Ли Коварт

Боль так приятна. Наука и культура болезненных удовольствий

Книга посвящается моим товарищам-мазохистам и К. Г. К., который знал, что во мне это есть

© 2021 by Leigh Cowart

© А.О. Мороз, перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

Отзывы о книге

Коварт бесконечно сострадает людям, которые хотят найти смысл жизни, запертые в своих бренных мешках с костями. «Боль так приятна» – смешная, откровенная и, как ни странно, полезная книга.

Кейтлин Доути, автор книги «Съест ли мой кот мои глазные яблоки?»

Книга о боли вышла такой светлой, табуированная тема получила такое яркое и живое освещение, а переживания, которые должны вызывать мурашки, заставляют рассмеяться и поражают глубиной – все это говорит о мастерстве и обаянии Ли Коварт. «Боль так приятна» – победа парадоксов, аргументированная, смешная и бесконечно увлекательная точка зрения на мир, который большинство из нас знает, но мало кто понимает.

Эд Йонг, лауреат Пулитцеровской премии, автор книги «Я заключаю в себе множество»

Можно ли понять самих себя, если понять, что такое боль, – а точнее, почему люди ищут боли? До прочтения книги «Боль так приятна» я так не думала, но теперь мой ответ – да. Мне стало интересно, почему такую книгу никто не написал, и ответ таков: потому что только Ли Коварт могла ее написать. Это глубокая, потрясающе написанная книга, в которой раскрывается так много о человеческих желаниях, о принуждениях, ущербе и блаженстве. Если и существует великая американская научно-популярная книга, то перед вами именно она.

Джесс Циммерман, автор книги «Женщины и другие чудовища»

Тщательно исследуя распространенные сексуальные практики, Коварт ловко сочетает мемуары с исследованиями и наблюдениями и смело делится суровыми подробностями о собственном теле, которое жаждет ощущений. Книга актуальна для всех, кто стремится понять, в каких он отношениях с телом. Обязательное чтение для тех, кто пытается найти объяснение сложным отношениям с болью.

Стоя, писательница и порнограф

«Боль так приятна» – игра, в которой Коварт сплетает изучение боли ради удовольствия и свои личные, маниакальные телесные переживания. Последние сцены описаны очень живо: кровь, кишки, экскременты, распухшее или замерзшее тело; временами кажется, что читатель не осмелится дочитать книгу Коварт до конца. Но дочитать ее нужно, ведь лучшего исследования того, чем привлекателен мазохизм, не найти.

Илон Грин, автор книги «Последний звонок: правда о любви, похоти и убийстве в странном Нью-Йорке»

Введение

– У нас будут гости. Лучше пойдем в сарай, – говорит он.

Всего несколько часов назад я плакала на парковке у магазина тканей, стремительно скатываясь в знакомое уныние сезонной депрессии; но сейчас я бодра и взволнована. Я следую за ним босиком сквозь высокую мокрую траву по исхоженной тропинке двора. Он включил обогреватели во флигеле, подготавливаясь к моему приходу: трогательный жест, но и возбуждающий. Он знает, как я ненавижу холод, и раз уж мы оказались здесь, потому что я попросила сделать со мной нечто ужасное, тот зловещий факт, что я нахожусь в тепле, не остается незамеченным.

Я не знаю, что меня ждет, кроме боли. Я завожу ногу за ногу. Он весел; я что-то щебечу. У нас было приятное свидание, в котором участвовала его мама и едва приготовленный немецкий фаст-фуд, а затем кофейные коктейли в освещенном красным светом баре навынос у реки. Моя кожа немного согрелась после того, как я покурила на кухне. Он расстегивает молнию у меня на платье. Я переступаю через черную ткань, и он осторожно снимает с меня очки и лифчик. Трусики размером с почтовую марку остаются на мне. Все дело в мелочах.

У меня завязаны глаза, я лежу в старом гинекологическом кресле, ноги закованы в холодные и грозные кованые стремена. Я привязана к креслу за шею и под грудью. От тугих веревок накатывает паника и мне не хватает воздуха, поэтому я делаю дыхательные упражнения, пока он натягивает промышленные резинки мне на руки и на ноги. Я дышу неглубоко, учащенно; в предвкушении немного кружится голова. Сейчас у меня много адреналина – от ужаса. Талантливый хозяин моих ощущений культивирует это чувство.

Он начинает щелкать резинками. Верхняя часть правого бедра. Внутренняя сторона левого бедра, прямо у трусиков. С наружной стороны ног, по бокам рук. По швам моего тела. Сначала меня охватывает волна новых ощущений, но вскоре я отдаюсь реальности боли. Хныканье переходит в крик, и он связывает мне руки застежками на молнии. Я слишком много двигаюсь.

Теперь он начинает действовать. Резинки бьют больно; я вижу оранжевое и белое на внутренней поверхности век. В одном месте на руке мне очень больно, и всякий раз, когда он щелкает по нему резинкой, я издаю жалкий звук, будто это совсем не я хотела услышать, как ломается мой голос между терпимой эротической болью и настоящей физической агонией. Завтра на этой руке будет синяк.

Мой мозг находится целиком во власти момента: как будто воздушный шарик заполняет все пространство в черепе, а в шарике – одна-единственная мысль. Когда вы в последний раз думали и чувствовали что-то одно? Одну-единственную мысль.

Только.

Одну.

Единственную.

Мысль.

Я рыдаю в повязку на глазах, а он рукой доводит меня до оргазма, я продолжаю плакать, а он уже снова щелкает резинками, у меня кружится голова, потому что я выгибаю свою тощую шею. Включается вибратор Hitachi, и он заставляет меня кончать снова и снова так, что это превращается в агонию. Я извиваюсь, но не могу сдвинуться с места. Это слишком, слишком, слишком сильно.

Как только он снова переходит к резинкам, я уже хочу вернуться обратно к предыдущему ощущению. Все это длится какое-то неопределенное время, то одно, то другое: принудительные оргазмы сменяются жгучей болью. Вероятно, на полу образовалась лужа, а мои бедра покрыты широкими, обжигающими рубцами. Когда он прижимается всем телом к моим раскрытым ногам, это приносит облегчение; так я могу вытерпеть больше боли. Его тело – заземляющий провод.

Я вся мокрая от пота и длительного терпения; есть только я и он, и одна мысль: боль. Продолжая щелкать широкими резинками по моей розовой коже, он доводит мощность Hitachi до максимума; теперь это грубый инструмент. Он засовывает пальцы мне в вагину, жестко трахает рукой. Я корчусь на столе. Все болит, тело скользит и распухло; он склоняется надо мной, приникнув ртом к моему уху, нарушает тишину жестоким смехом:

«Тебе достаточно ощущений, дорогуша?»

Я кончаю, его рука еще во мне. Кажется, я сейчас умру. Все вокруг стихает. Тело звенит, как колокол; стрекот сверчков возвращает меня в помещение.

Он разрезает молнии и освобождает меня из кресла, снимает резинки с легким игривым щелчком. Снимает повязку с моих глаз. Он стоит надо мной. Я смотрю в его большие, прозрачные глаза и ловлю его взгляд на секунду, а потом он целует меня. Он гладит мои волосы. Мы улыбаемся, я прижимаюсь мокрым лицом к его соленой бороде.

Вот так я делала себе плохо, чтобы потом стало лучше.

Как вы представляете себе мазохиста?

Это шестидесятилетний венчурный капиталист, весь в смазке, в латексном костюме горничной, с маленькой задницей, которая трепещет, пока его госпожа размахивает хлыстом? Или милая и робкая Анастейша Стил из «Пятидесяти оттенков серого», которая участвует в принудительном насилии, мало похожем на здоровый БДСМ по обоюдному согласию? А может, это я в сарае?

Может быть, вы представляете марафонца, который пробегает безбожный километраж в знойный летний день, потом останавливается, чтобы проблеваться в кустах гортензии перед детской площадкой с любопытными малышами, и упорно движется к далекой финишной черте? Или любителя острого перца, который сквернословит перед тарелкой карри, с красным лицом и капельками пота на лбу? Когда я говорю «мазохист», вы видите человека, с головы до ног покрытого татуировками, его лицо все в металлических шипах и серебряных кольцах? Или тех, кто прыгает в ледяную воду в разгар зимы и шлепает друзей по заду, чтобы вступить в специальный клуб? (Да-да, я имею в виду вас, любители дедовщины.) А как же те, кто кусает ногти до крови? Как насчет сайд-шоу? А балерины? Боксеры? Клоуны на родео? Вы сами?

Видите закономерность? Все эти люди сознательно выбирают боль. Почему они это делают, учитывая, скольким можно пожертвовать для комфорта и избегания боли? Как вы думаете, что они получают, стремясь к боли?

Здесь, во вступлении, – и во всей книге, которую я предлагаю вашему вниманию, – я хочу сказать, что мазохизм может быть связан с сексом, но это не всегда так. В действительности страдание ради удовольствия часто совсем не связано с нашими гениталиями. И хотя современное слово, обозначающее «страдание ради удовольствия», обязано «стояку» одного австрияка родом из XIX века (см. главу 5), в реальности это понятие гораздо шире. Возможно, секс является тем проходным наркотиком, который заставляет нас говорить о мазохизме, но мазохизм гораздо больше, чем секс.

Сегодня, используя слово «мазохист», я описываю нечто универсальное, безвременное, общечеловеческое: сознательный выбор почувствовать себя плохо, чтобы потом стало лучше. Испытать боль. Люди давно применяют эту тактику, соглашаясь на страдания, чтобы потом насладиться биохимической реакцией облегчения, которая следует за болевыми стимулами. В этом нет ничего странного. И это не редкость.

Понятие мазохизма, человеческой привычки чувствовать себя плохо, чтобы стало лучше, не является ультимативным: в действительности это скорее спектр или даже несколько спектров. Если ультрамарафонцы – мазохисты, что можно сказать о простых марафонцах? В конце концов, они тоже могут обделаться на бегу и постоянно стирают ногти на ногах. Если участники клубов моржевания – мазохисты, то как назвать тех, кто плавает в холодных бассейнах коммерческих саун? Разве обливаться ледяной водой, принимая душ, – это мазохизм? Если танцы на пуантах – мазохизм, то как насчет занятий танцами на шесте, которые оставляют синяки под нежными коленными чашечками? А ролевые игры с мягким оружием, которое делает больно, но не причиняет вреда?

Не будет преувеличением сказать, что все эти занятия и причины для них могут иметь нечто общее. В конце концов, все мы управляем схожими версиями одного и того же бренного мешка с костями. Человеческий опыт не существует вне тела; эмоции, как и дыхание, имеют физическую основу. Они приходят изнутри, так же как мысли, пердеж и разнообразные запахи. И когда вы, я или кто-то другой играем с болью, мы в некотором смысле используем миллионы лет эволюции для своего рода биохакинга. Мы делаем себя лучше, сначала чувствуя себя дерьмово. Это весело; вполне возможно, что вам понравится.

С моей точки зрения, мазохизм – человеческое поведение, которое лишь изредка имеет отношение к сексу. Я не стану отрицать, что сексуальный мазохизм – одна из моих любимых его граней. Но! Как мы узнаем, мазохизм есть повсюду. Например, давайте начнем с одного из самых радикальных примеров мазохизма: ультрамарафонцы. Думаю, никто не будет спорить с тем, что пробежать триста километров без остановок даже на сон – настоящий мазохизм. Предполагается, что человек, который участвует в таком грандиозном мероприятии, как многодневный марафон в пустыне, должен что-то получить за свои страдания. И это, разумеется, не всегда деньги. Хотя в некоторых ультрамарафонах введены денежные призы, они еще не стали обычным явлением в этом виде спорта (хотя это может измениться). Например, в Big Backyard Ultra – гонке до последнего участника, которую многие считают самой садистской в мире, – вообще нет призов, только жетоны за участие. Люди совершают огромный подвиг ради самого опыта. Доводя тело до предела, рискуя ослепнуть от пыли и тщетно пытаясь поесть, на базовом уровне ультрамарафонцы стремятся к боли. Полагаю, они что-то получают взамен (вы сможете убедиться в этом в главе 8). Иначе зачем бежать? Должна быть какая-то награда. Это кажется парадоксальным, но в книге я покажу, как это работает. Прочитав ее до конца, вы увидите, что все виды боли ради удовольствия в самом деле очень похожи.

Если говорить обо мне, то мой личный опыт мазохизма зачастую не был сексуальным. Я была балериной, переживала физические перегрузки, страдала булимией, занималась самоповреждением, делала татуировки и работала научной журналисткой. Я использовала мазохистские наклонности для личной и профессиональной выгоды, а также для того, чтобы причинять себе боль, хотя сейчас я использую мазохизм в основном для развлечения, в частности при написании книг. Все эти принудительные действия объединяет то, что я сознательно использовала тело, особенности физиологии и чувствовала себя плохо, чтобы потом стало лучше. Я выбираю страдание, чтобы получить очень специфическое вознаграждение. Эндорфины – тот еще наркотик.

Когда я говорю о мазохизме и страдании, я имею в виду не все виды страдания. Важнейшим принципом мазохизма является то, что он всегда должен быть по обоюдному согласию. Если это не так, то это не мазохизм. И точка. В моей книге я не говорю о страдании вообще. Страдание охватывает гораздо более широкий спектр человеческого опыта. Если нельзя не страдать, то это не мазохизм. И никогда не будет. Человек, который сам выбирает бежать, превозмогая боль, или поднимать огромные тяжести, пока его мышцы не станут лопаться, – мазохист. Человек, которого заставляют делать что-то против его воли, – пленник или раб. Это не значит, что нельзя обрести смысл в страданиях, на которые человек не давал явного согласия (в конце концов, многие люди так поступают); но я утверждаю, что удовольствие от боли без обоюдного согласия – это скорее механизм преодоления, а не настоящий мазохизм, который требует выбора, согласия и автономии.

Тем не менее многие люди применяют принципы мазохизма к страданиям для своего рода биохакинга – возможно, чтобы сделать переживание более терпимым. В конце концов, боль тесно связана с системой, которая обеспечивает нас прекрасным домашним морфием.

Основная идея мазохизма, о котором я говорю, заключается в том, что мазохист всегда может прекратить страдания, которые решил себе причинить. Ультрамарафонец может остановиться. Участник соревнования по поеданию перца чили может отказаться от следующего перчика, хотя, как мы увидим позже, воздействие перца на желудок уже не остановить. Во время БДСМ-сессии человек может произнести стоп-слово. Возможность контролировать сессию и в любой момент остановиться – отличительная черта мазохизма, и ее невозможно переоценить. Если БДСМ-сессия продолжается после того, как было произнесено стоп-слово, это уже насилие. Если человек продолжает бежать против воли, это пытка. Пусть не остается никаких сомнений в том, что страдания, о которых мы рассказываем в этой книге, причиняются только по обоюдному согласию и под контролем тех, кто их запрашивает или осуществляет.

Теперь, когда этот вопрос совершенно, кристально ясен, я хочу показать вам, что мазохизм – причинение боли своему телу – окружает нас, он есть повсюду: в спортзалах, в ресторанах и на зимних пляжах. Это придает сил и пугает, это полезно и опасно. Преодолевать границы и ощущать вкус жизни; жевать порез на губе до тех пор, пока во рту не появится привкус железа, – все это каким-то образом помогает нам чувствовать себя лучше. Короче говоря, мазохизм есть повсюду. Тогда почему мы не говорим о нем?

Удивительно, что доступная литература о таком захватывающем и разнообразном явлении, как мазохизм, крайне скудна. За время исследования я перечитала множество увлекательных мемуаров и сухих научных томов. Яркие романы издательства Harlequin в мягких обложках. Научные работы со скоропостижными выводами, не отделяющие зерна от плевел, хотя эта тенденция медленно меняется. Добрые и искренние БДСМ-блоги, восхваляющие достоинства сабспейса и техники безопасности; блоги, которые действительно выполняют работу самого Господа Бога, когда речь идет о распространении здорового секса в массы. Но в промежутке практически ничего нет. Многие из написанных трудов не имеют нужного охвата материала: не показан более многогранный спектр страданий ради удовольствия, слишком много жаргона, солипсизма, специфики, чтобы понравиться широкому кругу читателей.

Но мазохизм – куда более широкое явление. Сексуальное, общечеловеческое, порицаемое, боготворимое и порой причудливое. Для балерин, танцующих на сломанных костях, цирковых артистов, проводящих электрический ток через гвозди в носу, едоков, уничтожающих перчики с растущим индексом Сковилла, – мазохизм является частью жизни. Это люди, которые стали каскадерами, потому что синяки помогают им чувствовать себя сильнее. Это люди, которые страдают от хронических болей и решают обрести автономию от своего тела, сознательно предаваясь физическому насилию. Это шоу Jackass и религиозная флагелляция. Мазохизм прячется в трудоголиках, любителях пирсинга и разнообразных искателях боли.

Однако страдание в погоне за удовольствием заложено в системе, которая избегает его обсуждения. Душные психиатры, отягощенные специфической близорукостью богатых белых парней, долгое время называли мазохизм патологией; но он гораздо интереснее, чем простые фантазии для мастурбации, которые нас к нему влекут. Мир мазохизма населяют лучшие и страннейшие из людей: по самым разным причинам они совершают такие поступки, как массовый пробег через пустыню или прыжки в ледяной океан, поедание острого соуса, пока не запросят пощады; они умоляют любящих партнеров лупить их до тех пор, пока они не станут кричать стоп-слово, умываясь слезами.

По своей сути мазохизм – это сознательный выбор боли. По моему опыту, часто причина этому – желание почувствовать себя плохо, чтобы потом стало лучше. Я считаю, что этот феномен – конструирование ситуаций, в которых человек страдает, чтобы получить гарантированное облегчение, – достоин нежного, сердечного исследования с чувством юмора. Я знаю: потому что я заядлая мазохистка, ищущая острых ощущений. Я научный репортер. И у меня есть несколько вопросов.

Первый вопрос, тихий и настойчивый, с которого началось мое путешествие, был очень простым: «Почему я такая?» Почему мне нравится боль, что я от нее получаю? Немного странно получать удовольствие от того, что любимый человек бьет меня кулаком в челюсть, поэтому я решила немного раскрыть этот вопрос. Скажу прямо: если бы ответы, которые я нашла, касались только меня, они бы остались в тайном дневнике, а не стали частью этой книги. Но как только я начала искать, то обнаружила мазохизм повсюду. Внезапно вопросы стали касаться не моих личных странностей и привычек, а людей в целом. Я оказалась совсем не одинока в своих наклонностях. Поэтому мои вопросы стали шире.

Почему люди занимаются мазохизмом? Каковы его преимущества: социальные, психологические, физиологические? Каковы издержки? Кто этим занимается и почему мы такие? Что мазохизм может сказать о человеческом опыте? Я собираюсь взять вас в путешествие, чтобы вместе найти ответы на эти вопросы – через строгий научный репортаж, любопытные и откровенные интервью, а также через призму моего личного опыта.

Посмотреть на изнурительный финал ультрамарафона до последнего участника, который многие считают худшим ультрамарафоном в мире (утверждение, близкое к абсурду по своей избыточности). Увидеть последствия соревнования по поеданию острого перца в его свекольно-красной агонии. Понаблюдать за мной, воющей идиоткой, которая бежит в ледяной зимний океан, притом что холод – мой самый нелюбимый способ страдать. Заглянуть внутрь человеческого мозга, чтобы узнать, как производится ощущение боли, и посмотреть, как наше тело помогает нам чувствовать себя лучше. Мы встретимся с цирковыми артистами, с учеными, изучающими боль, с фетишистами, с подвешенными, с едоками перца мирового класса и с балериной, ставшей тайской боксершей. Мы свернемся калачиком под рассказы профессионалов БДСМ о специальных пытках для достижения блаженного облегчения. Мы увидим людей, которые выбирают боль, и будем за ними наблюдать. Внимательно.

Эта книга исследует весь спектр человеческого мазохизма, его причины и то, чему мы можем научиться, выбирая страдания. Может быть, вы занимаетесь этим. Может быть, нет. Но все любят смотреть.

Глава 1

Вверх-вниз

Сара Лондон поднимает красивое лицо и смотрит на меня в объектив, демонстрируя для фотосессии слюнявую капу. Белый пластик с розовыми розочками; на капе курсивом выведено: «Сучка, ну пожалуйста, не надо». Слова неуклюже расставлены на мягком формованном пластике, закрывающем зубы Сары. Она говорит, что во время первого боя, который она проиграла, более опытная соперница сильно ее избила и капа наполнилась кровью. Еще несколько секунд назад, в интимной атмосфере спарринга, в мириадах сопутствующих запахов, она смеялась и визжала «Нет!», когда кто-то тяжело опрокинул ее на мат.

– Мне плевать, если попадут в лицо, – говорит она с хитрой улыбкой. – Я против синяков на теле. Но не на лице.

Разные люди переносят боль по-разному.

Сара занимается тайским боксом. Когда-то мы вместе учились балету, но сейчас я удобно устроилась на горке из шлакоблоков в подвальном помещении в Восточном Нэшвилле и наблюдаю за ее спаррингом. Мы больше не танцуем. Очевидно, мы обе нашли новый способ тревожить наши старые раны.

Я пришла повидаться с Сарой, потому что рассказывать о моих отношениях с мазохизмом невозможно, не вспомнив десятки лет в балете. Эти воспоминания – все равно что заросли ежевики, сквозь которые я пробираюсь босиком: больно, хотя есть в этом и свое удовольствие. Хочется обильно сквернословить, что уж там. Когда я спросила у Сары, не скучает ли она по балету, она молниеносно и недвусмысленно сказала «нет».

Мир балета, в моем понимании, был чрезвычайно жестоким, морально и физически, как круги замалчиваемого ада. Я провела годы, изнемогая от усталости и голода, в вечной борьбе с бедным, измученным телом, у которого решительно отказывалась уменьшаться грудь, независимо от того, какой миниатюрной я была в целом. Вспоминать о тех днях крайне неприятно, хотя страдания нисколько не повлияли на мою преданность искусству. Наоборот, это укрепило мою решимость. Балет захватил мое детство и юность; ежедневные многочасовые занятия танцами уступили место балетным классам в старших классах школы. Все лето я проводила на недельных интенсивах. Танец поглощал меня, как ничто другое. Я любила его отчаянно. Сара тоже, я это знаю.

Сейчас я вспоминаю об этом, потому что пытаюсь найти ответ на риторический вопрос: почему я такая? Почему мне нравится боль? И конкретнее: это балет превратил меня в мазохистку? Или я уже хорошо подходила для изнурительной дисциплины этой формы искусства, благодаря характеру, туманному «я», которое становится плотным и обретает имя в детском саду? (Оба предположения могут быть верны, и мое нутро подсказывает, что ответ на оба этих вопроса – да.) Если говорить о моих сложных отношениях с болью, то раньше я чувствовала стыд из-за того, что я особенная и это только моя проблема, но теперь это не так. Теперь я вижу, что специально причинять себе боль, чтобы улучшить самочувствие, вовсе не оригинально. Боль присутствует повсюду: в бутылке с острым соусом, в ледяном бассейне, на жестком полу в студии, и, конечно, она витает в воздухе в зале MMA в Нэшвилле, где Сара колошматит своего парня и получает от него удары в грудь. Написав эту книгу, я, по крайней мере, научилась не считать себя особенной. Воистину, хорошее утешение.

Желание причинять себе боль отчасти обусловлено общей биологией здорового человека. По большей части наши тела одинаково чувствуют и обрабатывают болевые сигналы: однообразие этой механики можно передать универсальным словом «ой». Это происходит примерно так: если человек стоит на пуантах, весь вес его тела приходится на кончики пальцев, и тело подает сигнал тревоги. Точно так же, если человек получает удар тренированной голенью по внешней части бедра (ноги Сары протестующе краснеют) – тело реагирует и делает это отчетливо. Нервная система срабатывает сильно и четко, нервные клетки, называемые ноцицепторами, передают в мозг сигнал тревоги – электрический ток, сообщение, которое молниеносно проходит по нашему сенсорному аппарату, как по мокрым проводам. В ответ мозг должен, учитывая контекст сигнала, быстро написать симфонию боли, которая зависит от таких вещей, как эмоциональное состояние, уровень удивления и история попадания в схожие ситуации. Далее организм вырабатывает множество сигналов и химических веществ, в том числе собственный морфин, благодаря эндогенной системе. Оказывается, эндорфин – это слияние слов «эндогенный» и «морфин». Наркотик, поступающий изнутри.

Принято считать, что эндорфины вызывают приятные ощущения и приносят кайф. Поэтому, когда я говорю, что мы причиняем себе боль, чтобы нам стало лучше, я имею в виду именно это. Боль приводит к выработке химических веществ, которые повышают настроение, и я, как и многие другие, охотно использую это в своих интересах.

Я наблюдаю, как Сара получает удар коленом в бок, – она вздрагивает и смеется. В остальное время ее лицо – маска спокойствия и сосредоточенности. Она говорит, что над ней подшучивают, потому что она смеется, когда ей больно, но я могу это понять. Нас обеих учили преодолевать боль и получать от нее удовольствие.

Мы с Сарой вместе танцевали еще со школы. Мы обе были напомаженными девочками-балеринами с искоркой озорства в глазах. В классе мы стояли рядом, разводя заднюю часть бедер, чтобы ноги выглядели худыми в зеркале, а на занятиях часами потели и пыхтели. В свободное время от подражания безупречным танцующим роботам мы курили краденые сигареты, а по ночам разучивали слова песен Лудакриса, как все нормальные подростки во время гормональной перестройки.

В культе балета есть нечто такое, что трудно объяснить человеку со стороны. Я могу легко описать, как временами было ужасно: некогда ведущий танцовщик Нью-Йоркского городского балета, пьяница, бросил в меня стул и неоднократно выгонял из класса, потому что ему была противна моя подростковая грудь; директор престижной школы-интерната делал вид, что исключает меня, чтобы посмеяться над моими слезами. Я могу рассказать, как танцовщики падали в обморок от духоты во время летнего интенсива на Манхэттене, а нам говорили убрать их с дороги и работать дальше. Жутким делиться легко.

Но что в этом хорошего? Что заставляло нас возвращаться туда снова и снова? Неосязаемые, трансцендентные вещи, вызывающие привыкание. И в конечном счете в долгосрочной перспективе игра стоила свеч.

На следующий день мы встречаемся с Сарой у спортзала, где она работает, чтобы она отвезла меня в торговый центр на занятие по тайскому боксу. Я иду за ней по коридору, исписанному граффити, ее здоровенная неоново-зеленая сумка со снаряжением заслоняет маленькое, но мускулистое тело, я словно следую за очаровательной черепашкой. Коридор ведет в торговый центр, он почти пустой, работает только магазин товаров для кинсеаньеры[1] и зал для тайского бокса «Чонбури». Через две недели торговый центр закроется, и некоторые магазины оставили после себя мусор и просрочку, в спешке покидая его. Туалеты не работают, но я слышу, что фудкорт до сих пор открыт. Я слишком увлечена людьми, которые разминаются в зале на полу, чтобы это проверить. Вдоль стен тренажерного зала выстроились вешалки с остатками одежды из бутика (такие маленькие металлические перекладины, за которые цепляются полки), там же стоит кулер Pepsi, наполненный бутилированной водой, и полупустая двухлитровая кола. Маты имеют форму пазлов и аккуратно прилегают друг к другу.

– Почти как на балете, – говорит она. Ее фиолетовые волосы убраны в высокий хвост. – Разучиваешь связки и получаешь травмы, когда их исполняешь. Все точно так же.

С этими словами она отправляется на разминку со своим парнем, который тоже занимается тайским боксом. Они вдвоем лежат на мате, описывают ногами широкие круги и одновременно распахивают бедра. У них обоих крепкие мышцы, оба сухопарые: это характерно для многих участников сегодняшнего занятия. Когда к нам подходит инструктор Брюс, чтобы представиться, его рукопожатие вызывает у меня тревогу, которая распространяется вверх по руке. Она как деревянная. Новое ощущение. Его рука очень твердая. Когда я говорю об этом Саре, она смеется. Она это знает.

Занятие и вправду очень напоминает балет, с некоторыми отличиями в эстетике. Одежда обтягивающая, но в зале нет зеркал. Брюс называет связки, состоящие не из плие и тандю, а из ударов руками и ногами, и в зале их повторяют в парах: один человек бьет, другой держит колодки, потом они меняются. Все упражнения выполняются в обе стороны, чтобы мышцы развивались одинаково. Связки сменяют друг друга все более интенсивно, сначала их выполняют медленно, затем, после многочисленных выпадов, пота и боли, разбирают новые. Когда ученики разучивают новые связки, они неизбежно проходят период неловкости: их тело учится выполнять необходимые движения, холодно сравнивая их с молниеносностью и грацией инструктора. Знакомая картина неудачи, за которой следует восторг успеха. Ученики четко выполняют задачи, но без монастырской тишины, как в балетном классе. Люди хрюкают и кричат «у-у-у», когда попадают в цель, их лица сосредоточены. Звук удара о колодки невероятно приятен; не сомневаюсь, Сара могла бы одним ударом сломать мне несколько ребер. У нее сводит ягодичные мышцы, и она хмурится, потирая зад рукой, одетой в перчатку. Я смеюсь про себя. Вспоминаю, как она делала то же самое двадцать лет назад перед зеркалом в классах Школы искусств Северной Каролины. Искусство, которому мы посвятили наше детство, и то, что разворачивается передо мной, поразительно похожи. Тайный язык, групповые ритуальные движения, обильное потоотделение: все это вызывает у меня мощную и молниеносную тоску по балетному классу. Только в этом классе нет зеркал. В этом классе дерутся люди.

Я наблюдаю, как Сара отрабатывает связки. У нее талант к точному повторению движений, и она упорная спортсменка; кажется, она как рыба в воде, когда делает выпады, потеет и смеется после сильного удара в плечо. Однако этот смех сопровождает гримаса. Сара останавливается и потирает плечо, морщится, спарринг-партнер ее обнимает. По ходу работы я замечаю в ее движениях отголоски прошлого: как она резко держит вес на пятках, легкие наклоны, которыми она разминает подколенные сухожилия, перекаты через голову – маленькие приметы, которые видны только ее коллегам по танцам. Она легонько бьет ногой по голове гораздо более высокого мужчину, и он улыбается ей. В конце урока они делают закалку, то есть наносят друг другу серии ударов, чтобы стать еще выносливее. Сначала удары наносят по внешней стороне бедер, по мясистой части прямой мышцы бедра. Затем люди поднимают руки, и удары переходят на бока. Брюс называет это «любовные касания». Лица искажаются, пытаясь оставаться неподвижными, словно искривленная губа или сжатая челюсть могут смягчить силу удара голенью по нежной грудной клетке. Боль, чувство исполненного долга, эндорфины, простое удовольствие от культивирования экспансивной силы воли – мне это понятно. Я понимаю, почему талантливая танцовщица может найти себя в боевых искусствах. Как это, должно быть, целительно – выплескивать наружу внутреннюю агрессию балета.

Это так классно выглядит.

Но разве не этого я искала? Сара – живой пример моей интроспекции, размышлений о том, как я попала в балет, почему стала такой. Мы много танцевали после того, как наши пути разошлись, и много работали в балете. Мы обе вышли замуж юными, первый брак был до ужаса скучным и развеялся как дым, едва мы начали приобретать живые очертания и перестали быть автоматами в отключке или овощами, выжившими после балета. Мы обе вышли из балетной школы и нашли способ вернуть в нашу жизнь моменты, которые удерживали нас в балете все эти годы. Параллельное течение нашей жизни, вновь увиденное после двадцати лет молчания, поражает. Я опускаю глаза и вижу, что у меня задрались шорты. Под флуоресцентным светом верхняя часть внутренней поверхности моих бедер кажется желтой и испещрена кольцами пестрых фиолетовых отметин от укусов. Их так много, что хаотичные отметины уже не похожи на следы зубов. Даже после выхода из зала, когда я обнимаю Сару на прощание, я не перестаю думать о том, что нас обеих сформировал балет.

Для меня балет определил многое и, несомненно, помог мне во взрослой жизни найти мазохистские увлечения всех мастей. Я знаю не понаслышке, что танцоры – мазохисты; однако многие люди причиняют себе боль, хотя никогда не сталкивались с блестящими атласными туфлями для пыток и нетерпеливо кричащими русскими женщинами в трико с длинной палкой в руке. В любом случае нет сомнений, что эти блестящие пыточные туфли изменили мою жизнь.

Первую пару пуантов я получила в двенадцать лет. Это был, без сомнения, один из самых долгожданных моментов инициации в моем детстве, источник невероятной одержимости и страстного желания, которое длилось сколько я себя помню, а возможно, даже дольше. В то время как многие дети сосредотачивали чудовищное возбуждение на таких предвестниках полового созревания, как звонкий голос и волоски в секретных местах, меня больше волновал вопрос, когда я получу красивые пыточные туфли, а не когда распустятся бутоны моих грудей. Я стремилась к одной-единственной цели, как маньяк.

Важно не начинать носить пуанты, пока мышцы не окрепнут настолько, что смогут удерживать стопу в стабильном положении; слишком раннее начало занятий на пуантах чревато переломами костей и травмами на всю жизнь. Поэтому я много и часто упражнялась на занятиях и втайне делала releves в своей комнате по ночам, в душе, когда чистила зубы, везде, где только можно, медленно и плавно поднимая и опуская тело, пятки подавались вперед-назад, а икры работали как часы. После восьми лет занятий и отчаянных молитв наконец пришло время. Учитель дал мне благословение, которого я ждала всю свою крошечную жизнь, и я была на седьмом небе от счастья.

Очень важно, чтобы пуанты идеально сидели на ноге, в особенности первая пара. У обычных пуант жесткая колодка (в которую помещаются пальцы ног) сделана из нескольких слоев картона и ткани, проклеенных вместе, как папье-маше. Стелька, твердая нижняя часть туфли, представляет собой кусок жесткой кожи. В остальном обувь похожа на мягкие чешки. Стопы работают внутри туфель, балерины поднимаются и встают на носки, балансируя на больших пальцах, с обрезанными ногтями, строго перпендикулярно полу. (Эта механика движения и необходимость использовать материалы, которые принимают форму стопы, часто являются причинами поломки и необходимости замены пуант, когда они размягчаются.) У этой обуви нет подкладки, перед покупкой к ней не пришивают ни ленты, ни резинки. Снаружи туфли покрыты атласом, и при воспоминании о них я внутренне вздрагиваю – это одна из немногих вещей, которая вызывает у меня настоящую ностальгию по юности.

Эта обувь была моим объектом желания всю чуть более чем десятилетнюю жизнь, и поэтому, хотя я знала, что будет больно, с нетерпением ждала примерки. В конце концов, хорошая посадка помогает сохранить правильную форму ноги. Если обувь прилегает недостаточно плотно, скольжение и мешковатость могут нарушить стабилизацию стопы и привести к травме. Если она слишком тесная, стопа не может встать правильно, и болезненный и часто обезображивающий ногу танец на пуантах становится просто невозможным. Мои учителя говорили, что набойки мешают танцорам чувствовать пол, и тон их голоса подразумевал, что те, кто танцует с набойками, в чем-то хуже нас. Некоторые прикрывают пальцы ног кусочками овечьей шерсти или более современными тонкими гелевыми подушечками. Но я твердо решила, что мне это не нужно. Я заворачивала большие пальцы ног, как в подарочную обертку, в кусочки пластыря, а иногда в квадратики однослойной туалетной бумаги. Как вы можете представить, я была чертовски спокойным ребенком.

Наконец, когда я достаточно окрепла и мои детские кости огрубели, я оказалась в темной подсобке магазина танцевальных костюмов десятилетней давности, рядом с корзиной трико 1980-х годов, у стены с пыльными чечеточными туфлями. Сгорбленная восьмидесятилетняя женщина пригласила меня сесть, затем взяла мои ноги в руки, внимательно изучила их, сделала несколько замеров и скрылась в недрах магазина, чтобы принести нужные коробки.

Снова прищурившись и изучив мои ноги, она попросила меня несколько раз встать на цыпочки. Она наблюдала за мной, оценивая механику моего тела, ничего не говоря, а затем похвалила моего учителя (не присутствовавшего при этом) за то, что он верно оценил мои силы и готовность. Порывшись в одной из коробок, она достала пару нежно-розовых пуантов Chacott Coppelia II и протянула их мне. У меня давление зашкаливало от предвкушения, руки покалывало, в тусклом свете грудь пылала жаром. Бог ты мой!

В эти фантастические атласные туфельки я засунула свои двенадцатилетние ножки, на которых были только импровизированные носочки, вырезанные из пары колготок и мешком лежавшие вокруг лодыжек. Я встала ровно. Она ущипнула меня за пятку, сунула палец под атлас и нажала на мысок, после чего кивнула в сторону зеркала. Время пришло.

Я сделала последние бодрые шаги ногами, незнакомыми с пуантами, и встала на коврик у перекладины. Осторожно поставив пальцы на деревянную опору, я согнула колени и вскочила на ноги: твердые лодыжки, сильные колени, и вот я наконец встаю на пуанты. Дыхание перехватило, а ноги сообщили, что за все, о чем я мечтала, придется заплатить. То, что я так ждала этого момента, не отменяет боли, которую я бы описала так: словно снимаешь туфли и бьешь большим пальцем ноги об стену, пока ногти на ногах не станут фиолетовыми, как баклажаны, и не отвалятся. (Спойлер!)

Я чуть не потеряла сознание от боли, но будь я проклята, если покажу хоть каплю досады. Я садилась в плие и делала releve, опускалась и поднималась, вниз-вверх, а затем еще раз вверх, вверх, вверх, вверх и снова вверх. Я торжествовала. Ноги болели весь следующий день, а потом неделю, месяц, мне предстояло пережить годы боли, но кого это волнует? Я была балериной, черт возьми! И мне позволили присоединиться к особому и красивому культу боли. Я подняла одну ногу и подсунула под колено, чтобы отдохнуть en pase.

С математической точки зрения, если стоять на пуантах на одной ноге, весь вес тела приходится на костные кончики пальцев и давит на них с силой примерно в четыре тысячи сто ньютонов на метр, это эквивалентно весу целой лошади или рояля, который давит на один палец. Я слышала и от танцоров, и от врачей, что для неподготовленного человека боль от стояния на пуантах достаточна, чтобы потерять сознание.

И вот я стою на кончиках пальцев, прошедшая инициацию и совершенно охреневшая от этого.

Я взялась за тренировки на пуантах с восторженным энтузиазмом, регулярно разбивала в кровь пальцы ног, практиковала releve поздно ночью в спальне, заглушая стук волшебных туфелек ковром и свитерами, чтобы не привлекать внимания к ночному ритуалу. Мне нравилась не сама боль; честно говоря, было чертовски больно. Я плакала, много плакала. Но только в одиночестве. Балет должен быть красивым, и я хотела этой красоты. Каждый раз, танцуя на пуантах, я чувствовала себя плохо, но потом мне становилось лучше.

Танцевать на пуантах получалось все лучше. По мере того как мои бедные ноги регулярно превращались в сырой гамбургер, ногти отваливались, волдыри лопались и стирались до мяса, странные мозоли гордо раздувались на моих мягких ножках, я все больше училась контролировать свою реакцию на боль. Я могла танцевать через боль, пока мои красивые розовые пуанты пропитывались кровью, репетировать до самого обеда и до темноты по вечерам, а ночью просыпаться от того, что простыни случайно задели за свежие струпья с моих ступней, сочившихся сукровицей и прилипавших к хлопково-полиэстровой ткани с цветочным узором. Единственная обувь кроме пуантов, которую я могла носить, – шлепанцы. Снимать носки было слишком больно, а если я собиралась заниматься в студии с часа до восьми, нужно было как можно лучше проветрить раны. В старших классах я училась в балетной школе-интернате, но по утрам мы занимались в местной государственной школе, поэтому одноклассники, которые не занимались балетом, могли регулярно лицезреть мои окровавленные ноги.

К концу карьеры я танцевала, несмотря на отсутствие ногтей, сломанные кости стопы, порванную вращательную манжету и сильный тендинит. У меня начали рваться связки, однажды я получила травму головы от удара ногой под подбородок во время выступления и спазм спины, такой сильный, что треснул один из поясничных позвонков. Но я продолжала выступать. Не то чтобы боль ушла, просто терпимость к ней подкреплялась желанием получить похвалу от тренера. Когда я думаю о прошлом, мне хочется быть менее безрассудной и жестокой по отношению к собственному телу.

Странная терпимость к боли в ногах не прошла после того, как я бросила балет. Много лет спустя на вечеринке одна из девушек упомянула, что у нее есть пара балетных пуант, которые она как-то купила для фотосессии. Она в них даже стоять не могла, не то что ходить, но сказала, что я могу примерить их, если мне хочется. На тот момент мне было уже за тридцать, я почти десять лет как рассталась с некогда любимыми пуантами (для балерин и бывших балерин, которые это читают: моими любимыми пуантами были Grishko 2007 с супермягким голенищем), но старые привычки трудно вывести, и мне очень захотелось примерить ту пару. Сначала я встала в них. Как и предполагалось, мне стало очень больно. Затем я сделала круг по комнате, чтобы в реальном времени ощутить, как синеют ногти на моих ногах. Да, все еще синеют.

Но я должна признать: несмотря на все это, я всегда плачу, если спотыкаюсь. Как такое может быть? Как я могу так хорошо управлять своим телом, ногами и при этом не больше, чем другие, быть готова к удару пальцами о ножку стола? Боль на каком-то уровне кажется такой интуитивной, такой узнаваемой.

«Конечно, я знаю, что такое боль, – говорим мы. – Боль – это когда что-то болит».

Но что это такое на самом деле? Конечно, мы сразу распознаем боль, когда чувствуем ее. Это кажется очевидной, неизменной, универсальной константой, как смерть или налоги.

Но это не так. Боль – субъективное переживание, каждый раз заново ощущаемое мозгом, который жаждет новостей из внешнего мира и отчаянно стремится быть в безопасности. Что происходит? Было ли это ощущение раньше? Может быть, я в опасности? Я точно не голоден, не тоскую, не возбужден и не устал? Не злюсь? Чего я жду от происходящего? Что я вижу, обоняю, слышу? Есть ли угроза? Как поместить в контекст те данные, что поступают от ноцицепторов? Время бить тревогу или успокаиваться? Происходит ли повреждение тканей? Может ли произойти? Господи, неужели я в безопасности? А дальше? Может ли быть еще безопаснее? Мозг задает эти и многие другие вопросы, а затем, оценив всю собранную информацию, создает ощущение боли на свое усмотрение.

Боль – не простое явление. Это не выключатель. Скорее, она похожа на лягушку, которая прибавляет свой голос к хору остальных в болоте вашего сознания. Эта лягушка может издать такой звук, который прорвется сквозь все остальное, как оглушительная сирена. Боль, как зрение, вкус и слух, – еще один легко контролируемый сенсорный опыт из дикой природы ваших перцептивных и реактивных возможностей. Боль может означать, но не обязательно означает, что тело находится в опасности. А отсутствие боли не обязательно значит, что тело невредимо. Боль может быть острой, хронической, диагностически значимой, продолжительной, приводящей к недееспособности, занудной, может сводить с ума, использоваться для забавы или для величайших злодеяний человечества. Боль обеспечивает нам безопасность. Боль разрушает жизнь. Чем пристальнее я ее изучаю, тем больше вопросов у меня возникает. Что мы действительно знаем о боли?

Нет способа точно узнать, как сильно у человека что-то болит. Пока не существует метода количественной оценки боли, невозможно понять, как больно человеку, если его не спросить об этом; нельзя оценить боль по шкале, лаборант не может узнать всю правду о боли с помощью химических реактивов и жужжащих центрифуг. Нет тестов, которые мог бы провести врач, исследуя «боль» в мозгу. Она там даже не локализована.

Каждый болевой опыт формируется на основе множества факторов, и его трудно предсказать. Как мы увидим ниже, переживание боли всегда субъективно, его создает сознание, и оно подвержено всевозможным внешним воздействиям, включая тревогу, уровень угрозы, эмоциональное состояние, предыдущие воспоминания, степень предвкушения и сексуальное возбуждение. Наша внутренняя жизнь и окружение не только влияют на переживание боли, они информируют о ней и играют решающую роль в создании ощущения.

Итак… что же такое боль?

Доктор Лоример Мозли стоит на небольшой сцене TED в Аделаиде и выступает с докладом «Почему вещи причиняют боль». Он выглядит непринужденно, отпускает шутки с австралийским акцентом, на нем черные джинсы и синяя рубашка на пуговицах. Рубашка слегка расстегнута, на лице легкая щетина, голова гладко выбрита.

– Я хочу рассказать историю, которая заменит вам первые три года изучения нейробиологии боли в университете.

История начинается с того, что Мозли врезался в куст, – он имитирует это движение на сцене. Он старший научный сотрудник исследовательского института Neuroscience Research Australia (NeuRA), и его работа по ремиссии хронической боли произвела революцию в лечении пациентов.

Когда он показывает ту прогулку по австралийской пустыне, у него почти незаметно нарушается походка, словно он икает при ходьбе. Это настолько незначительно, что он повторяет движение еще раз, словно хочет убедиться, что мы это видим.

– С биологической точки зрения – я расскажу, что произошло в тот момент, – говорит он, указывая на небольшое нарушение в движении. – Что-то коснулось кожи на внешней стороне моей левой ноги. Это активировало рецепторы на конце больших, жирных миелиновых нервных волокон, и они устремились прямо вверх по моей ноге, вжжжжух! – говорит он несколько иносказательно. – Сигнал поступает в позвоночный столб, а затем снова поднимается в мозг, где передает срочное сообщение: «Вы только что были задеты с внешней стороны левой ноги».

Мозли произносит это на одном дыхании, в одно слово, к большому удовольствию публики. Тело человека покрыто этими передатчиками, и самые быстрые из них не терпят прикосновений. Если что-то коснулось бренного мешка с костями, мозг просто обязан об этом знать. Безопасность превыше всего!

В ходе прогулки по кустам раздражители активировали не только быстрые миелиновые волокна Мозли, но и медленные, свободные нервные волокна – ноцицепторы. Однако в тот роковой день эти сигналы остались без внимания.

– Оно [сообщение] доходит до спинного мозга. Информация для свежих нейронов моего спинного мозга получается следующая: «Э-э-э, приятель, что-то опасное произошло на внешней стороне твоей левой ноги…». – На этот раз Мозли говорит спокойным тоном, соответствующим безмиелиновым волокнам. – И вот, – продолжает он, – спинальный ноцицептор передает сообщение в гипоталамус, неспешно уведомляя его об опасности на внешней стороне левой ноги. Этот сигнал идет не по быстрым миелиновым волокнам и поэтому поступает медленнее.

Теперь настало время мозга. Мозли объясняет собравшимся, что на этом этапе сознание должно оценить, насколько опасна ситуация. Для этого оно «рассматривает все».

Его мозг задает себе вопрос: «Бывал ли я раньше в подобной ситуации?» Ну да, конечно, он уже ходил по бушу. Его мозг проверяет, есть ли воспоминания о похожих ощущениях в нижней части ноги при ходьбе в такой обстановке. Случалось ли такое раньше? Конечно! Маленькие царапины – неотъемлемая часть прогулки в саронге.

Доктор Уилл Гамильтон – психолог, специализирующийся на хронической боли. Он объясняет затруднительное положение Мозли мягким голосом, который отчетливо слышен по телефону:

– Ощущения передаются от ноги к спинному мозгу; эта информация поступает в головной мозг. – Гамильтон говорит, что в конце концов ощущения проникают в сознание Мозли. – Он знает, где находится это место на теле. Он также знает, что его тело делает в пространстве. Но затем он остается спокойным, у него как бы возникает ассоциативная цепочка: «В последний раз, когда я такое чувствовал, это была просто веточка, которая царапнула мою ногу, и что я собираюсь с этим делать? Не буду обращать на это внимание. Просто проигнорирую это и пойду дальше».

