщик А. Ф. Авдеев [ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 23 086, л. 17, 17 об, 53 об].

678

В приказе Тяньцзинского АК от 31 августа 1938 г. говорилось: «В виду того, что у некоторых эмигрантов еще бродят в головах прежние, так называемые, „свободолюбивые“ мысли и ложное вольнодумство, суть которых для общего эмигрантского дела вредна, этой категории людей напоминается, что эмиграция целесообразна и полезна, когда она идейно сплочена, эмиграция терпима, когда она выполняет свои общественные и эмигрантские обязанности, за которые ей предоставляют права на существование в чужих странах, и эмиграция не терпима, не нужна и вредна, когда она живет в разброде, без всяких обязательств, „без руля и без ветрил“. Для наблюдения за исполнением эмиграцией своих обязанностей учреждалась Контрольная комиссия под председательством генерала Колобова» [HIA. Serebrenikov Papers, box 18, f. 18.3].

679

Как отмечал в своей приказе начальник Пекинского АК полковник Малков: «Пора подумать о возрождении Национальной России и наш долг незамедлительно приступить к этой работе, как бы трудна она ни была. Великий Ниппон, руководимый Императором, пробил брешь в коммунистической стене для блага и счастья всех народов. Мы видим, что освобожденный Ниппонской Императорской Армией от красного ига Северный Китай начинает жить новой, спокойной государственной жизнью; Антикоммунистический фронт крепнет, посему святой наш долг принести на алтарь отечества все, что по силам каждому».

680

Бакакин Александр Георгиевич, 1894 г. р. Окончил гимназию и Михайловское артиллерийское училище (1917). Участник Первой мировой и Гражданской войн. В октябре 1918 г. входил в состав Оренбургского офицерского батальона.

681

Согласно материалам дневника И. И. Серебренникова, Сокольницкий долгое время работал в Тяньцзине корректором газеты «Наша заря», «где нещадно эксплуатировался редактором газеты, Исаем Миллером… За годы пребывания в Пекине и Тяньцзине ему пришлось пережить много тяжких ударов: он похоронил свою жену, зятя, не так давно [запись относится к ноябрю 1933 г. — С. С.] застрелился в Шанхае его единственный сын, волонтер русского отряда на британской службе. Сильное религиозное чувство еще поддерживает силы и душевное равновесие этого удивительного человека» [Китай и русская эмиграция в дневниках Серебренниковых, 2006, с. 348]. До своего включения в состав ДВСВ Сокольницкий, по-видимому, не принимал никакого участия в работе военных организаций города.

682

Исаев Олег Иванович, 1893 г. р. Офицер 17-го драгунского полка. В белых войсках Восточного фронта, в 1-й кавалерийской дивизии, ординарец при штабе 3-й армии, в 1922 г. — в составе Сибирской флотилии. Ротмистр. При эвакуации 1922 г. остался в Гензане. В эмиграции в Шанхае, на 1932 г. во французской муниципальной полиции, к 1936 г. в приюте Св. Тихона. Когда прибыл в Пекин неизвестно, в начале 1940-х гг. жил в Порт-Артуре, сторож русского военного кладбища.

683

Базоркин Николай Александрович. Окончил Елисаветградское кавалерийское училище (1903). Офицер 16-го уланского и 1-го Заамурского пограничного конного полков. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Георгиевский кавалер. Полковник.

684

Унинский Семен Александрович. В годы Гражданской войны служил в частях атамана Семенова. Сотник или есаул. Состоял в отряде войскового старшины Ширяева. Работал шофером в Пекине. Участвовал в нападении на советское посольство в 1927 г. Вероятно, член БРП. С 1940 г. — сотрудник полиции в Циндао. Командир 6-го охранного отряда в Суйяне (1943–1944). С начала 1945 г. жил в Тяньцзине.

685

Ядрышников Николай Михайлович. Окончил 1-ю Омскую школу прапорщиков (1916). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Летом 1919 г. в составе преподавателей Омской унтер-офицерской школы.

686

Сережников Николай Константинович, 1887 г. р. Окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус (1906) и Николаевское кавалерийское училище (1908). Участник Перовой мировой войны. Начальник штаба Астраханского казачьего войска (1917). В белых войсках юга России (1918–1919), полковник. Интернирован англичанами в лагерь в Басре, переправлен на Дальний Восток. Помощник командира Сибирского казачьего полка (1921), командир роты Отдельного батальона морских стрелков Сибирского флота. Эвакуировался с эскадрой адмирала Старка, остался в Шанхае.

687

Полковник Стеклов скончался в январе 1942 г. в Шанхае.

688

Известно, что некоторые русские офицеры в Шанхае участвовали в антияпонском сопротивлении, сотрудничая с китайской и советской разведками. В частности, С. С. Балмасов приводит в своей работе случай полковника И. С. Мрачковского, служившего с 1928 г. в войсках маршала Чан Кайши. Являясь агентом китайской разведки в Шанхае, Мрачковский покончил жизнь самоубийством в конце 1941 г. при попытке его ареста [Балмасов, 2007, с. 391–398]. В январе 1938 г. по подозрению в связях с советской разведкой японскими властями был арестован генерал Г. И. Клерже, через некоторое время приговоренный к расстрелу.

689

Цюманенко Иван Ефимович, 1875 г. р. Окончил Таганрогское городское училище и Тифлисское военное училище (1897). Участник русско-японской и Первой мировой войн. Полковник. Командир 750-го пехотного Ростокского и 192-го пехотного Рымникского полков (1917). В белых войсках Восточного фронта. Командир бригады Народной армии Самарского Комуча. Генерал-майор (1919). Начальник 2-й Сызраньской стрелковой дивизии. Участник Сибирского Ледяного похода. Генерал для поручений при командующем Дальневосточной армией. В конце 1920 г. прибыл в Маньчжурию. Жил в Харбине, преподавал в русских учебных заведениях. Входил в руководство Союза военных инвалидов в Харбине. Переехал в Шанхай, где работал преподавателем Коммерческого и Русского реального училищ.

690

Полковник Сережников скончался в Шанхае в январе 1946 г.

691

Генерал Вальтер скончался в январе 1945 г.

692

В декабре 1941 г. адмирал Безуар, являясь капитаном китайского парохода, погиб при обстреле его судна японским боевым кораблем.

693

Яковлев Николай Григорьевич, 1895 г. р. Офицер-артиллерист. Участник Первой мировой войны, поручик 105-й артиллерийской бригады. В белых войсках Восточного фронта. Офицер Сибирского казачьего артиллерийского дивизиона. Участник Сибирского Ледяного похода. В Забайкалье командир Отдельной Сибирской казачьей конной батареи, есаул. Участник Хабаровского похода. Командир Сибирской казачьей батареи, войсковой старшина. С конца 1922 г. в Китае, первоначально жил в Харбине.

694

Штральман Георгий Евгеньевич, 1893 г. р. Окончил 2-й Московский кадетский корпус (1913) и Павловское военное училище (1914). Участник Первой мировой войны в составе 43-го Сибирского стрелкового полка, штабс-капитан. В белых войсках Восточного фронта. Преподаватель Омской унтер-офицерской школы (1919). Капитан. Эвакуировался в Китай в конце 1922 г. в составе Урало-Егерского отряда. Входил в состав Управления по устройству беженцев в Гензане.

695

В. Л. Сейфуллин окончил Хабаровский кадетский корпус. В это время работал в магазине Томилова. Вероятно, являлся членом Казачьего Союза.

696

Шайдицкий Владимир Иоаннович, 1890 г. р. Окончил Виленское военное училище (1912). Участник Первой мировой войны в составе 117-го Ярославского полка, курсовой офицер 1-й Петергофской школы прапорщиков (1916–1917), в 1-й русской дивизии во Франции. Капитан. Прибыл на Дальний Восток в конце 1919 г. В белых войсках Восточного фронта, помощник командира, командир Даурского конного полка Азиатской конной дивизии. В октябре 1920 г. при атамане Семенове. Полковник (1920). В эмиграции с 1921 г. Служил в Русской группе войск Шаньдунской армии, курсовой офицер Шаньдунского военного училища (1926–1928). С 1930 г. в Шанхае, служащий Французского муниципалитета.