Мозли поступает именно так. Он игнорирует сигнал.

– Всю жизнь ты постоянно царапал ноги о ветки, – говорит Мозли, изображая собственный мозг. – Это неопасно.

При этом Мозли слегка трясет ногой, его организм доволен произведенной оценкой. Он продолжает прогулку, заходит в речку, чтобы быстро окунуться, выходит из воды и теряет сознание.

Именно так восточная коричневая змея – одна из самых ядовитых змей Австралии – чуть не убила всемирно известного исследователя боли, который даже не успел среагировать на укус.

– Яд восточной коричневой змеи активирует нервные волокна, – говорит Мозли; в момент укуса его мозг подвергся бомбардировке болевыми сигналами, но не воспринял эту боль как реальную угрозу – учитывая прошлый опыт и ожидания от этой прогулки, мозг Мозли посчитал, что эта боль возникла из-за царапины от маленькой веточки, а не от укуса ядовитой змеи.

Ученый чудом выжил.

Шесть месяцев спустя, во время прогулки с друзьями, он что-то задел ногой. И тут Мозли почувствовал боль.

– Это была настоящая агония, – говорит он. – По моей ноге как будто ударили раскаленной кочергой.

В этот раз он корчился в судорогах и после потерял сознание. Как и тогда, нервные волокна передали в мозг сообщение об остром болевом ощущении.

– Это ощущение поднимается к позвоночнику, а тот сообщает: «Да, передайте этот сигнал дальше», – говорит Гамильтон. – Оно попадает в сознание. Это есть и в памяти его тела. Мозг постоянно каталогизирует ощущения и угрозы, и мы возвращаемся к уже пережитым событиям, чтобы принять новое решение – как сознательно, так и подсознательно. В итоге мозг Мозли получает сообщение о появлении небольшой царапины на внешней стороне ноги. Его мозг оценивает ситуацию. Что происходит в данный момент? Ничего не напоминает? Мозг Мозли получает сообщение о том, что он что-то задел внешней стороной ноги во время прогулки по бушу. Его мозг распознает этот сценарий, и, поскольку он извлек урок из прошлого опыта, то его тело падает наземь, как мешок с картошкой. Болевая система сказала: «Давайте подстрахуемся». После чего выставила по десятибалльной шкале боли наивысший балл, – продолжает Гамильтон. – Его тело впало в ступор от того, что он просто поцарапался.

Во втором случае он не получил серьезной травмы ноги, это было просто очень яркое воспоминание о прошлом опыте.

– Воспоминания, ассоциации с болью и ее контекст диктуют нам, насколько сильную боль мы на самом деле испытываем. – добавляет доктор.

Мозг, наш бедный мозг, всегда пытается обеспечить нам безопасность, несмотря на ограниченные сенсорные данные. Гамильтон говорит, что обычно люди оценивают повреждение тканей эквивалентно субъективному ощущению боли и ее интенсивности. Но в таких случаях, как у Мозли, а также у пациентов с хронической болью и некоторыми травмами это может быть не так. Оказывается, существует целое море факторов, влияющих на ощущение боли, и повреждение кожи – лишь один из них.

Гамильтон продолжает рассказ о боли в ровном темпе, и я слышу, как он время от времени тихонько постукивает по клавиатуре, когда упоминает то или иное имя, проверяя факты по ходу дела. Он харизматичный гений, с которым легко разговаривать, у него мягкий, спокойный голос, который становится ярче, когда на его губах появляется намек на улыбку. Я представляю, что он был бы удивительно хорош в гипнозе, когда он задумчиво отвечает на мои вопросы. Он просит меня представить себе схематично человека, который порезал палец.

Когда нож соскальзывает и происходит порез, на месте травмы остается какое-то количество поврежденных тканей, объясняет он. Мозг должен знать об этом, но, когда сигнал доходит до соединения со спинным мозгом, он конкурирует со всеми близлежащими стимулами в этой конкретной области тела, чтобы решить, стоит ли ему прокладывать путь наверх. То есть к головному мозгу. Такие вещи, как вибрация, температура и давление, влияют на то, как спинной мозг оценивает важность сообщения.

(Именно поэтому имеет смысл потереть большой палец после того, как вы случайно ударились им о дверь; это заставляет сигналы от травмы конкурировать с сигналами от растирания, по факту заглушая и уменьшая боль.) По мере того как сигнал проходит к спинному мозгу, он должен миновать несколько разных пунктов, которые функционируют как арбитры релевантности. Теория контрольных пунктов боли (болевого гейтинга) основана на химических механизмах, которые повышают или понижают голос болевых сигналов. Гамильтон описывает это как «тормозной контроль сверху», который в основном говорит: «Нет, это не актуально» или «Расскажите нам об этом как можно больше». Но зачем мозгу игнорировать сигнал? Отчасти это эволюционно выгодно: если вас укусил за ногу тигр, то информация о выживании при этой травме не так уж актуальна, пока тигр все еще вас ест. Так что механизм подавления болевого сигнала нужен, чтобы вы могли выбраться оттуда, и только когда это действительно становится актуально (зафиксировать ногу и не использовать ее в течение пары недель), когда вы вне опасности, на боль стоит обратить внимание.

Болевой гейтинг, таким образом, позволяет распределять сигналы, и они сортируются «вверх» или «вниз» по разным критериям. Гамильтон объясняет, что существуют химические и психологические критерии, а также критерии на уровне спинного мозга.

Теория болевого гейтинга отвечает на вопрос: как организм определяет, что ему грозит опасность?

– Некоторые из таких гейтов связаны с организмом в целом, но также и с уровнем угрозы для человека, – говорит Гамильтон. – В принципе насколько вам угрожает информация? Насколько вы должны обращать на нее внимание? Представьте, что это усилители динамиков в спинном мозге или, знаете, демпферы.

Также играют роль любые воспоминания или ассоциации мозга, связанные с подобными стимулами, – и то, что мозг знает о местонахождении тела. В сущности, что означают эти ощущения?

Пройдя через так называемые гейты, ощущение начинает пробиваться в сознание, и возникает другой набор вопросов и оценок. Мозг спрашивает: «Что я знаю о том, что происходит в данный момент? Что я делаю? Что говорит мне мое тело и что я делаю в ответ?» Можно думать о боли как о способе использования организмом сенсорного опыта для побуждения к действию.

– Субъективное переживание боли – это смесь нескольких вещей, оно связано с интенсивностью ощущения и общей активностью человека, со степенью угрозы, с эмоциональным состоянием, – говорит Гамильтон. – Все это усугубляется влиянием воспоминаний о боли на более высоком уровне. И конечно же, ответственностью. Чувствуют ли они, что могут чем-то эффективно ответить на боль?

Трудно переоценить важность последнего предложения. Когда человек испытывает боль, ощущение того, что он может что-то с этим сделать, оказывает огромное влияние на то, как его мозг создает болевые ощущения.

Подробнее об этом мы поговорим через секунду, но сначала – несколько слов о терминологии. Когда кто-то говорит, что «боль у вас в голове» или «мозг создает ощущение боли», это правда. Однако английская фраза It’s all in your head («Это все у тебя в голове») используется пренебрежительно, как будто проблема не имеет значения, потому что человек просто вообразил ее. Ею отмахиваются от реальной боли и обиды в разных обстоятельствах, от кабинета врача до зала суда. Поэтому мне важно донести до вас, что, когда я пишу о том, как мозг «делает» или «создает» боль, я имею в виду буквально этот процесс. Мозг создает боль. Но это не значит, что боли нет! Боль чрезвычайно реальна. Знание органа ее происхождения не уменьшает реальности ее переживания, так же как препарирование трупов не принижает исследование тела.

Люди любят цитату Мураками: «Боль неизбежна, страдание необязательно», но это цитата из книги про бег, написанной человеком, который перестал быть владельцем успешного джаз-клуба, чтобы стать известным романистом. Не думаю, что эти слова обязательно верны во все времена. Я не верю, что страдания необязательны во многих обстоятельствах, и уж точно никогда не возьму на себя смелость сказать больному раком, что его страдания необязательны. Поэтому, когда я говорю, что боль у вас в голове, это не значит, что она не заслуживает внимания и времени. Совсем наоборот. Боль, которую создает мозг, может быть всепоглощающей.

Кстати, о всепоглощающем. Когда я ела самый острый в мире перец (спойлер!), интенсивность ощущений сдерживало знание того, что я в безопасности, что я сама согласилась на этот эксперимент, и он закончится через сорок пять минут, максимум через час. Если бы я столкнулась с этим ощущением во рту без чувства безопасности, в неизвестной и пугающей меня обстановке, я бы точно решила, что умираю. Мне даже так казалось, хотя я знала, что со мной все в порядке! До этого я пробовала очень острую пищу; я находилась в достаточно безопасном месте – все это указывало на то, что угроза не должна быть большой. Мозг старается распознать типичные ситуации, чтобы обезопасить нас. Он причиняет нам боль, чтобы научить что-то не делать, сбавить обороты, а иногда и вовсе избежать даже приближения к мнимой угрозе. Вот почему, если вы думаете, что что-то может причинить боль, обычно это и происходит, а возможно, даже сильнее, чем если бы вы не были так обеспокоены этим.

Это имеет значительные последствия для пациентов с хронической болью.

– В большинстве случаев при хронической боли у людей наблюдается центральная чувствительность, – говорит Гамильтон, имея в виду состояние, характерное для пациентов с хронической болью, когда их нервная система натренирована оставаться в постоянном состоянии повышенной готовности. Он описывает этот подход так: «Лучше перестраховаться, чем потом жалеть». – Их мозг склонен усиливать степень угрозы болевых ощущений, и за много месяцев и лет возникает своего рода петля положительной обратной связи. Болит какая-то часть тела, и люди чувствуют угрозу и поэтому стараются избегать того, что может вызвать у них такие же ощущения. Но они также убеждены в том, что это действительно значимая и угрожающая вещь, на которую следует обратить внимание, и даже небольшое словесное подкрепление может усилить боль, например такое: «Ой, больно, нужно уделить этому больше внимания; ой, больно, больше внимания».

Любопытно, что частью лечения хронической боли является боль.

– Часть лечения хронической боли подпадает под общую профилактику воздействия и реагирования, – говорит Гамильтон. – Идея заключается в том, что люди испытывают фобические реакции на боль. На самом деле это не так уж сильно отличается от других форм фобии, когда из-за того, что в течение длительного времени люди пытались избежать ее любой ценой, она становится все больше и больше, все больше и больше, все более угрожающей.

В этом виде терапии участник постепенно обвиняет источник своего страха.

– Вы пытаетесь подойти немного ближе к объекту фобии, остаетесь там столько, сколько можете терпеть, а затем, когда научитесь терпеть, находясь так близко к нему, вы можете подойти к нему еще немного ближе. Это происходит вполне естественно при выполнении многих физических упражнений, физиотерапии, когда люди регулярно подвергают себя терпимому количеству боли и дискомфорта, – говорит он. Это происходит и в спальне. – Я вижу здесь некоторые параллели с мазохизмом, когда вы как бы говорите: «На самом деле я хочу увеличить свою терпимость к боли. Я хочу приблизиться к этому. Есть причины, по которым я хочу испытывать боль и не бежать от нее».

Бет[2], страдающая хронической болью из-за заболевания соединительной ткани, знает об этом очень хорошо. У нее фибромиалгия, и начало симптомов она относит к семи годам. Она также увлекается БДСМ.

– Моя жизнь была окутана болью, иногда оставалась только боль и ничего больше, – сообщила она мне. – Мой сексуальный опыт всегда был балансом боли и удовольствия, потому что моя чрезвычайная чувствительность означает, что все причиняет боль, но иногда я чувствую себя очень хорошо.

Потакание боли обходится Бет недешево.

– Когда я выбираю, чтобы меня били почти до синяков в контексте БДСМ, это означает, что я буду восстанавливаться по крайней мере неделю. Боль очень сильная. Она блокирует все остальное, это похоже на состояние транса, и иногда я переживаю диссоциацию. Когда избиение заканчивается, я – сплошные эндорфины, просто животное, способное испытывать ощущения, но не обрабатывать их и не пытаться понять. Это редкость и благословение, которое стоит недели физического восстановления.

Ее состояние ухудшается, но она работает с этим.

– Каждый день я не знаю, где пройдет граница между прогрессирующей болью и пагубной болью, потому что каждый день у меня болит в новом месте. Наверное, я люблю боль, потому что она всегда рядом, и любить ее – мой единственный выход, если я хочу оставаться в здравом уме.

История Бет поднимает один хороший вопрос. Учитывая все переменные, влияющие на субъективное переживание боли, какую роль в нем играет мазохизм? Как эти ассоциации – предвкушение боли и желание ее получить – могут изменить переживание боли, которое создается в мозгу?

– Если кто-то ассоциирует сексуальное удовольствие или другие формы психологического удовольствия с болью, то боль становится не такой опасной, – говорит Гамильтон. По сути, поскольку участник стремится к боли в приятной ситуации, его опыт будет более приятным. Он также отмечает, что приятная боль может легко превратиться в неприятную, если обстоятельства изменятся. – Очевидно, что мазохизм может иметь собственную патологию, при которой он может превратиться в реальную угрозу. Я думаю, что существует своего рода внутренний переключатель, когда боль перестает быть приятной и внезапно становится довольно опасной.

В этой ситуации ощущение боли меняется, потому что ассоциация перестает быть приятной. Вот почему стоп-слова – конкретные слова, произнесение которых приводит к немедленному прекращению БДСМ-сессии, – не подлежат обсуждению. В любой момент все может измениться, и согласие может быть отозвано в любую секунду по любой причине. Если оно не может быть отозвано таким образом, то это не БДСМ по обоюдному согласию.

Гамильтон говорит, что существует очень, очень мало видов поведения, которые сами по себе считались бы патологическими, отмечая, что гораздо большее значение имеет то, как поведение влияет на жизнь человека.

– Я наблюдаю, что мазохизм, в первую очередь, – способ контролировать негативные эмоции. Психологическая гибкость – это в том числе способность проживать негативные эмоции без необходимости их компульсивно подавлять. То есть я могу просто сказать: «Я злюсь и расстроен сегодня», и мне не нужно ничего с этим делать. Сам по себе мазохизм нейтрален, но то, как он функционирует в системе, может быть патологией в зависимости от того, кажется ли поведение компульсивным, неконтролируемым. У каждого человека есть свой механизм эмоциональной регуляции, – говорит Гамильтон. – Для некоторых людей намеренная боль играет в ней здоровую, поддерживающую роль. Я знаю многих в кинк-сообществе: они как бы проводят самотерапию, которой, возможно, рано научились, и у них возникла фобия по отношению к боли, к разнице в силе, к безопасности.

Намеренная боль, таким образом, позволяет безопасно исследовать определенные типы сложных чувств. Это не значит, что БДСМ по своей сути терапевтичен или может заменить психиатрическую помощь; скорее, некоторые практики могут применяться как инструмент для личного роста. Боль по обоюдному согласию в сексуальном контексте становится способом помочь людям обрести большую психологическую гибкость в тех областях, где они могли быть более жесткими ранее.

Подумайте об этом так: если мозг является скульптором субъективного переживания боли, то мазохисты и другие люди, которые ищут боли, обращаются с просьбами к художнику. Об этом очень хорошо осведомлена Грейс[3].

– Контекст – это все! – говорит она со смехом, ее звонкий голос доносится из телефона, как ветряные колокольчики, в моей припаркованной машине.

В течение многих лет Грейс была популярной доминаторшей на местной оживленной БДСМ-сцене. Она говорит, что контекст заставляет ее думать об эффекте плацебо: это объясняет, что ориентировка людей на болезненное взаимодействие формирует их переживания. Это называется ожиданием.

– Такова часть реакции на плацебо, – объясняет она. – Если я иду на это взаимодействие, думая, что оно принесет мне пользу, скорее всего, так оно и будет.

Она признает, что есть определенный резонанс между эффектом плацебо и обычным БДСМ-ритуалом из-за ожиданий, связанных с таким видом игры. «О боже, сейчас произойдет что-то важное» – такое чувство играет решающую роль в формировании общего впечатления от сессии. Эти позитивные ощущения поддерживает предыдущий опыт практикующего, а также его желания. Если раньше было хорошо и вы думаете, что будет хорошо и сейчас, то вы готовы получить удовольствие. Это не значит, что наслаждение гарантировано; все меняется в момент, ведь жизнь полна неопределенности. Это просто означает, что вы настроены на то, чтобы вам все понравится.

– Есть ожидание пользы, например: «Что бы здесь ни случилось, я могу уйти от этого опыта; я буду чувствовать кайф, и в результате возникнет что-то новое», – добавляет Грейс.

Это и есть самое интересное. Наша способность предвкушать и наслаждаться такими вещами стимулируется ожиданием, подкрепляется ритуалом и усиливается заученными ассоциациями с любимыми предметами фетиша, такими как латекс, кнуты и кляпы. Это все предвкушение. Есть запахи, виды и звуки. Это мультисенсорная природа создания ритуала, в котором боль – это единая вещь, которая происходит, а для боли, которая происходит, контекст – это все, это требование мозга, который пытается осмыслить происходящее.

Грейс мгновенно выражает недовольство по поводу уничижительного использования идиомы It’s all in your head:

– Буквально невозможно получить опыт, который не был бы опосредован мозгом.

Каждая боль в спине, каждый зудящий комариный укус, розовый цвет кожи – ваш мозг создает все, что вы сознательно переживаете.

Контекст – это самое главное. Когда мы вступаем в эти созданные нами собственноручно ритуалы БДСМ, мы создаем плацебо, среду и контекст, в котором мы как бы оптимизируем реакцию плацебо на боль. Конечно, это больно. Но мы устроили все так, что это еще и приятно.

Грейс это знает. Она не только опытная доминатор и свитч (термин, обозначающий, что она обычно доминирует над другими людьми, но также может быть подчиняющейся в правильном контексте), но и мастер акупунктуры. Опять же, все зависит от контекста. А с контекстом приходит ритуал.

В БДСМ и акупунктуре так много ритуалов, говорит она. Думайте о ритуалах как о способе дать сигнал подсознанию, что должно произойти что-то конкретное. Шапочка и мантия для выпускного вечера сигнализируют о закрытии определенной главы в образовании. Гоголь-моголь на полках магазинов сигнализирует о наступлении светлых праздников. Задувание свечей на день рождения сигнализирует о надежде на новый год. Подобные ритуальные ассоциации очень полезны, скажем, в кабинете врача, где белый халат и стетоскоп сигнализируют не только об авторитете и знаниях, но и о том, что помощь уже пришла и исцеление на подходе. Это верно и для акупунктуры: ритуал процедуры – свет, спокойное пространство, где потенциально странные или вредные стимулы достигаются с помощью игл, – помогает сформировать восприятие этой процедуры мозгом. То же самое с БДСМ. То же – с балетом.

– Плацебо – это побуждение ожидания пользы от окружающей среды, – добавляет Грейс. В конечном счете оно может усилить реальный физический эффект от самого лечения, будь то лекарство или игла для акупунктуры. Сам опыт – только часть того, как на вас влияет все в целом. Ритуал и ожидание – это важные аспекты подготовки.

Как правило, в таких ситуациях ожидание работает положительно. Например: «О, если иголки немного причиняют боль, я знаю, что это пойдет мне на пользу». Люди, которые ожидают, что то или иное действие принесет им пользу, в десять раз более готовы терпеть кратковременную боль, чтобы достичь цели, если верят, что оно того стоит. Пуанты, БДСМ и акупунктура похожи в этом отношении. Они похожи и в других отношениях: биологически они работают с помощью одних и тех же механизмов.

– Когда вы втыкаете иглу для акупунктуры в кожу и поворачиваете ее, вы на разных уровнях воздействуете на матрицу «тело-разум», – объясняет Грейс. – На местном уровне – на нейроны, чувствующие боль, на матрицу фасции, а также на биохимию воспаления.

Сигналы посылаются по нервной системе к позвоночнику и мозгу, и на организм оказывается воздействие на всех этих уровнях. Игла взаимодействует с нейронами, чувствующими боль, как удар обухом. Оттуда сигналы передаются в спинной мозг, где они интерпретируются в контексте матрицы боли.

По словам Грейс, матрица боли включает в себя три составляющие: сигнал, местоположение и контекст. Это ощущение «ай», место на теле, откуда исходит «ай», и то, что вы чувствуете в этой связи. (Как мы уже видели, укус змеи в кустах и царапина от ветки во время похода могут подействовать на человека совершенно по-разному; контекст имеет значение!) Все эти данные собираются вместе и создают индивидуальный болевой опыт.

Однако, учитывая субъективность боли, а также важность ожиданий и эмоционального контекста в отношении того, как мы испытываем эту боль, мне стало интересно: что происходит, если кто-то хочет пройти курс иглоукалывания, но боится иголок? Бывает ли такое? Грейс ответила мне:

– Да. Конечно, да. Люди удивительным образом обращаются к акупунктуре, даже если немного боятся игл, потому что они достаточно много читали об этом или кто-то рассказал им. Или если они испытывают боль и слышали, что иглоукалывание может помочь.

Когда к Грейс приходит пациент с фобией иголок, она старается перестраховаться, рассказывая не только о своем врачебном опыте, но и о том, что можно увидеть на столе.

– Мы поговорим об ощущениях от игл и о том, какими они будут, потому что это действительно важно с точки зрения того, оказывает ли акупунктура реальный нейробиологический эффект.

Она говорит, что странные ощущения – это хорошо, и, хотя они могут быть кратковременно интенсивными, в основном они просто странные.

Стоит отдельно отметить, что она просит пациентов сообщать ей, когда они почувствуют что-то странное, чтобы она перестала двигать иглой. Очень важно, чтобы все ее пациенты знали, что они контролируют ситуацию.

– Буквально первое, что я говорю пациентам, звучит примерно так: «Вы контролируете этот опыт целиком. Я передаю контроль над этой ситуацией вам, и, если произойдет что-то, чего вы не хотите, скажите мне, и это прекратится». Это основа, непоколебимая основа. Часто можно увидеть, как люди заметно расслабляются просто от этих слов.

Это невероятно меняет ситуацию, осознание силы. По ее словам, с некоторыми пациентами она шутит, что это похоже на БДСМ-сессию, где у человека есть стоп-слово.

– Вы можете в любой момент сказать, чтобы этот опыт прекратился.

Это особенно важно для людей, у которых в прошлом была травма, когда у них отняли выбор. Прямое подтверждение контроля над потенциально болезненной ситуацией позволяет каждому пациенту или участнику сессии понять, что, по сути, власть находится в их руках.

– Они понимают, что это для их блага и в пределах их контроля, и это помогает им переосмыслить опыт. Это помогает их нервной системе расслабиться.

Я чувствую, как у меня перехватывает горло.

– Это должно быть целительно, – говорю я, и мой голос эхом отдается в припаркованной машине. – У меня есть медицинская травма, – признаюсь я в приобретенной фобии иглы. Когда я умирала от расстройства пищевого поведения (в немалой степени вызванного занятиями балетом), я была стационарной пациенткой в учебной больнице в Чикаго, и несколько раз студенты-медики удерживали меня для проведения процедур, на которые я не давала согласия. В тот момент я была слишком напугана, чтобы сообщить об этом. Особенно запомнился случай, когда врач-стажер прижала меня к кровати, чтобы поставить капельницу в шею. Я плакала, истекая кровью, и умоляла ее остановиться. Она не остановилась, а потом просто заставила уборщицу сменить рубиново-красные простыни.

Всю жизнь я бесконечно увлекалась субъективной природой болевого опыта. Я думаю о физиотерапевтах, которые спрашивали, прежде чем прикоснуться ко мне, и позволяли мне чувствовать себя независимой и сильной, потому что учили меня, как исцелить тело; как они могли отмахнуться от боли с помощью концентрации и похвалы. Я также думаю, каково это, когда нужно взять кровь, и лаборант закатывает глаза, когда я объясняю, что у меня плохие вены на руках; как подскакивает давление, когда они меня не слушают, как трудно удержаться от слез, когда они продувают вену, хотя я об этом предупреждала, и как лаборант злится, что я была права, и следующая попытка почти всегда хуже и больше похожа на злобное копание в вене. Я думаю о том, как эта боль растет, потому что я не могу уйти. Я думаю о том, каково это, когда у стоматолога лекарства начинают действовать раньше времени, а врач еще не знает об этом, так что почему бы вам просто не расслабиться?

Я думаю о том, что, когда я рожала и эпидуральная анестезия не помогла, медсестра вошла в палату и поставила мне катетер, хотя я просила ее не делать этого, потому что я полностью ощущала свой таз и контролировала мочевой пузырь и чувствовала все, что она делает. Но я не могла сдвинуться с места, потому что мои ноги полностью онемели от эпидуральной анестезии, которая была поставлена неправильно. Это было ощущение ловушки и боли.

Но также я думаю, что значит быть свободной. Мне столько раз причиняли боль против воли, что, может быть, я балуюсь болью ради удовольствия, чтобы дать отпор всем, кто хочет это услышать. Я думаю о том, что меня отшлепали, потому что я попросила об этом, что я с презрением страдаю в сауне, ем такую острую пищу, что у меня может пойти носом кровь. Я думаю о том, как здорово жить в теле, которое может делать и чувствовать так много вещей, так по-разному. Как одни и те же физические стимулы могут вызывать все – от мучительной боли до восторга. Как изменчива эта попытка прожить жизнь! Каждый день в бренном мешке с костями – проект по превращению влажного электричества в полные ведра чувств, и он никогда не перестанет поражать меня.

По телефону с Грейс я думаю о медицинской травме, об акупунктуре, о БДСМ, о согласии. Я представляю, как она проводит мощную кинк-сессию, как она нежно втыкает иглы в нервную кожу. Я думаю о том, что каждый опыт боли полностью уникален, правдив и субъективен. Я думаю о малышке Ли и о ее блестящих новых пуантах.

Глава 2

Влажное электричество боли

Если разрезать язык пополам, происходит много вещей. На дрожащем видео, которое я смотрю с телефона, руки в перчатках хватают жирный, наполненный кровью язык. При виде этого зрелища невозможно не думать о пиявках, не морщиться, не думать о тако из говяжьего языка, застрявшем между моих коренных зубов. Знаете, как рот наполняется влагой, когда прикусишь щеку, и раскаленный поток крови смешивается со слюной, которой все равно, быть смазкой для пищи на пути вверх или вниз. Да, именно так.

Женщина сидит в кресле, молчит. Ее лицо безмятежно под тонкими нарисованными бровями, рот неподвижен, над ним сверкает пирсинг Монро. Единственное, что находится в движении, – корень языка, который бьется, как сердечная мышца или пойманное животное. Фиолетовыми чернилами обозначен путь скальпеля. У ассистента дрожат руки, и боже, это ли не самое худшее в нашей картине? Только один человек здесь может так заметно нервничать, приятель, и позволь заверить тебя: это не ты. Густо подведенные глаза клиентки закрыты, и позже ее веки не дрогнут: мраморная статуя в покое. Рукоятка скальпеля, пластиковая и зеленая, тошнотворно долго висит возле ее рта, предвещая шоу ужасов.

Наконец я выключаю видео: это не из-за крови. Я каждый месяц вижу кровь. Я рожала ребенка, и огромные послеродовые пеленки, которые выдают за прокладки, насквозь пропитались моей кровью. Я выкачивала кровь из брюшной полости животных, чтобы помочь ветеринарным хирургам. Я плевала кровью из носа на комнатные растения, потому что это хорошее удобрение. Но я никогда не позволила бы вонзить мне в язык нож. Я подумала, что зря решила поесть (безвкусный куриный салат), когда смотрела это видео, и вообще зря начала его смотреть. Я не могу перестать думать о том, что должно происходить в мозгу, чтобы он мог выдержать такое испытание.

Наблюдая за тем, как клиентка с готовностью выдерживает эту новую пытку, я занята какофонией сигналов, которые, должно быть, устремляются к ее спинному мозгу. Я не знаю, о чем она думает в этот момент, но могу сказать следующее: ноцицепторы на ее языке истошно вопят от боли.

Вот как это работает.

Нервная система человеческого тела – сложная структура для передачи сигналов и ответных действий, которая сама по себе выглядит так, будто кто-то пытался изобразить основную идею человека с помощью спагетти. Ваш мозг, запертый в темноте собственного хранилища, полагается на входные данные от мириад сенсорных нейронов, чтобы соответствующим образом реагировать на внешние раздражители и сохранять в безопасности ходячий мясной мешок, который является вашим единственным шансом на существование в этом коварном мире. На самом базовом уровне работа периферической нервной системы, которая включает в себя все оборудование нервной системы за пределами головного и спинного мозга, заключается в том, чтобы сообщать мозгу, что происходит.

Для этого тело покрыто специальными клетками. Эти нервные клетки, так называемые сенсорные рецепторы, активируются под воздействием таких раздражителей окружающей среды, как звук, прикосновение, тепло, свет, вкус и запах. В целом мы можем классифицировать сенсорные нейроны в зависимости от их специализации. Существуют хеморецепторы, которые определяют химические вещества, терморецепторы для определения температуры, фоторецепторы, реагирующие на свет, и механорецепторы, которые реагируют на давление и растяжение. Однако различные типы сенсорных рецепторов сами по себе гораздо более специфичны в конкретных стимулах, на которые они реагируют, и не всегда ясно, каков реальный механизм их действия. Например, гигрорецепторы реагируют на изменения влажности, но исследователи не совсем уверены, делают они это посредством механосенсорного пути или же больше похожи на хеморецепторы, улавливающие изменения в химическом составе окружающей среды.

Честно говоря, это довольно забавный мысленный эксперимент – попытаться разобраться в различных типах сенсорных клеток, на которые опирается мозг при построении картины окружающего мира. Хеморецепторы на языке сообщают о химическом составе пережеванного болюса у вас во рту. Палочки и колбочки в глазах описывают цвет и интенсивность видимого света. Механорецепторы, встроенные в волосковые клетки внутри уха, сотрясаются от вибрации звука, и мозг расшифровывает это сотрясение как «крик», «симфонию» или «сминание бумаги в режиме АСМР». Барорецепторы в кровеносных сосудах следят за кровяным давлением. Проприоцепторы сообщают мозгу, как тело ориентировано в пространстве, например, стоит ли оно и где находятся пальцы при стандартном тесте на трезвость. Около десяти миллионов обонятельных нейронов напрямую связаны с мозгом, каждая клетка представляет собой специализированный тип рецептора запаха. Когда в нос попадают молекулы воздуха зоопарка, аромата духов или пердежа незнакомца, это стимулирует нейрон, посылающий сообщение в мозг, который затем идентифицирует запах.

Все это кажется довольно простым и разумным, пока вы не вспомните, что нервная система – электрическая. Поэтому все сенсорные нейроны должны превратить свои наблюдения за окружающим миром в электрические сигналы. Так, например, когда в нос попадает пук незнакомца, запах растворяется в носовой слизи, где плавают маленькие волосовидные выступы обонятельных нейронов, ожидая призыва к действию. Эти выступы, так называемые реснички, покрыты обонятельными рецепторами, которые функционируют как специализированная система замков и ключей. Каждая клетка и ее реснички выражают только один тип обонятельных рецепторов, хотя есть и дублирующие. Когда нужная молекула находит нужный рецептор, это является биохимическим эквивалентом вставки нужного ключа в нужный замок. В замке находится весь молекулярный механизм, необходимый для превращения информации о запахе в буквальный электрический сигнал. Затем сигнал посылается в мозг, который расшифровывает полученную информацию, и вуаля: вы ощущаете запах.

Очаровательный спутник нежно берет вас за руку? Бам! Разряд электричества мгновенно долетает до самого мозга. Видите этот прекрасный закат? Это подарок вашей центральной нервной системы, созданный из электрических импульсов, которые основаны на ограниченном спектре света и расшифрованы человеческим глазом. Восприятие любой вещи начинается со стимула, который запускает биохимию создания электричества, что приводит к появлению электрических сигналов в нейронах; кульминацией является реакция мозга: «Хм-м, что у нас тут», а затем – бам! – вы получаете ощущение!

(Если вам интересно, я отличный товарищ по накурке. Если вам нравится внимательно рассматривать способы, которыми сенсорные аппараты создают разнообразный опыт восприятия мира, тогда я буду вашей лучшей подружкой. Пчелы видят ультрафиолетовый свет! Собаки чувствуют запахи сквозь время! Бабочки ощущают вкус лапками! Я могу делать это часами.)

Но сенсорное оборудование не только помогает оценить приятный запах тела или тайком послушать музыку в спортзале. Оно также должно сообщать, когда происходят плохие вещи. Для этого мозг должен знать, когда телу нанесен вред, чтобы он мог вызвать ощущение боли. Это критически важная система, которую, смею заметить, мы должны более регулярно и внимательно благодарить. Люди, родившиеся с врожденной нечувствительностью к боли, сталкиваются с трудной перспективой пытаться ориентироваться в мире без обратной связи, необходимой для обеспечения их безопасности. Как вы узнаете, что у вас инфекция, если вы не можете почувствовать боль, связанную с ней? Как вы узнаете свои безопасные границы, если нет сигнала о том, что они нарушены? Люди, которые не чувствуют боли, без труда ходят по сломанным костям, кусают губы и натирают ноги в плохо подогнанной обуви. Они часто наносят себе тяжелые травмы, которые значительно сокращают продолжительность их жизни. Проще говоря, боль нужна нам для того, чтобы мы были в безопасности. Но сама боль не так проста.

Это кажется нелогичным: хотя мы ощущаем боль мгновенно и четко, это совсем не похоже на щелчок выключателя. Скорее, боль – это сложное и субъективное ощущение, которое создает мозг. Именно так: мозг создает ощущение боли. Но для этого он должен знать, что существует проблема. К счастью для нас, один тип сенсорных нейронов предназначен исключительно для обнаружения вреда: ноцицепторы.

Ноцицепторы – сенсорные нейроны, которые бьют тревогу, когда подвергаются воздействию всевозможных раздражителей, которые, по их мнению, наносят или потенциально могут нанести вред организму. Структурно они имеют клеточное тело, прикрепленное к усику, называемому аксоном. Этот усик отходит от тела клетки и заканчивается пучком свободных нервных окончаний. Они реагируют на химическую, термическую и механическую опасность и, подобно другим сенсорным нейронам, превращают воспринимаемую опасность в электричество. Как только достигается базовый порог опасности, например, при прикосновении к горячей плите или ударе пальца ноги, ноцицепторы бьют тревогу, создавая электрический сигнал тревоги и посылая его туда, где он может быть передан в мозг для рассмотрения.

Эти нейроны базируются в двух местах, в зависимости от того, за какой частью тела ведется наблюдение. Клеточные тела ноцицепторов, ответственных за лицо, собраны в голове, в так называемом тройничном ганглии; остальное тело находится под наблюдением ноцицепторов в дорсальном корешковом ганглии в позвоночнике. Ганглий – это узел нервных клеток, сгруппированных вместе, как люмпен-центры электрической сигнализации.

Но почему существует два узла клеточных тел? Не логичнее ли иметь один центр? Чтобы выяснить это, я обратилась к доктору Йенсу Фоэллу, в то время он работал нейропсихологом в университете штата Флорида. Он, как ни странно, начал с анатомического справочника, напомнив мне, что спинномозговой и тройничный пути практически не связаны между собой:

– Первый собирает болевые сигналы от тела и отправляет их наверх через позвоночник, а второй собирает информацию от головы [и] лица.

– Оба пути заканчиваются в одном и том же месте в мозге; они просто по-разному туда добираются. Но почему? – поинтересовалась я.

– Чтобы провести части тройничного пути в спинной корешок ганглия [где обрабатываются сигналы от тела], нам пришлось бы перенаправить сигналы от лица вниз в позвоночник, а затем обратно в мозг, что является пустой тратой нервной ткани. Это также означает, что сигналы боли должны были бы проходить дальше и дольше регистрироваться. Иначе говоря, наше лицо прилегает к одной стороне мозга, а все остальное тело – к другой, поэтому эти две области проходят в мозг разными путями.

Аксоны наших сенсорных нейронов расходятся от этих двух центров. Аксоны – тонкие нити, они тянутся от тела клетки и позволяют нейрону играть в телефон с самим собой и получать входные данные из периферической нервной системы, то есть из мира за пределами головного и спинного мозга. Разветвленные, как изящная и всеобъемлющая корневая система у растения, они укореняются в ноцицепторах по всему телу. Поскольку организм встречает угрозы, о которых мы должны знать, как внутри, так и снаружи, эти рецепторы находятся снаружи (в коже, роговице и слизистой) и внутри (в мышцах, суставах, мочевом пузыре и кишечнике). Они разбросаны неравномерно. Концентрация ноцицепторов на коже выше, чем на внутренних органах, на кончиках пальцев она достигает двенадцати сотен на квадратный дюйм, что отчасти объясняет, почему простой порез бумагой вызывает такие экзистенциальные страдания. Легко понять, почему тело может захотеть лучшую систему сигнализации для своей внешней водонепроницаемой оболочки, чем для более важных для жизни внутренних органов, которые по большей части живут в темноте без прикосновений.

Кстати, о внутренних органах, вернемся к тому кровавому видео. Когда скальпель вступает в контакт с языком женщины и начинает его разрезать, он попадает в рецептивное поле, образованное периферическими концами ноцицепторов. Эти рецепторы срабатывают на сигнал определенной интенсивности (слава богу!). Если бы ноцицепторы, реагирующие на опасность, давали осечку, организм быстро превратился бы в очень болезненный вариант «мальчика, который кричал «волки-волки»», подавая сильный сигнал тревоги при отсутствии реальной угрозы.

Спросите любого, кому не повезло поссориться с самцом утконоса в период размножения. (Я знаю, для многих из вас это может показаться увлекательной затеей, но серьезно, не делайте этого: яд утконоса вызывает резкое повышение чувствительности к боли, состояние, известное как гиперальгезия. Она заставляет ноцицепторы срабатывать без разбора, то есть, как бы это сказать помягче, болевые сенсоры кричат о близости смерти безо всякой причины. Сам яд не смертелен для человека, хотя я думаю, что некоторые люди, которым пришлось испытать на себе его действие, хотели бы умереть. Яд приводит к длительному болевому синдрому, который не может снять даже морфий. Я слышала, что это настоящий ад.) То, что ноцицепторы срабатывают, когда есть вероятность повреждения, – это великолепная способность нашего тела; то, что они обычно не тревожат нас по пустякам – дарит нам покой, который, скорее всего, можно принять как должное.

Но здесь, на жутком видео, которое я смотрю без звука среди суетливых веселых туристов в одной кофейне в Западном Эшвилле, кажется, что ноцицепторы у бесстрашной девушки, которой разрезали язык, работают как надо, соединяясь с аксонами и донося до центральной нервной системы звучное «ЧТО ЗА ХРЕНЬ». Когда скальпель делает надрез, она глубоко вдыхает, ее ноздри закрываются. Несмотря на то что на видео очень близко показано, что происходит у нее во рту, я вижу, как морщится кожа у нее вокруг глаз, это сигнализирует о том, что я представляю себе, как сильно преуменьшенное содрогание. Стоит отметить, что ее ноцицепторы подадут такой же сигнал, если она начнет лизать горячую кочергу или сделает глоток отбеливателя, но сегодня механическое повреждение скальпелем заставило ее болевые рецепторы превратить неприятные стимулы в электрическую энергию.

Первая волна болевых сигналов направляется в мозг со скоростью около двадцати метров в секунду. Она доходит так быстро, потому что летит по аксонам с миелиновым волокном Aδ. Миелин – это своего рода жировая смазка, которая помогает электрическим сообщениям в организме, будь то связь между телами нервных клеток или электрические распоряжения, посылаемые мышцам, быстрее доходить до места назначения. Миелин часто сравнивают с пластиковой оболочкой провода, поскольку он служит той же общей цели – электрической изоляции, хотя аналогия несовершенна. Важно знать, что сигналы, проходящие по миелиновым волокнам, достигают места назначения быстрее, чем те, которые идут по безмиелиновым волокнам.

Учитывая, что миелин увеличивает скорость передачи сигнала, болевые сигналы, поступающие по аксонам Aδ-волокон с легкой миелиновой оболочкой, являются более быстрыми сигналами опасности, по сравнению с теми, которые проходят без миелиновой подпитки. Ученые называют эти сигналы первой болью. Первая боль – это быстрая боль. Она большая и сильная, ее нельзя пропустить. Первая боль звучит как выстрелы базуки из боевика восьмидесятых годов, и так же воздействует на мозг. Эта боль, которая возникает в связи с сообщениями, поступающими от аксонов Aδ-волокон, похожа на чрезвычайно резкие всплески, как от укола. Это белая вспышка, возникающая перед глазами, когда вы случайно прищемили руку дверью автомобиля. Первая боль требует вашего немедленного внимания и реакции, прямо здесь и сейчас.

В десять раз медленнее приходят сообщения со второй волной болевых сигналов, которую ученые поэтично назвали, как вы можете догадаться, «второй болью». Эти сообщения поступают по аксонам С-волокон, которые не миелинизированы, как Аδ-волокна. Без миелина болевые сигналы проводятся медленнее. Вторая фаза боли более продолжительна, но менее интенсивна. Она сигнализирует об активном повреждении. Вторая боль более распространена; она жжется, пульсирует, ноет, стреляет, от нее мутит. Первая боль передает, что ваша рука зажата дверью автомобиля; вторая боль – что ваша рука сломана. Первая боль возникает при более низкой интенсивности, чтобы предупредить вас о проблеме; вторая боль возникает, когда уровень интенсивности раздражителя достаточен, чтобы задействовать С-волокна. Первая боль говорит о том, что скальпель разрезает ваш язык. Вторая боль говорит, что теперь ваш язык вилочковый.

Но куда идут сигналы? Когда ноцицепторы языка начинают сигнализировать о повреждении, эти сообщения передаются по тригеминоталамическому тракту, что означает, что болевой стимул исходит от лица. Если проследить этот путь, сообщения будут идти глубже в голову, затем опустятся в нижние отделы мозга, не доходя до позвоночника. Как мы видели ранее, это отличается от болевых сигналов, поступающих от тела, которые проходят через спинной мозг по спиногипоталамическому пути. Как следует из названий, оба пути направляются к гипоталамусу – двум серым шишкам, расположенным в центре головы, которые передают сенсорную информацию в остальной мозг. Мне нравится представлять их как почтовое отделение, где поступающая информация сортируется и отправляется в соответствующую область мозга для обработки. Болевые сигналы от лица и тела проходят через эти маленькие шишки и оттуда попадают в соматосенсорную кору в верхней части мозга, где обрабатывается большинство сигналов от тела.

Вот тут-то, дорогой читатель, и начинаются странности.

– Боль так интересна с точки зрения нейронауки, потому что она на сто процентов субъективна, – говорит Фоэлл.

Его ясный немецкий акцент трещит в трубке, слова вылетают со скоростью скороговорки. Скоро он заберет меня из аэропорта, чтобы отвезти на встречу с большим магнитом, но сегодня я говорю с ним об использовании фМРТ (функциональной магнитно-резонансной томографии) для изучения боли. Безусловно, боль не однозначна.

«Боль меняется в зависимости от обстоятельств». Задумайтесь об этом на мгновение. Боль носит косвенный характер. Я думаю об этом, когда завожу будильник, чтобы успеть на предрассветный рейс. Я думаю о боли, сидя под жестким, ярким светом в терминале аэропорта в 5:30 утра. Я снова думаю о боли, когда бегу на другой конец огромного терминала аэропорта Шарлотт, чтобы успеть на стыковочный рейс, и когда проливаю на руку горячий кофе в самолете. К тому времени, когда приезжает Фоэлл, чтобы забрать меня из международного аэропорта Таллахасси, я готова услышать, что он думает о боли.

Я обнаружила, что чувствую себя комфортно, говоря о реакции человеческого тела на боль, и хорошо знаю, когда речь идет о довольно простом процессе ноцицептивной боли. Есть стимул, затем электрические сигналы пробегают по аксонам, и информация об угрозе – будь то холодная вода или двадцать минут на скамье для порки – достигает мозга. Но как только мозг узнает об угрозе, он пытается взять контроль над ситуацией и руководить ею самостоятельно. Дальше все становится сложнее. Вот почему мне нужен доктор Фоэлл.

Я встречаюсь с доктором Фоэллом, он ждет меня у входа в аэропорт Таллахасси. Когда мы отъезжаем, я вижу, что на заднем сиденье его машины лежит отрезанная пластиковая рука в упаковке. Хэллоуин на следующей неделе, поэтому я не придаю этому значения, но позже узнаю, что рука предназначена для «фокуса с резиновой рукой». Резиновую руку кладут в коробку без крышки на столе, а настоящую руку человека кладут под нее в другую коробку. Обе руки поглаживают в течение некоторого времени, одновременно и с одинаковой скоростью. Через несколько минут мозг многих людей начинает воспринимать искусственную руку как свою. Веселье, а затем и фокус начинаются, когда вы внезапно ударяете карандашом по фальшивой руке и незадачливый участник вскрикивает.

Таллахасси – жаркий и яркий город, разительный контраст с прохладным и влажным горным воздухом, который я оставила позади. Толпы студентов медицинского колледжа идут вперед, их белые халаты говорят о том, что они соблюдают профессиональные ритуалы. Фоэлл покупает мне кофе в университетском кафетерии, и мы вместе сидим во дворе под открытым небом; южное солнце обжигает. Чувствуя, что солнечные лучи, провоцирующие развитие рака, обжигают мою непривыкшую кожу, я стыдливо говорю, что хочу в тень. Мы немедленно уходим. Фоэлл – очень гостеприимный человек, он охотно отвечает на вопросы и старается сделать мое пребывание во Флориде как можно более приятным. Тем временем я почесываю укус.

Я здесь, чтобы увидеть в действии аппарат фМРТ в университете Флориды, что поможет мне понять, как ученые изучают ощущение боли в мозгу. Я знаю, как нервная система предупреждает мозг об опасности, но что происходит, когда мозг начинает реагировать на угрозу? Что именно происходит? И откуда, черт возьми, мы это знаем?

Особенно меня интересует немецкое исследование, в котором группа ученых под руководством доктора Херты Флор использовала большие магниты, чтобы заглянуть в мозг мазохистов. В результате в 2016 году в журнале Journal of Pain была опубликована работа с восхитительным названием «Зависимость боли от контекста у мазохистов: участие теменного отростка и мозжечка», статья очень информативная и пугающая, и она меня потрясла. Флор и ее команда помещали мазохистов в аппарат МРТ, чтобы понять, как на самом деле работает мозг мазохистов.

Магнитно-резонансная томография использует метод эхо-лага для отражения магнитных импульсов от тела. Она определяет, что находится под поверхностью кожи, вычисляя разницу во времени, которое разная ткань приходит в соответствие с постоянным магнитным полем после магнитного возмущения. Функциональная магнитно-резонансная томография – особый вид МРТ, который используется для оценки активности мозга. Как объясняет Фоэлл, основное отличие аппарата фМРТ в том, что он определяет разницу в уровне кислорода в крови в любой части мозга.

Фоэлл подробно рассказывает, что это значит, повторяя, что аппарат смотрит на обмен кислорода, а не на кровоток; эти две вещи связаны, но это не одно и то же: для машины не важен объем крови в мозгу; важно, насыщена ли кровь кислородом.

– Мы думаем, что если одна область мозга очень активна, она будет потреблять больше кислорода, – говорит Фоэлл.

Повышение активности участка мозга означает увеличение потребности в кислороде, а значит, к участкам мозга, нуждающимся в нем, будет поступать больше богатой кислородом крови.

– Будет небольшая кривая, пока кислород расходуется и кровь перераспределяет молекулы кислорода. – (Кривая активации.) – Вы можете увидеть, что здесь много кислорода, а затем он как бы возвращается к исходному уровню. Это происходит постоянно, по всему мозгу, но сильнее в тех областях, которые активируются для конкретной цели.

Представьте, что вы смотрите на обычную старую стену. Подумайте о стене, о кирпичной кладке. Если затем вы возьмете в руки, скажем, комикс, в вашем мозгу активируются участки, которые нужны для обработки более сложных визуальных объектов. Даже если эта часть мозга все время была активна, чтение комикса требует больше работы, чем разглядывание стены, поэтому к активированному месту приливает больше крови, насыщенной кислородом. Именно этот прилив насыщенной кислородом крови может обнаружить аппарат фМРТ, который сообщает нам, какие области мозга более активны во время выполнения различных задач или при реакции на какие-либо события.

Например, при реакции на боль.

Где именно в человеческом мозге возникает и переживается боль? Это хороший (и сложный!) вопрос. Существует то, что исследователи называют «матрицей боли»; об этом упоминала Грейс в предыдущей главе.

Матрица боли – как ни странно, не хеви-метал группа и не порно-пародия на фильм сестер Вачовски, а описание областей мозга, которые, как было замечено, последовательно реагируют на ноцицептивную боль. К ним относится передняя поясная кора – часть мозга в форме воротника, которая отвечает за такие вегетативные функции, как кровяное давление и частота сердечных сокращений, а также играет роль в формировании внимания и эмоциональной регуляции; гипоталамус – как я упоминала, играет важную роль в отправке сенсорных сигналов в кору головного мозга; мозжечок – часть мозга внутри расселины, которая разделяет лобную долю (где живут наши исполнительные функции) и височную долю, область рядом с ушами, которая важна для памяти и языка. Как и многие другие структуры мозга, мозжечок участвует в решении множества задач, от любви до боли, от зависимости до эмоций, и, по-видимому, он важен для осознания настоящего момента. Учитывая это, вполне логично, что он активируется при болевых стимулах.

Однако идея матрицы боли является спорной, потому что зоны, отвечающие на болевые стимулы, реагируют и на другие виды раздражителей. При таком понимании получается, что матрица боли может отвечать за привлечение внимания к определенным местам и не является специфической для боли. Это не значит, что мы должны сбрасывать со счетов те области, которые светятся насыщенной кислородом кровью на старых фМРТ-сканах во время пыток, санкционированных учеными и одобренных добровольцами. Это просто значит, что выяснить значение этих ярко окрашенных участков – гораздо более тонкое и сложное занятие, чем просто определить и назвать ориентиры.

Это не первая дискуссия исследователей о том, где в мозгу располагается боль, отчасти потому, что у нас нет четких аналогов или простых методов, чтобы точно определить, что происходит, когда тело испытывает боль. Или когда мозг создает ощущение боли. Не поймите меня неправильно: мы многое знаем! В мире исследований боли есть много ученых, которые прилагают все усилия, чтобы собрать воедино эмоциональные и физические аспекты острых и хронических болевых реакций. Но мозг имеет очень сложное устройство.

Подумайте о том, как действует мозг, когда тело испытывает боль. Во-первых, он должен направить физическую реакцию: что делать? Убежать прочь? Остаться на месте? Закричать? Он также должен оценить, как эмоционально отреагировать на боль. Была ли она ожидаемой? Увеличит ли эмоциональная реакция шансы на выживание, как в зоне боевых действий или после укуса акулы? Нужно остановиться и зарыдать или начать действовать? Оценка уровня угрозы во время болевой реакции имеет решающее значение для выживания, как и сохранение спокойствия. Такие вещи, как любовь, стресс, тревога, – все они меняют наше восприятие боли. Даже простая возможность увидеть боль, причиняемую собственному телу, помогает уменьшить ее. (Внимательные читатели заметят, что повязка на глаза полезна для усиления болевых ощущений во время БДСМ-сессий.) Поэтому кажется естественным, что в мозгу нет единого центра активности при переживании боли, учитывая многогранную, скоординированную реакцию, которую мозг должен вырабатывать каждый раз, когда мы ударяемся пальцем ноги.

Это наводит меня на мысль о немецкой работе, где изучалась активность мозга сексуальных мазохистов. Учитывая наше понимание матрицы боли, важно помнить, что разные области мозга отвечают за разные аспекты боли. По словам Фоэлла, «солидное число областей [в мозгу] связано с обработкой боли, но некоторые из них, похоже, реагируют на разные аспекты боли». Учитывая, что разные области участвуют в обработке и создании ощущения боли, возможно, мозг сексуального мазохиста может отличаться от мозга человека, который не получает удовольствия от боли. Этот вопрос и стал предпосылкой для исследования Флор и ее команды: правда ли сексуальные мазохисты воспринимают боль иначе, чем другие люди? И если различия есть, то заключаются ли они в том, как мозг мазохистов обрабатывает сигналы физической боли, или в том, как их мозг эмоционально реагирует на эти сигналы?

– Соматосенсорная кора, к примеру, четко реагирует на физический болевой стимул, поэтому не обязательно ожидать, что ее активность изменится в зависимости от эмоциональной ценности боли, – говорит Фоэлл.

Говоря простым языком, эта область не должна реагировать по-разному у мазохистов и не-мазохистов, потому что физическая боль, которую они испытывают, одинакова; просто эмоциональная оценка должна отличаться.

Таким образом, если бы исследователи обнаружили различия у мазохистов и не-мазохистов в соматосенсорной коре головного мозга, можно было бы предположить, что одни обрабатывают боль не так, как другие. Но они обнаружили нечто иное. Две группы были похожи.

Вместо этого у мазохистов наблюдалась большая активность в верхней лобной извилине и медиальной лобной извилине – областях, которые участвуют в формировании памяти и познания. Ученые предположили, что базовая сенсорная обработка боли одинакова, но когнитивное понимание ее различно. То есть боль ощущается одинаково, но эмоциональная реакция мазохиста на боль отличается. Это согласуется со словами Грейс о том, что ожидание и ритуал являются важными компонентами опыта в целом. В статье также говорилось о том, что этот результат был вполне ожидаем, потому что у мазохистов есть опыт, о котором они вспоминают во время эксперимента, и благодаря этому ситуация кажется им знакомой. В целом наличие приятных ассоциаций с болью и сексом активирует мозг несколько иначе, чем их отсутствие. Всем испытуемым делали больно, пока они смотрели на разные изображения, некоторые были связаны с БДСМ. Мозг мазохистов выглядел несколько иначе во время этого теста.

Как объяснил мне Фоэлл, мозг мазохистов и не-мазохистов воспринимает болевые стимулы одинаково, а очевидные различия связаны с предыдущим опытом и знакомством с болью. То есть с точки зрения аппарата фМРТ многие основные процессы выглядят одинаково. Просто в мозгу мазохистов наблюдается дополнительная активация. Она может быть связана с желанием испытывать боль, которое возникает в результате того, что мы знакомы со страданиями ради удовольствия. Это немного похоже на вопрос про курицу и яйцо: мозг мазохиста может активизироваться сильнее, потому что он лучше знаком с ощущениями, но тем не менее это интересное наблюдение. Происходит что-то другое, но мы просто не знаем почему.

Конечно, в этом исследовании есть некоторые оговорки. Выборка была небольшой, всего тридцать два испытуемых: шестнадцать человек, которые сами себя называют сексуальными мазохистами, и шестнадцать подростков, которые таковыми не являются. Я также отмечу, что критерии для определения сексуального мазохизма были ужасно строгими. «Чтобы их включили в исследование, они должны были считать себя мазохистами с явным предпочтением роли подчиненного, и более пятидесяти процентов их общей сексуальности должно было проявляться в мазохистских действиях, связанных с болью (например, поркой), в реальной жизни, а не только в Интернете». Этот критерий исключает меня, автора книги о мазохизме, потому что я свитч, мне нравится причинять и получать боль, не говоря уже о том, что, если бы игра с болью проявлялась в пятидесяти процентах моей «общей сексуальности» (что бы это ни значило), меня бы госпитализировали в течение нескольких дней. Важно также учитывать, как трудно изучать людей с сексуальными желаниями, которые считаются запретными или пограничными. Большинство мазохистов, если они вообще подходят для исследования, вероятно, не очень хотят смотреть порно в аппарате фМРТ на глазах у ученых, так что в этом отношении пул участников исследования сокращается до определенного уровня сексуального эксгибиционизма.

Когда мы с Фоэллом заканчивали работу в подвале университета Флориды, а фМРТ-машина все еще продолжала фантомное сканирование, разговор, естественно, зашел о мазохизме. Его коллега, не пропустив ни одной реплики, подняла на меня глаза и улыбнулась. Она сказала, что клянется: острый соус помогает ей справляться с мигренью.

Связь между активацией мозга и ноцицепцией кажется простой, но она не лишена сложностей, в которые Фоэлл с удовольствием вникает. Когда он взволнован, его голос становится глухим, с небольшими громкими акцентами, что помогает разобрать сложную тему, которую мы обсуждаем. Он пытается объяснить разницу между тем, как тело сигнализирует о боли, и тем, что мы испытываем:

– Вот почему люди различают боль и ноцицепцию – потому что ноцицепцию можно измерить. Можно измерить активацию нерва, можно извлечь весь нерв, стимулировать его и количественно измерить сигнал и т. д. С болью все обстоит иначе. Если в теле есть ноцицепция, это еще не значит, что есть боль. Можно находиться в зоне боевых действий и быть серьезно раненным, но этого не чувствовать.

В качестве альтернативы человек может испытывать сильную тревогу, что вызовет у него сенсибилизацию к боли. То есть мозг будет создавать более интенсивные болевые ощущения, не имеющие ничего общего с ноцицепцией.

– Ноцицепция и боль, конечно, связаны друг с другом, – размышляет он. – Но они разные. Одно описывает систему электрической сигнализации в организме; другое – реакцию, которая направляется для ее обслуживания. – Фоэлл повышает голос от волнения: – И можно чувствовать боль без ноцицепции!

Стоп, простите, что?!

Докторская диссертация Фоэлла посвящена фантомным болям в конечностях.

– Конечности может не быть, нервные сигналы могут отсутствовать, а люди все равно чувствуют боль, – продолжает Фоэлл. – Это очень распространено и может происходить весьма ощутимо. Они говорят: «О, у меня болит мизинец!», когда руки нет уже двадцать лет. Это означает, что боль рождается в мозге, а ноцицепция – в другом месте, что делает ее странной и запутанной.

И это не единственная странность боли. Другие органы чувств, подвергаясь постоянному воздействию раздражителей, милостиво приглушают входные данные, что является проявлением доброты как на выставках металлических изделий, так и на парфюмерных прилавках. Это называется адаптацией; так наш организм отделяет сигнал от шума. Если сенсорный вход в мозгу не меняется, он становится менее важным, потому что мы примерно знаем, что происходит. Возьмем, к примеру, зрение. Наши глазные яблоки постоянно покачиваются, обновляя изображение, чтобы мы могли продолжать его видеть. У лягушек глаза не двигаются, и поэтому они видят только движение. Чтобы проверить это на практике, можно осторожно (через веки!) прижать глазное яблоко пальцами. Если вам удастся хорошо и мягко захватить глаз, прикройте другой глаз, держите голову неподвижно – и картинка перед вашими глазами исчезнет, потому что нет нового ввода. Это отличный трюк для вечеринки, который быстро заставит группу взрослых выглядеть чудаковато.

Наша боль – похоже, единственное чувство, которое работает не так.

– Если вы находитесь в ситуации, когда что-то причиняет вам легкую боль целый день, и вы начинаете думать, что тело адаптируется и чувство боли станет все меньше, то это не так. Наоборот, клетки-ноцицепторы станут более чувствительными к боли, – говорит Фоэлл. Это сразу вызывает в моей памяти долгие часы занятий балетом, проведенные в окровавленных пуантах, когда я чувствовала, как мои ноги, похожие на мясо для гамбургеров, все больше пульсируют. – Если говорить с точки зрения эволюции, это имеет смысл, потому что тело велит вам выйти из ситуации, постепенно повышая уровень тревоги.

Более того, сенсибилизация к боли может сделать нас нервными и ожидающими, когда мы попадаем в подобные ситуации. Фоэлл объясняет, что в какой-то момент вы станете чрезмерно чувствительны и можете почувствовать боль даже в ситуации, лишь смутно похожей на ту, в которой вам обычно причиняют боль. Тело учится предвосхищать боль. Если вы находитесь в ситуации, где вам уже причиняли боль, вы, скорее всего, испытаете больше боли, потому что ваш мозг знает о ее приближении и помнит об угрозе. Это противоположно адаптивной реакции всех остальных органов чувств, описанной выше. Но мозг создает боль. И она становится громче, когда вы ее игнорируете.

Но как же ноцицепторы? Как же неустанное влажное электричество человеческого тела, заботливо передающее сообщения и подающее сигналы тревоги? Как получилось, что большая часть того, что мы испытываем как боль, не имеет никакого отношения к ноцицепторам, но при этом тело полагается на них, чтобы начать процесс страдания? В отличие от относительно объективной природы других наших органов чувств (хотя были приведены убедительные аргументы в пользу того, что наши органы чувств менее объективны, чем нам хотелось бы) преобразование ноцицепции в ощущение боли в высшей степени субъективно. О ноцицептивных болевых путях приятно говорить, потому что мы достаточно хорошо их понимаем; мы можем вызвать их, наблюдать и измерять. Они относительно просты и механически понятны, и их можно хорошо обобщить. Я могу наблюдать, как язык разрезают пополам, и я могу четко представить сигналы, идущие по своим каналам. Я могу говорить о том, какие нервы работают и как быстро эти сигналы доходят до места назначения. Но чего я не могу сделать, так это рассказать о том, как боль ощущается человеком, который ее испытывает. Если ноцицепция не является индикатором боли, то что же тогда влияет на наше восприятие боли?

– Все, что как бы… – Голос Фоэлла прерывается, что говорит о беспорядке, присущем моему вопросу. – Физическое или физиологическое возбуждение или эмоциональное состояние влияют на восприятие боли. Сексуальное возбуждение, нахождение в зоне боевых действий, влюбленность, просто эмоциональная заинтересованность в чем-то – все это повышает болевой порог.

Будучи эмоциональной, стремясь к сильным ощущениям, я немедленно покрываюсь неприятными мурашками при этом признании. (Это восхитительно.)

Влажное электричество боли невероятно, но это только начало. Боль физиологична, но она также личная, интимная, изменчивая. Фоэлл говорит, что, если дать эмоционально или сексуально возбужденному человеку объективный болевой стимул, например, удар током или такой же интенсивности тепловой лазер, он будет воспринимать меньше боли и демонстрировать более высокий болевой порог, чем человек, не находящийся в таком состоянии; их мозг будет показывать им различные виды страдания в зависимости от того, как они себя чувствуют.

Мне нравится исследование доктора Херты Флор, потому что оно иллюстрирует, насколько запутанной и сложной является боль в мозге. Причина, по которой я так заинтересовалась ее статьей, приехала во Флориду, чтобы покопаться в мозгу Фоэлла, позволила лаборанту провести транскраниальную магнитную стимуляцию, заставившую мою руку дергаться, провела многие часы, посещая нейропсихологические форумы, именно в том, что мозг – это хаос! Три килограмма мягкой, жирной слизи, управляющей всем этим электрическим шоу. Каким-то образом мы, мазохисты, можем перехватить прямой и понятный сигнал ноцицепции, обработать его в наших желеобразных ногах и преобразовать все это в бесчисленное множество вкусов боли и вознаграждения, которые являются чем-то большим, чем просто «ой».

Таким образом, я стала думать о своем опыте мазохизма как о биохакинге: способе использовать электрохимию тела целенаправленно для получения определенного опыта. Что-то в моей реакции на боль отличается, будь то врожденное или выученное (или и то, и другое). Это позволяет мне создать для себя маленький очаг радости, искусственную разрядку, будь то бег на несколько километров в гору, татуировка или пощечина. По-настоящему интересно то, что суть реакции на боль настолько схожа: в общем, наше тело работает более или менее одинаково во всех случаях. Но наша эмоциональная реакция на боль? То, как мы как личности переживаем боль? Это то, что сильно варьируется от человека к человеку, от момента к моменту. Согласие, настроение, желание, тревога, память, ожидание, любовь – все эти вещи влияют на конечный результат ноцицепции, «влажного электричества» боли. Итак, многие люди специально совершают действия, чтобы ощущить себя плохо, чтобы потом им стало лучше; как только я начала искать эту закономерность, я увидела ее повсюду.

Я думаю о субъективности боли в контексте мазохизма, и голова идет кругом. Как желание страдать может изменить интерпретацию мозгом самого этого действия? Уменьшается ли боль, потому что я просила о ней, или же увеличивается, потому что у меня повышенная чувствительность к тому, что из меня выбивают дерьмо ради смеха? Тело хочет защитить себя, и кавалькада процессов, происходящих после травмы, многочисленна: поток эндорфинов, всплеск адреналина. За чем-то ужасным следует что-то лучшее.

К концу видеоролика с разрезанием языка лицо женщины превратилось в бледную луну, из которой льется пунцовая жидкость. Пальцы в перчатках с трудом удерживают ее дергающийся язык, марля, поднесенная к новому разрезу, стремительно темнеет. Руки зажимают ей рот, она уже пытается говорить. Слюна и горячая кровь стекают с ее лица – кажется, сразу в мусорное ведро. Девушка снимает марлю с раны, затем делает глоток воды из красного пластикового стаканчика. Она размазывает жидкость по рту и на мгновение поднимает глаза, извиваясь, как щенок, аккуратно ополаскивая полость рта. А потом, в самом конце, она улыбается.

Глава 3

Избавление от обмороков, или Страдания святых

Сиреневые лучи рассвета появляются на верхушках деревьев, скользят по маленьким крысиным лапкам. Запах затхлого соломенного матраса напоминает о том, что начался день, а вместе с ним – о блохах и нечищеных зубах, вытертых перед сном грязной шерстяной тряпкой. Вам нужно сходить в туалет, но вы ждете. Прохлада утреннего воздуха слишком бодрит, чтобы столкнуться с такой непосредственной и липкой потребностью организма. И все-таки это определенно нужно сделать до того, как разгорится день. Сухая яма, в которую вы гадили днем, резко пахнет под лучами солнца.

На дворе 1349 год. Вы худой и покрыты сыпью, недоедаете, не привиты. Ваши плечи болят; труды последних дней оставили серьезную печать на мышцах, поддерживающих грубую внутренность вашего скелета. Ваш сосед пронзительно кричит из-за задетой и тут же вскрывшейся раны на теле. Вы ожидаете, что скоро послышится знакомый стук деревянной тачки. Вы осторожно ощупываете боковую поверхность шеи, пальцы проходят под краем челюстной кости, нервно исследуя ее. Пока ничего не опухло, но кажется, это неизбежно произойдет. Возможно, у вас болит пах, потому что вы часто его трогали, растирали во сне свои складки, дергали их, исследовали в каждый момент уединения. В воздухе воняет мертвечиной, город погряз в ней. Черные мухи заползают в носовые ходы и вылетают из них, и никто больше не совершает обрядов отпевания, кто теперь может оказать такую любезность?

Чума в городе. К сожалению, вы тоже.

Трудно переоценить, как быстро все может измениться. Несколько месяцев город пребывал в атмосфере тихого ужаса, продолжая свою повседневную рутину жизни на фоне шепотков о смерти, которые распространялись по немецким селам. До этого дни сулили надежды и жизнь была исполнена возможностей, вопреки доходившим до вас осторожным слухам из пригорода. Некоторые говорят, что было трудно продолжать идти вперед, когда смерть уже подкрадывалась к порогу. Но не вы. Вам было легче проникнуться идеей отрицания и продолжать заниматься тем, чем для вас всегда была жизнь: рубить дрова, носить воду, варить суп, делать детей, страдать от бессонницы, разжигать костры, жаловаться, напиваться – обычное житейское дерьмо. Прежде чем стать могильщиком, вы проводили дни, ухаживая за неблагодарным стадом шерстяных овец, используя мозолистые руки для обдирания и чистки шерсти. Теперь вы роете большие канавы, чтобы заполнить их вашими соседями, бледные лица которых глядят на вас из грязи, на них бубоны размером с детские кулачки, они сливаются вместе, образуя общую картину горя.

Мэри и ее малыш лежат друг напротив друга в яме, оба серебристо-голубые, это ранняя стадия смерти. Для их воссоединения потребуется, чтобы кто-то спустился в яму, подвинул несколько заблудших ангелов. Тела на дне более старые, вздутые, более плоские. Скороспелые. Ребенок Мэри обречен на вечный покой рядом с матерью, и этого достаточно. Вы не можете вспомнить, кто умер первым, мать или младенец. Вероятно, на этой неделе вы похороните еще кого-то из ее семьи.

Вы уже оцепенели? Некоторым людям требуется пять дней, чтобы умереть, некоторым – три, некоторые уходят в тот же день. Сколько дней вам нужно ждать, чтобы узнать, сколько вам понадобится, чтобы умереть? Йоханнес говорит, что быстрая смерть – это милосердие, но вы не убеждены, что спешить навстречу смерти – лучший способ встретить ее. Разве последний отрезок жизни не стоит того, чтобы его дожить? (Нет, не этот кусочек, не такой.) Гедонисты, которые пьют и трахаются, прокладывая себе путь в ад, встречают последние дни в алкогольном угаре. Вы должны признать, что в их словах есть смысл. Но вы слышите, что это Божья месть. Разве не наш долг – покаяться, чтобы спасти остальных?

Со своей точки на краю города вы слышите негромкий ритмичный шум, который является приятной передышкой от звуков, издаваемых трупами, которые испускают газы и перемещаются по мере того, как бактериальная анархия распространяется по остаткам их жизни. Звуки приближаются, и вы понимаете, что слышите песнопения и шарканье ног. Множества ног.

Подобно черной змее, пересекающей пастбище, сюда идут десятки людей, даже сотни. Возможно, три сотни! В основном это мужчины, они шествуют первыми, женщины – сзади. Плечом к плечу, парами, они шагают в такт к церкви. Вы резко сворачиваете в сторону, заслышав церковные колокола, которые призывно звонят, возвещая о приходе спасения. Теперь вы понимаете, что это такое! Вы слышали о них, об этих немытых странниках, спасающих души проклятых.

Паломники торжественно собираются вокруг каменного здания единственной в городе церкви. Они образуют круг, раздеваются до пояса, становятся в строй. Они маршируют по кругу, пока кто-то не подаст сигнал. По сигналу все падают на землю. Большинство людей ложатся на спину, прогнувшись, с открытыми глазами. Другие скручиваются; некоторые держат руки поднятыми вверх. Один, тот, кто, как вы позже поймете, представлял грешника, давшего ложные показания, поднимает вверх три пальца. Вы внезапно осознаете, что толпа людей собралась вместе, чтобы посмотреть на это. Где цветы, которые вы обычно держите для защиты? Каким уязвимым вы чувствуете себя без них, прямо как во сне.

Возглавляет процессию высокий, худощавый мужчина. Он начинает идти через море разлагающихся тел, внимательно оглядывая странные фигуры, которые они образуют на булыжниках городской площади. Это столичный Мастер, надсмотрщик, тот, кто позволяет унижаться всем, кто хочет унижения. Представьте, что он посредник. Посредник с поганым кнутом.

Мастер проходит через море распростертых у его ног тел и хлещет их. Церковные колокола затихли, и воздух наполнен звуками ударов бича о кожу. Некоторые из его ударов оставляют после себя лишь розовые, пухлые следы насилия, рубцы, которые разбухают изнутри, как пузыри, от которых они призваны избавить. Другие удары плетью наносятся с такой скоростью, что рассекают кожу, как налитый помидор, и тонкий туман крови разлетается в воздухе, смешиваясь с запахами пота, кожных складок и тел. Лица флагеллантов искажаются в морщинистых гримасах отчаяния, или они расслабляются в безмолвной гладкости транса, или плачут жирными, солеными слезами, или кричат, смеются, или тихо плачут. Натиск звуков и запахов заполняет все щели города, как рассвет после ночи. Он всеобъемлющ.

Мастер по очереди бьет кающихся, и каждый в святой тишине ожидает, когда его тело сделает выбор в пользу болезни, что проносится по Европе, как смерч. Спустя годы эпидемиологи оценят, что число погибших достигло шестидесяти процентов населения всего континента и что по крайней мере каждый третий европеец умер от инфекции, вызванной бактерией Yersinia pestis.

Теперь вы знаете, что никто не спасется от «отвратительной, трупной вони, идущей изнутри», как пишет о ней валлийский поэт Иеуан Гетин. «Горе мне – вонь, идущая из подмышек. Кровоточит, страшна… она в форме яблока, как головка на луковице, маленький нарыв, который никого не щадит».

Ни здоровые, ни молодые, ни благочестивые не могут избежать моровой язвы. Говорят, что Великая Смерть – это Божья кара, и с ней люди умирают в одиночестве: вы живете в культуре, пропитанной важностью прощальных обрядов; умереть внезапно, без отпущения грехов, – это новый ужас. Отчаяние, которое нарастает, когда нет ни ответа, ни обращения в веру, ни милосердия, рождает удушающий страх; люди охвачены необходимостью что-то делать, что угодно. Вот почему здесь появляются Братья Креста. Это реакция на событие, что со временем станет известно как Черная Чума.

Когда Мастер заканчивает бичевать кающихся, они поднимаются на ноги, чтобы начать неистово избивать самих себя. Это та часть, о которой кто-то из вас, возможно, слышал. От беспредела сотен людей, бьющих себя собственными руками, в воздухе пахнет, как на скотобойне. У каждого есть свой собственный кнут, состоящий из трех или четырех кожаных ремней, каждый с острым металлическим шипом на конце. Флагелланты стремятся спасти человечество, принося свои страдания в жертву Богу, всерьез раздирая себе плоть. Они предлагают – нам, вам, себе – испытывать страдания, чтобы стало лучше, настала лучшая жизнь или более счастливый конец. Флагелланты представляют катарсис, надежду. Выход. Даже по стандартам того времени они омерзительно выглядят. Кающимся запрещено мыться в ходе тридцатитрехдневного паломничества и даже менять испачканную одежду.

Флагелланты продолжают неистовствовать, а несколько членов ордена поют, подбадривая их. По словам Генриха Херфордского, известного доминиканского монаха XIV века, некоторые флагелланты так глубоко вгоняют металлические шипы своих бичей в тело, что требуется не один рывок, чтобы вытащить осколки металла из плоти. Многие из горожан присоединяются к пению; другие держат тряпки, чтобы поймать кровь, брызжущую из массы тел, и прижимают к глазам только что окропленные тряпицы. Мастер ходит среди верующих, призывая их молиться за души всех грешников. Ослабевшие и покрытые рубцами, флагелланты бросаются на землю, с трудом произносят молитвы и снова поднимаются, чтобы начать все заново. Боль как покаяние происходит от латинского poena, что означает «штраф» или «наказание».

«Средневековый эквивалент Airbnb!» – пишет мне Шон Мартин по электронной почте. Он плодовитый писатель и автор книги «Черная смерть». В книге содержится подробный отчет о передвижениях флагеллантов во время одноименной чумы: если кого-то интересуют передвижения германских флагеллантов в конце XIV века, Мартин – ваш человек. Он рассказал мне, что флагелланты решали проблему ночлега, располагаясь на пресловутых кушетках по всей Европе:

– Путешествие в Средние века представляло серьезные трудности, поскольку путешественникам приходилось искать ночлег либо в трактирах, либо в домах людей.

Представьте себе, как такая толпа появляется на пороге вашего дома, в руках сжимая плети и распятия, с лихорадочным взглядом – то ли от религиозного рвения, то ли от настоящей лихорадки.

Но почему это происходило? Почему люди мигрировали по всему континенту и бичевали себя на улицах?

– Движения флагеллантов в Средние века возникали в ответ на кризисы, такие как Черная смерть в 1340-х годах; точно так же появилась первая зарегистрированная группа флагеллантов в Италии в 1259 году, – объясняет он, упомянув, что она образовалась в ответ на голод. Он говорит мне, что в обоих случаях группы стремились задобрить Всевышнего демонстрацией благочестия. – Умерщвление плоти разными способами имеет долгую историю в иудеохристианской традиции (отшельники в пещерах и пустынях, столпники, жившие на вершине столбов, монахи во власяницах, традиция поста и так далее), так что это было вполне стандартным решением для средневекового человека, чтобы попытаться предотвратить катастрофу.

Мартин уместно использует термин «умерщвление» (лат. mortificāre – «мортификация»), означающий «предавать смерти», этот термин впервые начал появляться в английском языке в конце 1300-х годов, когда по Европе распространялись флагелланты чумного времени. Концепция умерщвления плоти – отказа от тела и земных желаний ради духовного пути – встречается на всем протяжении Ветхого и Нового Завета. Апостол Павел говорит в Послании к Коринфянам: «Тело мое я держу под спудом и порабощаю его». Символика мучений Иисуса Христа слилась почти со всеми сферами религиозной жизни того времени, поэтому неудивительно, что некоторые верующие брали в руки плеть вместе с распятием. То есть намеренное самоистязание в те времена было обычной частью жизни.

– То, насколько люди верили, что происходящее есть результат греха, чуждо нашим современным представлениям, но, похоже, было распространено, – рассказывает Мартин. – Если что-то идет не так, нужно как-то угодить Богу – похоже, это был довольно базовый образ мысли. – Он отмечает, что у средневековых католиков были и более распространенные формы покаяния, такие как молитва и исповедь. Не все принимали участие в жестких демонстрациях. – Флагелланты были самыми радикальными в этом спектре.

Флагелланты не были одиноки в своей радикальности; это был лишь один из множества видов покаяния в христианской Европе. Во имя Отца кающиеся совершали все виды мазохизма. Возьмем, к примеру, женщин-мистиков 1300–1500-х годов. В одно время флагелланты-мистики (в основном женщины, но не всегда) наказывали себя голодом и вызывали у себя рвоту палками. Их страдания были «в основном продиктованы желанием стать меньше и как бы уподобиться Господу в том смысле, что ты ни в чем не испытываешь нужды, – говорит писательница и эксперт по реликвиям Элизабет Харпер. – Это некий отказ от своего тела».

Образ истощенной монахини напоминает о сокусимбуцу – буддийских монахах, которые мумифицируют себя до смерти через аскетизм. Или джайнскую практику саллекхана – добровольный обет медленного умирания от голода. Умерщвление тела в стремлении к духовному восхождению встречается во всей истории человечества и во всем мире.

Если действия флагеллантов были публичными и направленными вовне, то страдания анорексичных монахинь, таких как Екатерина Сиенская, были частными, внутренними; они устанавливали прямую связь с Богом, а не апеллировали к массам. Эта связь имела практическую цель: женщины традиционно не имели власти в католической церкви, но благочестие само по себе считалось ценностью в то время. А с такой ценностью приходит и власть. Харпер называет такой телесный отказ ключом к подъему мистицизма:

– Идея заключается в том, что можно обрести духовную силу и валюту в патриархальной системе, просто сказав, что ты напрямую общаешься с Богом. – Харпер говорит, что мистики присвоили себе теологию, утверждая, что их плоть по своей природе греховна, и обрели силу через преданность покаянию типа «ты не можешь ненавидеть меня больше, чем я ненавижу себя». – Это проявлялось множеством способов, которые сейчас кажутся безумными, но в то время они были необходимы, думаю, для того чтобы шокировать правителей и заставить их поверить [в предполагаемую прямую связь с Богом].

Я спрашиваю, были ли флагелляция и голодание единственными видами религиозного самоистязания в этот период. Харпер отвечает, что были и другие виды покаяния, и приводит в пример практику ношения власяницы, то есть волосяной рубашки. Власяница – это жуткий антипод вашей любимой уютной пижамы. Это одежда из грубой, колючей шерсти животных, которая призвана царапать кожу, чтобы кающийся чувствовал себя максимально некомфортно. Их носили многие известные христиане, от святого Патрика до Карла Великого, и эта практика продолжается и по сей день во время Великого поста. Но можно ли считать зуд умышленно причиняемой болью? Для древних евреев ответ – нет. Ношение цилицы в периоды траура или покаяния было блестящим обходным маневром в отношении запрета Торы на причинение вреда самому себе. В Книге Левит 19:28 это правило сформулировано достаточно четко: «Ради умершего не делайте надрезов на теле вашем и не накалывайте на себе письмен. Я Господь». А как мы все знаем, Господь в Ветхом Завете не шутил. Подобные высказывания встречаются и в Талмуде. Люди не склонны без причины запрещать то, что написано в их священных книгах. Поклонники Ваала и других древних божеств, существовавших до авраамических верований, как говорят, ритуально резали свою плоть и наносили себе татуировки пеплом, вдавливая его в открытые раны. Так что еврейский запрет на членовредительство, вероятно, в большей степени преследовал цель предотвращения еретических практик.

На этом этапе интервью я подумала, что ничего более удивительного уже не произойдет, но я ошиблась.

– Целенаправленное поедание отвратительных вещей – важная вещь для многих святых, – говорит Харпер, отмечая, что их религиозный мазохизм не ограничивался только голодом. – Святая Екатерина Сиенская вроде как прославилась тем, что проглотила гной из…

Разговор оборвался. Мой изо всех сил сопротивляющийся прием сотовой связи в горах сильно испортился, и я осталась висеть на линии, отчаянно желая узнать, что за гной ела эта монахиня. На связь снова выходит Харпер.

– Последнее, что я слышала, было, что Екатерина Сиенская знаменита… – сказала я, не желая показаться слишком любопытной по поводу гноя. (А мне очень хотелось узнать о гное.)

– О, святая Екатерина Сиенская пила гной из опухоли груди другой монахини.

Ох! (Удачи вам, если когда-нибудь сможете забыть эту ценную информацию!)

Екатерина также знаменита тем, что заморила себя голодом до смерти, утверждая, что сможет существовать только на евхаристии. Она даже воду перестала пить.

– Она фактически убила себя, – утверждает Харпер.

Екатерина Сиенская была одной из первых мучениц, на которых равнялись другие женщины, что приводило к неоднозначным результатам.

– Интересно то, что некоторые женщины брали пример с нее и сами становились святыми или мученицами, а некоторые вдобавок получали суровые упреки за то, что делали это неправильно. – Это сводится к двум способам почитания святых: имитата и адмиранда. – Адмиранда – это восхищение издалека и понимание того, что ты духовно не готов совершать те вещи, которые совершали они, а имитата – это реальное копирование, изменение своей жизни по примеру святого. – Харпер отмечает, что некоторые духовные наставники не поощряют имитату, но все не так просто: «Не делай того, что делали умершие святые, потому что ты умрешь». Чтобы понять почему, нужно понять физиологию боли и страдания от голода.

Голод, как и другие формы боли, может заставить вас чувствовать себя под кайфом. Харпер, у которой, как и у меня, было нарушение пищевого поведения, изучает таких мучеников, чтобы понять, через что ей самой пришлось пройти. Мы обе знаем, что практика голодания в итоге вредна для живого организма, но коктейль из наркотиков, который организм выпускает на волю перед лицом настоящего, острого, болезненного голода, – поистине пьянящий коктейль. Это опасно.

Например, посмотрим на некоторые исследования, в которых изучалось интересное сходство между голоданием и, помимо прочего, приемом МДМА, также известным как экстази (это чистая правда, я не выдумываю), опубликованные в 2007 году в журнале PNAS. Валери Компан и ее команда из Национального центра научных исследований использовали мышей, чтобы продемонстрировать, что голодание и экстази могут вызывать подавление аппетита. Вот что удалось установить.

Любой, кто принимал экстази, знает, что это вещество сильно подавляет аппетит. Однажды после приема экстази я попыталась съесть жирный консервированный голубец, и мне стало настолько омерзительно от ощущения того, что эта штука оказалась у меня во рту, что я чуть не распласталась по полу. Компан и ее коллеги-исследователи хотели узнать, почему экстази вызывает такую реакцию у меня и многих других, кто пытался поесть слишком рано после трипа. Чтобы выяснить это, она обратила внимание на область мозга, связанную с чувством вознаграждения – nucleus accumbens, – в которой много серотониновых рецепторов. Экстази действует на многие вещи в организме, включая эти рецепторы. Если дать этот любимый клубный наркотик мышам, которые были генетически модифицированы и не имеют этих специфических рецепторов, то они сохраняют аппетит, несмотря на то что они принимали MДMA. Наркотики не стимулируют то, что притупляет чувство голода, поэтому мыши продолжают питаться. Угадайте, что происходит со здоровыми мышами, когда ученые стимулируют рецепторы, как бы говорящие «не ешь»: мыши не хотят есть.

И вот тут-то становится интересно. Стимуляция этих рецепторов «не ешь» также приводит к высвобождению пептида под названием CART. Повышенный уровень CART в крови был обнаружен у испытуемых, принимавших психостимулирующие препараты, такие как MДMA, и у анорексиков. Было доказано, что повышенный уровень CART заставляет животных меньше есть. По сути, исследователи обнаружили биологическое сходство между голоданием (как при анорексии) и приемом наркотиков (например, MДMA). Это не полный отчет о сходствах, и есть много возможностей для изучения того, какие отличия (или сходства!) могут быть у эйфории, получаемой как от голодания, так и от наркотиков, но любопытно отметить это открытие в контексте голодающих монахинь.

– Я часто думаю о том, что, если вы не едите, возникает сумасшедшее чувство энергии и жажды достижений, – утверждает Харпер. – Когда я читаю обо всех, кто соблюдает эти посты и странные диеты, которые, по сути, являются управляемой анорексией, я думаю: «О да, конечно, вы чувствуете себя потрясающе», – и это потрясающее чувство, – говорит она, ссылаясь на практику интервального голодания, которой придерживается очень худой генеральный директор Twitter Джек Дорси, подобно голодающим святым прошлого. То есть вы ощущаете себя прекрасно до тех пор, пока это не прекращается. Расстройства пищевого поведения имеют самый высокий уровень смертности среди всех психических заболеваний.

Ощущается ли анорексия как трип? Конечно, нет. Но тот факт, что они имеют общий сигнальный путь в центре вознаграждения мозга, примечателен и указывает на потенциальную цель для разработки лекарств, что замечательно. Анорексия, как известно, трудно поддается лечению. Это придает интригующую ноту разговорам о религиозном посте и эйфории, которую испытывают многие постящиеся. Особенно потому, что поститься больно.

В возникновении голода, по-видимому, участвуют несколько механизмов. На грубом механическом уровне это спазмы желудка и воздействие кислот, действующих на слизистую оболочку желудка. На нейробиологическом уровне – сложная сеть нейронов, расположенных в гипоталамусе мозга, которые неустанно работают, получая входные данные и посылая сигналы о голоде. Похоже, что и эндоканнабиноидная, и эндорфинная системы участвуют в модуляции сигналов голода и сытости, что могут подтвердить те, кто знаком с экзогенными версиями обеих систем.

Мне кажется, что при обсуждении современных расстройств пищевого поведения упускается из виду то, насколько они болезненны. Легко сосредоточиться на эстетике истощения и указать пальцем на индустрию моды и балета, но, думая о подобном страдании только с точки зрения его результата, мы упускаем из вида нечто основополагающее в патологии. Люди, страдающие расстройством пищевого поведения, знают это; мученики XIV века знали это; буддийские монахи знали это; люди, не имеющие достаточного количества еды, знают это: голод – это чертовски больно. А с болью может прийти множество различных чувств.

– Во всем этом есть что-то от боли, особенно у католических практик, которые связаны с чувством морального превосходства, – говорит Харпер. – Быть «уверенным в этом» очень трудно в реальной, повседневной жизни, – продолжает она. Уверенность в голодании в данном случае означает чувство «уверенности в своей вере», но это также может иметь отношение к уверенности в себе или своем пути. Уверенность – это чувство, но боль может быть чем-то вроде короткого пути. – Когда вы причиняете себе боль, вы активируете эту часть вашего мозга и получаете своего рода награду.

Это управление собой. Это доставляет вам кайф.

Вот почему многие духовные наставники, особенно современные, тщательно разграничивают адмиранду и имитату. «Ты не можешь кайфовать от того, что не ешь или умерщвляешь плоть, потому что это форма гордыни».

Вот оно. Телесный опыт духовности, будь то флагелляция, голодание или протыкание себя шпагами, конечно, доставляет кайф. Но спасение в стиле «сделай сам» обходит силу и власть церковников, а также их банковские счета. Оно устраняет посредника, а церковь этого терпеть не может.

Независимо от того, проходят они через официальные каналы или нет, различные стили покаяния – у флагеллантов, голодающих монахинь или грешников во власяницах – имеют одну общую черту: чувство вины. О, чувство вины. Я и сейчас слышу призрачный голос моей бабушки-католички, когда она говорит об этом. Чувство вины – основа многих верований. Но как связаны чувство вины и боль? Почему так много кающихся стремятся к боли, даже если официальная доктрина не одобряет ее?

В исследовании, опубликованном в 2011 году в журнале Psychological Science под названием «Очищение души путем причинения боли плоти: эффект боли, уменьшающий чувство вины», доктор Брок Бастиан и его коллеги изучили связь между болью и искуплением. Вы не поверите: они обнаружили нечто очень интересное.

Участников исследования попросили написать об одной из двух вещей: о случае обмана или утраты другого человека или о безобидном общении. После того как они закончили писать, они заполнили опросник о том, насколько виноватыми они себя чувствуют. Затем наступило самое интересное: они должны были опустить руку в ледяную воду. Во всяком случае, некоторые из них. Контрольной группе досталась вода комнатной температуры.

Небольшое уточнение на этот счет: вы когда-нибудь пробовали это? Ледяную воду? Это ужасно! Непрекращающийся холод, нарастающее чувство обреченности и неправильности, какофония тревожных звонков, призывающих к действию. Участники исследования, которые держали руку в воде более трех минут, были дисквалифицированы за то, что могли делать это слишком долго, а три минуты – это не очень долго.

Это заставило меня немедленно вспомнить одно лето в балетной программе Школы искусств Северной Каролины, когда садисты-физиотерапевты заставляли меня сидеть в ледяных ваннах до груди, чтобы помочь вылечить травму спины. Мне было четырнадцать лет, я была несчастна, зубы стучали, как мешок с болтами в сушилке, лед доходил до груди в высокой металлической ванне, я молча проклинала маленькую резиновую уточку, которая безмятежно покачивалась на поверхности ледяной жижи, высмеивая мои страдания своими идиллическими ассоциациями с пеной для ванн, заботой о себе и теплом. Это чертовски больно, друзья! Я не люблю холод, и это неприятие станет еще более очевидным в настоящей книге.

Но вернемся к чувству вины. Исследователи обнаружили, что люди, написавшие о чувстве вины, дольше держали руки в ледяной воде, оценили ледяную воду как более болезненную, чем другие, и после этого испытали значительное снижение чувства вины. Прочитайте это еще раз. Виновные люди терпели боль дольше, а после сказали, что им действительно было больно, но после этого чувствовали себя менее виноватыми. Но почему? Авторы ссылаются на книгу Д. Б. Морриса «Культура боли», в которой говорится, что «боль традиционно понимается как чисто физическое явление, но более точно описывать ее как нечто на стыке тела, разума и культуры». (Как автор книги об общественных и биологических последствиях боли я склонна согласиться с этим утверждением.) Согласно этой теории, люди придают боли смысл, и Бастиан утверждает, что люди с рождения социализируются для принятия боли в рамках судебной модели наказания. Добавьте сюда влияние бдительного божества – и внезапно боль как искупление приобретает смысл.

– Как мы сформулировали в этой статье, я думаю, в большей степени есть взаимосвязь между болью и справедливостью. Терпение боли дает чувство справедливости и является формой самонаказания, – говорит Бастиан, отмечая, что переживание наказания может быть связано с покаянием. – Не то чтобы люди прямо говорили себе: «Я наказываю себя болью»; скорее, они идут на тяжелую пробежку или делают какое-то упражнение, и оно удовлетворяет потребность в восстановлении справедливости через наказание.

Бастиан также утверждает в статье о вине и боли, что «история изобилует примерами ритуальной боли, направленной на достижение очищения».

Существует восхитительная книга на эту тему, прозаически названная «История флагеллантов, или Достоинства дисциплины; пересказ и комментарий к „Истории флагеллантизма” аббата Буало…», написанная Жаном Луи де Лольмом. Это толстый том о причинении себе боли, состоящий из рассказов – иногда ярких, иногда утомительных, часто нравоучительных – о порке, ее орудиях и процедурах со времен древней Сирии и Греции до великого выступления странствующих флагеллантов во время Черной смерти. Но я должна сказать, что одна из вещей в этой книге, которая действительно останется со мной, – использование буквы «ф» вместо буквы «с».

Именно так страдания святых превращаются в «избавление от обмороков»[4] – эта фраза засела в моем мозгу с яростью голодного клеща.

Но я отвлеклась. Есть так много примеров мазохистского религиозного покаяния.

Существуют рассказы о том, что спартанских мальчиков пороли целый день в рамках ритуала вступления в совершеннолетие. Мучительное испытание, похожее на ритуал обрезания у масаев, ритуал посвящения в мужчины при помощи ядовитых муравьев в амазонском племени сатере-маве, иногда приводивший к летальному исходу, пропитанные алкоголем ритуалы порки в некоторых американских братствах. Раз в год в Спарте мальчиков «бичевали целый день, часто до смерти, перед алтарем Дианы Орфии, и они переносили это весело и даже радостью; более того, они боролись друг с другом за победу; и тот, кто терпел дольше всех и смог выдержать наибольшее количество ударов, одерживал победу». Это называлось «соревнованием».

Продолжайте искать, и вы обнаружите, что у египтян флагелляция сопровождала праздники Исиды, о которых писал Геродот: «После подготовки постом они начинают приносить жертвы и взаимно избивают друг друга». Есть свидетельства, как несколько тысяч мужчин и женщин избивали друг друга на улице во время празднования. Представьте себе три тысячи человек – примерно столько вмещает филадельфийский Метрополитен-опера – на тротуарах, которые устраивают священный бойцовский клуб прямо на глазах у богов, детей и собак. (Вы бы присоединились? Зависит от того, как вы относитесь к массовым побоищам, я полагаю.)

Есть драматический сюжет у Апулея, который в своей работе «Метаморфозы, или Золотой осел» рассказывает нам о сирийских жрецах, которые не только бичевали себя, но и разрезали себе руки. «Более того, они рассекали собственные руки обоюдоострыми ножами, которые постоянно носили с собой». Эти сирийские священники кричали о грехах других людей и били себя по рукам, что, как я представляю, было захватывающим зрелищем. Современники говорили, что это лишь притворство, способ вызвать восхищение в умах слабых и суеверных людей; священников обвиняли в том, что они устраивают эти болезненные представления не для того, чтобы казаться благочестивыми, а для того, чтобы брать у людей деньги. (Эти же претензии позже были предъявлены и к средневековым католическим флагеллантам.) Возможно, в этих утверждениях есть доля правды, но кто скажет, где проходит жесткая граница между благочестием и выгодой? Отмечу также, что болезненное зрелище в обмен на деньги вполне работает! Мазохистские представления живы и процветают и сегодня, но об этом мы поговорим позже.

О, и давайте не будем забывать о Луперкалии! Это вздорный древнеримский праздник в честь бога плодородия Пана и его талисмана, который был наполнен наготой и плетьми. Голые мужчины бродили по улицам с плетьми, хлеща по рукам и животам женщин – некоторые из которых были беременны! – чтобы эти женщины оказались более плодовитыми или более способными к легким родам. Также для тех, кто так развлекается дома: вы должны знать, что папа Геласий в V веке заменил Луперкалии христианским праздником в честь почитаемого мученика. Этот мученик после канонизации стал святым Валентином. И как только День святого Валентина перестал быть христианским праздником, то вновь для современных людей с такими наклонностями стал подходящим праздником порки.