697

Как сообщает Е. М. Красноусов, советская пропаганда все же проникала в казармы отряда. Несколько русских полицейских были арестованы японской жандармерией. Шесть служащих пытались бежать из Шанхая в Советский Союз, но, вероятно, были пойманы и расстреляны японцами. Майору Иванову приходилось жертвовать собой, брать на себя всю ответственность, даже унижаться, спасая свой отряд [Красноусов, 1984, с. 340, 341].

698

Рахманов Александр Андреевич, 1885 г. р. Окончил Сибирский кадетский корпус (1902) и Николаевское военно-инженерное училище (1905). Участник Первой мировой и Гражданской войн. Полковник. В Шанхае работал инженером. Член и председатель Общества бывших воспитанников 1-го Сибирского кадетского корпуса. Штаб-офицер для поручений при штабе РОВС, член Совета РОВС. Умер в Шанхае в 1944 г.

699

Сперанский Александр Николаевич, 1875 г. р. Окончил Виленское пехотное юнкерское училище (1898). Участник Первой мировой войны. Полковник, командир 1-го Особого полка. Георгиевский кавалер. С апреля 1920 г. в Японии, позднее в Шанхае. Член ССРАФ, помощник старшего пехотной группы, член суда чести, Совета Союза. Член Совета РОВС.

700

Численность Союза инвалидов в 1936 г. составила 88 человек действительных членов, а также 91 члена их семей — 46 жен и 45 детей [MRC, box 3, f. Шанхайский отдел Союза русских военных инвалидов].

701

В своем последнем приказе по ООНМ, полковник Шайдицкий выразил благодарность Павлову и Лукьянову. Шайдицкий указал, что штаб-ротмистр Павлов, приняв руководство Николаевским отделом Организации разведчиков «в то время, когда позабывшие чувство долга некоторые его члены нарушили дисциплину и подняли бунт, как офицер проявил присущее чувство мужества. Как начальник он успокоил Отдел и очистил его от зла, укрепив в оставшихся верность и правду. Как товарищ… он встал рядом со мной и принял на себя часть удара, направленного на меня, как носителя идеи и власти Русского Обще-Воинского Союза». Поручик Лукьянов «проявил самоотверженно до конца чувство долга и служения идее» [HIA. Nedzvetskii Papers, box 1, f. 1.4.].

702

Генерал Хрущев служил в чине сержанта в полиции Международного сеттльмента Шанхая. Член Совета РОВС.

703

Апрелев Юрий (Георгий) Петрович, 1889 г. р. Окончил Пажеский корпус (1908) и Николаевскую Военную академию (1913). Участник Первой мировой войны в составе л. — гв. Кирасирского Ее Величества полка, ротмистр. В Добровольческой армии и ВСЮР. Полковник. В эмиграции в Югославии. На Дальний Восток, вероятно, прибыл в конце 1920-х гг. Служил во Французском муниципалитете Шанхая.

704

Генерал Глебов скончался в октябре 1945 г.

705

В частности, есть сведения о расстреле советскими солдатами есаула И. И. Зыкова и полковника П. М. Портнягина, убийстве капитана Мартусевича, начальника отделения БРЭМ на ст. Барим, полковника В. Г. Казакова, и др. Помимо ликвидации части бойцов Хайларского РВО во главе с войсковым старшиной Пешковым японцы при отступлении убили в Трехречье главу местной администрации полковника Сергеева и его жену.

706

ГААОСО, ф. Р-1, оп. 2, д. 31 517, л. 84; д. 31 876, л. 47.

707

Официально Асерьянц работал в юридическом отделе Китайско-Чанчуньской железной дороги (бывшая КВЖД). Многочисленные доносы, которые поступали на Асерьянца (на доносы ему везло в любое время), как бывшего высокопоставленного чина у японцев, заставили его, в конце концов, покинуть Харбин и перебраться в Цзямусы, где он содержал кинотеатр. Позднее, вернувшись в Харбин, он совместно с компаньонами организовал предприятие по производству резиновой обуви. В июне 1950 года Асерьянц был арестован китайской госбезопасностью и переправлен в СССР [Асриянц].