Список кажется бесконечным, и это вполне заслуженно. Чего только стоит клоунада флагелляции философа Перегрина, который проводил шуточные экзекуции! А восхитительный названный древний философ Суперанус, который, как известно, бичевал себя в общественных банях! Монахини, хлеставшие себя перед выборами новой настоятельницы, чтобы повысить сознательность!

И это не только история: существует множество болезненных ритуалов, практикуемых сегодня, например, распятие в пасхальное воскресенье на Филиппинах, шествия флагеллантов в Испании и потрясающий по своей красоте ритуал кавади у тамильских индусов. В последнем случае верующие формируют процессию, неся различные формы кавади, то есть бремени. Хотя некоторые несут легкую ношу, например кувшины с молоком, другие протыкают плоть специальными длинными металлическими спицами и крюками. Калечение плоти в этой процессии может включать в себя протыкание шпажками таких частей лица, как щеки, губы и язык. Некоторые даже используют небольшие копья. Процессия может идти несколько дней.

Но подождите, здесь что-то не сходится. Если вспомнить эти примеры религиозных мучений, то очевидно, что дело не только в раскаянии и чувстве вины, хотя, конечно, это может быть и так. На протяжении моего исследования этой темы я видела, что не просто боль и покаяние, а скорее боль и ритуал глубоко связаны друг с другом. Вина и отпущение грехов, таким образом, являются лишь частью более широкой традиции. Почему может существовать такая тесная связь?

Частично ответ на этой конкретный вопрос содержится в другой работе Брока Бастиана и его команды. В 2019 году совместно с Шоном Мерфи он провел исследование, в результате которого была написана статья «Экстремальные переживания более значимы», где авторы пришли к выводу, что вместо того, чтобы оценивать переживания на основе их валентности (то есть насколько они хорошие или плохие), мы придаем значение экстремальным событиям, которые вызывают эмоциональный накал и глубинное осмысление. Для тех, кто постился и медитировал несколько дней подряд или пережил тяжелый подъем на горную вершину, эти утверждения могут показаться самоочевидными, но всегда полезно попытаться подкрепить свои утверждения исследованиями.

Бастиан говорит, что «люди считают эмоционально насыщенные переживания наиболее значимыми», приводя в качестве примера работу Харви Уайтхауса о том, как людей объединяют ритуалы.

– Из всей этой работы мы узнаем одно: боль часто используется в ритуалах, потому что она обозначает нечто значимое. Она заставляет людей объединиться вокруг чего-то важного, – говорит он. – Во многих отношениях это признак идентичности.

По своей сути ритуалы связаны с идентичностью и созданием смысла. Мы, люди, постоянно используем их, будь то продажа лицевых костей наших детей Зубной фее, бабушкин старинный фарфор на больших семейных обедах во время особых праздников, украшение дома яркими огнями в зимний период или просто тихая молитва благодарности перед едой. Есть маленькие ритуалы, которые мы делаем каждый день, не задумываясь: уход за кожей, определенная дорога на работу, то, как мы начинаем свой день. Есть ритуалы, которые украшают всю нашу жизнь: свадьбы и помолвки, дни рождения и крестины, похороны, мальчишники, оргии при разводе – все это. Какова же связь между болью и значимым опытом самоопределения?

В боли есть нечто особенное, и я открою вам этот довольно очевидный секрет: она, несомненно, живет в настоящем моменте. Бастиан называет это «коротким путем к осознанности». В книге «Тело в боли» Элейн Скарри высказывает идею о том, что боль может разрушить нашу идентичность, затуманить наше чувство собственного достоинства. Рой Баумейстер, автор значительного количества работ на эту тему, также называет мазохизм способом ухода от себя.

Для меня это похоже на трансценденцию.

Думаю о том, как я провела время в сарае. (Мой мозг находился целиком во власти момента: как будто воздушный шарик заполняет все пространство в черепе, а в шарике – одна-единственная мысль. Когда вы в последний раз думали и чувствовали что-то одно? Одну-единственную мысль.)

– Если наше самоощущение в значительной степени находится в прошлом, настоящем и будущем, – говорит Бастиан, – боль немедленно и жестоко возвращает нас в настоящее.

Боль приводит нас в состояние осознанности. Это способ быть здесь и сейчас, проверить нашу выносливость, заслужить что-то.

– Понятие духовной трансценденции часто находится в моменте, и я думаю, что боль – это жестокая сила, которая приводит нас в этот момент, – добавляет он. – Некоторые люди находят в боли некий духовный опыт.

Бастиан говорит, что, по его мнению, существует «четкий глубинный нейрохимический путь, через который боль может высвобождать и усиливать чувство удовольствия», но при этом осторожно отмечает, что существуют и более абстрактные пути.

Приятно слышать, как эксперт мягко рассуждает о телесном опыте мазохизма, о том, что может дать опыт преднамеренной боли:

– Чувство реального установления справедливости, чувство создания смысла в мире, чувство социальной связи. Все эти вещи позитивны и могут создать удовольствие, но в данный момент в этом немедленном эффекте также присутствует болезненность процесса.

Я верю, благодаря исследованиям, интервью и личному опыту, что использование болезненных ощущений ради них самих – это повседневная часть человеческого бытия. Я думаю, что способность искать боль и извлекать из нее пользу заложена в нас, встроена в пользовательские руководства, которые установлены в наших арендованных телах приматов.

Бастиан в книге «Оборотная сторона счастья» пишет: «Интуиция, что получать удовольствие от боли не только ненормально, но и аморально, очень сильна. Однако, как и в случае со многими другими интуициями, когда вы останавливаетесь и действительно анализируете это предположение, все становится немного менее ясным. Мы получаем удовольствие от многих вещей в жизни и ищем занятия, которые нам это обеспечат, так чем же отличается боль?» Эти два понятия настолько неразрывно связаны и пересекаются, что с годами я перестала пытаться провести четкую грань между ними. «Понимание связи между переживанием удовольствия и переживанием боли, однако, показывает, что все мы получаем удовольствие от боли».

И действительно, все это делают. «Хотя мы можем увидеть нечто зловещее в тех, кто занимается более экстремальными или сексуализированными мазохистскими практиками, существует гибкая шкала, включающая множество общепринятых форм получения удовольствия от боли».

Мы смотрим на экстремалов – флагеллантов, мучеников, монахов – и видим, как отражается в нас наша собственная способность к целенаправленному страданию, наша склонность к правильному виду боли. Мы видим, как боль уменьшает чувство вины, создает смысл, обозначает переход, отмечает особый случай. В этой нарочитой боли есть одновременно и благочестие, и профанация. Именно поэтому глава начинается с отчаянных флагелляций религиозных фанатиков и продолжается на бетонном полу полупустой арены, где высоко вверху болтается женщина, подвешенная за колени.

На тату-конвенции в Эшвилле мало посетителей, особенно если учесть, что сейчас десять часов, вечер субботы, а на сцене суетятся артисты. Вокруг меня люди праздно тыкают в телефоны, пока художники вонзают иглы в их кожу, каждый откидывается назад, и те, кто принес на сеанс подушки, одеяла и книги, которые можно подложить под грудь, выглядят как древние гении. Все эти люди платят деньги за то, чтобы вытерпеть что-то болезненное и получить что-то взамен. Постоянное искусство, эндорфины, автономия – причин много, но у всех одна. Невозможно отрицать, что татуировки – это больно. Знакомое жужжание тату-пистолетов заставляет мою кожу чесаться от желания сделать еще одну, но я не обращаю на это внимания. Кроме того, я работаю и не в настроении растянуться на липком массажном столе в подвале Harrah’s Cherokee Center.

Это здание имеет странную форму, похожую на брутальную бетонную летающую тарелку. Снаружи его использовали как съемочную площадку; по непонятной причине к нему добавили пальмы и выдавали за мексиканский аэропорт. Однажды я исполняла «Испанский шоколад» из «Щелкунчика» наверху в огромном, тепло освещенном зале с Московским балетом (и с Сарой!). Где-то здесь проходит распродажа джакузи, о чем я знаю, потому что кто-то повесил множество желтых табличек с рекламой через каждый метр вдоль тротуара на улице. Но я не вижу никаких джакузи. Я не знаю, что еще сказать, здесь просто странная энергетика.

На сцене горстка артистов в дорогих костюмах, которым, вероятно, не платят достаточно, чтобы нанять их выступать для этой безразличной публики, и которые, конечно, и близко не получают причитающуюся им компенсацию за то, что вынуждены терпеть кошмар холодного флуоресцентного освещения. Исполнительница сайд-шоу собирает свое снаряжение у края сцены; под ее сеточкой несколько маленьких белых квадратиков туалетной бумаги, пропитанных кровью, в тех местах, где зрители прикрепляли к ее телу степлером мелкие купюры. Высокая светящаяся женщина, одетая как Уэнсдей Аддамс, дарит крупному хихикающему мужчине в шортах приватный танец после того, как привязала его к стулу электрическими проводами и закрыла ему лицо. Другая женщина заглатывает банан целиком. В финале на сцену поднимается огромный воздушный шар. Как я уже сказала, энергетика какая-то странная. А я здесь, чтобы увидеть, как люди летают.

Как только танец завершается, Стив Труитт и его команда, занимающиеся подвешиванием людей, начинают перемещать немногих оставшихся зрителей подальше от места, где они будут подвешивать людей на крюках, создавая четкую границу на голом бетонном полу между артистами и немногочисленной «толпой». Песня Стиви Никс «Edge of Seventeen» звучит на арене, звонким эхом разносясь по пустому залу и оставаясь практически без внимания. Интересно, каково это, наблюдать нечто подобное? Для человека, который ищет острых ощущений, смотрит видео с хирургических операций, я очень чувствительная, мягкая, как пудинг, я совсем ребенок, так что я знаю, что могу плохо отреагировать на вид человека, подвешенного за колени. То есть, черт, у меня текут слезы от страха высоты, когда я смотрю мультфильмы с воздушными шарами. Мазохизм принимает все формы.

Я чувствую прилив адреналина, когда смотрю, как такелажники манипулируют канатами и серьезно разговаривают друг с другом, наклонив головы. Мне еще это неизвестно, но летающие находятся на такой высоте от земли, что падение на пол катастрофично. Подготовка к этому подвигу жизненно важна. Для меня есть место в первом ряду. Рядом со мной – второклассник. Здесь почти как в церкви.

У первого человека, который собирается летать, есть два пирсинга в верхней части спины, что означает, что он будет висеть в так называемом подвесе самоубийцы – в вертикальном положении повешенного. Он будет не буквально висеть на крюках; у него есть два широких штанговых пирсинга над лопатками. Такелажники прикрепляют его к веревкам, и он выходит на открытый пол; мягкое, сильно татуированное тело без рубашки выглядит бледным под заводскими лампами. Я чувствую, как кровь приливает к моему лицу, затем к ногам, как будто тело не может определить, краснею я или вот-вот потеряю сознание. Мужчина начинает поднимать человека в воздух, пирсинг натягивает кожу. Меня подвешивали на веревках – правда, не за кожу, – но я знаю этот головокружительный момент, когда на полу остаются только кончики пальцев и кажется таким невероятным, что отсутствие контакта с землей вообще возможно. И вот человек поднимается в воздух.

Он кружится надо мной в брюках цвета хаки и коричневых кожаных ботинках, из кармана у него торчит тонкий катетер инсулиновой помпы; человек над толпой чертовски весел. Его лицо! Он улыбается! Дрыгая ногами, как маленький мальчик, и накручивая большие круги над притихшей толпой, он болтается под песню неизвестной металл-группы. (Хотя сейчас, когда я вспоминаю об этом, я не могу сказать, притихла толпа в том зале или это мои уши были настолько заполнены кровью, что я перестала замечать других людей.) Я трепещу от вида его натянутой кожи, от невозможности происходящего. Каким спокойным он кажется. Его держит в безопасности и в воздухе такелажник, который подпрыгивает и посильнее закрепляет веревку, чтобы с каждым рывком подтягивать висящего человека все выше. На спине у него четыре отверстия, по два для каждой перекладины. Второе отверстие слева начало кровоточить. Ничто в поведении этого человека не говорит о том, что это неприятно, хотя подвешивание за проколотую кожу явно сопряжено со значительной болью. По мере того как его вес раскачивается по комнате, кожа вокруг пирсинга меняется: ярко-белые полумесяцы там, где плоть стягивается, кожа в верхней части спины становится цвета красного винограда и окольцовывает пирсинг, как рамка. О чем он, должно быть, думает, с этим счастливым лицом, с этой пурпурной спиной, со всеми этими пузырьками воздуха, застрявшими под кожей?

Моя подруга, которую мы будем называть Cи Джей Си, подробно описала свое вертикальное подвешивание на четырех точках. Очевидно, что введение крюков в спину было наименее болезненной частью. После того как они оказались в ее коже, она пять минут регулировала с такелажником равномерное распределение веса, а затем настало время полета. Первые мгновения, когда она держала вес на крюках, были мучительными, и у нее были очень специфические ощущения от боли в спине.

– Я чувствовала, как кожа приспосабливается и разворачивается, маленькие звуки, как звук бумаги, похожие на разрывы кожи в точках входа, и ощущение всасывания, создаваемого под кожей, когда ее тянули. – Но через некоторое время ощущения изменились. – Как только на нее навалился достаточный вес, кровоток прекратился, кожа начала неметь, и я осталась с ощущением натяжения. – Самое трудное, по ее словам, было отпустить землю. – Я никогда не знала, как сильно ощущение гравитации помогает мне ориентироваться. До этого момента вся моя жизнь была связана с ощущением веса, а теперь я должна была от него отказаться. Это не больно, просто психологически страшно, как будто я отказываюсь от единственного истинного знания. Как только я поднялась в воздух, я почувствовала, что эндорфины начинают действовать, напряжение со спины перешло в ощущение, что грудь сжимается. Это одновременно было невероятно блаженно и слегка нервировало.

Я спрашиваю, о чем она думала, пока качалась в воздухе, но Си Джей Си говорит, это чувство трудно описать.

– Я не могу сказать, о чем думала, пытаясь собрать и обработать ощущения, которые я испытываю. Я чувствовала себя так, как будто меня подбросили высоко вверх, но гравитация не говорила мне, что я опускаюсь обратно.

Cи Джей Cи летала примерно полчаса, затем спустилась, так как пирсинг доставлял все больше дискомфорта. После возвращения на землю крюки ощущались под кожей как наждачная бумага. Они жгли, и кожа была натянута. Ей помогли вытащить крюки. Женщина, удалявшая крюки, спросила Cи Джей Си, хочет ли она, чтобы вытолкнули воздух, который скопился под кожей спины, и Cи Джей Си согласилась.

– Когда она это сделала, я почувствовала, как воздух скользит по мышцам и расправляется. Как будто сухожилия скользят друг по другу, переходя из полости в полость под моей кожей.

После этого, по ее словам, она чувствовала себя так, как будто ее сбил грузовик, но эмоционально ей стало легче. После подвешивания на спине она стала «в целом счастливее», и это ощущение не покидало ее «более месяца».

Можно провести не одну параллель между трансценденцией религиозного покаяния через боль и способами, которыми люди используют симфонии болевых механизмов тела, чтобы найти новые ощущения. Поговорив со многими людьми, пережившими опыт подвешивания, я нахожу связи между моментами, которые они прожили в воздухе, в священности опыта и самоопределении. Намеренная боль может стать испытанием, опытным полигоном. Она может принести радость.

Как описал это чувство Ли С.:

– Как только я оказался в воздухе, я испытал почти внетелесный опыт. Эйфория заполнила мою голову и тело, и боли больше не было. – Он сказал, что это высвободило напряжение и негатив и потребовало от него полной отдачи окружающему миру. Он сделал это, чтобы понять, что такое отказаться от контроля. – Я не ожидал, что произведу такое открытие. Я плакал, когда оказался в воздухе.

Конечно, подвешивание за крюки в коже – это не новомодная и трансцендентная фишка приверженцев модификации тела. Хотя сегодня эта практика популярна в сообществах любителей боли и острых ощущений, она пришла к нам от народа мандан из Северной Дакоты.

Точнее, этот вид подвешивания происходит от Окипы, четырехдневной религиозной церемонии, которая проводилась каждое лето, и это была самая их мощная церемония. Она рассказывала об их сотворении, их священном происхождении, разворачиваясь через танец и игру на перкуссиях. Внутри своей хижины мужчины постились, молились и страдали. Лесли В. Тишаузер в «Энциклопедии Великих равнин» университета Небраски в Линкольне пишет: «Молодые мужчины обычно подвергались пыткам, чтобы продемонстрировать храбрость. Длинные деревянные шампуры просовывали у них под кожей на спине или груди, после чего их подвешивали на веревках к балкам. Тела утяжеляли черепами буйволов, подвешенными к другим шампурам, воткнутым в бедра и икры. Мучения были жесточайшими, но крик считался признаком трусости, и те, кто лучше всего переносил боль, становились вождями манданов. Женщинам не разрешалось входить в дом, хотя некоторые сидели на крыше, где постились».

Церемония существовала для того, чтобы «объединить манданов через ритуал страдания и кровопролития».

В 1832 году художник Джордж Кэтлин стал свидетелем этого священного ритуала и зарисовал его; к тому времени Окипа проводилась уже несколько веков. Считается, что церемония в последний раз проводилась в резервации Форт-Бертольд в 1889 или 1890 году, после чего была подавлена Соединенными Штатами во время геноцида.

Примерно век спустя Аллен Фолкнер, которого называют «отцом современного подвешивания», решил основать движение, базирующееся на священной практике, и начал работу по внедрению светского подвешивания. Важно признать и понять тот ужасающий и травмирующий факт, что практика подвешивания была насильственно прекращена белыми колонистами-поселенцами только для того, чтобы затем ее воскресили посторонние люди. Есть более глубокая дискуссия, которую следует провести по этому поводу.

В наши дни люди висят в воздухе по самым разным причинам, как говорит мастер пирсинга и специалист по подвешиванию Брайан Белчер. Он считает, что причины, по которым люди это делают, сугубо индивидуальны, будь то религия, фетиш, любопытство и так далее. Он руководствуется физическими причинами.

– Я занимаюсь этим ради возбуждения, повышаю болевой порог, впадаю в транс и испытываю прилив сил. – Он сравнивает подвешивание с наркотиком, но без побочных эффектов. – Я фактически отказался от наркотиков и получал необходимый мне кайф только от подвешивания и вытягивания.

Я спрашиваю его, каково это – подвешивать людей в воздухе за кожу.

– Видеть на лицах выражение радости и счастья – самая приятная часть того, что я делаю, – отвечает Брайн.

Как мастер пирсинга с почти двадцатилетним стажем, он понимает, что такое боль и удовольствие, и много раз видел, как эти два понятия пересекаются.

– В зависимости от уровня терпимости человека он может получить больше удовольствия от более глубоких уровней боли, – говорит он. – Немного больно, но и приятно. – Он рассказывает мне об одном из лучших опытов, который он когда-либо испытывал, о незабываемом болезненном опыте на БДСМ-конвенции в Атланте. – Я делал подтягивание на груди к одному из парней в нашей группе и вдруг после тридцати-сорока минут начал испытывать нечто внетелесное. (Подтягивание на груди – это когда у вас в груди крюки, но вместо того чтобы висеть, вы подтягиваетесь к другому человеку.) Я помню, что тянул все сильнее и сильнее, пытаясь вырвать крюки через плоть моей груди. Во время подтягивания я встал на колени и начал откидываться назад. В этот момент мой разум начал отделять дух от плоти. Я висел над собой и смотрел на себя как бы со стороны. Это было очень сюрреалистично, и на снятом видео мое тело начало трястись, я впал в транс. Когда все закончилось и мои плоть и дух снова стали единым целым, я находился под кайфом почти три дня. Такого чувства боли и удовольствия, как тогда, я никогда не испытывал.

Вернувшись на тату-конвенцию, я с нетерпением наблюдаю за полетом следующей участницы. Она высокая, слегка сомневающаяся, у нее явно повышенная возбудимость. Я думаю о монахинях, исполненных суровой решимости, об аскетах и их лишениях, о чувстве боли, необходимом, чтобы ощутить нечто другое, большее, запредельное. О священном ритуале флагелланта, о том, каким осквернением этот акт, должно быть, казался толпе, которая наблюдала, как его грязная кожа окрашивается в красный цвет. Ведущий обращается к толпе, пока женщина идет к канатам.

– Ребята, вам не составит труда поддержать женщину, которая делает то, чего не хочет, – говорит он, хихикая в микрофон. Толпа отвечает ему тем же. Но он вызывает ужасное чувство раздражения и ненависти. Это священные крюки, болван!

Мне хочется взять его клочковатую рыжую бородку на подбородке и засунуть прямо в его смеющийся рот, заставить его съесть ее, заклеить ему рот скотчем, чтобы борода застряла у него в зубах, но то, что я наблюдаю сегодня, стоит гораздо больше, чем мои мелкие фантазии о мести. Женщина сидит на полу, подтянув колени, пока Труитт прикрепляет ее к веревкам. Когда она закреплена, он нежно обнимает ее сзади, его руки поддерживают ее под руками, пока колени начинают подниматься над головой. Ее босые ноги стройны и изящны, подошвы покрыты серой пылью пола. Когда она поднимается вверх на канатах, ее позвоночник разворачивается, и она оказывается вверх ногами, а руки хватают бицепсы Труитта. Проходит целая вечность, и лишь на мгновение, без колебаний – кто захочет колебаться в самый трудный момент? – они расходятся. Она встает.

Длинные рыжие волосы свисают, когда она держится за колени, ее руки аккуратно сцеплены за спиной. Труитт кладет руки в перчатках ей на спину и подталкивает ее, посылая ее в дугообразное движение. Она выглядит ангельски; мечтательная улыбка, закрытые глаза. Я чувствую кайф, наблюдая за тем, как она расслабляется и буквально тает.

Есть один аспект в подвешивании и других экстремальных физических практиках, который дико нравится мне. Меня бесконечно привлекает идея, что можно прорваться на другую сторону, и тогда боль может раскрыться в дикую эйфорию. Люди играют в эту игру постоянно, на самых разных уровнях, и, увидев ее, трудно это игнорировать.

Я думаю об изящном теле, которое извивается на канатах передо мной, и о своих желаниях. В глазах людей, которые ни за что на свете не стали бы висеть на крюках, но жаждут узнать, кто и зачем это делает, мелькает отвращение, смешанное с дразнящим любопытством. Не думаю, что люди ищут мазохизм по какой-то одной причине или она остается той же с течением времени. Подвешенная за кожу над коленными чашечками, она крутится, как червяк на крючке. Я наблюдаю за ней и думаю, какую радость, должно быть, она испытывает. Какая награда может стоить такой боли?

Глава 4

Жерло вулкана

Припарковавшись на пыльной стоянке окружной ярмарки в Оберне, штат Калифорния, я сижу на водительском сиденье арендованного автомобиля, руки незаметно дрожат. В подстаканнике запотела бутылка холодной воды, одноразовый реликт последней стадии капитализма, которая переживет всех нас. Я снова и снова записываю преамбулу к своему видеоролику о поедании перца, внутренности моих легких трепещут от возбуждения. (Мне страшно.)

Сиденья глубокие и темные, а все огни, светящиеся через значки на приборной панели, – красные, что создает ощущение, что я нахожусь в космическом корабле. Это кажется зловещим, что уместно, учитывая, в какое путешествие я собираюсь отправиться. Я затягиваю с повторными дублями, снова и снова бодро разговаривая с телефоном, вставляя его в руль то с одной, то с другой стороны. Даже сейчас, когда я пишу это, я замираю – и несколько сдерживаюсь, чтобы заново увидеть садистские контуры перца Carolina Reaper (каролинский жнец), который мне предстояло попробовать.

Это настоящее чудо, самый острый перец в мире: его зеленый стебель зажат между моими пальцами, а он сам весьма невинно похож на клубнику, с которой у него общий размер и оттенок. Глядя на него, я чувствую то же, что и от таблетки кислоты, или от пробирки с особо вирулентными псевдомонадами, или от супержесткого пластикового автоматического флоггера. Потенциал, излучаемый на частоте, которую слышит только тот, чьи уши настроены на ее зов. Я пробовала грибы, сознательно и случайно, и должна сказать, что относилась к скромному предмету, несущему в себе опыт, с гораздо большим благоговением, когда знала о его драгоценном грузе.

Я знаю, что это за перец. Я знаю, кто его вырастил: Грэг Фостер, которому принадлежит мировой рекорд по количеству съеденных за минуту перчиков Reaper (сто двадцать граммов, что составляет шестнадцать перцев, если вы захотите попробовать). Я знаю, что это жгучий перец: я знаю его показатель по шкале жгучести Сковилла (два и две десятых миллиона, или примерно в шестьсот раз острее, чем один перец халапеньо), и знаю, что он сделает со мной (очень плохие вещи). Я читала бесчисленные статьи о том, каково это – есть самый острый перец в мире, смотрела на YouTube, как парень курит его в своем кальяне, просматривала эпизоды Hot Ones, где такие знаменитости, как Идрис Эльба и Пол Радд, давятся суперострыми куриными крылышками, дают интервью и плачут. Я разговаривала с любителями жгучего перца мирового класса, прочитала стопку научных работ о капсаицине, знаю, что молочные продукты и алкоголь можно использовать для смягчения грядущей боли. Думаю, я максимально готова, насколько это вообще возможно.

Но я не взяла с собой ни пива, ни молочного коктейля, ничего, что могло бы отсоединить молекулы капсаицина от рецепторов в моем рту. Глупая женщина. Мне нужно прожить этот опыт полностью.

– Если вы съедите этот перец, что бы вы ни делали, у вас будет худшая ночь в вашей жизни, – говорит королева чили из Великобритании Шахина Вазим. Она говорит мне, что из семидесяти одного конкурса по поеданию острого перца, в котором она участвовала, ее не рвало после него одиннадцать раз, что означало, что у нее одиннадцать раз начались страшные спазмы: желудочный дистресс, вызванный капсаицином в желудочно-кишечном тракте. – Ты не можешь встать, ты буквально лежишь на полу распластав руки и просишь пощады, тебя бросает то в холодный, то в горячий пот, и ты буквально молишь о смерти. – Она смотрит мне в глаза, серьезная, как черт, которого она описывает. – Это так больно. Это как будто тебя несколько раз ударили ножом, ужасное чувство. – После этого, по ее словам, она усвоила урок. Что бы ни случилось, ее должно стошнить. – Когда рвота поднимается, она тоже жжется. Но потом ты думаешь: «Ну, лучше уж так, чем двенадцать часов лежать на полу скрючившись, плакать и кричать в агонии».

Добро пожаловать на Фестиваль перца – 2019.

Мы с Шахиной беседуем в небольшом, отдельно стоящем здании на ярмарочной площади штата Калифорния, в окружении волонтеров, которые ищут заказы, и музыкантов, прячущихся от солнца, множества пакетиков с чипсами разового употребления, мокрого пива из ванны со льдом и любителей перца. Все они участники конкурса по поеданию перца. Фактически это самые высококлассные поедатели перца на планете. Шахина, одна из хэдлайнеров сегодняшнего события, сидит напротив меня. Она оживленная, дерзкая, яркая. Все дикторы сегодня будут комментировать ее маленький рост, как будто отсутствие схожести с медведем ставит ее в невыгодное положение в этой битве воли. Это любимое занятие американских цисгендерных мужчин: вести себя так, будто маленький рост – это недостаток в любых соревнованиях, даже если они не имеют ничего общего с ростом. Сэр, это соревнование по поеданию чили, а не футбольный матч. Atomik Menace получил свое имя не потому, что он большого роста, а потому что употреблял острый перец.

Шахина волнуется. Она говорит, что, по слухам, ее сегодняшний противник Дастин Atomik Menace Джонсон не чувствует боли во рту от перца чили. Он относительный новичок и ворвался на международную арену поедания перца, победив на инаугурационном международном конкурсе Эда Карри, который состоялся месяц назад. Эд Карри – для тех, кто не является членом сообщества любителей перца чили, – это создатель перца Carolina Reaper, который, как мне вскоре предстоит убедиться, является самым жгучим перцем в мире.

Дастин, однако, опровергает эти слухи:

– Я чувствую жжение. Честно говоря, я не могу себе представить, что, если бы я не чувствовал остроту пищи, я бы вообще ел острое, – сказал он мне в ответ. – По моему мнению, участвовать в конкурсах, не приносящих никаких ощущений, сродни самолюбованию, – говорит он, отмечая, что он просто относительно одарен, поскольку у него нет серьезных реакций. Тем не менее он обычно не очищает желудок после соревнований. – У меня не бывает спазмов, пока перец полностью не переварится, – продолжает он, хотя я не могу понять, есть ли в этих словах некое хвастовство, которое должно вывести из себя будущих соперников.

При личном общении он спокойный и хорошо излагает свои мысли в переписке, и при этом и наводит ужас на людей, участвующих в соревновании по поеданию перца. В этот день Дастин Стоик и Шахина Эмоциональная будут сражаться за пластиковым столом для пикника, набивая себя сверхострым перцем, без воды и других способов облегчения боли, перед ликующей, восторженной аудиторией, которая будет пить холодное пиво и смотреть на их страдания.

Снаружи небольшая толпа людей снует по фестивалю. Здесь есть тележки с едой и сцена для музыкальных групп; люди, продающие путевки, конусы мороженого и футболки; служба доставки травы, которая технически не может привезти травку в Оберн, как ни прискорбно. Рик Трейсвелл, организатор мероприятия, стоит в белом шатре перед кучей картонных коробок, обшитых пластиком и разукрашенных яркими перцами. Но главное событие (во всяком случае, пока) разворачивается внутри одноэтажного строения, стоящего возле шатра: это выставка острых соусов.

К счастью, мероприятие проводилось в помещении, хотя это несколько иронично, что события, связанные с острой пищей, защищены от палящих лучей сентябрьского полуденного солнца. Внутри все заставлено столами с острым соусом, продавцы зазывают на дегустации и общаются с любителями перца. Здесь есть все: от медово-сладкого перцового джема, подаваемого на маслянистых крекерах со сливочным сыром, до концентрированного капсаицина, достаточно острого, чтобы заставить вас взвыть.

Со мной за одним столом, во время того, как я обливаюсь потом от особо острого соуса хабанеро, сидит мужчина со шпагой, и я спрашиваю его, зачем она ему. В ответ на это он глотает шпагу и предлагает мне вытащить ее из его горла; когда я это делаю, то чувствую, как мышцы его горла дергаются вокруг лезвия. Затем человек рядом с ним сооружает кровать, полную гвоздей, и просит меня наступить ему на грудь, пока он лежит на ней. Что ж, мне определенно нравится фестиваль перца.

Все собрались здесь сегодня по одной очевидной причине: им нравится боль – своя или чья-то еще. Сейчас в этой комнате много боли: супружеские пары с различной степенью переносимости капсаицина весьма наигранно дегустируют сальсу и спорят между собой; люди, которые становятся пунцовыми, но при этом ведут себя невозмутимо; другие же также сильно краснеют и создают хаос вокруг себя. Наблюдателей, которые полностью воздерживаются от перца и соусов, немного, но они есть – свидетели боли, искажающей лица множества людей в толпе. Позже боль станет зрелищем – на конкурсе поедания перца. Сегодня ее источником является одна маленькая молекула – капсаицин.

Существует множество заблуждений о капсаицине и, если на то пошло, о капсаициноидах, семействе молекул, в которое он входит. Я слышала, что он может прожечь дыру в горле или желудке, но это неправда. Он не участвует в желудочном рефлюксе и не вызывает изжогу. Я слышала, что от него может тошнить кровью или желчью, что он может вызвать другие повреждения, но если вы не употребляете чистый кристаллизованный капсаицин, который очень опасен, то это не так. (Я скажу, что, если у вас кровоточит язва желудка и вас вырвет после употребления перца, в вашей рвоте будет кровь, но в этом не повинен перец.) Аллергия на капсаицин встречается редко, менее чем у одного процента населения, но, подобно стиральному порошку, ядовитому дубу и никелевым украшениям, у некоторых людей капсаицин может вызвать контактный дерматит. Для большинства же употребление острого перца не вредно – просто больно. Что удивительно, ожог, который вы чувствуете после тарелки горячего булдака или курицы по-нэшвиллски, не имеет ничего общего с вашими вкусовыми рецепторами.

Если мы захотим придать молекуле человеческие черты, я бы сказала, что капсаицин – умная дрянная девчонка. Структурный родственник ванилина – молекулы из особых стручков в орхидее, ответственной за сливочный, культовый аромат ванили, – капсаицин – хитрая штука. Он не воздействует на вкусовые рецепторы, которые реагируют на сладкое, кислое, горькое, соленое и умами. Нет, капсаицин воздействует на температурные рецепторы, называемые TRPV1.

Точнее, капсаицин имитирует тепло. Он активирует сенсорные нейроны, которые предупреждают мозг о присутствии тепла – не вкуса тепла, а настоящего тепла с кинетической энергией. Когда вы едите очень острый перец, капсаицин связывается со специальным рецептором, который предупреждает ваш мозг о том, что кофе слишком горячий. Когда спортсмены начнут набивать рот горстями самого жгучего перца в мире, мозг предупредит их, что они едят обжигающее, опасное вещество – лаву, горячие угли, настоящий огонь и так далее. Но в реальности им ничего не угрожает. Игра заключается в том, чтобы сидеть и терпеть реальную боль, не убегая с криками от не совсем реальной опасности.

(Мята действует аналогичным образом, имитируя ощущение холода. Однако мята и острый перец действуют на разные рецепторы. Мята и хабаньеро не смогут унять друг друга; если вы съедите их одновременно, то у вас во рту образуется съедобный крем для артрита Icy Hot.)

Как люди определяют, насколько острым является тот или иной перец? В конце концов, звание «самый острый в мире» – это желанный титул, а также постоянно изменяющаяся цель. Поэтому перцы ранжируются по шкале Сковилла. Эта шкала используется для определения остроты перца, которая соотносится с числом, выраженным в тепловых единицах Сковилла, или SHU. Существует несколько способов провести этот тест. Первый включает в себя сушку перца, затем смешивание все меньшего и меньшего количества порошка высушенного перца в смеси воды и сахара до тех пор, пока испытатели вкуса не перестанут ощущать остроту. Степень разбавления, необходимая для подавления остроты, соответствует баллу Сковилла.

Такова была первоначальная и печально известная субъективная версия теста, разработанная американским фармацевтом Уилбуром Сковиллом в 1921 году. Сегодня у нас есть высокоэффективная жидкостная хроматография (ВЭЖХ), которая представляет собой метод разделения, идентификации и количественного определения веществ в жидком образце. Используя ВЭЖХ, исследователи могут оценить концентрацию капсаицина, не полагаясь на нестандартную и относительную чувствительность человеческого рта.

Итак, как выглядит эта шкала? В самом низу, с показателем 0 SHU, находится болгарский перец. Он обладает сладким и приятным вкусом перца, но при этом не имеет ни малейшей остроты. Перец поблано с его мягкой, изумрудной мякотью имеет около 1250 SHU. Оригинальный соус табаско имеет 3750 SHU, а перец халапеньо, самый острый, имеет рейтинг от 5000 до 8000 SHU.

Поднимаясь по шкале, мы видим кайенский перец с 50 000 SHU. Втрое больше у хабаньеро (150 000 SHU). Перец, который индийская армия использует в качестве основы для чили-гранат (ручных гранат, обездвиживающих капсаицином), бхут джолокиа, имеет поразительный показатель в 1 000 000 SHU.

Но самый острый перец в мире, Carolina Reaper, достигает 2 200 000 SHU. Он на 44 000 % острее, чем перец халапеньо (для тех, кто любит математические расчеты). Кроме того, перцовый баллончик может достигать 5 300 000 SHU, а чистый, без примесей, кристаллический капсаицин достигает 16 000 000 SHU.

На фестивале перца меня окружают как любители, так и профессионалы, которые дегустационными ложками поглощают острые соусы, причиняющие боль. Каждый день примерно четверть населения планеты ест блюда, приправленные так, чтобы от них хоть немного болел рот, их глаза слезятся при виде дымящихся тарелок с пхаал карри, крылышками баффало или Сом Тамом, поданным по-тайски острым с яркими красными завитками перца. Сегодня в мире настоящий бум острых соусов; ожидается, что к 2021 году объем их продаж только в США составит один миллиард шестьсот пятьдесят миллионов долларов. Так почему же люди специально едят пищу, причиняющую болезненные ощущения?

– Боль может быть веселой! – хрипловатый голос доктора Пола Розина дрожит от удовольствия. – Можно доказать, что это чрезвычайно распространенное явление. Есть несколько миллионов человек, которые делают это по несколько раз в день.

В отличие от Розина, который говорит, что не склонен искать удовольствие от боли, я заядлая мазохистка и вижу мазохизм повсюду. Я ищу его, нахожу его, я одержима им. Одно из основополагающих исследований, которое помогло мне понять его смысл, принадлежит доктору Розину. Он является родоначальником теории доброкачественного мазохизма. Когда я говорю, что многие, очень многие люди получают удовольствие от боли, Розин стоит в стороне и утвердительно кивает. Это не только кайф от самой боли; но и наслаждение от того, что боль прекращается.

– Некоторые люди, конечно, не получают удовольствия от этих вещей, но им нравится облегчение от них, поэтому они будут испытывать что-то неприятное намеренно, потому что окончание этого очень приятно, – рассказывает мне Пол. – Это не то же самое, что наслаждаться болью. Верно?

Или нет?

Вопрос повисает в воздухе. Это огромный вопрос, и он звучит на всех страницах этой книги. Поразмыслив, я должна сказать, что идея наслаждения болью не настолько черно-белая. Если человек сознательно стремится к боли потому, что ему нравится не ощущение боли, а те ощущения, которые возникают, когда боль заканчивается, я думаю, что это квалифицируется как проявление мазохизма. Судя по шутливым рассказам и многолетнему опыту, о котором мне рассказывали сотни людей, занимающихся сознательным причинением боли: когда люди говорят о намеренной боли, они почти всегда говорят о том, что они чувствуют после. Контроль над собой. Прилив эндорфинов, собственного морфия, молочной кислоты, которая заставляет мышцы напрягаться с приятным жжением еще долго после окончания тренировки. Люди, которые стремятся к острым ощущениям, используют свое тело, чтобы обнаружить свои границы, почувствовать что-то дикое, подтолкнуть себя к краю. Есть мазохисты, которые ищут боли исключительно ради боли, но, по моему опыту, гораздо больше тех, кто использует боль как инструмент, чтобы почувствовать что-то еще. Почувствовать себя плохо, чтобы стало лучше.

В работе 2012 года под названием «Рад быть грустным и другие примеры доброкачественного мазохизма» Розин рассматривает боль и удовольствие. В ходе исследования Розин и его коллеги просили участников оценить двадцать девять врожденных негативных ощущений (таких как грусть, жжение во рту, страх и усталость) по шкале от одного до ста в зависимости от того, насколько они приятны. Вы все правильно поняли: Розин и его команда спрашивали людей, насколько им приятны негативные переживания. И они обнаружили, что примерно половина участников получала удовольствие от негативных эмоций, оценивая их примерно в середине шкалы. То есть получать удовольствие от негативных ощущений – нормально и привычно.

– Мазохисты наслаждаются страданиями, – говорит он, – и вид этих страданий зависит от вида мазохизма.

Но это еще не все! Розин и его коллеги спросили участников, когда они получают наибольшее удовольствие от отрицательных эмоций. И как вы понимаете, для двадцати пяти – шестидесяти процентов участников лучшим моментом в негативном опыте была самая крайняя точка, которую они могли пережить. То есть для многих людей (в том числе и для меня!) удовольствие от плохого самочувствия достигает пика на пределе того, что мы можем вынести. Это весело до тех пор, пока уже точно не становится грустно.

Как пишет социальный психолог Брок Бастиан в книге о роли страдания в счастье, «доброкачественный мазохизм характеризует наслаждение от конфликта, возникающего при одновременной активации положительных и отрицательных эмоций». Пороли ли вы себя ради Иисуса или секса, бегали ли марафон ради уважения к себе или покаяния, ели ли острую пищу ради вкуса или чтобы намеренно обжечься – все это происходит по своего рода плавающей шкале мазохистского вовлечения. (Внимательные читатели также заметят ошибочность этих утверждений, как будто подобные практики не построены на сочетании многих видов мотивации и вознаграждения!)

– Настоящий мазохист может получать удовольствие от боли, которая не угрожает его телу, – говорит мне Розин.

Но кто же тогда настоящий мазохист? Как разграничить сексуальный мазохизм, доброкачественный мазохизм и другие виды намеренного причинения боли?

– Я не пытаюсь сделать огромный, всеобъемлющий вывод о природе вещей, – отвечаю я Розину. – Я просто хочу рассмотреть этот интересный феномен с разных сторон и предложить людям задуматься о боли в их собственной жизни. Но я не пишу книгу по самопомощи или великую теорию мазохизма.

Вернемся к первоначальной теме разговора. Так почему же людям нравится острая пища?

– Не думаю, что на это есть один ответ, – говорит Розин. – Мне кажется, что неопасный мазохизм – это только часть ответа, но этот опыт также ассоциируется с позитивом, с людьми, о которых они заботятся, с их родителями, братьями и сестрами. Знаете, с этим связано много позитивного. И я не думаю, что этому есть одна причина.

– Но почему так много людей говорят, что хорошо себя чувствуют после употребления перца, – спрашиваю я у Розина, и его ответ отражает недостаток исследований, которые были найдены мной по этой теме.

– Я не верю, что кто-то проводил исследования, – говорит он. – Вы можете обнаружить, что люди испытывают приливы эндорфинов. Вы действительно можете это увидеть. Так что вполне возможно, что именно это и происходит… – Его голос прерывается, затем он вкратце упоминает о попытках изучить эндорфиновый прилив бегуна, прежде чем вернуться к теме поедания перца. Итак, что же люди получают от употребления острого перца? – Понимаете, мы не знаем. Это область, о которой мы удивительно мало знаем.

– Сегодня я ел перец примерно в три тридцать утра.

Эд Карри стоит за прилавком розничного магазина перечной империи «Пакербут Фармс» в Форт-Милле, Южная Каролина. Да, я сказала: «Пакербут». Карри ест ультраострые перцы каждый день. Целыми днями. Он даже в кофе добавляет перцовую настойку. Сейчас на ферме самый сезон, и нужно успеть собрать перцы и выполнить все заказы, которые поступают, поэтому он не спит с тех пор, как бармены моют полы при включенном свете. Я не могу представить, каково это – первым делом с утра полоскать рот капсаицином.

– Дух захватывает, – говорит Карри. – Я съедаю всего один кусочек, самый первый, и понимаю, что будет больно. Этого достаточно, чтобы вырубить тебя.

Его перцы очень острые, бугристые и с зубчатой структурой, и Карри, селекционер перцев мирового класса, знает все о них. И как он чувствует себя после этого?

– О, я выздоравливающий наркоман, так что мне очень хорошо.

То, что Карри, селекционер самого острого в мире перца, наркоман, не случайно.

– Я чувствую прилив сил. Мне хорошо. Это дает мне энергию. – Карри обаятелен и прост в общении, он полон хитрого, суетливого интеллекта очень умного кролика, и его глаза блестят, когда он говорит о своем перце. – Так что да, я ищу все эти ощущения.

Мы переходим в задний офис магазина, где суетится персонал. Я раскраснелась, потому что перед интервью попробовала шесть самых острых соусов, включая тот, что на девяносто четыре процента состоял из перца Carolina Reaper. Он был настолько густым, что его приходилось вычерпывать из бутылки маленькой пластиковой ложкой. Резкое пламя от ложки, наполненной пастой из Reaper, вернуло меня на парковку фестиваля перца, и здешняя грозная жара, заставляющая меня плакать, совсем не похожа на тот жар. Теперь у меня новый болевой порог благодаря моему новому увлечению перцем Reaper.

Карри рассказал, что был наркоманом уже в подростковом возрасте. Когда он поступил в колледж, он открыл для себя острый перец.

– Я искал способ победить смерть, – говорит он, упоминая антиоксидантные свойства перца и его потенциальную способность предотвращать сердечные заболевания и рак. Лишь позже, после того как Карри дошел до самых глубин зависимости и выкарабкался обратно, он начал делать острый соус. Он соблазнил свою потенциальную жену баночкой персиковой сальсы. Позже именно она побудила его продавать свои соусы, а женщины в церкви придумали описание его продукции, которое стало названием компании: Puckerbutt.

Карри говорит то, что я слышала от многих людей: капсаицин «высвобождает огромное количество эндорфинов и дофамина в вашем организме. Это дает людям практически кайф бегуна». Хотя наука, к сожалению, отстает в подтверждении этого, я думаю, справедливо будет сказать, что, поскольку боль вызывает эндорфиновый ответ, а острый перец вызывает боль, по принципу транзитивности употребление острого перца, вероятно, вызывает прилив эндорфинов. Мой опыт определенно говорит об этом. Но на момент написания этой книги мы все еще не до конца уверены в своей правоте. Ученые, с нетерпением жду ваших исследований!

– Когда вы едите очень острый перец, он действительно заставляет вас чувствовать себя хорошо, – говорит он мне. – Вы получаете кайф. Как и я, выздоравливающий от наркотиков. Признаться, я ловлю кайф от перца. Иногда я ем его слишком много, – смеется он. – Знаете, мне приходилось говорить об этом со своим куратором. Но это не то, что может мне навредить. В перце нет ничего, что могло бы навредить вам. Вы не можете перцем прожечь дыру в вашем организме. Вы не можете повредить ничего, что не подлежит восстановлению. Это невероятно.

Нельзя сказать, что Карри невосприимчив к болезненному воздействию своего любимого перца. Он определенно все еще испытывает неприятные ощущения от приема капсаицина.

– От этого никуда не деться, – говорит он. – Это физиологическая реакция, которая случается со всеми, независимо от того, какова ваша переносимость. Судороги, потливость, насморк, плач, одышка, повышенное слюноотделение. – Он говорит, что его лицо горит после того, как он все утро работал с супершотами, он просто сидит и фактически пылает изнутри. Затем он говорит мне, что для него перец – это продолжение веры.

Карри – набожный христианин, и он демонстрирует глубокую и искреннюю благодарность, говоря о своей вере, в которой чувствуются доброжелательность и цельность, в отличие от многих моих личных впечатлений от религии на американском Юге. Он, кажется, полон благоговения перед жизнью, перцем, верой, общиной, семьей. Он с гордостью представляет сотрудников, у многих из них есть ключи от его дома. Это семейное дело, говорит он мне, независимо от кровного родства. Он хихикает, как маленький мальчик, когда говорит о письмах, которые люди присылают ему, описывая боль, которую он им причинил. Я спрашиваю, нравится ли ему, что люди страдают от его перца, и он широко улыбается.

– О да, это заставляет меня смеяться. – Карри улыбается мне, довольный собой. Я тихо спрашиваю себя: может быть, Карри на самом деле садист?

Позже, после долгого разговора о выращивании перца, любителях острых ощущений и его физиологической реакции на плоды своего труда, я спрашиваю Карри, что он думает о людях, использующих болевую реакцию и систему эндорфинов для получения удовольствия. Задумавшись на мгновение, он говорит мне:

– Я не понимаю людей, которые делают пирсинги и занимаются подвешиванием. Просто не понимаю. Не говорю, что это неправильно, плохо. Я не понимаю этого. У меня нет желания делать это. Но я уверен, что они получают тот же кайф, что и я.

Я возвращаюсь на фестиваль чили, воздух мерцает от жары и предвкушения, от тележек с едой исходит манящий пар, приправленный землистым ароматом желудочных расстройств. Публика – в основном метал-хэды, пожилые пары, представители жанра, который я могу описать только как кантри с Западного побережья, и крепкие, загорелые женщины за шестьдесят – начинает заполнять амфитеатр и суетиться, подливая перечную настойку в пиво. Неподалеку мужчина громко восклицает: «Боже, как же это больно!» Завершает выступление кавер-группа Тома Петти, до нее играли блюзовая группа и кавер-группа Cars.

Настало время соревнований по поеданию перца: во-первых, двенадцать человек должны съесть все более острые перцы, победителем становится последний оставшийся участник; во-вторых, международная битва между Дастином Atomik Menace Джонсоном и Шахиной UK Chili Queen Вазим. Шахина нервничает, волнуется; Дастин – холоден, внушителен, как стоик. Весь день раздавались тихие и не очень слухи о том, что Дастин особенный и отличается не только от Шахины, но и от других: может быть, что у него какая-то врожденная нечувствительность к чили или новейший допинг (хотя я не могу представить, что именно). Дастин отрицает, что он не такой, как все. Менеджер Шахины порхает вокруг нее, поднимая ей настроение; они быстро и тихо переговариваются. Во время соревнований он становится на колени перед столом и говорит с ней, подбадривая ее. Позже я узнаю, что он ее муж. Шахина так нервничает, что это передается и мне. Она говорит, что никогда не ела американский чили. Тем временем Дастин только что выиграл соревнование по поеданию самого острого перца на ферме Карри.

Мы начинаем со смотра любителей. В соревновании принял участие Грэг Фостер, нынешний обладатель мирового рекорда по количеству съеденных за минуту перцев Carolina Reaper. Ранее, когда он подарил мне перец Reaper, который вырастил сам, я спросила его, как он к этому пришел. Он захихикал, но это было больше похоже на громыхание грома, – Грэг большой, грозный мужчина, – и рассказал, что он выздоравливающий наркоман, как и Карри. Первый перец, который он попробовал, он описал как смену парадигмы. Итак, почему именно перец?

– Потому что это весело, я улетаю от него, как воздушный змей, и это становится отличным представлением.

Ранее он говорил, что, вероятно, не будет участвовать в сегодняшних соревнованиях, поэтому приятно видеть, что он изменил свое решение. В качестве психологического давления Грэг ставит литр молока на стол прямо перед своим местом на виду у других участников. Во время соревнований участникам не разрешается пить даже воду. Облегчение, которое приносят жирные молочные продукты, можно получить только после завершения испытания, а кувшин с молоком у Грэга поставлен для того, чтобы дразнить страдальцев.

Первый конкурс состоит из двенадцати участников, в нем двенадцать раундов. Их рассаживают в стиле Тайной вечери за длинный ряд из складных столов на земле под сценой. Они будут есть перец в таком порядке:

Раунд 1: Халапеньо (8000 SHU)

Раунд 2: Фресно (10 000 SHU)

Раунд 3: Хатч (30 000 SHU)

Раунд 4: Кайенский перец (50 000 SHU)

Раунд 5: Фатали (200 000 SHU)

Раунд 6: Хабанеро (200 000 SHU)

Раунд 7: Скотч Боннет (250 000 SHU)

Раунд 8: Шоколадный хабанеро (800 000 SHU)

Раунд 9: Призрак (1 000 000 SHU)

Раунд 10: Тринидад Моруга Скорпион (1 400 000 SHU)

Раунд 11: Каролинский жнец (2 200 000 SHU)

Раунд 12: Семь штук Пот Примо (1 500 000 SHU)

Это самые жгучие сорта перца со всего мира. Но каким бы вездесущим ни был перец чили сегодня, так было не всегда. Трудно представить себе пикантные карри без перца бядаги или блюда хуанской кухни без чилиса тянь-цин, но для всего мира перец чили – относительно новое дополнение к мировой кухне, хотя он был одомашнен и им наслаждались в течение тысяч лет в Мезоамерике. До того как Христофор Колумб не приехал в Америку в 1492 году, никто за пределами Нового Света не знал о чили. Среди предполагаемых сокровищ, которые Колумб хотел найти в Индии, было черное золото: перец горошком. Вместо этого он нашел Карибские острова, и, как пишет Джоди Эттенберг в эссе Legal Nomads «Краткая история перца чили», Колумб перепутал найденный там острый плод (пимьенто) с черным перцем (пимента) и привез перец чили аджи в Испанию практически незаметно. Но люди быстро поняли ценность маленьких красных плодов, которые пользовались большим успехом в Индии и Китае. И этого оказалось достаточно. В конце 1500-х годов португальцы начали всерьез торговать перцем, и благодаря Португальской империи перец распространился по всему миру[5].

С тех пор как перец дебютировал на мировой кулинарной сцене в 1500–1600-х годах, люди придумывали, как сделать его более острым. Например, звезда сегодняшнего шоу, перец Карри Carolina Reaper, обладатель мирового рекорда, – сорт, полученный из семян перца, подаренных ему в Пакистане и на острове Сент-Винсент на Багамах. (В селекции участвовали и несколько других перцев, которые он не назвал.) Оторвавшись от своих корней в Центральной Америке и Мексике, перцы завоевали мир и теперь вернулись на родину в более острых и пряных вариантах, благодаря тому что эти перцы культивировались в сообществах, где их любят, и которые находятся за пределами естественного происхождения капсаицина. В настоящее время у Карри в разработке находится перец Pepper X, острота которого достигает трех миллионов SHU, но он еще не сертифицирован. К тому времени, когда выйдет эта книга, у нас может появиться новый мировой рекордсмен, самый острый перец на земле. И кто-нибудь обязательно попробует его раньше меня.

Сейчас перец здесь, в Оберне, штат Калифорния, высыпается из огромных полиэтиленовых пакетов и картонных коробок, готовый причинить людям страдания. К этому моменту я знаю, что ждет участников, потому что уже попробовала самый острый перец в мире. Я наблюдаю за происходящим со страшным интересом.

Первые несколько перцев съедаются участниками относительно легко. Профессионалы Шахина и Дастин передают эти маленькие перчики всем двенадцати желающим; никто не надевает перчатки. Бледные ноги в шлепанцах покачиваются под столом; один мужчина поправляет уже промокшую от пота бандану. Когда перец становится острее, люди начинают качаться взад-вперед. Кто-то из двенадцати участников выглядит обеспокоенно, кто-то – сердито, кто-то – просто недовольно. Толпа смотрит с восторженным вниманием, как и ожидалось, перед их глазами разворачивается цирк страданий. Напряжение! Сила воли! В этом соревновании есть весь драматизм боевых видов спорта, но с меньшим повреждением мозга. Люди любят смотреть, как другие люди страдают: футбол, бокс, ММА, родео, балет, «Самые смешные домашние видео Америки», «Чудаки», фильмы ужасов, даже одна только возможность автомобильной аварии на гонках NASCAR достаточно, чтобы привлечь зрителей – и боже мой, соревнование по поеданию перца предлагает безопасный способ предаться такому вуайеризму.

Еще это чертовски впечатляет. Мы наблюдаем не пассивную боль – она меня не привлекает. Мы наблюдаем активную, сознательно выбираемую боль. Эти люди могут остановиться в любой момент. Их страдания находятся у них под контролем, следовательно, я могу смотреть на них с моральной безнаказанностью и наслаждаться драматическим повествованием о невзгодах и триумфе – или провале, как это бывает. Люди начинают отсеиваться. Но здесь вообще нет ни молока, ни воды, ни чего-либо еще – и в момент поражения они не могут облегчить свою боль.

Участники выходят из-за стола. Грэг Фостер берет одинокий кувшин молока и в гневе покидает соревнование. Остаются пятеро, четверо, трое. Мимо меня проносится мужчина, и его рвет в траву у моих ног, штаны мешковато свисают, и зрителям отлично видна верхняя часть его зада. Ему больно, очень больно. Глаза красные, грудь вздымается, он качает головой туда-сюда с большой печалью, похоже, его укачивает даже стоя на ногах. Финалист, занявший второе место, предпоследний сдавшийся перед победителем, также пробегает мимо меня, чтобы блевануть в траву. Он весь в поту, лицо мокрое, он корчится под калифорнийским солнцем. От него пахнет желудочным соком и медью, острый и резкий запах бьет мне в ноздри. Вокруг нет ни воды, ни молока, ни мороженого. Маленький победитель средних лет видит это и убегает, пытаясь найти спасение. Я даю мужчинам свое пиво, единственную жидкость в непосредственной близости, и тут раздается громкий рвотный позыв.

Герой часа возвращается с мороженым, и, когда худшее проходит, начинается веселье. Ведутся непринужденные беседы среди рвотных куч, когда Шахина и Дастин начинают соревнование «плечом к плечу». И вот мужчины вокруг меня начинают говорить с такой скоростью, как будто приняли одну-две дозы кокаина. Я наблюдаю нарастающее ощущение удушья, возникающее, когда вы начинаете принимать амфетамин. Раньше разговоры были тихими и даже немного нервными. Теперь слова звучат быстро и легко, частички частично переваренного перца прилипают к подбородкам и футболкам.

Пока они едят в тишине, Дастин сидит рядом с Шахиной, крутит в руках кубик Рубика. Шахина уже слегка покачивается, ее стройные плечи расправлены – она видит кошмар, разворачивающийся в ее пищеварительной системе. Она сказала мне, что не сомневается в том, что сможет дойти до тай-брейка с Дастином, уверенная в своей способности заставить организм съесть любой перец. Она открывает и закрывает рот, как золотая рыбка или человек, принявший неудобоваримое количество метамфетамина. Она говорит, что, когда она ест этот перец, у нее во рту буквально все горит:

– Знаете, это похоже на то, когда вы сжигаете кусочек кожи на плите или что-то подобное, а потом говорите: «Мне нужно проветрить! Я должен здесь проветрить!» Вот что происходит с моим ртом. Я стараюсь впустить воздух, чтобы охладить его. – Мне нравится, что она не раскаивается в этом зрелище. – Люди говорят: «Посмотрите на нее, никакого этикета. Она ест с открытым ртом». А я отвечаю: «Нет, я буквально не могу закрыть рот, ведь это так больно».

Она говорит, что ее самый страшный страх – что ее снова не вырвет перцем.

Шахина неустанно стремится к мастерству, и перед началом соревнований мы долго говорили о ее почти беспрецедентном рекорде – 70: 1. Единственное поражение, сказала она мне, было в конкурсе на скоростное поедание, причем перец был даже не очень острым. Шахина во всех подробностях рассказала о том опыте. Она до сих пор переживает из-за этого проигрыша, и ее бесстрастное описание этого события дает ей звание одного из самых конкурентоспособных людей, которых я когда-либо встречала в жизни.

Шахина и Дастин съедают весь выданный им перец, разложенный по маленьким пластиковым контейнерам Tupperware, – обычно в такие контейнеры ваши родственники накладывают остатки еды с ужина, собирая вас домой. Соперники съедают весь перец, не запивая водой и не останавливаясь. В какой-то момент они запивают все это острым соусом. На сцене появляется барабанщик, который дает ритуальную барабанную дробь, чтобы подчеркнуть адскую картину, разворачивающуюся перед нами за одиноким складным столом. Вокруг висят камеры, люди поддерживают своего фаворита, скандируя имена, и, о боже, Шахина похожа на маленького чертика.

Пришло время для тай-брейка. Если никто не откажется от участия из-за жары, чего не произошло, то двое должны будут принять участие в соревновании по поеданию на скорость. Именно за эту часть Шахина переживала больше всего. В прошлом у нее были проблемы с желанием поднести руку ко рту. Ей становится слишком жарко, и тело начинает буквально физически отвергать ее усилия.

– Ваше тело просто отказывается, – говорит она. – Рука и рот становятся друг для друга противоположными концами магнита.

Задыхаясь и вздрагивая, они начинают раунд на скорость. Шахина расправляется с перцем с пугающей скоростью. Ей не очень весело, и это видно, но толпа кричит, а она продолжает с маниакальной одержимостью запихивать перцы в рот обеими руками.

А вот Atomik Menace в конце концов сдается. Его твердое, мясистое лицо стало розовым от усилий, глаза закрыты, стоицизм ускользает, словно тает от жары. Он все еще быстр, усердно жует, несмотря на то что выглядит крайне неприятно. Барабаны бьют, солнце садится, и толпа становится все громче и громче, крича, мы приближаемся к концу этого дикого марафона. Муж Шахины стоит перед ней на коленях, его руки прижаты к нервным бедрам, он пристально смотрит на нее, сжимая плечи. Она так близко, и перец кончается одновременно, у обоих рот полон сырой растительной массы и расплавленной лавы, их мозг кричит «БЕГИ», «ОГОНЬ» и «НЕТ». Все вокруг потные и громкие, люди уже стоят на ногах, зрелище достигает апогея.

Шахина тяжело сглатывает, широко открывает рот, все кончено. Она победила! Толпа безумствует, люди кричат. Они с Дастином оба выглядят разбитыми, но все закончилось, нужно пить молоко и блевать. Некогда завороженная толпа быстро рассеивается, все пытаются избежать пробки, которая вот-вот возникнет на парковке. У моих ног блевотина, а я смотрю, как Шахина трепещет, как маленькая мышка, одержав победу. Когда я поздравляю ее, она ошеломлена, отстранена, морщится, но все же погружена в сладкую дофаминовую ванну победы. Мне трудно понять, что она чувствует, как далеко она, должно быть, от этого стола, этого фестиваля, Калифорнии, планеты Земля в целом. Но я догадываюсь.

Давайте вернемся на два часа назад.

В середине дня, за несколько часов до начала конкурса по поеданию перца, я сидела одна в арендованной машине. Несколько часов я носила с собой в прозрачном пластиковом пакете маленький морщинистый предвестник огненной гибели – перец Carolina Reaper, который дал мне Грэг Фостер. Пластиковый пакет появился после того, как Рик, организатор фестиваля, увидел, что я несу «мое сокровище» голыми руками, и предупредил – нет, призвал быть осторожной, – чтобы масла от перца не попали в неудачные места. Человек рядом с ним, который продавал горсти перца прогуливающимся посетителям фестиваля, громко согласился, а потом сказал, что лично он даже не хочет работать без перчаток.

В машине я сделала снимок перца Doom Pepper в его маленьком импровизированном костюме, прислоненного к плюшевому покемону Снорлаксу, а после чего сильно вздрогнула. Это довольно жутко – поместить такую садистскую штуку рядом с тем предметом, который моя милая малышка держит у своего милого личика. Но она всегда отправляет Снорлакса со мной в командировки, чтобы он составил мне компанию, и эта скандальная фотосессия ей точно понравится.

Записав свой опыт на телефон, я поняла, что мне придется придумать более удобный для читателя способ описать ощущения, чем двенадцать страниц слова «НЕТ», повторяющегося разными шрифтами и размерами, снова и снова на протяжении стольких страниц, сколько нужно, чтобы читать слово «НЕТ» в течение примерно сорока минут (это примерная продолжительность моего путешествия с перцем). Так с помощью слов я попробую передать вам ощущения от поедания самого острого в мире перца, но знайте, что в глубине души я кричу «нет, нет, нет, нет» все время, пока вы это читаете. До того момента, пока мой мозг не начнет кричать «да».

Как собака, не уверенная в том, что ей можно съесть лакомство, я раскрываю рот, подношу перец к зубам, отступаю, а затем начинаю кусать. Я откусываю почти всю часть перца и начинаю жевать, снова открывая рот, чтобы откусить оставшуюся красную мякоть от грубой зеленой чашечки. Перед тем как съесть перец, я решила, что буду жевать и выплевывать его, чтобы не терпеть капсаициновые спазмы во время ночного перелета обратно на Восточное побережье. Даже в самом авантюрном состоянии духа мысль о том, чтобы пережить шесть часов паралитических кишечных спазмов, находясь в воздушной ловушке, для меня слишком тяжела. Самые свирепые в мире участники соревнований по поеданию перца делали все, чтобы избежать судорог. Я решила, что тоже так сделаю.

Но решение выплюнуть перец означало, что я обречена на расплату болью в других местах. Это ведь справедливо, правда? И я, упрямая, самоуверенная идиотка, в тридцатитрехградусную жару в солнечном Оберне, штат Калифорния, решила искупить вину за решение выплюнуть перец, раздавив его жевательными зубами. Сидя в машине, когда желудок в срочном порядке прижимается к пилорическому сфинктеру, а легкие протестуют от одних только паров этого свежего ужаса, разворачивающегося в моей ротовой полости, приходит мысль, что я, возможно, слишком долго жую перец.

«Они вкусные!» – щебечу я в камеру, как всегда всецело оставаясь в роли отличницы, пока красная перечная масса просачивается мне в рот, как гаспачо Данте.

Перец приятен на вкус примерно полсекунды, но потом он становится НЕвкусным. Вначале он был сладким, острым и почти нежным, но потом он превратился в нечто совершенно иное, и теперь я испытываю очень сильные чувства по этому поводу. Говорить в камеру, что перец вкусный, – по большей части проявление магического мышления, повторение того, что я слышала от других любителей перца, как бы доказывая, что их мастерство владения жаром дает им божественные способности ценить тончайшие дегустационные ноты гребаной лавы.

Я выплевываю перец на землю и закрываю дверь машины с резким выдохом, а затем разражаюсь безудержным смехом, гогоча над очевидной ошибкой. Я задыхаюсь, и горячая перечная слюна попадает мне в горло. Тут же начинается жуткий приступ кашля, и моей первой мыслью становится очень тихое, строгое, недвусмысленное «вот дерьмо».

В теле звучит предупреждающая сирена, она исходит изо рта, и в глубине души я знаю, что боль только начинается – я провела исследование, все мне об этом говорили, ощущения уже нарастают. Смех сменяется ледяным беспокойством, и я сразу же становлюсь серьезной. Я высовываюсь из машины и тихо срыгиваю, брызгая слюной на кляксу из толченых семян и гадости размером с кулак, на запекшейся пыльной стоянке. Я закрываю обратно дверь, снимаю очки (этого не следовало делать) и вытираю перечную слюну с лица голыми пальцами (какая ошибка!), затем снова берусь за ручку двери.

Я склоняюсь над землей, мышцы живота сжимаются в спазме, когда расплавленная горячая слюна течет из-под языка и за зубами, как будто внутри меня прорвало плотину. Сажусь обратно в машину и пытаюсь оценить ситуацию. Никогда не ощущала сожаления так ясно, очевидно и внезапно. Камера продолжает работать, и я стараюсь сохранять спокойствие, но знаю, что с любой претензией на приличия покончено, уверенная в том, что этот перец собирается сделать со мной что-то непостижимое, потому что эмпирически это уже так. И мы только начинаем.

Я хватаюсь за холодную воду, которую взяла с собой. К черту эту поездку, этот фестиваль и это адское ощущение во рту. Я дышу, и струйка злой слюны попадает в горло, мои легкие сжимаются в кашле, который кажется угрозой, хрипом и отчаянной мольбой не делать этого, о боже, не надо, пожалуйста, пожалуйста, нет, пожалуйста, нет. Я собиралась говорить с камерой на протяжении всего пути, но быстро становится ясно, что этого не произойдет. Я начинаю съеживаться на сиденье, как плачущий гремлин, подтягивая ноги под себя в отчаянной мольбе – о чем? Отодвинуться от моего рта? Кажется, он действительно буквально полон углей. Это не преувеличение, становится еще хуже!

Я сижу, как плачущая горгулья, сопли повсюду. Вода не помогает, поэтому я делаю глоток горячей густой комбучи, которая весь день пеклась в машине. Это каким-то образом делает боль еще сильнее и больше, и я тут же встряхиваю головой, как будто могу избавиться от этого ощущения, прежде чем оно навсегда останется в памяти.

Несмотря на то что я поклялась не делать этого, я тру пальцами глаза. Я не осознаю, что я сделала. Это настоящий фарс, искреннее исполнение ранее обдуманного плохого решения. Я говорила себе не делать этого, но как только мне захотелось почесать глаз, я тут же это сделала.

Из-за этого мой левый глаз и прилегающая к нему область научились говорить на совершенно новом языке, состоящем исключительно из способов сказать FUCK YOU как можно громче, как можно быстрее, не переставая.

Во рту у меня поднимается жар, и все лицо кричит. Я начинаю делать дыхание по методу Ламаза; я раскрываюсь. Я делаю глоток холодной воды, и она вызывает ужасный жар в горле, но ничего не делает. НИЧЕГО. НИЧЕГО! Я делаю еще один глоток. Другое неприятное ощущение лучше, чем то же самое неприятное ощущение, рассуждаю я, потому что я готова на все, чтобы уйти от буквального портала в ад, открывающегося у меня во рту. Что угодно. Приди сюда и ударь меня по лицу так сильно, чтобы, когда я проснусь, наступил мир.

Как же это описать?! Мой мозг воет, кричит, как младенец. Я начинаю качаться взад и вперед. Я теряюсь в этом, жар льется через рот и в горло. Пытаюсь дышать, пытаюсь думать, но не могу. Я теряюсь в этом. Теряю себя здесь. Я соскальзываю с сиденья. Пытаюсь говорить с камерой, но не могу, стараюсь, чтобы лицо было в кадре, но зачем? Я выпадаю из реальности, в которой эта камера, парковщик и разумные социальные приличия.

Мой взгляд устремлен вдаль. После я погружаюсь в свое внутреннее пространство, с закрытыми глазами и сжатыми пальцами чувствую, что это приближается. Становится хуже, и я начинаю тихий, бессмысленный торг с собой, как будто я могу придумать выход из этой ситуации.

Это закончится, просто дыши.

Ты рожала ребенка, это длилось гораздо дольше, и тебе было гораздо хуже.

Это тоже закончится.

Ощущения кажутся непередаваемыми; они пугают, опасны и бесконечны.

Я знаю, что испытание займет минут сорок, а потом все закончится, и держу эту истину в мозгу, как привязку к реальности. Всего сорок минут. Но прошло всего только пять, и продержаться до конца кажется немыслимым.

Боль усиливается. Я оседаю на пол. Я думаю об этом и о себе. Думаю о боли, об огне и о том, что я могу сделать. В какой-то момент я решаюсь на то, ради чего я сюда пришла. Вы можете увидеть этот момент на видео – жуткое зрелище: я кашляю и оседаю, мой рот слегка искривляется в безумной улыбке, и я произношу вслух: «Все в порядке».

Так все начинается.

По моему скромному мнению, в подобных случаях нужно решиться действительно взять и улететь. На видео я погружаюсь в другой мир. Пыхчу, глаза мутные. У меня есть все необходимое, чтобы пройти этот опыт. Я прекрасно знаю это.

Во время переживания боли приходит состояние внутреннего спокойствия; это способ зарыться в тело, разум. Я с силой делаю глубокий вдох – вдыхаю саму себя и этот момент. Мой рептильный мозг, тело, поддерживающее меня; мое твердое «я». У ультрамарафонки Кортни Даувальтер есть фраза, которая описывает ее страдания, когда она пробегает сотни километров: Кортни называет это «пещерой боли». Мне нравится этот образ. Боль создает стены, своего рода контейнер, и отгораживает вас от мира. Но в этой пещере есть отверстие, свет в этом чертовом туннеле, конец. И он надвигается.

Двигать телом приятно, качание сосредотачивает мой разум на поставленной задаче. Задача состоит в том, чтобы просто переждать. Я здесь, чтобы осуществить эту дурацкую затею, довести дело до конца. Смелый выбор, ведь лучше пока не становится! Боль ощущается все сильнее, но я здесь и собираюсь, черт возьми, пережить это. В конце концов, весь процесс займет около сорока минут, которые мне обещали.

Я снова сажусь на сиденье машины и скукоживаюсь. Слюна свободно стекает изо рта на кожаные сиденья, и я выползаю из этой пещеры боли, чувствуя себя в ней, как незваный гость в доме. Я вдыхаю пламя; я думаю об этом; фокусирую мозг на том, что ощущаю в груди, в тазу, что делают мои плечи; представляю то, что происходит у меня во рту, и вообще не думаю ни о чем конкретном, в голове проносятся мысли и о том парне, который влез на девятисотметровую вершину Эль-Капитан без веревки, и о том, как мне страшно на детском скалодроме в батутном парке. Я думаю, как бы мне хотелось, чтобы мой партнер был здесь. Я думаю о слове НЕТ, но также и об огне, и о том, что наступает конец света, а у меня есть пластиковая бутылка и арендованная машина, а потом я чувствую, как волна слюны захлестывает мою губу, я переключаюсь на рот и полностью растворяюсь в этой мысли.

Я растворяюсь в себе, в этом перце, в своем лице. И как будто бы хочу выйти из своего тела, чтобы это прошло. Мой глаз уже ярко-красный и горит, но это не самое страшное, что происходит с моим телом. Но я знаю, что это просто уловка! Я знаю, знаю, знаю! Знаю, что мне ничего не грозит и этот перец не причинит мне никакого вреда, но это неважно, потому что сейчас я вся во власти мягкого сыра между моих ушей.

Я сдаюсь. Фокусируюсь на пламени.

Сжимаю кулаки, пыхчу и рычу, опускаюсь до основания крика в моем рту. Терплю и принимаю. Принимаю боль, и мне это нравится, я начинаю улыбаться, как психопатка, потому что знаю, что собираюсь оседлать монстра. Это мой монстр, моя жуткая вечеринка.

Несколько мгновений спустя это начинается в той части моего живота, где ощущаются бабочки, именно там. Это приходит и стремительно проносится по моему телу. Это сбивает меня с ног, я кричу и падаю на сиденье, сползая на спину и прижимаясь к груди. Это похоже на горячую ванну, на хорошие наркотики, на розовый цвет, но также и красный, на кровь, которая течет из носа прямо на щеку, на приход в себя после обморока, на удар током, но в хорошем смысле. Мне кажется, что все это происходит одновременно, я потираю горло и готовлюсь принять истинный дар каролинского жнеца.

Болевая реакция организма захлестывает меня, и я горю, становлюсь недееспособной от радости. Я смеюсь, кричу, трясу головой вперед-назад с такой силой, что стучат зубы; извиваюсь, дрожу и дергаюсь; впитываю все как губка. Я воодушевлена, победоносна, потеряна – во многих километрах от пещеры боли, одна в стратосфере. Мне кажется, что я качусь, и начинаю ерзать на своем сиденье, не в силах скрыть свою радость от неподвижности. Это восторг. Наслаждение набегает волнами, и я стою в этом прибое и позволяю им разбиваться о мое торжествующее тело.

Мое дыхание замедляется.

Я погружаюсь в себя, задерживаясь в глубинах своего тела. Кожа влажная, волосы всклокочены, губы распухли. Я отдыхаю в этом теле. И когда все заканчивается, то снова выбираюсь из облаков на пыльную стоянку. Я счастлива.

Первое, что мне попадается на глаза, когда я возвращаюсь на землю и выхожу из машины, – электромобиль с дистанционным управлением, в котором нет ни одного контроллера. На его крышей, уютно устроившись рядом с бутылкой замороженной воды и расположившись на царственной подушке, сидит маленький кролик в круглых фиолетовых солнцезащитных очках. На бирке игрушки написано NUGGET («САМОРОДОК»), и я останавливаюсь и фотографирую ее, чтобы убедиться, что происходящее вокруг меня реально.

Глава 5

О названии

В 2009 году начинающая писательница под псевдонимом Snowqueens Icedragon разместила на сайте FanFiction.net пародийный роман на основе «Сумерек». Для тех, кто не знаком с этим жанром – фэнд (или фанфик), – это обширная область интернет-литературы, в которой фанаты вносят свой вклад в любимые вымышленные вселенные, создавая произведения, где большей частью содержится сексуальное содержание, недоступное в оригиналах. Работа Snowqueens Icedragon была откровенным пересказом вампирского романа Стефани Мейер о подростках. В ней Белла Суон и ее нестареющий спутник Эдвард Каллен были представлены в различных сценариях 18+. Это был, без сомнения, дикий успех, он стал востребованным дополнением к более целомудренной саге Мейер о тоске, отрицании и романтике. Но успех на форуме был недолгим.

К тому времени, когда рассказ был удален с мегапопулярного фанфик-сайта за сексуальное содержание – такой контент запрещен, хотя это правило всеми игнорируется, – захватывающая история БСДМ-Сумерек уже набрала более тридцати семи тысяч отзывов и комментариев. Подгоняемая новыми поклонниками, автор перенесла рассказ на свой личный сайт. Вскоре после этого она проделала небольшой трюк, известный в издательском деле как «удаление серийных номеров», удалив из рукописи все ссылки на исходный материал о вампирах. Сменив несколько названий, работа стала юридически готовой к продаже на открытом рынке: Белла стала Анастейшей, Эдвард – Кристианом, а название «Властелины вселенной» Snowqueens Icedragon превратились в трилогию Э. Л. Джеймс «Пятьдесят оттенков серого».

Вы, наверное, знаете, к чему я веду.

Эрика Леонард, телеведущая из Лондона, которая скрывалась за ставшим уже известным псевдонимом, собиралась получить довольно большой гонорар. С 2010 по 2019 год первая книга серии была продана в США тиражом в пятнадцать миллионов двести тысяч экземпляров, став самой продаваемой книгой десятилетия. И это был не окончательный успех: второе и третье места в списке десяти лучших книг десятилетия заняли вторая и третья книги серии – «На пятьдесят оттенков темнее» и «На пятьдесят оттенков свободнее» соответственно. NPD Group, компания по исследованию рынка, сообщила, что только за это десятилетие в США было продано около тридцати пяти миллионов печатных и электронных книг этой трилогии. На родине, в Великобритании, «Пятьдесят оттенков серого» стали самым продаваемым романом для взрослых всех времен. Он был переведен на пятьдесят два языка. Были сняты три крупные экранизации этих книг, которые были коммерчески успешны, но, как и их заимствованный исходный материал, были почти повсеместно осуждены кинокритиками. Известный интернет-агрегатор пользовательской кинокритики (сайт RottenTomatoes.com), выставляющий метаоценки на основе многочисленных рецензий, поставил «Пятидесяти оттенкам серого» удручающий рейтинг: 25 % Fresh. Что же с двумя другими фильмами? Второй набрал невероятно низкие одиннадцать, а последний – двенадцать процентов.

Критике подверглись не только фильмы: про книги говорили, что «Джеймс пишет так, будто опаздывает на встречу с сексуальной сценой» (Зои Уильямс, The Guardian), и что «по сравнению с другими проблемами, плохой литературный стиль в „Пятидесяти оттенках“ – еще ничего» (Марама Уайт, Hypable), и «если бы Джейн Остин… прочитала эту книгу, она бы убила себя» (Дэйв Барри, журнал Time).

А что читатели? Они буквально проглотили эти истории. Общество вступало в эпоху электронных книг, что облегчало людям возможность незаметно читать БДСМ-фантазии, о которых внезапно заговорили все. (Некоторые даже приписывают этой скандальной серии книг содействие росту продаж устройств для чтения электронных книг, чтобы люди могли незаметно читать эротику.) К 2020 году состояние Джеймс оценивалось примерно в сто пятьдесят миллионов долларов.

Я говорю об этом, чтобы напомнить, что люди любят, любят и еще раз любят читать о сексе. «Пятьдесят оттенков» – приятное развлечение, банальная история о Золушке, фетиш-порно о богатстве и самая настоящая беллетристика. История стала популярной так же быстро, как пламя возгорается из опилок. Несмотря на замечания критиков, что в книге БДСМ трактуется как насилие (что в корне неверно!), люди продолжают читать эти треклятые книги.

Но для меня это любопытный факт, потому что демонстрирует широкий интерес к очень распространенной практике, которую современная западная культура обычно считает запретной: боль ради удовольствия. В этой книге Анастейша и Кристиан исследуют широко распространенные в БДСМ приемы, такие как договорные отношения, игра в воздействие и подавление через контроль. Учитывая успех этих романов, я прошу вас обратить внимание на эти статистические данные о публикациях с точки зрения массовых желаний, хотя бы ненадолго. Мы перенесемся в Викторианскую эпоху и станем свидетелями того, как некоторые другие книги об извращенном сексе получили бешеное признание. Я вам кое-что расскажу.

В 1836 году в городе, который сейчас называется Львов (Украина), а в то время бывшем частью королевства Галиции, принадлежавшего Австрийской империи, родился мальчик с весьма необычным будущим. Его отец, Леопольд Иоганн Непомук Риттер фон Захер, был австрийским государственным служащим, а впоследствии стал комиссаром Имперской полиции в Лемберге. Мать, Шарлотта фон Мазох, украинская дворянка, из-за несчастного случая, унесшего жизнь ее брата, была последней представительницей королевского рода. Будучи властной женщиной, она убедила мужа соединить их фамилии, чтобы сохранить свою родословную. Леопольд-старший согласился. Если бы он этого не сделал, вы бы сейчас, наверное, читали материал о захеризме.

Леопольд-младший рос под пристальным вниманием своих родителей, и на него оказала большое влияние его любимая няня, украинская крестьянка по имени Гандзя, которая в основном и воспитала его. Хотя он любил читать откровенные библейские истории о страдающих святых и изувеченных мучениках, Гандзя также увлекала Леопольда выразительными народными сказками, где часто фигурировали жестокие, властные женщины и изощренные пытки. Сюжеты и персонажи обычно были славянскими, как и сама Гандзя. Леопольд обожал няню и позже написал в своем дневнике, что он «обязан ей своей душой».

Это было очень напряженное время на всем континенте. Десятилетний Леопольд и его семья бежали от крестьянского восстания в его родном городе, которое получило название «галицийская резня». В ходе этого восстания было убито более тысячи аристократов, помещиков и дворян, некоторые были обезглавлены прямо на улице. Ответ власть имущих был не менее жестоким. В то время малыш Лео увлекся своей двоюродной сестрой Мирославой, которая произвела на него впечатление: ее курточка была оторочена белым мехом, у нее было два пистолета, а на поясе висел кинжал. «На баррикаде она была прекрасной амазонкой, с винтовкой в руках», – вспоминал он позже. У некоторых людей детские фантазии со временем испаряются, но только не у Леопольда. Его привязанность к сильным, жестоким женщинам сохранилась на всю жизнь, превратившись в символ, который влек его все дальше и дальше в поисках идеала.

Позже, посещая Императорский музей, подросток Леопольд оказался лицом к лицу с картиной, которая изменила его жизнь. Картина привела его к одержимости, стала прототипом для широко известной книги, которой посвящен хит 1967 года группы Velvet Underground (под эту песню я исполняла бурлескный номер, одетая в монахиню со стигматами, и заняла второе место на конкурсе Hunky Jesus). Картина, которая произвела такое глубокое впечатление на жаждущего знаний подростка, была написана голландским художником Питером Паулем Рубенсом. Для тех, кто силится вспомнить это имя: Пол Рубенс играет роль коротышки Пи-Ви Хермана, а художник Рубенс был (и остается) крупнейшим представителем движения фламандского барокко, объединившим эстетику итальянского Возрождения и фламандского реализма, создавая пышные, чрезмерно насыщенные картины с эффектно изображенной плотью. Картина, на которой зациклился молодой Леопольд, – портрет жены художника, Елены Формен. На нем она вся светится и полностью обнажена, ну если не считать окутывающих ее мехов. Меха будут будоражить воображение Леопольда до конца его жизни. Книга, которую он написал, как вы уже догадались, называется «Венера в мехах».

По общему мнению, Леопольд был необычайно способным учеником и прилежно учился в школе, а затем поступил на факультет права в Праге в 1852 году в возрасте шестнадцати лет. Он был большим любителем истории и наслаждался рассказами о пытках, мучениках, грабежах и оргиях. Как отмечает в своем исследовании его биограф Джеймс Клиг, «именно в тот момент Леопольд нашел в „Исповеди” Руссо столь тесную взаимосвязь между очарованием физических мучений и раздражением сладострастия». Руссо был швейцарским философом и композитором прошлого века, который пользовался большим уважением в академических кругах и не скрывал, что ему нравилось, когда его шлепает доминирующая материнская фигура. Леопольд нашел родственную душу: по крайней мере, в анналах истории.

В 1856 году профессор Леопольд Захер-Мазох, которому было двадцать лет, уже читал лекции в университете Карла Франца в Граце. Он подавал надежды как ученый, но его критиковали за слишком драматичные, огульные заявления, что абсолютно соответствовало тому, каким он был суетливым, драматичным. Этот сын комиссара полиции явно бунтовал против поколения усачей своего отца. Леопольд-младший всегда выглядел элегантно, но неопрятно одетым, с красивыми, слишком длинными волосами, склонным к поэзии и вздохам, полным тоски. Ему никогда не нравилось следовать диктату академиков своего времени. Поэтому он начал писать художественную литературу и уже через три года стал зарабатывать этим ремеслом достаточно денег, чтобы оставить академическую должность и полностью заняться литературой. С учетом последних достижений в области печатных технологий и быстрого роста грамотности на континенте время для появления такого писателя, как он, было как нельзя более подходящим. Как и лондонская телеведущая сто шестьдесят пять лет спустя, Захер-Мазох бросил стабильную работу ради карьеры дерзкого писателя.

О чем именно его сочинения? О множестве различных вещей. Леопольд писал красочные, часто юмористические этнографические рассказы о славянах и евреях, которые снискали ему большую славу. Его борьба с растущим антисемитизмом продолжалась всю жизнь и принесла ему много друзей в еврейских общинах. Он красноречиво выступал против богатых элит (пользуясь при этом всеми привилегиями человека из богатых элит) и разрушительности войны.

Однако.

Захер-Мазох действительно прославился рассказами о властных, жестоких женщинах. Они почти всегда были славянского происхождения и с самого начала доминировали в его творчестве. Его биограф пишет, что в художественной литературе «можно было придумать идеальных существ, упрямых, но страстных и благородных женщин, которые стремились к власти и любили ее до чрезмерности, которые не останавливались ни перед чем, чтобы удовлетворить жажду господства, и символизировали ее тем, что никогда не расставались с мехами и всегда имели под рукой собачью или конскую плеть или кастет». Судя по продажам его книг, множество читателей разделяли интересы Захер-Мазоха. Людям просто очень нравится читать об извращенном сексе.

Творчество Захер-Мазоха обширно и разнообразно, но нельзя отрицать, что «Венера в мехах» положила начало его карьере и вывела его личную известность на совершенно иной уровень. Опубликованная в 1870 году повесть рассказывает о коротком и бурном романе глубоко романтичного Северина фон Куземского и свободолюбивой, но игриво-циничной Ванды фон Дунаевой. Многие литературные анализы сводят главных героев к кашеобразной массе одномерных персонажей, но эти двое на самом деле довольно сложны и конфликтны.

Северин утверждает, что хочет иметь идеальную, целомудренную жену – заботливую, добрую матрону, такую же, как его дорогая старая мама. (Молодой Леопольд даже не пытался скрывать, что у него есть проблемы с мамой.) Однако Северину кажется, что ему не суждено найти этот идеал, поэтому он придумывает другой, его злобное зеркальное отражение – жестокую «царевну», которая будет обращаться с ним как с животным, как с собственностью, уничтожит его, если захочет. Северин – человек одержимый, горящий бесплотными видениями и вечно хватающийся за идеалы, которые материальный мир никогда не воплотит для него. Ванда фон Дунаев, напротив, стремится повеселиться: «Нет, я ни от чего не отказываюсь, я люблю любого мужчину, который обращается ко мне, и делаю счастливым любого мужчину, который любит меня… Я богата и красива, и такая, какая я есть, я живу весело, для удовольствия и наслаждения».

Ванда живет не для того, чтобы служить одному мужчине, и не для того, чтобы уничтожить многих, но Северин – увлекательный оратор. Он убеждает ее ненадолго примерить горностаевую мантию завоевательницы. И Ванда живет этим экспериментом, а это, безусловно, новый вид опыта для прекрасной распутницы. Они едут на поезде в Италию, Ванда играет роль жестокой, богатой дебютантки. Северин выдает себя за ее слугу, Грегора. Он едет третьим классом и подносит ей сумки. Можно представить себе, насколько захватывающей могла быть подобная фантазия для автора, сына баронессы и инспектора имперской полиции. Любовники подписывают недвусмысленный рабский контракт, который дает ей все полномочия, духовные и телесные, над Грегором, включая право убить его, если она сочтет нужным. Здесь есть откровенные сцены избиения, которые заставят фанатов «Пятидесяти оттенков» вздрогнуть. Ванда берет в любовники крепкого грека, и вместе они избивают и унижают Северина. Было бы заманчиво и так просто сказать, что все идет Северину на пользу, ведь это именно то, о чем он так мечтал, но все гораздо сложнее. Он действительно испытывает муки, которые сам на себя навлек. Он едва может сдержать ревность и унижение, пылающие в нем: «Ощущение, когда на глазах у женщины, которую обожаешь, тебя избивает удачливый соперник, совершенно неописуемо; я умирал от стыда и отчаяния».

«Как изобретательно! – скажете вы. – Какой искусный выдумщик!»

Дело в том, что «Венера в мехах» почти автобиографична. Захер-Мазох действительно совершил такую поездку в Италию. Он выдавал себя за Грегора, лакея своей любовницы, некой Фанни Пистор Богданофф. Они баловались с мехами и кнутами и даже взяли итальянского актера на роль строптивого интервента. До Фанни лихой молодой писатель встречался с замужней женщиной в Граце и уговорил ее на свидание с фальшивым «польским графом», который на самом деле оказался русским аптекарем в бегах за ограбление кассы на его работе. Оказалось, что «граф» был болен сифилисом и передал его любовнице Леопольда, поэтому он бросил ее, изобразив, что потрясен ее предательством. Парень был чертовски неприятным.

Чуть позже Захер-Мазох женился на Авроре Рюмелин и провел десятилетие, принуждая ее к подобным сценариям. Они также подписали рабский контракт. Он давал ей личные объявления о поиске любовников и отказывался продолжать писать и содержать их семью, если она не станет Вандой из его фантазий. У женщины того времени было не так много возможностей содержать себя, особенно после замужества и рождения детей. Аврора отказалась от своего имени, от прежней сущности и надела символические меха, которые так хотел ее муж. Согласно «Исповеди Ванды фон Захер-Мазох», «с тех пор не проходило и дня, чтобы я не выпорола мужа, не доказала ему, что выполняю свою часть договора. Вначале мне было очень противно, но постепенно я привыкла к этому, хотя никогда не делала этого не иначе как с неохотой. Видя, что я делаю то, что он хочет, Леопольд постарался сделать этот опыт как можно более болезненным. Он специально изготовил на заказ кнуты, в том числе один с шестью плетьми, утыканными острыми гвоздями».

С гвоздями! Леопольд не шутил. Сегодня в БДСМ-теме таких называют серьезными нижними. Он хотел боли; хотел унижения. И того, и другого – в огромных количествах. И все же, подобно Северину из «Венеры в мехах», он всегда находился в состоянии конфликта, никогда не был удовлетворен более чем на мгновение. Пропасть между его мистическими идеалами и реальными, плотскими человеческими существами причиняла Захер-Мазоху и его близким бесконечные страдания.

Новый источник страданий был не за горами.

Пыльные анналы истории переполнены именами президентов, императоров, мест сражений и затонувших кораблей, но лишь изредка попадается имя Рихарда Фридолина Йозефа барона Краффта фон Фестенбурга ауф Фронберга (кратко фон Эбинга). В целях оперативности и экономии типографских расходов мы будем называть его доктором Рихардом фон Краффт-Эбингом. Австрия конца XIX века, где Краффт-Эбинг начал зарабатывать свое место в анналах истории, была захватывающим веком открытий и новых технологий. Но еще оставалось достаточно архаичной помпезности, чтобы вместить в себя такое титулованное имя.

На самом деле Австрия была только что созданной Австро-Венгерской империей. Европейские королевства смещались, как гиперактивные тектонические плиты, но древние державы на вершине, такие как Габсбурги и Римская католическая церковь, еще не были готовы передать бразды правления современным демократиям. Это был ослепительный век паровых поездов и электрических фонарей, но генералы все еще носили высокие перьевые шапки, выезжая на лошадях на битву. Восстания прорастали повсюду, как плесень на сырной корке. «Весна Народов» в 1848 году привела к крупным восстаниям в более чем пятидесяти странах. Новые карты нужно было печатать ежегодно. Следить за всеми новыми названиями королевств и провинций было практически круглосуточной работой.

При всем своем непостоянстве названия и имена, как хорошо знал Рихард фон Краффт-Эбинг, довольно полезны. Они позволяют свести сложные схемы конкретных признаков и абстрактных идей к нескольким слогам (или, в случае с добрым герром Доктором, к нескольким десяткам слогов). Имена можно повторно использовать и анализировать. А анализ, как выяснилось, был делом жизни Краффт-Эбинга. Он и немногие другие смело вступали на новую территорию в области современной психиатрии. Трудно представить себе, что было время, когда людей не спрашивали об их детстве, страхах, амбициях и ночных кошмарах, по крайней мере, за деньги, но на самом деле современную практику можно приблизительно отнести к этой эпохе.

По правде говоря, люди исследовали необъятные просторы человеческого разума по крайней мере столько же времени, сколько существует человечество. Эти исследования происходили в области философии, поэзии, истории, мифологии. История полна увлекательных размышлений, блестящих открытий и ошеломляющих неточностей в отношении человеческого разума. В египетских папирусных свитках, датируемых VI–X веками до нашей эры, встречаются упоминания о депрессии и слабоумии. Древние китайские и индийские практики очень подробно описывали шаги к достижению сбалансированной, здоровой души, сочетая результаты наблюдений, гербологию, религию и магию. В средневековом арабском мире для содержания и ухода за людьми с психическими заболеваниями были созданы очень специальные палаты и составлены впечатляющие документы, классифицирующие многочисленные известные заболевания. Однако в то же время Европа была поражена католическими суевериями и трагическим недостатком истинной науки. Многие люди, страдающие психическими заболеваниями, были приговорены к тюремному заключению, пыткам и казни за одержимость или связь с сатаной.

Но в эпоху Просвещения значение науки и люди, занимающиеся ею, претерпели огромные изменения, столь же сильные, как и произошедшие тогда государственные революции. (Интересный факт: термин «ученый» появился только в 1833 году. До этого вам пришлось бы обратиться к местному «натурфилософу», чтобы узнать последние новости о светящемся эфире или флегматичных гуморах.) Только в XVIII веке Филипп Пинель во Франции и Уильям Тьюк в Англии привели европейское психиатрическое здравоохранение к практике большего сострадания. Области современной психиатрии и психологии действительно начали формироваться вокруг работ ученых середины XIX века, многие из которых жили во Франции, Германии и Австрии.

Именно в этой активной среде, где бурно развивалось научное сообщество, полное захватывающих новых направлений, борющееся с устаревшими практиками, наш щедро одаренный доктор нашел себя бродящим по морю красных черепичных крыш австрийского Граца с медицинской степенью в руках. Родом из Германии, он был выбран в 1872 году на должность профессора университета в Граце и назначен медицинским начальником близлежащей психиатрической лечебницы «Фельдхоф». Она больше напоминала изолятор, чем лечебное заведение, и доктор провел годы, безуспешно добиваясь изменений.

Не смирившись с поражением и даже не сбавляя темпа, наш трудолюбивый доктор продолжал работать, создавая авторитетные психиатрические работы с космической скоростью и зарабатывая себе имя. «К 1870 году Краффт-Эбинг был самым квалифицированным психиатром на континенте», – утверждает врач и переводчик Франклин С. Клаф. Как и Захер-Мазох, Краффт-Эбинг имел широкий круг интересов в своей области, но именно секс привлек его внимание, закрепил его репутацию и известность и обеспечивал продажи его книг. Большие-большие продажи.

У нашего любопытного Краффт-Эбинга была большая борода и задумчивые, грустные глаза. Он был одаренным студентом и преданным семьянином. До сих пор ничто не свидетельствовало о наличии в нем революционной жилки. Поэтому можно было бы не догадаться, что наш волосатый, одетый в шерстяное пальто австрийский профессор собирался написать одну из самых ярких и противоречивых работ своего времени, работу, полную новых названий для вещей, о которых люди знали уже давно, но не набирались смелости говорить об этом в приличном обществе.