708

Федуленко Валентин Васильевич, 1894 г. р. Окончил 2-ю Казанскую гимназию и Алексеевское военное училище (1914). Участник Первой мировой войны. Кавалер Георгиевского оружия. Штабс-капитан. В белых войсках Восточного фронта. В Народной армии Комуча, обер-офицер для поручений контрразведки Ставки главнокомандующего, начальник личной охраны адмирала Колчака, старший наблюдатель осведомительной части Осведомительного отдела Главного штаба, начальник контрразведки Морского учебного полка. Участник Сибирского Ледяного похода. Капитан по адмиралтейству. С декабря 1921 г. начальник контрразведки штаба Главнокомандующего Сибирской флотилией. Эвакуировался с эскадрой адмирала Старка, остался в Шанхае. Владелец аптеки. Член Комитета защиты прав, Комитета Союза русских торговцев, вице-председатель Кредитного союза, член ССРАФ и Офицерского собрания. Женат.

709

Барсуков Никифор Андреевич, 1898 г. р. Окончил Киевское военное училище. Участник Первой мировой и Гражданской войн. Кавалер ордена св. Георгия IV ст. Есаул Оренбургского казачьего войска. В эмиграции в Китае, с 1928 г. — в Шанхае. Помощник бухгалтера фирмы A. B. C. Press (1928–1931), управляющий типографией издательства «Слово». С 1935 г. начальник дальневосточного отделения Российской всенародной партии националистов. Имел жену и сына.

710

Скаутская биография В. В. Красовского началась в середине 1920-х гг. в Харбине, в период его обучения в гимназии им. Достоевского. Сначала Красовский состоял в НОРР, позднее в НОРС. В Харбине являлся членом РСО, участвовал в деятельности БРП и РОВС. В 1934 г. переехал в Шанхай, служил в Русском полку ШВК, член РОВС. С 1942 г. — начальник Шанхайской дружины Георгиевского Отдела Организации Разведчиков [HIA. Kniazeff Papers, box 14, f. Отдел I].

Content

Сергей Смирнов
Дальневосточный тупик
Русская военная эмиграция в Китае (1920 — конец 1940-х годов)

Введение

Глава 1. «Счастливая Хорватия»: Гражданская война в России и маньчжурская база Белого движения (1917–1919)

Глава 2. Эвакуация частей Белой армии в Китай в 1920 году и попытки сохранения русских воинских контингентов

Глава 3. Последний исход: отступление белых частей Приморской Земской Рати в Китай и их рассеяние

Глава 4. Продолжение борьбы или переход к мирной жизни: военные эмигранты в первой половине 1920-х гг

Глава 5. Становление объединений военных эмигрантов (начало — середина 1920-х гг.)

Глава 6. Эмигрантские военно-политические центры Европы и проблема консолидации военной эмиграции в Китае

Глава 7. Военная эмиграция в условиях роста международной и внутри-китайской напряженности (1927–1928)

Глава 8. Наемники и антибольшевики: русские военные в китайских армиях (1924–1928)

Глава 9. Военная эмиграция и русская молодежь в 1920-е гг

Глава 10. Советско-китайский конфликт вокруг КВЖД 1929 года и военная эмиграция

Глава 11. Завершение консолидации военной эмиграции (1930–1931)

Глава 12. Успехи и неудачи антисоветской борьбы военной эмиграции в 1930–1931 гг

Глава 13. Русские военные организации Шанхая и Северного Китая в условиях спада антисоветской активности и нарастания внутренних противоречий (1932–1937)

Глава 14. Установление японского контроля над Маньчжурией и русская военная эмиграция

Глава 15. Организации военных эмигрантов в Маньчжоу-го (1932–1935)

Глава 16. Русские военные эмигранты в Синьцзяне и их участие в подавлении мусульманских восстаний

Глава 17. Иллюзия единого фронта: русская военная эмиграция в Маньчжоу-го во второй половине 1930-х гг

Глава 18. Русская военная эмиграция в Маньчжурии в условиях строительства и краха японского «нового порядка» в Восточной Азии

Глава 19. Военные эмигранты в Северном Китае и Шанхае в период японской оккупации (1937–1945)

Глава 20. Исчезновение русской военной эмиграции в Китае

Заключение

Источники и литература

Приложения

Примечания