Книга называлась «Психопатия сексуальности» (Psychopathia Sexualis), текст, полный рассказов о, казалось бы, нетипичной сексуальной жизни людей. (Один американский ученый шестьдесят с лишним лет спустя докажет, что эти сексуальные жизни были гораздо более типичными, чем считалось, но мы скоро вернемся к нему.) Она была полна по-настоящему извращенного материала – побои, ролевые игры, фетишизм, изобретательные пытки. Даже в быстро развивающемся мире европейских секс-исследований никто до этого не составлял ничего подобного. Эта книга стала считаться самой важной работой по сексуальным патологиям того времени и на многие годы вперед.

За время жизни Краффт-Эбинга вышло двенадцать изданий Psychopathia Sexualis на немецком языке. За первым изданием последовали переводы на французский и английский языки. Вскоре книга появилась и на других языках. Хотя предисловие и анализ Краффт-Эбинга были составлены на немецком языке, пикантные истории болезни были написаны на латыни, чтобы самый смак не попал в руки обывателей. Это не сработало. В анекдотических рассказах того периода упоминается заметный рост продаж латинско-немецких и латинско-английских словарей. Люди хотели эротики. Люди были готовы даже выучить латынь! Противодействие со стороны более консервативных коллег Краффт-Эбинга и Немецкого пуританского общества мало способствовало снижению продаж. К сожалению, у нас нет доступа к подробным данным о продажах, которые сегодня доступны для таких книг, как «Пятьдесят оттенков серого», но мы точно знаем, что Psychopathia Sexualis покупали как горячие пирожки, если горячие пирожки существовали в то время (а они существовали). Она продавалась, как лучшие бестселлеры того времени. Как «Венера в мехах».

Краффт-Эбинг наверняка знал о «Венере в мехах». Он, конечно, слышал о бывшем преподавателе из Граца, где он сам работал, и о том, что тот сделал себе имя, описывая в мельчайших подробностях сцены рабства, унижения и жестокой порки. Как любая знаменитость и паршивый парень, Захер-Мазох нажил себе немало врагов на этом пути. Его презрение к условностям, эпатаж, филосемитизм, череда отвергнутых любовниц – все это делало его отличной мишенью для нападок, и он регулярно подвергался критике и осуждению в прессе, что обычно только увеличивало продажи его книг. Но за кулисами происходило нечто иное. По крайней мере, один анонимный источник сообщил Краффт-Эбингу, что вымысел Захер-Мазоха был не таким уж и вымыслом. Некоторые историки полагают, что проболталась его жена, Аврора, новая Ванда в его жизни. Она определенно не утаила никаких подробностей в своей «Исповеди», опубликованной всего через несколько лет после смерти Захер-Мазоха. По словам историка Гарри Остерхуиса, именно анонимный источник из Берлина впервые привлек внимание Краффт-Эбинга к работам Захер-Мазоха и к беспринципной культуре мужчин, тяготеющих к боли и доминированию.

Как бы то ни было, Краффт-Эбинг получил от кого-то информацию, когда собирал рассказы для своего опуса о сексе. Все остальное – уже история.

МАЗОХИЗМ. АССОЦИАЦИЯ ПАССИВНО ПЕРЕНОСИМОЙ ЖЕСТОКОСТИ И НАСИЛИЯ С ПОХОТЬЮ

Мазохизм противоположен садизму. Если последний – желание причинять боль и применять силу, то первый – желание терпеть боль и быть подвергнутым силовому воздействию…

Я считаю оправданным называть эту сексуальную аномалию «мазохизмом», потому что автор Захер-Мазох часто прибегал к этому извращению, которое до его времени было совершенно неизвестно научному миру, используя его в основе своих трудов…

В последние годы были выдвинуты факты, доказывающие, что Захер-Мазох не только был поэтом мазохизма, но и сам страдал этой аномалией. Хотя эти доказательства были переданы мне без ограничений на распространение, я все же воздерживаюсь от их обнародования.

Представьте, что вы просыпаетесь и обнаруживаете свое имя в учебнике. Не имя, которое вы носите вместе со многими другими, а ваше конкретное имя, относящееся именно к вам. Представьте, что никто не брал у вас интервью для этого учебника, что никто даже не предупредил вас о том, что вы будете фигурировать в этом учебнике. А теперь представьте, что, как бы невероятно это ни казалось, люди читают этот учебник в каждом парке, баре и кофейне по всей этой чертовой стране. Леопольд, гордый наследник благородной фамилии Мазох, подаренной его любимой и ныне покойной матерью, мгновенно стал известен как «человек, занимающийся мазохизмом, из того чумового учебника по сексу». Он был в ярости. То, что он мог разделять некоторые интересные наклонности со своими вымышленными героями, не было каким-то особым секретом, но вот дать свое имя сексуальной патологии – совсем другое дело. Викторианская завеса благопристойности была сорвана. В этом был замешан тайный информатор. Кто-то на его прежней работе был ответственен за это. И что еще хуже, романтический идеал Захер-Мазоха, который вдохновил его на много пылких романов и продал так много книг, теперь стал отклонением от нормы, психическим заболеванием. Он был назван его именем и привлек пристальные взгляды, как и сам Леопольд.

Каким бы беспринципным ни был этот конкретный ход, мотивы Краффт-Эбинга в «Психопатии сексуальности» отнюдь не были подлыми. Он был белым мужчиной-ученым 1800-х годов, поэтому, естественно, в его работе много женоненавистничества и ужасов мастурбации. Не заблуждайтесь, он был продуктом своего времени и привилегированного положения. Большая часть его произведений пронизана викторианскими предрассудками и буржуазным лицемерием. Но Краффт-Эбинг также неустанно работал над тем, чтобы декриминализировать психические заболевания и сместить акцент юриспруденции на лечение и реабилитацию. Учитывая, как горячо эти идеи оспариваются до сих пор, Краффт-Эбинг был не только передовым ученым в психиатрии и нейронауки своего времени, но и криминалистическим активистом. Вероятно, на него повлияло обучение в университете Гейдельберга, где его дед по материнской линии, доктор Миттермайер, служил «немецким адвокатом проклятых», отстаивая юридические права тех, кто был приговорен к изгнанию пуританским обществом. Такими были, в частности, сексуальные девианты, с которыми сурово обращались в суде, отмечает Клаф. В то время сексуальные практики всех видов преследовались безжалостно. Гомосексуализм, транссексуализм, мастурбация, оральный секс, что угодно. Если вы не пытались обрюхатить кого-то в контексте брака, санкционированного государством и церковью, то, скорее всего, это было подсудным делом. Посещавший в качестве эксперта-свидетеля многие громкие судебные процессы по делам о сексуальных отклонениях Краффт-Эбинг решил использовать науку для пропаганды реабилитации, а не тюремного заключения.

В книге Psychopathia Sexualis Краффт-Эбинг позволил гомосексуалистам, фетишистам и мазохистам подробно описать свои истории жизни, дав голос угнетенным сексуальным девиантам. За свою жизнь он сделал много хорошего, но это не принесло большого утешения Захер-Мазоху, с его чудаковатыми сексуальными пристрастиями. Необычному романисту не нравилось, что его так каталогизируют и классифицируют. А патриархат его времени так и не простил ему пристрастие к подчинению женщинам. Когда появились мемуары его бывшей жены, подтверждающие его пристрастие к мазохизму, репутация Захер-Мазоха была разрушена. Как лаконично выразился писатель Киаран Конлифф: «При жизни он был известен как великий писатель, но после смерти стал посмешищем».

Как ни странно, можно с уверенностью сказать, что сегодня о произведениях Захер-Мазоха знает гораздо больше людей, чем если бы он не попал в Psychopathia Sexualis. Многие люди сначала узнают о нем как об эпониме, а затем знакомятся с его работами. Его «коллега по извращениям», маркиз де Сад, по крайней мере, пользовался приватностью могилы к тому времени, когда Краффт-Эбинг использовал его имя и ввел в обиход термин «садизм», также включенный в Psychopathia Sexualis. У обоих мужчин была выдающаяся литературная биография, но по-настоящему известным при жизни был Краффт-Эбинг, о котором, как это ни парадоксально, сегодня почти никто не знает. Возможно, если бы кто-то назвал какое-нибудь извращение «эбингизмом», больше людей обратили бы на него внимание.

Со временем имя Захер-Мазоха продолжает распространяться благодаря его одноименному «недугу»; оно вышло за пределы академических кругов и обсуждается в обществе, жаждущем секса и разных способов его обсуждения. Пока я пишу эту главу, готовится к выходу второй альбом поп-певицы Скай Феррейры, которого с нетерпением ждали поклонники (это произошло в 2021 году). Альбом называется (шок-контент!) «Мазохизм». Надо отдать должное Краффт-Эбингу: хоть он и назвал парафилию в честь живого человека, он невольно подарил нам очень полезное слово, значение которого со временем расширилось, захватывая новые горизонты, но при этом крепко держась за свои корни. Сегодня мазохистом может быть тот, кто слишком много работает; грызет ногти; а также балерина; аспирант; авантюрный гурман в баре с острой сальсой; марафонец – и да, тот, кто прерывисто дышит через дырочку в блестящем латексном костюме.

Интересно, что вокруг слова «мазохизм» и его современного использования сложился определенный культурный консенсус, который так далек от специфики его возникновения. Все знают, кто такой мазохист: это человек, который специально делает себе больно. И все же само слово несет в себе много табуированного, что сопутствовало его появлению. Оно используется для описания крупного феномена, в то время как общество по-прежнему брезгливо относится к постыдным следствиям его происхождения. Думаю, стоит задуматься о том, как это произошло.

Поэтому я делаю звонок доктору Стивену Стайну, историку из университета Мемфиса и автору книги об истории БДСМ-сообщества в США, чтобы спросить, как изменилось восприятие мазохизма в обществе с тех пор, как Краффт-Эбинг назвал его патологией. На факультетской странице доктор Стайн радостно держит в руках большую змею, что производит завидное первое впечатление, которое мне нравится и вызывает уважение. Он говорит мне, что считает это присвоение мазохизму статуса патологии одновременно полезным и вредным.

– Это полезно, потому что дает людям возможность наконец-то обсудить их желания, – говорит он, ссылаясь на рост числа соответствующих журнальных статей по мере того, как периодические издания становились все более популярными. – Внезапно люди, увлекающиеся флагелляцией и экстремальным утягиваем корсета, стали вести колонки.

Стайн говорит об очаровательном британском феномене журнала Englishwoman’s Domestic Magazine – казалось бы, приличного издания, выходившего с 1852 по 1879 год и уделявшего любопытное количество времени описанию дисциплинарных действий в семье. Из номера за 1870 год:

«Я протянул руки, она связала их шнуром за запястья. Затем, заставив меня лечь поперек изножья кровати лицом вниз, она очень тихо и намеренно, положив левую руку мне на талию, нанесла мне множество сильных ударов своей свободной правой рукой. Она занесла розгу, я слышал ее свист в воздухе, и о, ужасное чувство, она опускалась и ее удары раз за разом обрушивались на меня».

В то время на континенте происходили все более пикантные события, но и британцы, конечно, не отставали. Англия была наводнена трактатами о порке с провокационными и в то же время формальными названиями, такими как «Выставка женщин-флагеллантов» и «Романтика наказания». Тереза Беркли была знаменитой лондонской доминанткой конца 1800-х годов, ее дом удовольствий был посвящен исключительно флагелляции покровителей. Французы даже назвали эту склонность к флагелляции le vice anglais, или «английский порок».

Краффт-Эбинг подарил людям формализованный язык для описания того, чего они хотят. Теперь люди узнали, что они не одиноки в этом мире.

– С другой стороны, тогда получается, что людей патологизируют, – говорит Стайн. – Это не очень хорошо. Никто не хочет, чтобы ему говорили, что он болен из-за того, что ему нравится (если только это не его извращение!), а клеймо психического заболевания позволило посторонним демонизировать людей из БДСМ-сообществ.

В 1975 году в популярной нью-йоркской еженедельной газете Village Voice появилось печально известное описание садизма и мазохизма. В ней садисты изображались фашистами и убийцами, а мазохисты – самоубийцами. Связь между патологическими сексуальными состояниями и насильственными преступлениями не была даже близкой. Садомазохистское сообщество, и без того находившееся в тени, было в ужасе от подобной огласки. Они выступили против. По словам Стайна, именно тогда возникла фраза «Безопасный, разумный, консенсуальный» для обозначения коллективного этоса. Активисты работали над тем, чтобы эта фраза не была пустой риторикой. Национальная ассоциация производителей кожи возглавила инициативу по искоренению домашнего насилия среди членов сообщества. Для практикующих кинкеров и для общественности было важно проводить различие между игрой по обоюдному согласию и насилием.

Снова и снова мы видим эту тенденцию: любознательные ученые проливают свет на мазохизм и человеческую сексуальность, после чего неизбежно следует ответный удар общественности. В 1893 году в «Британском медицинском журнале» о Psychopathia Sexualis было сказано: «Мы сомневаемся, стоило ли ее вообще переводить на английский язык». Литературная слава Захер-Мазоха рухнула после попадания в опус Краффт-Эбинга, несмотря на утверждение доктора, что «количество случаев несомненного мазохизма, наблюдавшихся до сих пор, очень велико». Но ни одна из фигур не смогла вызвать такого обожания и возмущения, как американский энтомолог в конце 1940-х годов. Мир действительно любопытен, и то, что исследователь ос из Хобокена оказался в этой главе, является тому подтверждением. Исследователя звали Альфред Кинси, и в 1948 году он не просто совершил переворот в своей области, он произвел сенсацию и скандал.

В то время викторианские нравы подвергались жестоким ударам со стороны социальных изменений и новых технологий, но пуританская жилка в Соединенных Штатах широка и глубока, как могучий поток. Кинси, сын маниакально набожного отца-методиста, чувствовал это в своих генах. Он родился в 1894 году, всего за год до смерти Захер-Мазоха. (Я была потрясена, когда осознала это. Казалось, они так далеки друг от друга во времени. Захер-Мазох носил фраки и ездил верхом; Кинси давал интервью по телевидению.) Как и Захер-Мазох, Кинси был одаренным и трудолюбивым мальчиком, который отказался от карьерных наставлений отца. Вместо того чтобы заняться инженерным делом, он последовал за своим сердцем в занялся изучением биологии и дикой природы, в чем весьма преуспел. Он привнес в работу методическую строгость, которая снискала для него большое уважение сначала в колледже Бодуин, а затем в Гарвардском институте Бюсси, где он занялся изучением галловых ос.

Молодой Кинси потратил годы на сбор, измерение и регистрацию сотен тысяч образцов. Все вручную, склонившись над рабочим столом. Сотни тысяч. Представьте себе. Краффт-Эбинг был бы впечатлен. Оба ученых внесли вклад в свои области науки, возможно, даже больше благодаря методологии, чем собранной ими информации. Ни один уважающий себя энтомолог не смог бы провести столько времени с одним видом и не задуматься о его брачных практиках. Кинси и его коллеги из университета Индианы, где он преподавал, начали задаваться вопросом, почему такие же научные исследования и методы не применяются к человеческому виду.

В 1938 году Кинси представился шанс решить эту проблему, когда ему предложили вести занятия по семье и браку. Курс был создан в ответ на петицию, поданную самими студентами. Бедные дети тонули в море невежества относительно своего тела, секса, сексуального здоровья и деторождения. В то время люди верили, что мастурбация вызывает импотенцию или, что еще более причудливо, беременность. Не было ни Интернета, ни центров по планированию беременности, к которым они могли бы обратиться. Учебная программа того времени состояла из просветительской работы по воздержанию и книги под названием «Идеальный брак: физиология и техника», которая, надо сказать, не давала особых советов в отношении яркой сексуальной жизни. Занятия Кинси, изобилующие подробными иллюстрациями совокупления и откровенными разговорами о контрацепции, мгновенно стали хитом. Сотни студентов записались на его курс.

Будучи непревзойденным сборщиком информации, Кинси начал проводить анкетирование сексуальной жизни студентов, и проект быстро расширялся при финансовой поддержке Фонда Рокфеллера и Национального исследовательского совета. После десяти лет исследований Кинси и его помощники собрали более пяти тысяч историй о сексе. (Краффт-Эбинг позеленел бы от зависти. Двенадцатое издание Psychopathia Sexualis содержало в себе двести тридцать восемь историй болезни, что считалось поразительной коллекцией для своего времени.) Пришло время опубликовать «Сексуальное поведение человеческой особи мужского пола». Поскольку книга была полна научного жаргона и занимала восемьсот четыре страницы, большинство людей, вовлеченных в проект, ожидали скромных продаж – предполагалась, что книга будет интересна другим ученым и коллекционерам новинок. Но, как я уже упоминала, люди обожают читать о сексе.

Шокированная и возбужденная публика переименовала опус в «Отчет Кинси», и за первые три месяца было продано двести тысяч экземпляров. (Знакомо звучит?) Журналист Альберт Дойч сравнил значение отчета с работами Дарвина, Фрейда и Коперника. Он поднялся в списках бестселлеров и стал вдохновением для таких популярных песен, как «Too Darn Hot» Коула Портера и запрещенный на радио хит Марты Рэй под названием «О, доктор Кинси!»:

Кинси встретил человека,

Который получал удары,

Втыкая мамины булавки

В прекрасных маленьких цыплят!

Закончив дело, этот человек

Произносил смеясь:

«Я сделал так с тобой, теперь ты сделай так со мной!»

Отчет Кинси раскрыл американской общественности множество скандальных вещей. Многие люди мастурбируют. Целый ряд людей ведет внебрачную и добрачную половую жизнь. Целый ряд людей имеет странный сексуальный опыт. Многие люди получают удовольствие от боли. Согласно опросу, около половины респондентов любят, когда их кусают во время секса. Список можно продолжать дальше и дальше. В книге Кинси было более трехсот вопросов. Как я уже сказала, он был основательным парнем. В конце сороковых годов, когда надвигалась холодная война и набирала силу чистота и телеэкранизация американской идентичности, общественная реакция на работу Кинси была бурной, но еще не обрушилась на нее с критикой. В 1952 году было опубликовано первое издание «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» (DSM) Американской психиатрической ассоциации. Оно было похоже на «Психопатию сексуальности» Краффт-Эбинга. На его авторитетных страницах были описаны многие психические заболевания, которые, по мнению Кинси и компании, были обычной практикой в спальне среднестатистического американца. Это был скандал, возмущение! По крайней мере, так утверждали моральные консерваторы. Но продажи продолжались беспрепятственно.

Кинси был не просто нейтральным наблюдателем сексуальных отклонений. Он был частным практикующим врачом и активным пропагандистом. В 1935 году, выступая с лекцией в университете Индианы, он изложил суть своего исследования, которое стало делом всей его жизни. Обсуждая «извращения», он сказал: «Современное использование этого термина, особенно в отношении секса, для обозначения действий, которые не одобряются нравами сегодняшнего дня, не может применяться при научном рассмотрении проблемы». Он громко повторял эти слова на протяжении всей карьеры. Такой способ мышления ознаменовал огромный скачок вперед по сравнению с работой Краффт-Эбинга. Как отмечает биограф Кинси Джеймс Х. Джонс, «хотя взгляды Краффт-Эбинга были гуманными и просвещенными для своего времени, они не принесли бы Кинси душевного спокойствия. Краффт-Эбинг призывал к состраданию и сочувствию; но он ничего не говорил о терпимости или принятии».

Гомосексуализм и мастурбация были основными объектами внимания психиатрии до и после Кинси. В доме отца, проповедовавшего геенну огненную, Кинси сам пережил яростные нападки. Половое созревание застало болезненного, часто прикованного к постели Кинси в смятении стыда и естественных страстей. Он отчаянно нуждался в сексуальной разрядке и часто фантазировал о других мальчиках. Мучимый противоречивыми влечениями, Кинси начал вставлять соломинку, а затем и более крупные предметы в свою уретру во время мастурбации. Религиозные моралисты клеймили мастурбацию как «самоотравление» по крайней мере с XVII века, а в XIX веке псевдоученые взялись за свою ужасную работу. Как писал Краффт-Эбинг в Psychopathia Sexualis, мастурбация «лишает раскрывающийся бутон благоухания и красоты и оставляет после себя лишь грубое, животное желание сексуального удовлетворения». Это было распространенной темой на протяжении многих веков, вдохновляло на крестовые походы за отказ от мастурбации всех, от священников до диетологов, а в случае с изобретателем крекеров Сильвестром Грэхемом – и священников-диетологов. Кинси стремился очистить вину и сексуальные желания одновременно со своим мазохизмом. В основе его крестового похода за сексуальную терпимость лежали ненужные страдания, навязанные ему пуританским отцом и обществом. Со временем его генитальные пытки усиливались, их кульминацией стало самообрезание в ванне перочинным ножом без анестезии.

К тому времени, когда вышла вторая часть исследований Кинси, социальная обстановка стала опасной. Учитывая отсталые взгляды Америки на гендер, книга «Сексуальность человеческой особи женского пола» была обречена на нелегкую борьбу. Теперь этот извращенный ученый утверждал, что дочери, сестры, жены и матери людей мастурбируют и наслаждаются садомазохизмом! Тем временем Джозеф Маккарти и другие высокопоставленные консерваторы раздували пламя гомофобии, соотнося «девиантные» сексуальные практики с (спорим, вы никогда не догадаетесь)… коммунизмом. Лавандовый испуг, как его позже стали называть, разрушил карьеры тысяч гомосексуальных государственных служащих, когда президент Эйзенхауэр подписал указ № 10450, который запрещал гомосексуалистам служить в государственном учреждении или работать в корпорации, имеющей государственный контракт. Это был 1953 год, тот самый год, когда был опубликован второй отчет Кинси. Доктор Кинси также подвергался критике со стороны научного сообщества, в том числе обоснованной и необоснованной, в отношении его методологии и личной пропаганды. Продажи второго «отчета» были неудовлетворительными, и вскоре финансирование его исследований было прекращено.

Находясь в состоянии огромного стресса и страдая от пожизненных проблем со здоровьем, Кинси скончался в 1956 году. Он не дожил до того момента, когда спустя всего десятилетие стал народным героем многочисленных контр– и субкультурных движений. Но никакая критика не смогла похоронить его наследие. Подобно Краффт-Эбингу и Захер-Мазоху, он пролил свет на затененные уголки сексуальной жизни людей и показал, что людей возбуждают самые разные вещи. Его работа помогла нормализовать поведение, которое, хотя и было древним и почти универсальным, часто становилось легкой мишенью в христианском мире. Кинси назвал безымянное и тем самым помог дать голос безгласным, но также, невольно, дал пищу их угнетателям.

Я стараюсь регулярно замечать и в работе, и в личной жизни, как внимание меняет восприятие. Неоспоримый факт, что рассматривание вещи, придание ей имени, описание и категоризация может в корне изменить восприятие. Это не значит, что изменения, происходящие от внимания, плохие или хорошие или вообще имеют какую-либо существенную моральную природу. Внимание может быть выражено любым эмоциональным способом. Просто проявление внимания – это действие, а действия могут вызывать изменения.

Но.

Вводный контекст, в котором внимание впервые было обращено на вещь, влияет на то, как она будет воспринята как в настоящем, так и в будущем. С момента своего появления слово «мазохист» вошло в жаргонную речь общества в разговорной форме. Люди используют это слово для описания всего, начиная от трудоголиков, заканчивая балеринами и сексуальными игрушками. Но на момент появления этого слова в 1886 году мазохист описывал конкретную сексуальную патологию. И все это происходило в то время, когда дискуссии о сексе и подчинении были, в общем, сложными. Если уж на то пошло, они и сейчас остаются таковыми. И я утверждаю, что происхождение этого слова до сих пор сильно влияет на современные западные настроения относительно уместности намеренного причинения боли.

Несмотря на то что это слово широко используется в культуре и применяется для описания всех видов намеренного причинения болезненных действий, когда дело доходит до дела, слово «мазохист» по-прежнему вызывает образ сексуального извращенца.

От своего происхождения как патологии до нынешнего статуса в DSM (который, по сути, гласит, что если это не проблема, то это не проблема, но об этом позже) слово «мазохизм» несет на себе отпечаток культуры, которая его создала, заклеймила и провела вокруг него большую работу. Но верно и то, что нам нужно слово для описания целенаправленного получения боли в любом контексте, отсюда и изменение значения – от извращенного сексуального парня в общеупотребительное «ищущий боли». То, что мы все еще используем его для обозначения сексуальной стороны, только усугубляет путаницу. Но если вы откроете Краффт-Эбинга, Альфреда Кинси или Э. Л. Джеймс, то обнаружите, что читатели ничуть не возражают против этого слова.

Существует огромное количество сходств между тем, когда тебя шлепают ради удовольствия, когда ты ешь острую пищу, прыгаешь в холодное озеро и бежишь марафон. Понимая это, я предлагаю не позволять устаревшим, недальновидным ассоциациям между сексом и стыдом препятствовать нашей готовности рассмотреть и изучить роль преднамеренной боли во всех аспектах жизни. То, что намеренная боль может привести некоторых людей к сексуальному возбуждению, не означает, что вся намеренная боль является сексуальной во всех контекстах. На самом деле, хотя некоторые из моих болевых ощущений по обоюдному согласию были явно сексуальными, многие, многие из них не были таковыми.

Спустя почти полтора века после того, как мазохизм вошел в культурный лексикон, американские представления о сексуальности все еще полны вины и стыда. Если вы спросите любителя тренажерного зала, который тренируется до визга мышц, есть ли у него что-то общее с тем, кто любит получать удары хлыстом, скорее всего, он неловко рассмеется и сменит тему.

Это очень плохо на самом деле. Слишком смешивая наши запутанные чувства по поводу тела и секса с нашими чувствами по поводу стремления к боли, можно запутаться в самоанализе. Есть здоровые способы целенаправленно добиваться боли, а есть нездоровые; озабоченность стыдом может затруднить самооценку. Например, Кристиан и Анастейша из знаменитого романа «Пятьдесят оттенков серого» исследуют всевозможные способы жестокого обращения с партнером. Извращенные занятия самого Захер-Мазоха были сомнительно консенсуальными, в зависимости от того, каким источникам вы верите. А я? Я зашла слишком далеко в своих спортивных занятиях и жестоком контроле над своим телом, и это чуть не убило меня. В связи с этим я хочу спросить: в какой момент намеренная боль становится проблемой? Где та тонкая грань между безопасным и небезопасным? Она должна существовать где-то там, в туманной точке, где начинает проступать острота последствий. Между чувственной игрой с болью и опасным самоповреждением лежит огромная пропасть, и говорить о первом, не обсуждая второе, было бы большой ошибкой для понимания намеренной боли. Как мы увидим в следующей главе, проводя различие между безвредным и опасным, мы попадем в мутную, мутную воду.

Глава 6

Когда угаснет свет

Прежде чем мы начнем, я хочу сообщить, что в этой главе задается несколько сложных вопросов, на которые трудно ответить. Когда намеренная боль – это нормально, а когда – вредно? И как отличить одно от другого?

То, что есть разница между намеренным причинением боли, которое в итоге является безопасным, и намеренным причинением вреда – это бесспорная истина. И на обоих концах этого спектра ответы на поставленные вопросы весьма ясны. Но посередине? Вот тут-то разобраться в ситуации становится сложнее. Именно это я и собираюсь исследовать в этой главе.

Я хотела бы сказать об этом заранее. Эту главу было трудно писать; ее будет трудно читать, но, честно говоря, я думаю, это нормально. Жизнь не нуждается в дезинфекции, пока с ней не начнут критически и вдумчиво работать.

Учитывая это, я хочу, чтобы вы знали заранее:

1. Никто и нигде не собирается приводить аргумент, что самоповреждение «не так уж вредно», потому что некоторые люди специально причиняют себе боль в безопасных для общего здоровья видах. Это все равно что сказать, что алкоголизма не существует, потому что некоторые люди пьют просто так. Самоповреждение опасно, и эта глава посвящена тому, как определить, когда стремление к боли становится проблемой.

2. Никто не собирается приводить доводы в пользу безвредного мазохизма как метода «лечения» самоповреждений. Это все равно что прописать компульсивному алкоголику одну ежедневную рюмку на ночь. Некоторые люди, в том числе и я, имеют катастрофический опыт самоповреждений. Учитывая это, я испытываю глубокое любопытство по поводу моих нынешних отношений с мазохизмом на уровне хобби, учитывая, что раньше я использовала боль очень пагубным образом. Эта глава – попытка исследовать мои собственные сложные и изменчивые отношения с болью, и она не направлена на то, чтобы показать связь между самоповреждением и неопасным мазохизмом для всех людей. Многие люди приходят к мазохизму без предварительных патологий! Но некоторые люди приходят, и мне интересно узнать, что это за скользкая дорожка.

3. Я была очень, очень больна, а теперь я здорова. В этой главе будут откровенно обсуждаться расстройства пищевого поведения и членовредительство, и я хочу, чтобы вы знали, что, несмотря на все трудности, я вышла из этого положения. Я безоговорочно отношусь к числу счастливчиков.

Итак, начнем.

Это была вторая половина зимы в Чикаго, где-то в начале 2007 года. Мне двадцать один год, я живу в квартире на третьем этаже в Бактауне, в старом здании с красивыми деревянными полами, нуждающимися в ремонте, и двумя соседями по комнате, оба мужчины, найденные при помощи Craigslist, которые остаются для меня незнакомцами. Недавно я провела около года, играя собаку Блю в национальном туре сценической постановки сериала Nickelodeon «Blue’s Clues Live!», роль, которую я получила случайно, придя на конкурс танцоров для этого шоу. Сейчас я едва держусь на плаву в дорогом городе, играя в салочки со своим смертельным драйвом.

Дни идут один за другим, но все они выглядят примерно так. Я встаю, когда еще темно. Мое лицо опухло, слюнные железы выпирают из-под челюсти, как маленькие грецкие орехи, запрятанные под мочками ушей. И чувствую себя дерьмово. Мое сердце мечется в груди, как пожар, застрявший в дымовой трубе. Я встаю слишком резко, и эта труба в моей груди закрывается, отправляя меня обратно на матрас. Но мне все равно нужно идти на работу. Вяло, с трудом, я пробираюсь по коридору к маленькой общей ванной комнате. Я брызгаю водой на лицо и осматриваю белки глаз на предмет маленьких красных точек, костяшки пальцев на предмет царапин. Я провожу плоским утюжком по своей дерзкой челке, но держать руки поднятыми утомительно, поэтому я смиряюсь с тем, что на меня будут коситься за мой неухоженный вид. Кроме того, на работе обычно есть стилист, который готов сжалиться надо мной и поправить мне прическу до того, как босс подключится к камере наблюдения и позвонит нам, чтобы обрушиться с критикой относительно внешности на каждого индивидуально. Она настоящая милашка.

Я надеваю на себя все новые и новые слои одежды, но этого недостаточно. Я недоедаю, бледнею. Уже прекратила танцевать, потому что слишком больна. И при этом думаю, что вернусь в профессию, как только похудею и приведу себя в порядок, но я еще не знаю, что никогда не вернусь. Я буду участвовать в некоторых шоу, присоединюсь к труппе современного танца на короткое время, но ущерб, который я получаю ежедневно, слишком велик для моего тела. Это почти убьет меня. Скоро я совсем перестану танцевать.

Мне пока не хочется пить воду, потому что я наслаждаюсь дурманящим чувством обезвоживания, мое пересохшее тело сжимается само по себе, желудок сводит. Я стараюсь держаться как можно дальше от себя, делать все возможное, чтобы заглушить это чувство, но в глубине души все полыхает. Я все время в ярости, меня переполняет едкая ярость. Я держу свой гнев за многими слоями непроницаемого стекла. Только позже я пойму, как жестоко со мной поступили. Все, что я знаю, это то, что сейчас я живу как мозг, привязанный к телу, и отчаянно ищу выхода. Мне нужен выход, нужно утешение, нужен комфорт, нужна тишина. Мне грустно, я беспрестанно одинока и полна ненависти, я полностью оторвана от жизни, которую построила. Кто я, если не нахожусь в студии по восемь часов в день? Что такое удовольствие, если я не танцую? Что для меня осталось? Во мне есть пустота, и я заполняю ее. Я заполняю ее снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и каждый раз с мстительным отчаянием выскребаю пустоту.

По пронизывающему холоду я иду на работу в элитный спа-салон. Время – около 6:45 утра, мне осталось пройти метров восемьсот. Мне холодно так, что мой мозг отключается, в нем нет ничего, кроме ненависти и сожаления. Я плачу, и слезы замерзают на ресницах. Я принимаю решение покинуть это место. В течение первой половины смены я ем сырой миндаль и сушеную клюкву, разложенные в миске для богатых белых дам, приходящих за дорогими процедурами по окрашиванию волос и уходом за лицом и телом. Я предлагаю колористу забрать его заказанный обед из кафе на соседней улице, потому что знаю, что в этой конкретной бутербродной есть туалет на одного человека, который отлично подходит для того, чтобы поблевать. Я пью огуречную воду в спа-салоне, снимаю развевающийся халат и рысью бегу по улице, радуясь, что уже близка к очищению. Забегаю в кафе под названием «Толстый живот», что кажется мне ироничным, когда я проскальзываю в туалет. Я могу блевать довольно тихо и часто без помощи рук, но в моем желудке не так много пищи, поэтому приходится прикладывать некоторые усилия. Мои ночные приступы – совсем другое дело; я могу подтянуть наполненный желудок, используя мышечную память. Мне не терпится сделать это сегодня вечером, но сейчас меня раздражает то, как сильно я отплевываюсь, чтобы произвести на свет такое глупое, среднее количество непереваренной смеси. (Несмотря ни на что, я стараюсь не показывать свою невероятно очевидную психическую болезнь.)

Отрыжка причиняет боль, и я чувствую, что меня гложет отвращение к самой себе, к своему лицу, склоненному над общественным туалетом, к жалкой девчонке. Я плююсь, пока не почувствую привкус неоновой желудочной кислоты, мои колени подгибаются, и я неудачно ловлю себя на том, что пол приближается к моему лицу. Он холодный, и мой слух обращается к звукам звона, и я вздыхаю, не замечания ничего, кроме звона, звона, звона.

Этот звон становится таким приятным ощущением и приносит мне покой и умиротворение, единственно доступные для меня. В эти дни я делаю все, что в моих силах, чтобы угнаться за ним, и это убивает меня.

В пантеоне моей пожизненной любви к мазохизму, посеянной во мне в годы занятий балетом, родившейся во мне благодаря истории и случайности, созданной для меня и преподанной мне, принятой мной, любимой мной, отчаянно культивируемой и искомой мной, это время, когда все действительно плохо.

Я встаю с пола. У меня кровоточит костяшка пальца. Я умываю лицо и полощу рот, дрожащей рукой наношу помаду. После беру еду навынос, отковыриваю мятный леденец с подноса и легко флиртую со скучающим кассиром. Я плыву обратно по улице на работу, останавливаясь раз или два, чтобы успокоиться, но в целом ощущая гул бурной рвоты, как будто кто-то наконец откупорил меня и позволил гнилостной жиже моего голодного мозга просочиться через уши. Остаток смены я работаю голодной. Голод причиняет боль, но я чувствую, что заслужила его. Это также заставляет меня чувствовать себя удовлетворенной, как будто я делаю что-то правильное.

Около 17:30 я выхожу из дома, одеваюсь и иду на вторую работу – в кафе-мороженое. Иногда я съедаю сэндвич и выблевываю его перед тем, как идти на вторую работу, потому что там так холодно и мне не хочется придумывать, где и как можно быстро перекусить, да еще и дойти до хорошего туалета, чтобы вовремя опустошить желудок в разгар обеденного перерыва в Бактауне. Я прихожу к шести и не снимаю зимнее пальто, дрожа от холода, когда зачерпываю мороженое для людей, выглядывающих сквозь шарфы и зимние шапки. Время идет так медленно, как никогда, а я голодна, раздражена, скромно улыбаюсь клиентам, напеваю дурацкие джинглы про мороженое каждый раз, когда кто-то дает мне чаевые. Приходят полицейские, потому что знают, что владелец магазина сказал не предъявлять им счет. Они заказывают микс из нескольких видов мороженого, дразнят меня и дают мне пять долларов, чтобы я «записала песню Бейонсе про мороженое». Они спрашивают меня, какой мой любимый вкус, как я остаюсь такой худой, работая в магазине мороженого, сколько мне лет.

Когда они уходят, я жду еще час до закрытия и запираю двери. Только после этого я начинаю есть, с остервенением глотая еду, параллельно вяло выполняя задания на конец рабочего дня. Делаю закупку мороженого для новой смены и жую «Орео», пока подметаю полы, быстро закидываю в себя жареные орешки и охлажденное тесто для печенья. Я отбеливаю унитаз, в который меня вот-вот стошнит, чтобы потом снова его отмыть. Зимой мы работаем одни, поэтому я знаю, что могу спокойно есть и блевать в туалете для сотрудников и меня не обнаружат. Я также знаю, что одиночные смены означают, что я могу взять с собой пинту мороженого и никто об этом не узнает. (Замечу: я не верила, что моя относительная скрытность кого-то уверит в моем психическом здоровье и способности прокормить себя. Скорее, я считала, что если приложить усилия, чтобы хотя бы попытаться скрыть расстройство пищевого поведения, то это уменьшит вероятность того, что кто-то поймает меня с поличным и столкнет с этим. Я уверена, что люди знали, что я больна, но гораздо сложнее вмешаться в мои дела, если нет конкретных доказательств. Нет тела – нет дела.)

Я запихиваю мороженое в сумку и, когда проходит примерно восемнадцать часов с того утра, как я покинула свою квартиру, ставлю магазин на сигнализацию, запираю двери и иду домой. На обратном пути так холодно, что я снова начинаю плакать, что только усиливает холод. Я останавливаюсь у круглосуточного магазина и покупаю хлеб, конфеты и диетическую газировку. Я беру в магазине несколько почти просроченных бутербродов. Это дорогостоящий, расточительный образ жизни, постоянное переедание и чистка, и я нашла себе побочное увлечение – мелкое воровство, чтобы подпитывать свою зависимость. Я ненавижу себя за это и увязаю в своем стыде. Но это меня не останавливает.

Когда я прихожу домой, я начинаю плотно есть. Белый хлеб с маргарином комнатной температуры, который весь день пролежал открытым на комоде, мороженое, украденное с работы, черствые бутерброды с индейкой и сыром (тоже украденные), пакет шоколада, морковь с горчицей, сырный соус из банки, глазурь для торта, простой тунец из банки, диетическая смесь для горячего шоколада (сухая), пакеты пшеничных кренделей с медом, Pop-Tarts, Combos, крекеры, бублики, бананы с арахисовым маслом, пакеты ароматных хлопьев, яичный салат, который определенно просрочен. Я ем прожорливо, набивая рот до отказа, останавливаясь снова, снова и снова, чтобы проблеваться в мусорные пакеты, выпить газировки и снова проблеваться, чтобы продолжать блевать так быстро, как я могу есть, чтобы ничего не переварилось, ничего не осталось. На коленях, с лицом, направленным на открытый пластиковый пакет. Иногда рвота идет легко; иногда я засовываю руку так глубоко в горло, что чувствую хрящи, и отплевываюсь, когда вода из глаз выливается в море блевотины, вытекающей из меня.

Сухие углеводы превращаются в клейковинные комочки, и плохо пережеванный обычный бублик застревает у меня в горле. Я пытаюсь вытащить его обратно, отплевываюсь, чувствуя, как в моем теле нарастает давление за бубликом, словно в перекрученном пожарном рукаве. Он застрял в странном месте, затрудняя дыхание, и я задыхаюсь, багровея от напряжения, отчаянно пытаясь вытащить этого обидчика из груди. Наконец он выходит, и ощущение, когда он поднимается по пищеводу, похоже на прохождение валуна через змею. Я чувствую, что мое горло разрывается, слезы текут по моему лицу, и облегчение от всего этого почти приносит мне покой. Но я так кайфую от этого насилия над моим телом, что качаюсь даже на полу. А после достаю из пакета еще один сухой рогалик и продолжаю.

Я знаю, каково все на вкус на обратном пути. К этому моменту в Чикаго у меня активное расстройство пищевого поведения в течение десяти лет, примерно с пятого класса, хотя зачатки этого расстройства проглядываются в моей памяти в еще более раннем возрасте. Во время чистки желудка я играю в детектива, следя за тем, чтобы вся пища, которая попадает внутрь, снова выходила наружу, уделяя пристальное внимание слоям вкуса в моей рвоте. Я могу съесть десять, пятнадцать и даже двадцать тысяч калорий зараз, пережевывая, глотая и срыгивая так быстро, как только я могу делать все это подряд. Возможно, у меня были бы хорошие шансы в конкурсах на скоростное поглощение пищи. Я жую, блаженствуя, как свободная корова. Я плачу, пока меня тошнит. Я смеюсь. Я спотыкаюсь, исчезая из реальности, электролиты в крови испорчены, поджелудочная железа пожирает сама себя, носовые проходы полны желчи. У меня заканчивается еда, и я выблевываю последнюю порцию, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, пью воду, и я заползаю в кровать, надеясь, что мой будильник заведен, и проваливаюсь сквозь простыни, и я встаю, чтобы продолжить. Встаю еще раз, чтобы снова продолжить, и пью еще воду, и выблевываю ее огромными, брызжущими волнами, и делаю это, пока не потеряю сознание. Это единственный мир, который я знаю.

Очень опасно так блевать водой. Это может нарушить работу нервных волокон в организме, вплоть до остановки сердца и смерти. Позже врачи сказали мне, что я повредила свое сердце, делая это.

Прием пищи и чистка желудка обеспечивают непрерывный цикл наказания и восстановления. Еда наполняет меня отвращением, но также, конечно, и удовольствием. Мое тело находится в долгой, медленной спирали голодной смерти. У меня очень низкий вес, намного ниже нормы, установленной моим организмом, что вызывает у меня панику и навязчивую идею, связанную с едой. Еда – это приятно, это жевание и глотание, и сахар, и удовлетворение, и телесный покой. Перекус, пир, обгладывание, облизывание пальцев, запивание. Но это не еда, это переедание; по крайней мере, так я говорю себе. В голове крутится ненависть к себе: «Ты отвратительная свинья, ты жирная глупая девчонка, ты тратишь человеческую жизнь, люди голодают, а ты – обжора, чудовище, неудачница».

Меня переполняют отвращение, стыд, страх. Я ем до тех пор, пока мне не становится физически больно, желудок так растягивается, что мне трудно дышать. Я думаю о фотографии, которую я однажды видела: тело мертвой девушки, сгорбленной над унитазом. Худая, но с выпуклым животом, а ее плоть уже испещрена признаками смерти. Ее желудок разорвался внутри нее, когда она очищалась, и это убило ее. Я думаю о ней и плачу, плачу, плачу и горько надеюсь, что если это убьет меня, то я умру после того, как меня уже вырвет. Я постоянно думаю о ней, измученная горем по этой незнакомке. Но, заглушая в себе горе, холодно зацикливаюсь на том, как может выглядеть мой труп, когда мои действия достигнут очевидного завершения, как будто это действительно связано с моей внешностью. (Это не так.) Я все время думаю о девушке. Она похожа на меня. Она разбивает мне сердце. Я отчаянно не хочу умирать и все же с безрассудной настойчивостью приближаю смерть, так как чувствую, что сгнила изнутри.

Я сделаю все это снова, завтра, послезавтра, послепослезавтра. В свободные от работы дни я не делаю ничего, кроме причинения себе боли. Ем, блюю и отключаюсь, тело испытывает обманчивую эйфорию от этой мрачной разрядки. Столько раз, сколько потребуется. Я совершаю долгие, блуждающие прогулки, краду и покупаю еду, блюю ею в различных туалетах, целые районы, составленные в моей голове на основе мест, где я могу наесться, и мест, где я могу очиститься. Это болезненно, это натиск на пределы моего физического «я», и я получаю от этого кайф. Я могу заниматься этим часами. Это то, вокруг чего вращается все остальное в моей жизни. Это почти убило меня несколько раз. И если этого было недостаточно, что, конечно же, не так, большинство дней я также активно резала себя. Спустя годы на моем теле остались бледные напоминания, серебристые шрамы в тех местах, где я копалась в своем теле кусачками для ногтей.

Почему? Зачем я это делаю? Да, во мне много гнева. Да, еще есть ненависть и желание причинить себе вред. Но я считаю, что это также была отчаянная попытка вылечить себя. Чтобы заглушить огромную боль, которую я носила в себе, боль, которую я до сих пор тихо и тщательно прорабатываю со специалистами по психическому здоровью. Думаю, я отчаянно хотела почувствовать что-то другое. Чувствовать себя плохо, чтобы чувствовать себя лучше, чувствовать что-то, чтобы не чувствовать ничего.

А может быть, сейчас 2005 год, и я на гастролях с Blue’s Clues, голодаю весь день и заставляю себя поглощать и извергать обратно полуготовую пищу с грязной посуды на подносах, которые стоят у дверей отеля, пробираясь по неразличимым коридорам глубокой ночью. Может быть, сейчас 2001 год, и я в балетной школе-интернате, меня тошнит от ужина перед репетицией, тошнит от завтрака перед школой, тошнит от обеда, тошнит посреди ночи, тошнит в душе, тошнит на заправке, тошнит в доме моего парня, тошнит дома на Рождество, тошнит в шкафу, тошнит в моих руках, тошнит, тошнит, тошнит. Может быть, сейчас 1996 год, и мне десять, и я обнаружила, что от отказа от еды мой желудок чувствует режущую боль, но это того стоит, потому что внезапно я также чувствую себя сильной. Да, тогда тоже было плохо. Но совсем не так, как в 2007 году, в той чикагской квартире. На тот момент я долго и тщательно скрывала расстройство пищевого поведения на протяжении большей части своей жизни, но танцы всегда держали настоящую проблему немного в стороне. Без чувства собственного достоинства, без нелепой дисциплины балета или цели, которую он мне предлагал, я была пуста и зла, как никогда в жизни. Моя внутренняя сущность была полностью затуманена долгим, продолжительным криком, и боль давала мне отсрочку от него. Я использовала свое тело, чтобы заглушить боль. Я вступила в заговор против самой себя.

Это больше не моя жизнь. Терапия, община и тысяча ведер раскаленной пеленой любви привязали меня к этой земле и каждый день учат меня, как по ней ходить. Я больше не поглощена потребностью в забвении, не планирую каждый момент своей жизни в соответствии с компульсией к страданию. И все же.

И все же!

Я ищу боль. Я строю вокруг нее свою маленькую тихую жизнь. Я получаю от нее удовольствие, я играю с ней, я построила гребаную карьеру на ней, как на бетонном фундаменте. Чувствовать себя плохо, чтобы потом стало лучше, – это все еще игра, в которую я играю, помощь, которую я использую, моя награда. Что же тогда отличается от моей старой жизни?

Мой опыт причинения себе вреда не уникален.

«Мне кажется, что у нас с тобой был очень похожий опыт самоповреждения», – пишет мне по электронной почте моя коллега по лабораторной работе в колледже Анна Джозеффи[6].

Важно отметить, что Анна – дикая и страстная, одна из тех людей, которые хороши слишком во многих вещах, и, если бы у нее хватило смелости быть засранкой, можно было бы возненавидеть ее за это, но она прекрасна, поэтому вы обречены обожать ее вечно. В те времена мы много мучились с плодовыми мушками и делали много хитростей, и я занесла ее в круг моих любимых людей за то, что она сделала сумку с прозрачным смотровым окошком, чтобы показать миру свою домашнюю крысу. Она уникальна. Как и у меня, ее отношения с болью сложны, от разрушительных до игривых. Как она сама говорит:

– Я думаю, что грань между вредным и доброкачественным мазохизмом очень размыта! – Это сложно объяснить психотерапевтам. – И они обычно дают совет: «Следите за этим и старайтесь не делать того, что не слишком полезно».

Спасибо, конечно, но есть более конкретный совет, чем этот?

Анна начала заниматься самоповреждением летом, когда ей исполнился двадцать один год. Имея в анамнезе психические заболевания и неудачное фармацевтическое вмешательство, она устроилась на летнюю практику в Альбукерке, «вдали от всех моих друзей и семьи, одна в квартире». Дальше, по ее словам, все пошло как по маслу.

– Я начала резать себе предплечья. Я существо привычки и шаблона, поэтому у меня был своего рода ритуал.

Для нее это было связано с эмоциональной разрядкой. По ее словам, она много плакала и проводила время, погрузившись в эстетику. Это было время глубокой депрессии и отчаяния. Ее страсть к порезам быстро перешла в хроническую форму, став неконтролируемой.

Вернувшись во Флориду, она не отказалась от своей новой привычки, но была вынуждена быть более сдержанной из-за соседей по комнате. Позже, в том же семестре, она бросила учебу и переехала к родителям, которые пытались контролировать членовредительство Анны с помощью усиленного и навязчивого наблюдения. Это не сработало, но вскоре новые отношения помогли Анне дать выход эмоциям, чтобы перезагрузиться и проработать тему ответственности в ее жизни, что в итоге помогло ей перестать резать себя.

– Это было своего рода насилие, которое мне было необходимо, чтобы отказаться от привычки. Это определенно было похоже на зависимость во многих отношениях. Это было похоже на то, что я могла делать в плохие моменты, чтобы все прекратилось.

Одна из вещей, которая делает историю Анны такой интересной для меня, не говоря уже о дружбе, это то, что она во многом параллельна моей собственной патологической истории с болью, а также моему игривому настоящему. После ужасного опыта самоповреждения Анна также перешла к различным видам боли намеренно.

– У меня по-прежнему близкие отношения с болью, хотя тональность этих отношений изменилась. – Анна, вернее Анна Филаксис, как ее называют зрители, – драг-перформер, исполнительница трюков в шоу. – Я регулярно использую физический вред как на сцене, так и вне ее.

Она говорит, что в настоящее время прибегает к боли вне сцены очень редко.

– За эти годы я немного изменила свое тело, сделала татуировки и пирсинг. Я также являюсь поклонницей БДСМ, – добавляет она. Анна отдает предпочтение синякам и следам от веревок. – В целом, я думаю, эти вещи в моей «реальной жизни» безопасные. Нет риска (или желания) причинить реальный или длительный вред, а намерение действительно сосредоточено на удовольствии в той или иной форме.

Выступление – уже другая история.

– На сцене все становится немного более откровенным и опасным, хотя мои действия все равно не направлены на причинение реального ущерба, и я думаю о безопасности, прежде чем что-то сделать. – В ее сценический арсенал входят временные пирсинги с каплями крови, медицинский степлер, термоклеевой пистолет и ее последний подвиг – блокхед. – Теперь я могу забить гвоздь! (Блокхед – классический трюк в сайдшоу, когда артист засовывает гвоздь себе в нос.)

Для Анны мазохизм, основанный на выступлении, и мазохизм наедине с собой удовлетворяют две совершенно разные потребности.

– Вне сцены это исключительно для себя. Исполнение моего желания боли как удовольствия помогает мне почувствовать связь с телом, с чем я боролась большую часть своей жизни. На сцене это определенно эмоциональная перезагрузка. Я бы сказала, что в этом смысле это более тесно связано со способами и чувствами, которые я испытывала раньше, когда занималась членовредительством, хотя на самом деле сейчас мои намерения совсем другие. – Драг-шоу – разрядка для Анны, и она описывает его как возможность выплеснуть гнев и разочарование. – Добавление элемента членовредительства только усиливает это. Реакция зрителей на мои выступления – важная часть этой эмоциональной разрядки. Без их энергии и искреннего удивления я не чувствую такой разрядки!

Так в чем же разница? Что изменилось между одержимостью порезами и членовредительством и болью в ее жизни сегодня?

– Я думаю, что многие люди (может быть, даже большинство людей) в той или иной степени в своей жизни намеренно причиняют себе боль. Для кого-то это порезы, для кого-то – БДСМ, а во многих случаях алкоголь или чрезмерное употребление наркотиков – тоже самоповреждение. Кажется, что боль – табуированная радость, которая напоминает нам о том, что мы одновременно хрупкие и сильные, и это делает нас живыми. Я думаю, что то, что действительно определяет, является ли процесс самоповреждения нездоровым или безобидным, – намерение и уровень контроля над ним.

Но где именно находится эта грань? Чтобы выяснить это, я поговорила с доктором Хане Маунгом, философом медицины и бывшим психиатром, о различии между нездоровым и безобидным. Очевидно, что в отдельных случаях ясно, к какому концу спектра относится то или иное действие. Острый соус? Отлично. Катастрофическая булимия? Ненормально. Но где определяющие критерии для мутной середины? Временами все это кажется слишком близким, слишком опасным. Как мы узнаем, что нормально?

– Почему это именно психическая или психиатрическая проблема, в отличие от других видов проблем в жизни… или нормального человеческого разнообразия? – размышляет доктор Маунг, задумчиво повторяя мой вопрос. Он говорит, что исторически теоретики предполагали, что на вопрос, является ли нечто расстройством (или проблемой), можно ответить точно и научно. Этакая определенная линия на песке. Однако, по его словам, более современные философы выступают против этого понятия. – Вместо этого мы утверждаем, что определение расстройства также зависит от ценностных суждений, таких как суждение о том, связано ли это состояние с нежелательными страданиями, мешает ли оно целям и желаниям человека, и идей о том, как лучше решать такие проблемы.

Причиняет ли это состояние страдания? Вредит ли оно вам? Какую роль это действие играет в вашей жизни и как вы к нему относитесь?

Как и Анна, Дэн Блок – артист сайд-шоу, или, говоря простым языком, причиняет себе боль в развлекательной форме за деньги. В индустрии он известен своим редким исполнением блокхеда: он вбивает себе в лицо гвоздь, а затем при помощи электрошокера пускает по нему ток. Дэн знает, что я любитель ужасов, и в красках отвечает на все мои вопросы о том, как он может просунуть эндоскопическую камеру через свое лицо (ответ: он расширил носовые проходы с помощью все более крупных гвоздей), в чем хитрость защелкивания мышеловки на языке (ее нет, но вы не должны делать это более трех раз в час, иначе ваш язык станет совсем огромным и уродливым) и как потушить бутановую горелку языком (из соображений ответственности я не собираюсь рассказывать вам, как это делается).

Как и у Анны, отношения Дэна с болью превратились из разрушительных и опасных в безвредные. Если раньше он использовал трюки в шоу, чтобы узаконить и спрятать природу своего членовредительства, безрассудно обращаясь со своим телом под прикрытием работы, то теперь это больше не похоже на разрушение. Он не причиняет себе боль, чтобы онеметь, как раньше. Что же изменилось?

Терапия, сказал он. И то, что он завел собаку.

Что он теперь получает от боли?

– Выброс эндорфинов! – смеется он. – Сейчас боль по сравнению с радостью и удивлением [зрителей] обычно уходит на второй план.

Дэн и Анна вызывают у меня вопросы, потому что, хотя способы преодоления боли у них изменились, они все равно ее преодолевают. Раньше самоповреждение, будь то публичное или частное, несло в себе опасный груз, одержимость, необходимость, но теперь они совершают подвиги боли, в которых заметно отсутствуют отчаяние и безысходность прежних болезненных действий. Для меня это похоже на скользкую дорожку.

Но разве это не так? То, что некоторые люди могут довести акт мазохизма до пагубных последствий, только чтобы потом остановиться и отступить, тем самым развивая управляемые, приятные отношения с болью, не является доказательством того, что каждый может совершить подобное. Для многих людей, как я полагаю, такой исход был бы небезопасен. Мне просто интересно, как много людей, с которыми я общалась в процессе написания этой книги, поступали именно так, в том числе и я: сидели в своем собственном маленьком уголке на этом скользком склоне. Для меня это выглядит так, как будто намеренное причинение боли не является единственным корнем проблемы, а скорее контекст этого действия и эмоциональный резонанс, который оно вызывает, определяют относительное здоровье и приемлемость каждого конкретного случая намеренного причинения боли. Кое-что о разнице между стремлением причинить вред и стремлением причинить боль.

– Меня никогда не беспокоили и не смущали самоповреждения, – пишет Дэриен Кроссли, художница и мой близкий друг. У Дэриен привлекательная внешность и искреннее обаяние херувима. – Я понимала, что это социально неприемлемо. Пока я могла, я хранила это в тайне, не потому, что мне было стыдно, а потому, что это было мое личное дело.

Позже, после того как ее положили в больницу для лечения расстройства пищевого поведения, консультанты, как бы вскользь, признали ее самоповреждение проблемой.

Отношения Дэриен с самоповреждением начались, когда ей было тринадцать лет, и преследовали ее и после совершеннолетия.

– Я была тревожным ребенком. Определенно, я была очень тревожной, очень чувствительной, склонной к перфекционизму и магическому мышлению. Навязчивые мысли вызывали у меня тревогу, но в юности у меня не было возможности обратиться за поддержкой. Я не чувствовала, что взрослые в моей жизни могли бы поддержать меня, и я совсем не знала, как поговорить с ними об этом. – Она описывает некий внутренний хаос, который был таким всеобъемлющим и спутывающим все на свете. – В моем сознании всегда было много потребности в движении и выплеске энергии, и я очень старалась, чтобы все выглядело гладко.

Порезы Дэриен тоже возникли из-за ее нестабильного внутреннего состояния.

– У меня внутри была сплошная тьма! Моя жизнь дома была беспорядочной, половое созревание было таким же хаотичным (очень!), и в первый раз, когда я порезала себя, мне было просто любопытно посмотреть, смогу ли я. Это действительно противоречит всем нашим инстинктам самосохранения – резать себя. По факту это глубокий акт насилия над собой. И хотя в середине 2000-х годов тренд на самоповреждение как бы смутно присутствовал в культурном сознании, но информации об этом в то время было не так много; тогда же мне исполнилось тринадцать, и я экспериментировала с контролем над своим телом, и, честно говоря, я чувствовала, что открыла в себе сверхспособности. Зная, что я могу порезать себя, я ощущала себя сильной: моим тайным талантом была способность бросать вызов природе и выдерживать боль.

В школе за Дэриен никто не следил, что давало ей возможность уединиться, чтобы заниматься самоповреждением, которое она использовала, чтобы справиться с тревогой.

– Порезав себя, я могла направить свои переживания на что-то реальное и управляемое. Это очень успокаивало меня. Я могла сосредоточиться на ощущении боли и не думать ни о чем другом. Своего рода трансцендентный, внетелесный опыт (см. эндорфины). Еще я думала о том, что все это очень интересно: то, как это выглядит и ощущается. А еще о том, что благодаря этому мне становилось лучше. Это было доказательством того, что я сделана из мяса и прочего, – я думала, что это сюрреалистично и захватывающе.

Когда я резала себя, я была точно так же зациклена на своем теле, как странно, что у меня есть эта телесная оболочка, о которой нужно заботиться, что я не только связана с мясным мешком, но и сама являюсь им. Мой мешок с костями? Это не может быть правдой. И все же.

Дэриен говорит, что на практическом уровне самоповреждение выполняло функцию эмоциональной разрядки.

– Когда я причиняла себе боль, я чувствовала себя в безопасности. Это облегчало чувство тревоги и обреченности. Это также было похоже на хорошую карму, если это вообще имеет смысл? (Хороший пример магического мышления.) Я надеялась, что, причиняя себе боль, я смогу предотвратить боль в будущем. Причиняя себе боль, я надеялась, что, какой бы порядок ни существовал во Вселенной, он решит, что я заплатила свою дань, и пощадит меня.

Эти чувства мы уже встречали у кающихся флагеллантов и голодных монахинь.

В течение следующих десяти лет Дэриен периодически занималась членовредительством.

– Со временем я делала это менее регулярно, но в то же время мои отношения с едой и физическими упражнениями становились все более разрушительными.

К четырнадцати годам порезы случались еженедельно, но к концу подросткового возраста расстройство пищевого поведения полностью завладело ею.

– Голодание было инструментом, который я использовала для борьбы с депрессией и тревогой. Как ни странно, мои цели и привычки, связанные с едой, полностью выходили из-под моего контроля и вызывали гораздо большее беспокойство – они постоянно менялись, а облегчение приходило все реже и реже.

Сегодня жизнь Дэриен выглядит иначе. Спустя несколько лет после выздоровления от порезов и расстройства пищевого поведения она больше не испытывает желания резать себя.

– Сейчас у меня в жизни есть много поддержки; я по-прежнему очень тревожна, но справляюсь с этим лучше, чем раньше. Я нашла лекарства, которые помогают мне справиться с моим состоянием. Я думаю, что лекарства стали большим шагом на пути к отказу от самоповреждений. У меня есть друзья, иногда я курю траву.

Отношения Дэриен с болью продолжаются, но они нашли, по ее словам, более «социально приемлемые способы удовлетворения этой потребности», такие как искусство («просто часами рисую маленькие линии»), видеоигры («я чертовски плоха в них, и мне нравится проигрывать, проигрывать и проигрывать, пока не выиграю») и БДСМ, который, по ее словам, преследует такие же терапевтические цели, как и членовредительство.

– В сексуальном плане я довольно четко попадаю в категорию нижних мазохистов, что уж говорить. Забавно думать, что, будучи человеком, одержимым идеей избежать боли, контролируя свой разум и тело, я чувствую себя наиболее комфортно, позволяя другим делать с моим телом что угодно и причинять мне боль. Создаем новые ощущения, детка, новые нейронные пути! Мои сексуальные желания то приходят, то уходят, но я заметила, что мои потребности становятся более явными, когда я чувствую скуку, беспокойство или когда теряю смысл в жизни.

Итак, в чем для Дэриен разница между болью тогда – хаотической, одурманивающей, поглощающей – и болью сейчас?

– Единственное различие между моим неконтролируемым самоповреждением и сексуальной болью – это, мне кажется, намерение, стоящее за этим.

Говоря о болезненных, но приятных встречах, она добавляет, что «возбуждение с моим партнером было вызвано желанием получения той же намеренной боли, но она исходила из нежности, наших отношений и сострадания к себе».

Иногда я не решаюсь делиться такими деликатными и потенциально провоцирующими личными историями, особенно потому, что здесь нет простых ответов. Для лечения зависимости от алкоголя или других наркотиков есть метод немедленного, спонтанного отказа, чтобы остановиться навсегда. При компульсивном поведении, связанном с едой или телесными ощущениями, для выздоровления необходимо научиться поддерживать определенный уровень калорийности и выработать здоровые привычки. У меня была почти смертельная одержимость рвотой, и все же, чтобы выжить, мне пришлось научиться есть здоровую пищу. (На это ушло более десяти лет, и я, вероятно, буду работать над этим всю жизнь.) Я, как и многие другие, нашла для себя безопасную золотую середину, когда дело касается поведения, связанного с поиском сильных ощущений.

Я понимаю, что для многих, как и в случае с алкоголем, не существует безопасной середины в крайностях; единственное стремление – уйти как можно дальше. Я поддерживаю всех, кто принимает такие решения. Мое желание разобраться в собственных смешанных чувствах насчет стремления к боли ни в коем случае не является попыткой привести доводы в пользу умеренности во всем! Патология терниста, жизнь беспорядочна, и воздержание спасает жизни.

Мне просто интересно, как люди вроде меня справляются со своим телом. Для Анны важна терапия и забота окружающих.

– Мне в основном нужно осознавать свое эмоциональное состояние, когда я занимаюсь этим, – говорит она о боли для удовольствия. – Хотя обычно мое состояние вполне нормальное, я бы не хотела делать это, когда я чувствую депрессию или стресс, чтобы не впасть в зависимость.

Я знаю, что этот скользкий путь всегда существует. Я не думаю, что самоповреждение совершенно отдельно от более безопасных и менее вредных видов мазохизма. Я думаю, что, как и в случае с наркоманией и лудоманией, существует целая система. Кажется, что у всех нас есть свои уровни интереса, влечения и патологии. Похоже, то, что мы чувствуем, когда испытываем боль, помогает определить, считается акт вредным или нет. Как и в случае с другими зависимостями, «безопасная» боль, причиняемая специально, ни в коем случае не лечит зависимость от членовредительства; точно так же никто не скажет, что умеренное потребление алкоголя является лечением для всех расстройств, связанных с алкоголем.

Все это говорит о том, что целенаправленное причинение боли может быть как здоровым, так и нездоровым, и заметить разницу бывает непросто.

Важным компонентом для лечения такого поведения, как компульсивное членовредительство, является понимание того, какой цели служат такие действия. Многие мои негативные опыты работы с терапевтами были связаны с неспособностью лечащего врача проявить достаточное любопытство к мотивам моего внутреннего состояния. Иными словами, они полагали, что знают, почему я голодаю и режу себя, что я от этого получаю и что их авторская система лечения является единственно верным и правильным выходом. Мое поведение было ужасным и представляло собой проблему, а специалисты не проявляли особого интереса к тому, какой цели служат эти действия для меня. Их предположения заставляли меня чувствовать себя неуслышанной и незамеченной.

В работе 2015 года «Несуицидальные причины самоповреждения» исследователи повторно рассмотрели истории людей, которые рассказывали о своих побуждениях, подтолкнувших их к самоповреждению, и отметили, что «одним из барьеров в здравоохранении является отсутствие четкого понимания, для каких целей самоповреждение может служить человеку». Они обнаружили, что, хотя наиболее изученными причинами самоповреждения являются страдание и социальное воздействие, многие люди связывают самоповреждение с самооценкой и чувством личного превосходства. Это указывает на то, что самоповреждение может нести в себе положительные или адаптивные функции помимо социальных эффектов.

Если пациент сам сообщает о пользе и отсутствии значительного ущерба или негативного влияния на его жизнь, как узнать, нормально ли его мазохистское поведение? Может ли человек бежать ультрамарафон до потери сознания? А как насчет кровавых эротических игр? Есть острый перец, пока не доведешь себя до слез и тошноты? Грызть ногти до крови? Делать татуировки, когда грустно? Как отличить приемлемое от неприемлемого? Как понять, когда намеренная боль опасна, а когда нормальна? Я разговаривала с людьми, которые перешли от опасного, по их мнению, уровня членовредительства к более спокойному существованию, которое все еще включает в себя боль. Я одна из таких людей! Но я не могу определить конкретную точку, в которой «патологическое» становится «допустимым». И мне не по себе, когда нет четкой границы между ними.

У меня нет простого ответа на этот вопрос, и я не пытаюсь навязать вам какую-то великую всеобщую теорию мазохизма. Я просто пытаюсь лучше понять свой мозг. Поэтому я связалась с доктором Алланом Хаусом, одним из авторов статьи, чтобы спросить его, в чем разница между членовредительством и другими, более безопасными видами мазохизма. Где проходит грань между патологией, приносящей вред, и болезненным хобби и как отличить одно от другого.

– Одним из маркеров хорошего/плохого, пагубного/нормального является степень компульсивности или неконтролируемости любого поведения, – пишет мне в электронном письме доктор Хаус. – Поэтому, когда люди переходят от активных, вовлеченных, радостных отношений с едой, напитками, сексом, физическими упражнениями к таким, которые являются навязчивыми, исключающими, неуправляемыми, то мы склонны рассматривать это как некое отклонение от нормы и отражение личных проблем.

Доктор Хаус, почетный профессор психиатрии из Медицинской школы Лидского университета, специализируется на изучении самоповреждений и самоубийств.

– Я не думаю, что есть какая-то одна определяющая черта [самоповреждения], и эти вещи пересекаются в том смысле, что люди занимаются несколькими вещами сразу, например, самоповреждением, а также экстремальными видами спорта. Поэтому вопрос заключается в том, что заставляет отнести то или иное действие к той или иной категории?

Доктор Хаус дает несколько советов, как отличить опасное самоповреждение от намеренной боли, которая таковым не является:

– Самоповреждение больше связано с вредом, чем с болью; замещение его болезненными, но не причиняющими реальной угрозы действиями (сжать в руке кубики льда, принять ледяной душ и т. д.) редко бывает эффективным.

На мой взгляд, это одно из самых ясных объяснений, в чем же разница между безобидным и опасным: речь идет о боли или о вреде? Мотивация человека тоже важна.

– Мотивы, как правило, личные и связаны в первую очередь со страданием, низкой самооценкой и так далее. Волнение, возбуждение, чувство превосходства могут прийти позже и не устраняют негатив, – поясняет доктор.

Он также отмечает, что многие мучительные занятия, о которых я рассказываю в этой книге – экстремальный бег, острый перец, моржевание, модификация тела, балет, сайд-шоу, – не так табуированы, как самоповреждение.

– Те виды деятельности, которые вас интересуют, являются, в общем, социально одобряемыми, в то время как самоповреждение считается чем-то из ряда вон выходящим и патологическим – вот почему о нем часто не рассказывают.

Доктор Хаус быстро перефразирует мой вопрос о том, где находится пресловутая грань в преднамеренном причинении боли.

– Почему самоповреждение не рассматривается как социально объяснимое действие, как другие? Возможно, главным образом потому, что оно тесно связано с самоубийством, с различными формами психических расстройств и с другими пагубными действиями, такими как расстройства пищевого поведения и нездоровое употребление алкоголя.

В конечном счете все сводится к тому, как человек относится к своим действиям.

– Здесь очень важна самооценка: когда люди обращаются за помощью, они считают, что у них есть личная проблема или они испытывают беспокойство.

Итак, как часто люди с активным, навязчивым стремлением к самоповреждению переходят к более доброкачественным формам мазохизма? Доктор Хаус говорит, что за свою карьеру он не часто сталкивался с этим, но это наблюдение сопровождается оговоркой.

– Мой личный опыт говорит о том, что интересующий вас вид активного замещения не так уж часто встречается. Когда люди уходят от практики самоповреждения, они, как правило, перестают эмоционально употреблять алкоголь и пищу; но психиатры нечасто видят подобные изменения.

То есть измениться действительно трудно, и иногда люди не могут этого сделать.

Работа доктора Хауса сосредоточена на этой неоднозначной границе между «хорошей» и «плохой» намеренной болью. Его исследования направлены на понимание того, что люди получают от самоповреждения и как они могут достичь тех же результатов менее разрушительными методами. Рассматривая пользу поведения, причиняющего вред, он переосмысливает проблему, которую необходимо решить. Рассмотрение самоповреждения как выбора и деятельности, а не просто как симптома, который нужно записать в блокнот, позволяет лучше понять потребности людей, которые его совершают.

Нет четкого разграничения между болью, причиняемой намеренно и ненамеренно. Нет никаких сомнений в том, что самоповреждение может быть опасным для здоровья. Люди могут и действительно сильно страдают от своих собственных рук. Но существование патологического варианта намеренного причинения боли не охватывает всего многообразия других способов, которые люди выбирают для причинения боли.

Действия и эмоции, связанные с преднамеренным причинением боли, не поддаются бинарному разделению на «хорошие» и «плохие», и вы не сможете определить, какая из них лучше, просто наблюдая за этим процессом. Допустим, для человека тщательно продуманный и приятный акт с применением игл – это публичное самоповреждение, которое вызвано отчаянием, но кто может увидеть разницу с точки зрения зрителя? Дело не в том, что ситуация никогда не бывает очевидной. Иногда вещи страшны и вредны, и человек чувствует себя плохо, а причиненный вред не очевиден. И это все представляет собой огромную серую зону, слепое пятно, которое мы не способны разглядеть и понять.

Итак, что изменилось лично для меня? Терапия. Боже мой, столько терапии. Мне по-прежнему нравится то, что мне нравится. Я бегаю и много тренируюсь. Я занимаюсь грубым сексом и нахожу удовольствие и удовлетворение в некоторых болезненных действиях, которые захватывают и вызывают острые ощущения, но в итоге не приносят вреда. Можно сделать вывод, что работа над исцелением моей травмы и восстановлением моих отношений с самой собой отделяет мое желание боли от желания причинить вред.

Дэриен разделяет мои чувства.

– Раньше самоповреждение было вызвано невероятным страхом. Это мешало мне обратиться за помощью. Теперь я включаю боль в свою жизнь, но не использую ее, чтобы почувствовать себя в безопасности или продемонстрировать свою значимость. Я знаю, что существует опасная боль, и, думаю, определить, является ли она проблемой, можно только по тому, вызывает она проблемы или нет. Сейчас я спокойно отношусь к тому, что мне по-прежнему нужна боль, и я спокойно отношусь к способам, которыми я ее нахожу.

Для меня это неидеальный баланс. Я все еще переступаю черту и иногда захожу слишком далеко. Но я перестала плодить неприязнь, которая когда-то питала мои компульсии. У меня больше нет цели быть в шаге от смерти или страдать до состояния карательного отчуждения. То, что я чувствую сейчас, когда намеренно испытываю боль, не так сильно окрашено ненавистью к себе, как тогда.

Это больше похоже на игру. Приключение, испытание, игра, катарсис, восторг: это похоже на множество вещей, а раньше это была единственная сила, мотивирующая разрушение всего моего существования. Она больше не является всеобъемлющей. Я все еще получаю кайф от этого.

Я действительно жажду забвения, но теперь только чтобы почувствовать вкус жизни. Потому что сейчас я получаю больше за пределами пустоты боли, чем в ней.

Глава 7

Общественные создания

Сейчас канун Нового года, и я нахожусь в бане, в Бруклине, с Рейн. Рейн – очень забавная, красивая и терпимо относится к моим идиотским затеям; завтра она согласилась вместе со мной окунуться в океан на Кони-Айленд в рамках мероприятия Polar Bear Plunge. Завтра мы встретим 2020 год в соленой ледяной воде, что омывает пляж, раскинувшийся в тени аттракционов вне сезона; мы бросимся в море вместе с толпой идиотов-единомышленников. Но сегодня мы страдаем иначе. Сегодня мы предпочитаем огонь. А завтра будет завтра.

В бане светло, вокруг пустого холодного бассейна стоят белые пластиковые столы. Стены усеяны телевизорами, и мужчины группами, поглощая пиво и пельмени, смотрят спортивные телеканалы, Fox News или таращатся на Рейн в купальнике. В дальнем конце комнаты находится запотевшая дверь: это сауна.

На улице очень холодно, и, хотя в бане жарко, мне не терпится попасть в это пекло. Я не говорю по-русски и чувствую себя неуверенно и скованно в незнакомом месте с еще не до конца известными правилами. Я открываю дверь, и меня окружает такой горячий воздух, как будто он делает мне прием Геймлиха.

Не знаю, как выразить более точно или более вычурно: это самое жаркое помещение, где мне приходилось бывать, там было жарче, чем в любую известную мне погоду, там было так жарко, что я не была уверена, что это безопасно. Но я все равно зашла внутрь. Там есть люди, сидящие на жаре у углей, спокойные, с красными лицами, в маленьких белых шапочках. Мы с Рейн забираемся на высокую скамью и начинаем париться. Я привыкла к скромным парилками в моем местном YMCA: мягко, тепло, полно старушек на пляжных полотенцах. Понятно. Значит, вот что такое сауна.

Я сразу же ощущаю, что не могу нормально дышать. Воздух настолько горячий, что заставляет меня кашлять, и я подавляю этот позыв, делая неглубокие вдохи и заставляя утихнуть реакцию, стягивающую мне грудь. Здесь никто не кашляет. Я начинаю потеть, кровь приливает к поверхности кожи. Мой мозг похож на таймер для яиц, который плавает в кипящей воде, медленно меняя цвет и темнея по мере того, как яйцо готовится. В голове мелькают слова «денатурация белка». Устойчивая внутренняя температура 42 °C может привести к повреждению мозга у взрослых, поскольку начинают распадаться белковые соединения. Я уверена, что достигну этой мрачной отметки примерно через тридцать секунд. Но я делаю еще один неглубокий вдох, чтобы успокоиться. Никто из посетителей не паникует. Должно быть, все в порядке, верно?

Постепенно мой первоначальный ужас сменяется мрачной, потной решимостью остаться. Получить удовольствие. Но удовольствие не приходит. Я получу его позже, когда дерну за веревку, чтобы облить ледяной водой мое ярко-красное тело; когда проплыву пару кругов в бассейне с прохладной водой, которая вытянет из меня тепло, как маленький воришка; а сейчас я в бане, такой влажной и дымной, что я могу видеть только на несколько миллиметров впереди; невероятное чувство парения, легкой глупости, которое завладевает моим мозгом после нескольких чередований сауна – холодная вода – парилка – отдых.

Доказательство изнурительной жары в сауне – то, что, когда я выхожу из нее, я впервые в жизни получаю удовольствие от ледяной воды. Вообще я ненавижу холод, ненавижу холодную воду, я отношусь к категории людей-рептилий. Но эта жара – совсем другое дело. Эта жара побеждает мое сопротивление холоду. Эта жара заставляет меня желать его.

Я изо всех сил стараюсь не шевелиться, сидеть неподвижно. Рейн сидит рядом и молчит. Мне не нужно смотреть на нее, я и так понимаю, что у нее строгое, стоическое выражение лица, и не хочу, чтобы она смотрела на меня (я явно покраснела, и на лице моем страдальческая мина). Мое тело срочно хочет спасаться. У меня возникает тревога, но вокруг нас другие люди предаются этому ритуалу, и я решаю довериться процессу и переждать. Запах действительно божественный. Резкий лесной аромат сушеных дубовых веток кажется очищающим и бодрящим. (При парении нужно в том числе хлестать друг друга в сауне этими вениками из веток, но сейчас канун Нового года, и уже поздно, сегодня они не предлагают эту услугу. Жаль. Думаю, немного острой боли в спине помогло бы мне перенести жару.)

Я пытаюсь считать в тишине, обхватив голову руками, торгуясь с собой. Моя гордость диктует провести на жаре больше чем пятнадцать секунд в панике, поэтому я соглашаюсь провести несколько минут, истекая потом. Как все люди, я воспринимаю сигналы от окружающих.

Раздается русская речь, кто-то любезно переводит: просят сделать погорячее. Мы не против?

– Конечно, – говорю я.

Естественно! Что может быть приятнее, чем перевести стрелку с «Вулкана» на «поверхность Солнца»? Должно быть, я состроила рожу.

– Прикройте голову, – наставляет меня переводчик: частное замечание глупой туристке. Я заметила, что другие надели шапочки, но не поняла, зачем они нужны. Оказывается, головной убор задерживает более холодный воздух у головы. Я оборачиваю волосы тонким белым полотенцем и снова сосредоточенно дышу, впуская тепло как можно глубже в легкие.

Я чувствую, что нахожусь на пике этого ощущения. Мерцающее эго радуется моему растущему мастерству в управлении организмом. Но эфемерный момент гордости грубо прерывается, когда кто-то приносит в сауну настоящего живого ребенка. Может быть, это грудничок? Полагаю, что ему месяцев восемнадцать; маленький подгузник сбивается и перекручивается, когда он пытается ухватиться за розовые босоножки с бусинками, которые я купила на улице тем утром, когда поняла, что забыла шлепанцы. Кто-то легонько шлепает ребенка по ногам обломком выброшенной сухой дубовой ветки, а он лепечет, воркует и только слегка суетится. Очевидно, он уже делал это раньше.

Я стыжусь ребенка в русской бане. Снова корректирую ожидания от того, что могу вынести в этой комнате. Я выдерживаю еще пару минут, мою решимость поддерживает присутствие крошечного ребенка, а потом бросаюсь, отчаянная и запыхавшаяся, в маленькую нишу, где меня силой окунают в ледяную воду. После нескольких томительных кругов вдвоем с Рейн в прохладном бассейне и спокойствия в парной я снова иду в сауну. Хочется сказать, что с каждым разом становится проще, но это не так. Я просто знаю, что смогу продержаться. Растет устойчивость к жаре, которую поддерживают другие люди – и ребенок.

Мы проходим несколько кругов, а потом принимаем душ и, спотыкаясь, тупо возвращаемся в холодный предбанник. Я сижу на кромке бассейна и смотрю в телефон, как собака, выискивая в перегретом мозгу возможность заказать такси Lyft и ответить на сообщения. Я чувствую себя прекрасно – выжатой как лимон, разгоряченной, глупой. Это последний день 2019 года, и я чувствую себя очищенной и опустошенной, готовой к открытым возможностям 2020 года, пропотев несколько ведер соленых электролитов.

Но как бы хорошо мне ни было, я знаю, что никогда бы не пошла на это в одиночку. Сама по себе я бы продержалась от силы половину того времени, что провела в жаркой сауне, так? Заявляю со всей уверенностью: нет, нет и еще раз нет. Как и многие социальные животные, люди постоянно смотрят друг на друга, считывают повадки и социальные сигналы. Это нормальная, обычная вещь: когда люди находятся в обществе, мы склонны изменять поведение в соответствии с действиями окружающих. (Принятие решений на основе аутсорсинга, знаете ли, облегчает жизнь.)

Предположим, что вы подавились. Чем меньше людей будет рядом с вами, когда по злой случайности хот-дог застрянет у вас в горле, тем выше шанс, что кто-то быстро примет меры по спасению. Если вы столкнетесь с такой же ситуацией в комнате, полной людей, вероятно, понадобится больше времени, чтобы решиться помочь. Непреложный факт: чем больше людей вокруг вас, тем меньше вероятность того, что они примут быстрые меры. Этот эффект стороннего наблюдателя объясняет своего рода поведенческую инерцию: чем больше пассивных наблюдателей, тем больше вероятность того, что все будут просто стоять на месте. Это важно помнить, чтобы мы могли его преодолеть. Если вы видите, как на человека нападают средь бела дня, вы не можете полагать, что кто-то другой что-то сделает, особенно если рядом большая толпа. Каждый из нас как личность обязан начать действовать, и как только кто-то начнет вмешиваться, вполне вероятно, что другие очевидцы тоже начнут действовать. Мы перенимаем социальные сигналы других людей, но кто-то должен переломить ситуацию и начать действовать.

Синхронизация с группой, как правило, не является таким гнусным поступком, как игнорирование человека, которому нужна помощь. Часто это просто выбор – точно так же, как переходить улицу, как быстро нужно идти по людному тротуару или как выбрать место в поезде. В детстве мы учимся, подражая действиям и поведению наших воспитателей; по мере роста наша способность читать и реагировать на социальные сигналы становится все более сложной и тонкой, чтобы мы могли функционировать в обществе с относительной легкостью и непринужденностью.

То, что люди синхронизируют свои тела друг с другом, – нормальное и распространенное явление, и это начинается с самого начала жизни. У младенцев и их воспитателей формируется модель совпадения поведения, эмоциональных состояний и биологических ритмов, известная как синхронность, вплоть до синхронизации сердечных сокращений во время игры, их тела делают ощутимой связь, которая растет между ними.

При встрече лицом к лицу люди склонны спонтанно координировать свои движения, чтобы они соответствовали движениям друг друга, это явление известно как поведенческая синхронность, и это происходит как со знакомыми, так и с незнакомыми людьми. Совпадение шагов при ходьбе с другом, синхронизация мозговых волн при просмотре фильма с другими людьми, танцы с группой пьяных незнакомцев – все способы, которыми физиология и поведение человека способствуют установлению связи и чувству принадлежности. На самом деле исследование 2018 года, опубликованное в Journal of Social and Personal Relationships, показало, что простое приведение ходьбы в ритм с романтическим партнером приводит к усилению чувства близости, вот настолько мы настроены на движения окружающих нас тел.

«Люди предрасположены к синхронизации друг с другом во время обычных действий, таких как дыхание, ходьба и езда на велосипеде», – пишут авторы работы «Быть на одной длине волны: поведенческая синхронность между партнерами и ее влияние на переживание близости». «Предыдущие исследования показали, что такая простая двигательная синхронность может вызывать чувство единства даже между ранее незнакомыми партнерами и иметь обширные социальные последствия, такие как усиление чувства связанности, а также сотрудничества и сострадания».

Выходит, самые простые движения тела, которые вы делаете синхронно с другим человеком, знакомым или нет, заставляют вас чувствовать себя ближе к нему. Это мощное напоминание о том, что нужно нашим телам и что они могут. Это, безусловно, и заставило меня сидеть в этой жаркой сауне.

Возможно, вы удивитесь, узнав, что я часто вспоминаю время, когда была балериной, с большой ностальгией и тоской. Я знаю, что это совершенно глупо, но мало что можно четко разделить на приятное и неприятное. Это правда, что мое обучение танцам включало в себя психологические пытки, в результате которых я едва не умерла. И правда, я едва избежала ненависти к себе, которую внушили мне учителя-садисты, коим я поклонялась в юности, но! Верно и то, что меня что-то удерживало в тех комнатах, с теми людьми. Почему я была готова в июльскую жару идти в студию, полную зеркал, с группой других голодающих девушек, чтобы предстать перед очевидно пьяной экс-примой Нью-Йоркского городского балета, пока она тянула водку из термокружки и бормотала невнятные слова разочарования, пока мы держали свои бедра сзади руками? Она курила на протяжении всего занятия и регулярно с отвращением хмыкала, глядя на меня. И тем не менее.

Несмотря ни на что, в балете были удивительные вещи. Иногда одно из этих старых воспоминаний приходит мне в голову, и у меня перехватывает дыхание. Это всегда что-то из моего ежедневного ритуала – например, разнашивание пуантов или ручная стирка колготок в раковине. Воспоминания о ледяном адреналине от танца в одиночестве на сцене при полном зале или об удовлетворении до мозга костей, которое приходит после действительно хорошей, продуктивной, изнурительной репетиции, – все они несут в себе определенную сладость, несмотря на горечь того времени в моей жизни. И все же, когда я вспоминаю все это, большинство моих самых приятных воспоминаний о танцах – разделенные с другими. Я скучаю по танцам с другими людьми.

Позвольте мне рассказать об этом.

Задолго до начала занятий люди начинают просачиваться с улицы, они тащат за собой сумки со всем необходимым. Невероятно гигантские сумки. Танцоры собираются на занятия, как на Судный день, но в этом есть своя логика. Балет строгий, негибкий, требовательный. У каждого, кто им занимается, есть фетиш дисциплины, и никто не хочет, чтобы его застали плохо подготовленным к ежедневной молитве. Из сумок достают трико, запасные трико, пачки колготок, несколько пар пуантов разной степени изношенности (пуанты часто и быстро стаптываются), средства первой помощи (лента, марля, пластыри, жидкая кожа, перекись водорода, заживляющая мазь, бинты, иглы для удаления мозолей и зажигалки для стерилизации), полотенца, швейные наборы, мази для мышц, кусачки для ногтей, игрушки для физиотерапевтических пыток, принадлежности для волос и разминки. Ах да, разминка.

Одежда для разминки варьируется от шикарного облегающего трикотажа до растянутой пижамы, но ее носят все. Мне нравилась эта часть, начало занятий, когда мы все как будто бы закутаны в мешки, выполняющие роль грелок для ног до бедер и маленьких свитеров. Никто не хочет смотреть на свое непрогретое тело в зеркале, и разминки служат некой подушкой безопасности, но также разминка очень важна – она разогревает мышцы бедер и подколенных сухожилий, подготавливая их к изнурительным занятиям.

Прежде чем выстроиться в шеренгу у станка, танцоры – сначала просто лужицы тел на полу – вытягивают свои конечности вверх и выполняют сотни дьявольских упражнений для живота, перекатываются через бедра и стопы, объединяясь в пары, чтобы хорошо растянуть друг друга. Это чисто механический процесс, но в нем есть и элемент духовной практики. Подготовка тела к тренировкам так же важна, как и подготовка ума. Балетный класс требует личной сосредоточенности, да, но также и глубокого уважения к концентрации и практике тех, кто занимается вместе с вами.

Без подсказки каждый танцор выбирает место у барре (часто одно и то же каждый день), зал затихает, и, часто бесцеремонно, инструктор тоже занимает место у барре и начинает демонстрировать дневную комбинацию плие. Все внимательно наблюдают за происходящим. Нам всем вместе предстоит страдать, и важно страдать качественно.

Плие – медленные, насыщенные сгибания коленей – всегда первые. Каждый день они служат входом в исследование, что чувствует тело сегодня. Это упражнение, которое разгоняет кровь. Большие, дугообразные движения рук, наклоны вперед и назад, все эти роскошные движения, спрятанные между жесткими, грациозными подъемами и опусканиями тела. Мы, ученики, погружаемся в движение. Ритуал берет над нами верх. Наше дыхание синхронизируется, и воздух в комнате меняется; это уже не группа людей с именами, надеждами и страхами; это хор молчаливых тел, дышащих и напрягающихся вместе, скорее некая скоординированная скользящая форма, действующая как единое целое, чем собрание нескольких личностей.

Упражнения становятся все более точными, энергичными и сложными. Липкие tendus, резкие dégagés, ударные frappés, яркие ronds de jambe, чувственные, капельные fondus, размашистые, огромные grand battements. Каждое упражнение требует от исполнителя чего-то специфического, и нить постоянного напряжения, которая есть у каждого танцора, сгибается и разжимается в совместном напряжении. Когда все делают одно и то же, разум проясняется; есть только то, какой шаг будет следующим, и подъем, и scoop, и все остальные звуки, соответствующие сложнейшим комплексам механических движений. Так много нужно помнить всегда, и это больно и тяжело, в любой момент я могу увидеть пару десятков других танцоров, делающих то же самое, чувствующих то же самое, обеспечивающих для меня возможности, в которые я должна уместить свое тело. Это больно, но все продолжают. Это больно, но никто не делает мину. Это больно, но и очень, очень хорошо. Они выглядят счастливыми, я чувствую себя счастливой, мы все счастливы. Посмотрите на эту красивую руку; я тоже собираюсь это сделать. Посмотрите, как она использует мышцы своих ног, подбрасывая ногу к уху, посмотрите, откуда берется сила; повторите это. Поведенческая синхронность в ее лучшем проявлении, уносящая нас в стремительном потоке «обезьяна видит, обезьяна делает».

Это не просто техника упражнений. Поведенческая синхронность важна для людей, потому что она действует как связующее вещество, своего рода любовное заклинание. Коллективное движение тел заставляет нас чувствовать себя ближе друг к другу, независимо от того, знакомы мы или нет. Это также, что довольно любопытно, влияет на наш болевой порог.

Исследование, проведенное в 2010 году в Оксфордском университете, показало, что синхронность поведения коррелирует с повышением болевого порога. Проще говоря, движение тела синхронно с другими телами повышает способность противостоять боли. Для изучения этого вопроса исследователи работали с командным видом спорта, известным своей изнурительной групповой физической нагрузкой. Они работали с гребцами.

Как и многие другие виды физической активности, гребля вызывает у вас прилив сил. Итак, прежде чем мы перейдем к групповой динамике вокруг всемогущего прилива эндорфинов при физической нагрузке, позвольте мне ненадолго отвлечься и объяснить, что происходит в вашем теле, когда вы испытываете прилив приятных ощущений после напряженной деятельности.

В частности, «кайф бегуна» – эйфорическое состояние, возникающее после того, как человек пробежит или выполнит какую-либо аналогичную тренировку на выносливость. Название удачное, поскольку это явление имеет опиоидергические механизмы: ощущаемая эйфория от бега возникает благодаря эндорфинам, которые действуют на опиоидные рецепторы организма. Да, те самые, которые взаимодействуют с героином и другими опиатами. На самом деле слово «эндорфин» буквально означает «эндогенный морфин» – удобное словосочетание, придуманное доктором Эриком Саймоном в 1973 году.

Исследования показали, что вещество налоксон, применяемое против передозировки опиоидами, обращает вспять эйфорию, возникающую после длительной пробежки.

Какого хрена?

Это относительно недавнее открытие, по крайней мере, в масштабах истории человеческой медицины. В начале 1970-х годов исследователи из Швеции, Балтимора и Нью-Йорка обнаружили, что в человеческом мозге есть рецепторы для опиатов, таких как морфин. Но почему у нас должны быть рецепторы именно для опьяняющей эйфории мака? Может быть, у нас в организме есть морфий?

Как оказалось, да: именно это и происходит. Если нанизать вашу голову на тонкие проволочки, одна из которых проходит через переносицу и затылок, а другая – через виски, то точка пересечения будет находиться в вашем органе размером с горошину, имеющем огромное значение: в шишковидной железе. Повелительница эндокринной системы, шишковидная железа, когда к ней обращаются, выделяет эндогенные опиоидные нейропептиды: обезболивающие вещества. Эти небольшие молекулы подавляют болевые сигналы и могут заставить вас чувствовать себя очень хорошо. Совсем не похоже на то, что вырабатывается извне.

Проверяя спортсменов на выносливость и ПЭТ (позитронно-эмиссионный томограф), исследователи изучили возможность того, что опиоидергические механизмы отвечают за эйфорию, связанную с бегом. То есть действительно ли «кайф бегуна» вызывается эндогенными опиоидами? (Удивительно, но исследований насчет того, почему бег доставляет удовольствие столь многим его приверженцам, не так много!) И похоже, что да, опиоидная теория кайфа бегуна, скорее всего, верна.

Тем не менее отдельное исследование без участия знаменитых спортсменов (и с применением фМРТ, а не ПЭТ-сканирования) не обнаружило доказательств эйфории, вызванной бегом, у участников, хотя в исследовании отмечались и другие преимущества бега для испытуемых. Может ли быть так, что положительный эффект от бега формируется со временем? Я связалась с доктором Йенсом Фоэллом, известным вам уже по главе 2, чтобы узнать его мнение, и он сказал, что это потенциальное объяснение звучит правдоподобно.

– Может быть, существует немедленный эйфорический эффект, который может быть слишком мал, чтобы выявить его в этих исследованиях, и мозг обычного бегуна адаптируется к нему таким образом, что реакция усиливается, что и привело к результатам 2008 года.

Похоже, чем больше вы бегаете, тем больше самодельных наркотиков для мозга вы получаете. Будем надеяться, что дальнейшие исследования прольют больше света на эту увлекательную тему.

Как будто обещание самодельных опиоидов для мозга было недостаточно захватывающим, есть еще более новая работа, связанная с физическими упражнениями и эндоканнабиноидной системой организма. Если эндорфины – домашние опиаты, то эндоканнабиноид – это, по сути, версия травки. На наши каннабиноидные рецепторы воздействуют различные соединения в травке, такие как каннабидиол (CBD) и популярный дельта-9-тетрагидроканнабинол, или ТГК. Оказалось, что в нашем мозге очень много таких рецепторов. По современным представлениям, каннабиноидных рецепторов у нас больше, чем всех остальных нейромодулирующих рецепторов в организме, вместе взятых! Мы вырабатываем нейротрансмиттеры, такие как анандамид, который участвует во множестве процессов, включая модуляцию чувства удовольствия и вознаграждения. Любой, кто в час ночи доставал из холодильника тарелку с остатками пирога, знает, о чем я говорю. Ученые доказали, что уровень анандамида в крови значительно повышается во время энергичных тренировок. Так что кайф бегуна может быть выше, чем мы думали.

Учитывая то, что мы знаем о кайфе бегуна, физическая нагрузка может привести к высвобождению эндогенного морфина (эндорфинов), а эти эндорфины могут блокировать болевые сигналы – ученые провели исследование, чтобы проверить, вызывают ли групповые физические упражнения повышение болевого порога.

Группа исследователей из Оксфорда обнаружила, что, когда гребцы тренировались синхронно, у них наблюдался больший всплеск эндорфинов, чем в одиночку. В своей работе они отмечают, что «повышенный эффект от синхронной активности может объяснить чувство эйфории, испытываемое во время других видов социальной активности (таких как смех, музыка и танцы), которые участвуют в социальной связи у людей и, возможно, у других позвоночных».

Просто в силу присутствия моих коллег-танцоров и того факта, что наши тела двигались как единое целое, моя устойчивость к боли повышалась в балетном классе. Конечно, есть и другие причины; ничто не бывает так просто, но, оглядываясь назад на свои тренировки, я вижу безошибочное влияние группового мышления на мои собственные действия. Находясь в классе с другими людьми и участвуя в качестве наблюдателя и наблюдаемого, я смогла преодолеть свои пределы, как перцептивные («я не думала, что смогу это сделать, но смогла»), так и физические (ноги были настолько стерты, что кровь проступала сквозь пуанты; порванные сухожилия в ногах и лодыжках; перелом поясничного позвонка; обмороки).

Я часто причиняла себе боль, и физическая боль стала способом познания себя. Познать уверенность. Найти границы, испытать их и доказать, снова и снова, снова и снова, что я достаточно вынослива, чтобы выдержать это, и достаточно живуча, чтобы восстановиться. Боль – интимная, бессловесная вещь. Не беззвучная, не безмолвная, а до-языковая, появляющаяся до слов. Ее почти невозможно сформулировать, и посторонний человек может понять ее, только если представить ее в терминах того, что может произойти с его собственным телом. Как пишет Элейн Скарри в своей книге «Тело в боли»: «Физическая боль не просто противостоит языку, она активно разрушает его, вызывая немедленный возврат к состоянию, предшествующему языку, к звукам и крикам, которые человек издает до того, как научился языку».

Итак, что значит испытывать боль вместе с другими людьми?

Я знаю людей, с которыми я танцевала, так, как никогда не узнаю никого другого. Есть глубокая близость в разделенной боли, в осознании чужой боли очень реальным и определенным образом. Я лучше понимаю, что вы чувствуете, потому что я тоже это чувствовала; лично ощущала общую близость физической боли. Еще я читала о ней в научных исследованиях и видела, как это происходит прямо на моих глазах. И я думаю, что связь, которая возникает, когда люди переживают боль вместе, по крайней мере, частично объясняется непознаваемой природой боли. Или, возможно, это лучше назвать невыразимостью. Но если вы двигаетесь, как я, то вы можете чувствовать то, что чувствую я, и язык с трудом дает этому определение.

Когда боль можно разделить, возникает мощная связь, и люди знают об этом. Подумайте обо всех ритуалах, в которых присутствует боль, от религиозной флагелляции до дедовщины. Подумайте о том, как кто-то может использовать это явление для установления интимных связей между незнакомыми людьми. Вспомните, когда вы в последний раз делали что-то в очень большой группе людей. Подумайте о том, как я собираюсь бежать в океан вместе с Рейн.

«Я собираюсь побороть океан!»

Вскоре после рассвета, в первый день нового года, я выскользнула из постели, чтобы умыться и смыть остатки вчерашнего праздника, и увидела два сообщения от моей подруги Валери, которая начала новый год в Чехии с ледяного погружения. Я чувствую, как меня охватывает дрожь от смелых поступков сверстников.

Я смотрю видео в темной ванной отеля, отпиваю воду из-под крана из бумажного стаканчика, чтобы искупить вину после виски, который я пила на празднике несколько часов назад. Рейн лежит в кровати, несомненно, такая же страдалица, как и я; поэтому я приношу ей стаканчик с водой, чтобы разбудить.

– Я получила сообщение от Валери, – говорю я мрачным тоном священника. – Она уже успела окунуться в воду.

Рейн садится в постели, сощурив глаза. Или, может, нахмурившись. Еще рано, а повестка дня уже вырисовывается: сегодня мы совершим погружение в воду в 2020 году в Кони-Айленде. Никто из нас не в восторге. На самом деле именно этого мероприятия я боялась больше всего, когда составляла план этой книги. Перец каролинский жнец? Ладно, это не так страшно. Глубоко интимные интервью с незнакомцами об их телах и чувствах? Мое нежное сердце любит это. Но холод? Холод?! Я уже упоминала, как сильно я ненавижу холод? Достаточно ли я передала свой первобытный, до самых поджилок, уровень ненависти к холоду во всех его проявлениях?

Я шутила, что погружение в ледяную воду убьет меня, и надеялась, что это шутка. В списке моего мазохизма, который включает в себя все: от сжигания волос на теле с завязанными глазами в лесу до мумификации в пластиковую пленку, от подвешивания к потолку и избиения большой деревянной доской для сыра до написания книги – холод занимал самое последнее место в списке способов, которыми я была склонна страдать ради удовольствия.

Наш отель находится в миле от парка аттракционов «Колесо чудес Дено», где бесстрашные (глупые?) участники погружения этого года будут стоять в очереди на регистрацию. Рейн выпила кофе в лобби отеля, а я налила холодный апельсиновый сок в бумажный стаканчик, как будто все еще не понимая, что мне предстоит прогулка по холоду, не говоря уже о пробежке в океан. Закутавшись и нервничая (смирившись? тревожась?), мы начинаем нашу прогулку к пляжу. Я собираюсь поколотить океан, так я продолжаю уговаривать себя. Я собираюсь победить океан. Холодный ветер сразу же прорезает мой замысловатый, сшитый на заказ комбинезон из одного огромного свитера, и я с возмущением натягиваю на себя замысловатый, готический плащ Санты. С моего запястья свисает пугающая пластиковая маска свиньи. Рейн стоически держится в кожаном плаще длиной до щиколоток, и ее спокойный, решительный взгляд привносит чувство достоинства в разворачивающуюся комедию. У нее одно из тех напряженно структурированных лиц, с такими скулами и челюстью, которые создают самый пугающий из мертвых взглядов. У меня, однако, нет никакого достоинства; я все еще говорю о том, как я собираюсь побить океан.

Прогулка туда фантастическая, холодная и жутковатая, как бывает в пляжных городках в разгар зимы; гигантские американские горки дремлют вдалеке, окруженные пустым пространством отсутствующих отдыхающих и неосвещенных шатров. Я здесь впервые, и я очарована совершенно демоническим улыбающимся лицом, которое нарисовано на всем – от аттракционов до вывесок и футболок, продающихся в одном из одиноких магазинов, открытых сегодня. Это белый человек с зубастой улыбкой, черными волосами длиной до уха, разделенными строго посередине, розовыми щеками и красными губами, широкими голубыми глазами, смотрящими сверху вниз. Лицо одновременно зловещее и хаотичное.

Город-призрак, которым является Кони-Айленд зимой, безмолвствует вокруг меня, за исключением места, где можно купить хот-доги и моллюсков, и устойчивой, растущей цепочки людей, идущих на пляж. Это жутко, но и весело. Как тайная площадка для игр, на которой могут резвиться только самые странные из отдыхающих. В утро моего погружения в холодный океан я лишь мимоходом узнала о странной болезни, охватившей Ухань, провинция Хубэй, Китай. Когда что-то происходит на другом конце мира, это еще не кажется реальностью.

Немногим ранее новый вирус уже начал распространяться среди людей, но предпосылки того, что мы с ним когда-либо столкнемся, все еще кажутся маленькими, отдаленными. Я не знаю, что будет дальше. Оглядываясь назад, можно сказать, что те пустые улицы Кони-Айленда были предвестником того, что вскоре улицы опустеют из-за распространения вируса по всей планете.

Переживая глобальную пандемию, мы видели неизбежную истину: людям трудно находиться вдали от других людей. Конечно, это очень тяжело! В нашей природе заложены противоположные инстинкты. Во время кризиса мы собираемся вместе! Атакуем врага! Полагаемся друг на друга в поисках комфорта, помощи, развлечений, физических прикосновений, игривости, физиологических сигналов – всего того, что мы можем дать друг другу. Мы смотрим в глаза другому в поисках ответов, как действовать нам самим, наши тела всегда готовы синхронизироваться, двигаться и принимать решения вместе. Поведенческая синхронность приятна! Отчасти поэтому так трудно находиться вдали от других.

Но в первый день года, перед тем как COVID-19 заявил о своих правах на Соединенные Штаты, когда я еще представить себе не могла грядущие перемены, я не была отделена от других. Меня окружали люди, целые толпы, и я буквально плыла сквозь толпы других людей. Я топаю к берегу, эгоистичная и воодушевленная глупым желанием сделать что-то ужасное, но запоминающееся. Мне не терпится почувствовать силу коллектива. Мои холодные конечности дрожат от страха и адреналина, я сомневаюсь во всех решениях в моей жизни, которые привели меня к этому моменту. Боже, это ощущение такое дикое, безрассудное, веселое и ужасное, и оно заполняет меня до отказа, как плохо сшитое чучело. Я сосредоточена только на грядущем ощущении холода. Я сосредоточена до такой степени, что не могу беспокоиться ни о чем другом. Это единственная радость, единственная мысль.

Мы с Рейн стоим в очереди, ожидая регистрации и получения наших браслетов и футболок. Процедура более сложная, чем я ожидала, хотя чего, собственно, я ожидала? По меньшей мере несколько тысяч человек совершили погружение в прошлом году, так что, конечно, здесь будут и охранники, и пластиковые складные столы, и доски с зажимом, и персонал мероприятия. Некоторые люди уже в шортах, и от этого мне хочется умереть.

Закончив с регистрацией и не имея никаких дел, кроме как стоять на холоде, мы встаем в очередь в туалет. Общественные туалеты находятся под открытым небом, то есть между туалетом и окружающей средой нет крыши, а внутри нет климат-контроля. Очередь похожа на огромную змею. Когда я наконец занимаю кабинку, я с ужасом понимаю, что я в комбинезоне и что мне придется полностью раздеться в своей холодной кабинке. Полностью раздетая и голая, на холодном унитазе, я разражаюсь ужасным похмельным дерьмом, музыка моих кишок сопровождается аналогичными звуками от человека в кабинке рядом со мной, который также просто вытряхивает свои внутренности. Я чувствую глубокое товарищество.

Мы с Рейн находим много мест, где можно прочесывать пляж в поисках куриных косточек и ракушек и стоять в пропахших мочой углах, подальше от пронизывающего ветра.

Есть человек с микрофоном, который инструктирует толпу, рассказывает и отсчитывает мгновения до момента, когда настанет время. Катера полиции Нью-Йорка стоят за береговой линией, как брутальные рыбы-удильщики, покачиваясь на волнах. Пляж заполнен, полностью заполнен отдыхающими, наблюдателями и купальщиками; большинство из этих людей тепло одеты, руки в карманах, головы покрыты маленькими вязаными шапочками. Когда приближается время окунаться, мы с Рейн стоим немного в стороне от основной массы, в той части, где больше вуайеристов и держателей полотенец, чем пловцов. Мысль о том, чтобы оказаться в гуще событий (на расстоянии не более двадцати футов), заставляет меня нервничать, как будто я могу отстать от медленного бегуна из Baywatch и буду вынуждена продлить свое пребывание в море. Поэтому я нахожусь на задворках большой группы, что, честно говоря, описывает мое положение в любой коллективной деятельности. Я хочу наслаждаться обществом, но всегда стараюсь находиться рядом с выходом.

Но тем не менее я здесь ради коллектива. Ребенок, который вчера удерживал меня в сауне, теперь является в виде пары детишек возраста начальной школы, которые в своих лучших купальниках только что бросились в океан. Я думаю, им лет по восемь, они худые, как бобовое зернышко, и они просто визжат в волнах. Умилительное напоминание о том, каким ребенком я могу быть. Замерзая на ветру на пляже, я взвешиваю все «за» и «против» того, чтобы похерить процедурный аспект этого дня и просто побежать в океан, чтобы покончить с этим, как тот визжащий ребенок, который только что вошел в воду. Мы с Рейн приехали чуть позже одиннадцати утра, простояли в очереди, как мне показалось, час, но, вероятно, только половину этого времени, и уже почти два часа неуклонно теряли тепло. Неужели я собиралась ждать до часу дня?

Конечно, собиралась. В этом весь смысл. У меня связаны руки. Я должна ждать. Я говорю Рейн, что она не обязана этого делать, что мое уважение к ней только возрастет, если она откажется. Это выглядит как ужасная идея! Мы уже так замерзли. Но Рейн качает головой: «Нет». Лучше пострадать ради хорошей истории, леденящих душу воспоминаний, проверки себя, момента сближения.

Когда приходит время раздеваться, у меня уже немеют кончики пальцев на руках и ногах. Я прыгала по песку вверх и вниз, делая резкое, вокализованное дыхание, но мои гневные песнопения мало что сделали, чтобы согреть мои жалкие кости. Крупный мужчина рядом со мной хмуро смотрит на мое недостойное поведение, но у меня не осталось ни одного горячего кукиша с маслом. Я готова заплатить двадцать американских долларов за чашку теплой воды. Я бы выпила собственную мочу, только чтобы согреть горло. Какой-то суровый мужчина смотрит на меня со злостью, но он не волнует меня, ведь серая Атлантика дразнит меня своими волнами.

Неподалеку, на пляже, диктор дня говорит пловцам не бежать. Простите, мне что, придется войти в ледяной океан? Я поднимаю бровь. Он также говорит, чтобы мы проверяли, где лежат наши вещи, потому что «это будет море из людей». Пляж переполнен, и все равно холодный ветер прорезает толпу с безжалостной легкостью.

– К черту все, я бегу, – говорю я, начиная стягивать с себя пальто. Я не смотрю в глаза Рейн уже по крайней мере двадцать минут, не желая делиться с ней яростным ужасом, нахлынувшим на мои слезные протоки. Достаточно уже того, что мы вообще здесь, и я не думаю, что готова делиться природой своего дискомфорта или признать, насколько несчастна сама Рейн. Просто мне кажется более достойным отказаться от зрительного контакта. (Как будто у меня осталось хоть какое-то достоинство!)

Как только я снимаю пальто, пронизывающий ветер объявляет о себе во всеуслышание, пронизывая насквозь мой комбинезон. Я пытаюсь привести себя в чувство, но я в ярости. Слишком холодно, и мои волосы встают дыбом.

Я снимаю майку и показываю кожу ветру в акте, который ощущается как жертвоприношение. Я похожа на сердитого ощипанного цыпленка. Вокруг меня с одной стороны куртки, шарфы, балаклавы, перчатки, вязаные шапочки и блестящие термосы, а с другой – такие же люди, как и я, почти голые и собирающиеся встретить Новый год в объятиях холодного, просто ледяного океана. Я захожу с первой волной, перед Рейн из-за практических соображений, чтобы не потерять наши вещи на переполненном пляже.

Воздух сразу же делает больно, забирает последнее тепло из-под моих подмышек. Я стою на песке в бикини, в старых черных ботинках, в которых выхожу в последний раз, и в реалистичной маске свиньи, висящей задом наперед на моей шее. (Доспехи, сделанные из какой-нибудь фигни, лучше, чем вообще никаких доспехов.)

Бьет барабанная дробь военного оркестра, что кажется мне приятным штрихом, но я услышу этот звук только когда выйду из океана. Дело не в том, что они не играли, просто, как только я начинаю пробежку к воде, память превращается в тоннель. То, что я помню, цензурировано суровой окружающей средой и срочными попытками моего тела противостоять ей.

На секунду я замираю у кромки воды, вглядываясь в бескрайние серые просторы глупого решения, которое мне предстоит принять. Я готова. Это ложь. Я никогда не буду готова к этому. Я прочитала слишком много исследований профессора Портсмутского университета Майка Типтона, одного из ведущих экспертов по терморегуляции человеческого тела. Нейтральная температура воды для обнаженного человеческого тела составляет около 35 °C. Если температура ниже этой отметки, тело начинает терять тепло. Температура воздуха сегодня около 2 °C, и я слышала, что температура воды еще ниже. Я думаю о четырех армейских рейнджерах, которые умерли от переохлаждения во время учений на болоте во Флориде в 1995 году. Элитные солдаты погибли от холодной воды. Во Флориде. Какого черта я здесь делаю? Я знаю, что не пробуду в воде достаточно долго, могу получить гипотермию, но есть много других забавных вещей, о которых стоит подумать, – например, гипервентиляция, учащенный пульс, кровяное давление и сердечная аритмия. У меня может случиться сердечный приступ, вызванный сужением сосудов. Поскольку кровь оттекает от конечностей, чтобы защитить жизненно важные органы, они могут просто перестать работать, и я окажусь в ледяных морских брызгах. Ежедневно в мире около трех тысяч человек умирают от «погружения в воду», и многие из этих смертей вызваны холодной температурой воды. Но для придания бодрости я напоминаю себе о том, что я принимаю холодный душ дома. Думаю, со мной все будет в порядке.

Я пытаюсь припомнить видео о голландском парне по имени Вим Хоф, который известен благодаря своему дикому дыханию перед плаванием в Арктике и пробежкам топлес по замерзшим горным склонам, как будто я могу подражать его холодоустойчивости, но в моем обмороженном мозгу ничего не шевелится. А Рейн здесь, как и тысячи других людей, с которыми, кажется, все в порядке. Валери уже окунулась в воду. Мне нужно написать книгу и испытать множество новых болезненных ощущений. Я могу это сделать.

Пробежка в ледяной океан – упражнение на преодоление здравого смысла. Почти голая, пальцы, как маленькие розовые камушки, после двухчасового пребывания в среднеатлантическом январском утре, я вхожу в прибой, когда вода начинает набираться в мои ботинки. Я изо всех сил стараюсь не чувствовать этого, но невозможно отрицать горький холод, окутывающий мои ноги. Останавливаться нельзя, нет времени на то, чтобы сдаться. Только вперед. Вокруг себя я слышу крики других безумцев. Мы бежим трусцой и несемся вперед, плюхаясь в прибой.

Ощущение босых ног в ботинках с ледяной водой достаточно странное, чтобы отвлечь мое внимание, но к тому времени, когда вода доходит до бедер, я не чувствую ничего ниже колен. Больно, как будто миллион ножей, прямо из холодильника, каким-то образом одновременно все упираются в мою кожу. В голове проносится воспоминание о том, как меня заставляли сидеть в ледяных ваннах до груди, когда я проходила курс физиотерапии в престижной балетной школе. Чертова резиновая уточка, которая плавала в стоячей металлической ванне, наполненной кубиками льда и водой, и, как все физиотерапевты, была злобной маленькой засранкой. Но воспоминания улетучиваются так же быстро, как и появляются. Оказывается, в переохлажденном мозгу не так много места для размышлений.

Ноги подкашиваются. Трудно бежать в воде на такой глубине; это может привести к потере мышечного контроля. Холод ранит так, как может делать только он, и я чувствую, как мое тело в воде становится мраморным. Я превращаюсь в наихудший вид статуи, борюсь с болью в моих изнывающих ногах. Они онемели. Они так болят. Я не понимаю этого. Ледяная вода попадает на мои гениталии, и я издаю ужасный булькающий, кричащий звук, как умирающая птица, когда ледяной рассол обволакивает мои половые губы.

Я делаю упражнение Кегеля, чтобы покончить со всеми Кегелями, и все, что я слышу, это ничего, крики, ничего, звон, холодный холод. Вы можете услышать холод, я клянусь. Или, может быть, моя нижняя половина тела так замерзла, что мой мозг начал придумывать новые тревожные звоночки. Я полна нечестивой ярости. Я в ярости – на себя, на океан, на небо, на любое божество на расстоянии крика. Но как только вода оказывается за пределами моей вульвы, я позволяю адреналину унести меня прочь.

Продолжая бежать, что на данный момент является медленной ходьбой под водой, я добираюсь до уровня груди. Вокруг меня люди плавают, держатся за руки, воют, ругаются, кричат, хихикают, смеются и брызгаются. Здесь и задыхающиеся хмурые лица, и гортанный вой, и безудержный смех.

Я в воде по грудь, все мои зрения сейчас бесполезны, кости как бананы, которые окунули в жидкий азот. Я мясо из старой морозилки. Я гремлин придонных морей. Я так зла, что не могу мыслить здраво, мне так холодно, что не могу дышать правильно, я такая чертовски упрямая, что все это меня не останавливает. Я не чувствую ног. Я кричу «O’KЕЙ!!!». Я считаю – раз, два, три!!! Делаю глубокий вдох и погружаю голову под воду.

Заморозка мозга.

Это худшая заморозка мозга в моей жизни, но сейчас у меня нет слов, только больной, разрушительный холод, разливается по затылку, органы вопят от оскорбления их существования. Есть только одно-единственное желание, все мое сознание и тело стремятся сделать ТОЛЬКО ОДНО, ОДНО И ПРЯМО СЕЙЧАС – убраться на хрен из Атлантического океана. Спотыкаясь и неуклюже ступая, я иду к берегу, ноги подгибаются, руки бесполезно хлопают. Словно я могу когтями вцепиться в воздух, чтобы согреться.

Холодный воздух на моем мокром теле причиняет боль, и кожа трещит, как электричество, в тональности, которую могут услышать только собаки. Я смеюсь? Я смеюсь! Я вою от смеха! Я кричу, как банши! Я собираю волю в кулак, когда оказываюсь рядом с толпой и начинаю идти по пляжу к Рейн, трясясь так сильно, что у меня сейчас лопнут глаза. Рейн! Рейн! Рейн?!

Холодная, раздетая и прошедшая инициацию в ледяных водах нового года, я совершенно не могу найти Рейн. Внезапно став слишком холодной и серьезной, чтобы кричать, я мечусь туда и сюда, пытаясь найти ее, понять, как направить холодное тело к теплу. Это паника. Мне так холодно. Я знаю, что со мной все будет в порядке, но попробуйте сказать это моему мозгу. Наконец я вижу ее.

Я кричу ее имя.

Она тут же бросается ко мне, опустив камеру, но я маньячка и призываю ее снять меня. Повинуясь, она направляет на меня объектив, и я понимаю, что мне нечего сказать. Я никогда в жизни не получала столько адреналина, думаю я. Это как принять сразу много очень дерьмового кокаина, мое сердце вот-вот взорвется. Я просто начинаю качать головой туда-сюда, нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет, и говорю ей, чтобы она прекратила снимать. Она смеется, толпа гудит, а я дрожу, улыбаюсь, чувствую облегчение. Люди заходят и выходят из воды вокруг нас, каждый находится в своем личном аду, и все вместе. Некоторые, кажется, даже наслаждаются видом.

Я надеваю пальто на мокрое тело и заворачиваю волосы в мокрое полотенце. Теперь, когда я вернулась, чтобы присмотреть за нашими вещами, настает очередь Рейн. Она бодро шагает к прибою с поистине пугающим стоицизмом, скользя в толпе отдыхающих, как кошка на домашней вечеринке. Рейн входит прямо в океан и выходит обратно, медленно и целеустремленно шагая по пляжу. Я завываю от смеха, и микрофон ловит все это, мое пыхтение, хихиканье и рваное дыхание, просто совершенно разбитое радостью и болью, глупостью и близкими обстоятельствами, и, боже, я просто уничтожена. Крича, я спрашиваю ее: «Как все прошло, Рейн?!», а она не отвечает. Я спрашиваю снова, раздраженная и опьяненная от холодной воды, которая дала моему мозгу приготовить для меня наркоту, и она отвечает: «Холодно».

Мы смеемся и смеемся, не можем перестать смеяться, громко жалуемся на то, как нам холодно, и присоединяемся к веренице мокрых отдыхающих, которые устремляются прочь с пляжа. Мы идем обратно в отель на онемевших ногах, голодные, замерзшие и возвышенные, как воздушные змеи. Это была, конечно, одна из самых глупых вещей, которые я когда-либо делала, но теперь, и всегда, это глупость, которую мы сделали вместе. Людям это нравится.

Глава 8

Ультрамарафон

Мягко говоря, моя первоначальная реакция на полученное электронное письмо была смешанной. Подруга только что вернулась из Оахаки с мескалином, который невозможно достать в Северной Каролине. Я пробовала его и развлекалась с ее большим стареньким фаллоимитатором в позе собаки под полной луной, пока суп и закуски, спасавшие меня от бездны пьянства, не иссякли, а алкоголь не погрузил меня лицом вниз в маринованную дрему на ее диване. Кода я позже проснулась и уже собиралась уходить домой, тогда и получила то письмо от создателя одного из самых сложных ультрамарафонов в мире – гонки до последнего участника Big Dog Backyard Ultra.

Письмо от Гэри Кантрелла, известного друзьям, семье и преданным поклонникам бега как Лазарус «Лаз» Лейк, не было неожиданностью. За шесть месяцев до этого я получила разрешение для прессы, чтобы освещать забег 2019 года, находясь на его дачном участке в Белл Бакла, штат Теннесси, городке с населением около пятисот человек, согласно переписи 2010 года.

Когда пришло письмо, оказалось, что гонка, которую участники трепетно называют Big’s, состоится меньше чем через неделю, и это привело меня в восторг. Это жуткое мероприятие, но на первый взгляд оно кажется нормальным: у бегунов есть ровно час, чтобы пробежать круг длиной в 6,7 километра. Днем маршрут проходит по едва расчищенной тропе, проложенной через лес на участке Лаза. Ночью – по асфальтированной дороге. Пока все вполне адекватно. Ни скалистых обрывов, ни арктического ветра, ни неумолимого солнца пустыни, ни прожорливых насекомых в джунглях – все это характерно для других известных экстремальных забегов.

Чем же так страшен этот забег? Здесь нет заданного расстояния, которое нужно преодолеть, и не дается время для финиша. Забег заканчивается тогда, когда все, кроме последнего участника, сойдут с дистанции. До этого момента они бегут по кругу в садистской борьбе на износ. Правила гласят, что бегун должен вернуться на старт к началу следующего часа, чтобы начать следующий круг. Если вы не успеваете вернуться вовремя, то вас дисквалифицируют. Забег продолжается до тех пор, пока не останется только один. Здесь нет длительных перерывов и почти нет пауз для таких жизненно важных вещей, как еда, сон и посещение туалета. Есть только несколько минут между возвращением бегуна со своего круга и звоном колокольчика, возвещающего о начале следующего.

Когда я в пьяном виде открыла электронное письмо от Лаза, я ожидала очередного сообщения о логистике кемпинга на месте или о том, какие туалеты предназначены только для бегунов. Однако от того, что я получила, мои щеки зарделись от возмущения:

Ли,

Мне стало известно, что ваша книга не связана со спортом, а скорее посвящена садомазохизму. Это не то, в чем бы мы хотели принять участие. Как и во многих видах спорта, в ультрамарафоне присутствует дискомфорт, но это издержки соревнования, а не его цель.

Я не думаю, что такое освещение подходит для нашего мероприятия. Это серьезное спортивное соревнование.

Мне следовало более тщательно прояснить характер вашей книги.

Сожалею, что не задал вопросы заранее.

Лаз.

Этанол выветрился из моего организма, голова была ватная, и я разрыдалась.

Чтобы добраться до места проведения гонки, нужно припарковаться в километре от него на поле, обозначенном самодельным знаком, и пройти по сельской дороге, обсаженной деревьями. Сейчас 4:45 утра, и я захожу на территорию Big’s, во мне плещется гостиничный кофе, нервное возбуждение и чувство, напоминающее страх. На старте и на финише так красиво! Дорожка из гравия делит на две части палаточный городок, все палатки мягко светятся изнутри – в них живут бегуны и команда, которая будет помогать им в их стремлениях. Везде негромко идет подготовка к забегу: шуршат холодильники со льдом, тела ворочаются в спальных мешках, не прекращая хрустят пластиковые упаковки – предвещают грядущие радикальные страдания. В воздухе – тихие голоса и мягкий свет фар.

Лаз, похожий на нервного Санта-Клауса, снует возле загончика на старте, его красная фланелевая рубашка, красная шапочка и длинная борода цвета соли с перцем притягивают к себе взгляд. Он идейный вдохновитель гонки, известный и почитаемый садист в мире гонок на выносливость (также он является организатором «Марафонов Баркли», забегов по лесу без дистанции через большое, огромное, гигантское количество колючек). Он отпускает шутки резким голосом, говорит в нос, смотрит сквозь толстые очки – кажется, он задумчиво глядит на бегунов, стоящих перед ним, которые так усердно тренировались, чтобы сегодня дойти здесь до своего предела. Несмотря на все предстоящее, а может быть, и благодаря ему, в предрассветной вежливой атмосфере вокруг кемпинга есть нечто блаженное. Предположительно все еще спят, солнце еще не начало чертить свой пастельный полукруг по небу. Впереди столько всего интересного. Мой желудок в смятении.

На улице около 5 °C, дует легкий ветерок, и луч моего налобного фонарика разрезает клубы слабого, низкого тумана. Я предпочитаю ходить в ночные походы без налобного фонаря – эту привычку я приобрела, занимаясь исследованием летучих мышей в Коста-Рике, но этим утром неразумно рисковать, перемещаясь между машиной и палаткой.

Здесь, в штате Теннесси, убывающая луна светит достаточно ярко, чтобы ориентироваться на местности, но туда-сюда снуют машины с австралийскими бегунами, которые ищут, как проехать, и их преданными супругами, организующими группы поддержки; поэтому я включаю фонарик, едва заслышав шум двигателя.

Но и в этом есть своя польза: по краям луча, там, где свет рассеивается над темнотой, земля кажется усыпанной крошечными сверкающими опалами. Пауки.

Их глаза отражают свет, сотни пауков вкраплены в лесную подстилку, усыпанную первым ковром осенних листьев. В разгар масштабного вымирания антропоцена такие процветающие популяции не могут не радовать. Многие деревья еще покрыты листьями, но эти лесные гиганты, черные орехи, белые дубы и клены высотой со здание окружного суда, находятся в самом центре впечатляющего шоу, пылая красным цветом антоцианов, когда сквозь их листья просачивается первый румянец оранжевого цвета, насыщенного каротиноидами.

Моя палатка стоит на краю, ближе к лесу, и я чувствую слабый запах лисицы, который смешивается с ароматом горячего кофе, хотя трудно уловить что-то сверх специфического амбре использованной палатки, не говоря уже о том, что таких палаток море. Бегуны забирают беговые жетоны и мониторы на лодыжки. Небо из темно-синего стало лавандовым, и теперь света достаточно, чтобы разглядеть силуэты деревьев.

До этого я разогрелась, бодро пробежав три километра с нагрузкой, но неподвижность украла то тепло, которое я генерировала благодаря активности.

Похоже, чувство сожаления от просмотра этой гонки поможет справиться с менструальными спазмами, которые порадовали меня, разбудив сегодня утром за двадцать минут до будильника в 4 утра. Матка словно пытается, сокращаясь, выскользнуть из шейки, и у меня сильное кровотечение. Но то, что я сейчас чувствую, не сравнится с завораживающим зрелищем человеческих страданий, на которые мне предстоит смотреть.

Сейчас 6:38 утра, и Лаз закрашивает большой прямоугольник на гравии вокруг группы бегунов, собравшихся стартовать в забеге. Запах аэрозольной краски и пропеллента просто ошеломляет. Высокий долговязый мужчина с лохматыми светлыми волосами и в крошечных белых шортах для бега подбегает к стартовой площадке с недоеденным печеньем в руке, задумчиво жуя. В толпе в основном белые мужчины тридцати-сорока лет, но есть и пожилые люди, несколько женщин, несколько цветных. Передо мной мелькает спортивная экипировка, мускулистые ноги, хорошо разношенная обувь, легкие куртки, забавный запах человеческого возбуждения. Лаз своим резким голосом произносит последние мудрые слова перед началом гонки:

– В лесу не гадить! – Легкий смех проносится по толпе. – Собаки будут кататься в вашем говне!

Ровно в 6:40 утра, после язвительного приветствия двух ведущих, подшучивающих над участниками забега, в тот момент, когда рассвет спускается на мягкие холмы вокруг нас, стартовый колокольчик звонит несколько раз. Без особых фанфар бегуны выходят на дорожку под огромной надувной аркой с надписью «Финиш». Через несколько часов на арку будет наброшена белая простыня с надписью «Финиша не будет». Черного юмора в знаменитых забегах Лаза предостаточно.

Семьдесят два участника, прошедшие квалификацию и желающие быть здесь сегодня, направляются к первой части дистанции. Тропа в лесу составляет примерно 6,45 километра; нужно прибавить к этому около 0,25 километра бега по дороге на каждом круге, чтобы выполнить требование дистанции – 6,7 километра по кругу. (Такая длина выбрана не случайно: через двадцать четыре часа участники гонки пробегут ровно 100 миль (161 километр).) Это захватывающе. Почти сразу, покинув стартовый загон, бегуны рысью спускаются по дороге, возвращаются через стартовую площадку и уходят в лес, а рассвет проникает к ним сквозь остатки листвы. Это также означает, что все бегуны должны пробежать мимо своих стульев, прежде чем снова попасть в лес, – эта ловушка приведет многих к поражению в эти выходные. Мы подбадриваем их при каждой возможности, а когда первый круг пройден, начинаем наблюдать. Мы ждем, когда они вернутся.

Я выросла в семье, где было много бегунов. Мой отец, его братья и мой дед были бегунами, а отец продолжает бегать и по сей день. Когда я училась в школе, мои колени уже были разбиты от балета, что не помешало мне танцевать, но определенно мешало серьезно заняться бегом. Мои чрезмерно развитые квадрицепсы слишком сильно давили на растущие колени, и сухожилия надколенников остались заостренными и окостеневшими от нагрузки. Это оправдывало мою неспособность или нежелание продолжать семейную традицию. Иными словами, хотя особые предпочтения в болезненных увлечениях склонялись к более артистическим занятиям, я все равно выросла, слушая захватывающие истории о бегунах.

Мой дед был одним из первых бегунов трусцой во Флориде в 1950-х годах, и вид его регулярного и, казалось бы, бесцельного бега настолько беспокоил его сограждан, что местная газета опубликовала статью о нем, чтобы уменьшить количество экстренных вызовов, поступавших по поводу странного бегущего человека. Мой отец в возрасте шестидесяти трех лет в качестве подарка самому себе на пенсии преодолел все 3250 километров Аппалачской тропы за раз – от Джорджии до Мэна.

Когда в возрасте шестидесяти одного года моей матери одновременно заменили оба колена, она так быстро оправилась от операции, что ее выписали прямо из больницы домой, и она не нуждалась в плановой стационарной физиотерапии. Моя сестра – пловчиха на длинные дистанции, она преодолевает целые озера, опираясь только на ровное дыхание и широкие плечи. Моя дочь пробежала свои первые пять километров в возрасте семи лет, когда я освещала забег в Big’s, и звонила мне сказать, что она в восторге от того, что преодолела финишную черту спринтерским бегом, как я учила ее всего за год до этого.

Я хочу сказать, что принадлежу к роду здоровых, активных людей, которые не расслабляются и не отдыхают. Разбросанные по дому журналы «Мир бегуна», биографии Префонтена и помятые нагрудные значки бегунов в рамке пленили мое детское воображение. В какой-то момент в раннем детстве (это было рано, потому что не могу вспомнить себя) я запомнила легенду о марафоне, большом забеге; в одном из таких, как я узнала, участвовал мой отец. Я мало что знаю о марафонах, кроме этой истории. Версия, которую рассказывали мне, гласит, что греческого бегуна послали за сорок километров из Марафона в Афины с вестью о победе, и он отнес весть, а затем упал замертво. Это, конечно, была обескураживающая история о хобби отца, но я помню, что испытала скорее благоговение, чем страх.

Я хранила эту историю, не подвергая ее сомнению, в своем сердце в течение нескольких десятков лет, как детские сказки и заблуждения не поддаются проверке до самой взрослой жизни. (Например, моему парню было сорок лет, когда он узнал, что пони не вырастают в лошадей.)

Только когда я приехала на Big’s, мне пришло в голову почитать о возникновении марафона. Оказалось, что история, которую знаю я и многие другие люди, неверна.

Истории разнятся, но, согласно греческому историку Геродоту, во время Марафонской битвы в конце лета 490 года до н. э. бегун по имени Фидиппид отправился из Афин в Спарту, чтобы попросить помощи, а не трубить о победе. Затем он развернулся и побежал обратно в Афины, чтобы сообщить новость о том, что помощь не пришла.

Вот где история становится интереснее: он не только НЕ УМЕР, как гласит легенда, но и пробежал расстояние, намного превышающее сорок километров современного марафона[7].

Нет, в своем историческом походе Фидиппид пробежал около четырехсот километров, потому что это была его работа. (Это расстояние, как оказалось, почти точно соответствует рекорду дистанции, установленному здесь, на Big’s, – это поразительный четырехсоткилометровый пробег Йохана Стина, который в 2018 году сражался за победу с Кортни Даувальтер.) Фидиппид был дневным гонцом, также известным как гемеродром, афинский военный курьер. Его работа заключалась в обеспечении связи между городами, причем быстрой связи. Огромное расстояние и гористая местность между двумя греческими городами делали конные путешествия непрактичными. При сегодняшних удобствах, таких как телекоммуникации, энергетики и удобная обувь, легко подумать, что бег на сверхдальние расстояния – просто развлечение для современной эпохи, но это не так. На самом деле люди настолько хорошо приспособлены к бегу, что появление этой способности миллионы лет назад могло быть одной из тех вещей, которые сделали нас такими, какие мы есть сегодня.

Позвольте мне объяснить.

Оказывается, люди приспособлены к выносливости, как немногие другие млекопитающие. Некоторые исследователи предполагают, что именно бег помог нам стать анатомически современными людьми. Примерно через два с половиной – три миллиона лет после того, как древние родственники человека стали двуногими, что-то произошло. Насколько мы можем судить по ископаемым останкам, начал появляться набор физических характеристик, которые отличали ранних австралопитеков от поздних Homo, эти изменения проложили путь к тому, что наши предки стали выглядеть так, как мы выглядим сегодня.

Плечи опустились и отделились от шеи, позволив телу двигаться отдельно от головы. Предплечья стали короче, а ноги длиннее, и связь между тазом и позвоночником стала более прочной. Кости стопы сместились и стали более квадратными, а площадь поверхности голеностопного, коленного и тазобедренного суставов увеличилась. Появилась огромная связка, идущая от задней части черепа вниз по позвоночнику. У нас выросли ягодицы.

И вот в чем дело: сама по себе двуногость не может объяснить физические изменения от австралопитека к Homo, не говоря уже о том, что эти изменения произошли через миллионы лет после того, как мы встали на задние лапы. Итак, если две ноги не вызвали этих изменений, то что же их вызвало?

По сравнению с другими млекопитающими люди не являются особо быстрыми спринтерами. В связи с этим у ученых возник соблазн изначально не рассматривать бег как значимый фактор в эволюции человека. Однако одновременное появление целой группы анатомических особенностей можно объяснить, пересмотрев эту предпосылку. Быстрый бег – не единственный способ бега. Как насчет длительного бега?

В своей работе «Бег на выносливость и эволюция Homo» исследователи Деннис Брамбл и Дэниел Либерман утверждают, что мы произошли от других приматов, похожих на обезьян, потому что естественный отбор благоприятствовал тем, кто мог бегать, и в частности тем, кто мог бежать долго. В своей работе они выдвигают очень убедительную теорию о том, что способность бегать на длинные дистанции сформировала сегодняшний облик человека.

Наблюдая за тем, как бегуны Big’s преодолевают первый круг, легко заметить изменения, которые отличали Homo в действии. Благодаря длинным ногам, коротким предплечьям и пружинящим сухожилиям человек имеет более эффективную и стабильную механику тела для бега, особенно по сравнению с длиннорукими и коротконогими австралопитеками и их постоянно вздернутыми плечами. Наши плечи свободно отходят от шеи, обеспечивая равновесие, и все стабилизируется благодаря более плоской, круглой голове и новым шейным сухожилиям. Каждый бегун использует направленный вперед большой палец ноги, который много лет назад превратился в квадратную стопу, что очень удобно для отталкивания; наши более широкие суставы и большая пяточная кость делают бег более легким для тела, функционируя как улучшенные амортизаторы. А еще есть примечательная человеческая задница. Критически важные для стабилизации, ягодицы важны для бега, но не для ходьбы; они удерживает нас от падения на лицо, когда мы наклоняемся вперед, чтобы побежать. Нет попы – нет бега.

И не только механика тела делает человека хорошим бегуном! Новый, длинный и худой тип тела Homo, появившийся несколько тысяч лет назад, говорит о том, что по отношению к объему наших внутренностей у нас больше площадь поверхности для испарения тепла с кожи. Изменения черепа и расположение кровеносных сосудов способствуют охлаждению большого количества крови, причем быстро. Недостаток волос на теле тоже помогает, позволяя теплу уходить. И к счастью, у нас есть маленькие железы, которые выбрасывают соленую воду на кожу для испарительного охлаждения.

Видите ли, в отличие от большинства млекопитающих, люди могут потеть. Нам не нужно останавливаться и пыхтеть, чтобы вывести тепло. Мы можем тяжело дышать, когда напрягаемся, и наше дыхание не привязано к походке. Вдобавок ко всем остальным преимуществам, которыми люди обладают в беге на выносливость, у нас охлаждение происходит за счет потоотделения, а не за счет дыхания, что означает, что человек может обогнать почти любое животное на планете. Конечно, не за счет спринтерского бега, но благодаря нашей неустанности, выносливости. В жаркий день человек может обогнать даже лошадь, причем на дистанции, равной одному марафону. Интересно, достаточно ли длины забега, который я собираюсь смотреть, чтобы убить лошадь? (Да, достаточно.)

Но почему первые люди подолгу бегали? Скорее всего, ради пищи! Способность к длительному бегу, вероятно, сделала нас отличными падальщиками, которые могли воспользоваться присутствием колонны стервятников над тушей животного вдалеке. А еще существует довольно жуткая практика охоты, когда люди преследуют добычу на больших расстояниях, доводя животное до изнеможения. Не имея возможности отдохнуть, чтобы отдышаться и охладиться, и в итоге слишком слабые, чтобы отбиться от голодных товарищей, которые непрерывно преследуют их часами, эти гораздо более быстрые хищные животные погибают от руки медленных, но неустанных бегунов. Я не могу не вспомнить фильм про убийцу, который всегда идет, никогда не бежит, но все равно умудряется поймать и убить каждую жертву.

Наблюдая за этим феноменальным забегом, который длится целые выходные, я легко представляю себе древних людей, непрерывно догоняющих свою задыхающуюся добычу.

Большинство бегунов уже вернулись с первого круга. Тропа, по которой бегут днем, в основном расчищенная, сухая, на ней полно ухабов, которые нужно преодолевать, и корней, о которые можно споткнуться, и она заканчивается дорожкой из гравия, возвращающей на старт. Вдоль дорожки стоят палатки с помощниками. Среди них есть худой, жилистый мужчина, который обустраивает место для команды, на вид он лет шестидесяти, но нестареющий, кажется, невосприимчив к холоду, на нем подпоясанные камуфляжные штаны и аккуратно заправленная футболка. Для сравнения, на мне термоноски, толстые легинсы, тонкая терморубашка с длинным рукавом, черная толстовка, вязаная шапочка и куртка с подогревом. Мой нос все еще мерзнет, и я смирилась с тем, что многие люди стоят в легких куртках, утренний воздух бодрит. Большинство членов команды – сами бегуны, только на основании гардероба они кажутся значительно выносливее меня. Несколькими минутами ранее самые быстрые бегуны вливались в палатки с двадцатью минутами в запасе, а теперь более опытные пробираются внутрь, когда до стартовых колоколов следующего круга остаются считаные минуты. Темп – это самое главное на Big’s. Как ни странно, никто из тех, кто опережал пелетон на одном из первых шестнадцати кругов, никогда не побеждал в Big Backyard Ultra.

И если на то пошло, ни одна женщина не одерживала победу.

Но все может измениться. Приехала Кэти Райт, первая женщина, выигравшая гонку до последнего участника в своей родной стране – Новой Зеландии. А в прошлом году американская спортсменка Кортни Даувальтер почти выиграла Big’s: она пробежала за шестьдесят семь часов примерно четыреста двадцать километров, прежде чем сойти с дистанции, что стало заметным подспорьем для рекордной победы Йохана Стина. Лаз хочет, чтобы победителем стала женщина, и сегодня здесь много претенденток. Пришло время, говорит он людям. Пришло время.

Два члена команды рядом со мной выражают тихое недоумение по поводу бегунов, которые приходят быстро. «Те, кто позади, знают, в чем суть состязания», – слышу я, пробираясь вдоль стартовой линии, тихо наблюдая за сосредоточенными спортсменами.

Ближе к старту стоит огромный открытый шатер, как те, которые кейтеринговые службы используют для проведения свадеб на открытом воздухе; внутри него – ткани и стулья-раскладушки. Стулья стоят пустые, ожидая бегунов, а затем снова пустуют. Это одна из главных трудностей в этом забеге – соблазн остаться здесь, на стуле, который становится все больше по мере того, как ослабевает сила воли. Но пока еще рано.

Хотя это только конец первого круга, многие бегуны направляются к своему стулу в этом море из стульев, вытягивают ноги и закрывают глаза. Другие бегут прямо к коврику на земле и быстро ложатся, накрывшись одеялом, чтобы отдохнуть как можно больше за четыре минуты, оставшиеся до старта. Но не все сегодняшние участники придерживаются такого консервативного подхода. Другие участники встают и ходят вокруг пружинистой походкой, удлиняя шаг, просят у членов команды те или иные предметы или пытаются придумать, как поставить стулья поближе к стартовой линии. Близость к старту важна в забеге, который может продолжаться несколько дней; каждый шаг становится ценным, отнимает энергию и, в конце концов, причиняет боль.

Гийом Кальметт, победитель 2017 года, расположился в лагере напротив палатки Big’s с другим бегуном; они сидят с французским и американским флагами соответственно. Рядом с ними – канадский бегун Дэйв Проктор, в оранжевой рубашке и ковбойской шляпе, с серьезным и в то же время веселым настроем; он бежит за команду Outrun Rare, чтобы собрать деньги на борьбу с редкими заболеваниями; его ребенок страдает одним из них. Дэйву также принадлежит мировой рекорд за самое быстрое прохождение ста миль на беговой дорожке – двенадцать часов, тридцать две минуты и двадцать шесть секунд. Это почти семь с половиной минут на одну милю (примерно один километр и шестьдесят метров)! Рядом с ними сидит американка Мэгги Гутерль и ее команда – последняя, как оказалось, является группой поддержки. Представьте группу поддержки, которая мягко деморализует вас и заставляет сойти с дистанции с помощью агрессивных и очень депрессивных кричалок, как этот перл 2018 года: «За-кан-чи-вай! Если ты просто перестанешь бежать, то станешь свободным!»

Люди встают, торопятся, натягивают куртки и носки, вполголоса болтают о дистанции, перекусывая и попивая воду. Затем, все сразу, с очень небольшим запасом времени, бегуны возвращаются на старт, часы отсчитывают время, звучат колокольчики, и все отправляются на второй круг.

Потом мы ждем.

Хотя связь эволюции и бега на длинные дистанции служит элегантным напоминанием о нашей общей человеческой истории и врожденных физических способностях, более короткая версия того, как мы оказались здесь сегодня, заключается в том, что однажды некто пришел на скачки без лошади. Серьезно.

В 1954 году небольшая группа друзей решила проехать сто миль от Тахо до Оберна, чтобы доказать, как хороши их лошади. Планировалось отдельное событие, предмет разговоров у костра, но как только другие люди увидели, что это возможно, они захотели принять участие. Так родился турнир Western States 100, известный сегодня как Кубок Тэвиса.

В начале 1970-х годов наездник по имени Гордон «Горди» Эйнсли принимал участие в гонке со своей лошадью по кличке Ребел. Горди был крупным человеком, весил более девяноста килограммов, что тяжело даже для самого выносливого скакуна. Поэтому, вместо того чтобы спускаться с крутых холмов пустыни верхом, как это делают другие участники, Горди спрыгнул с лошади, и они вместе побежали вниз. Горди с детства был бегуном, и в таком холмистом забеге, как этот, Горди не мог не участвовать, он использовал этот навык довольно часто. Поэтому в 1974 году Друзилла Барнер, секретарь фонда Western States Trail Foundation, предложила Горди пробежать гонку самому. Пешком.

Горди отказался. В замечательном очерке о человеке, который стал отцом современной культуры ультрамарафонов, Карен Гивен из бостонской NPR-станции WBUR сообщила, что Горди решил участвовать в забеге потому, что откладывал покупку новой лошади. Не имея лошади, Горди решился… бежать сам.

– Я дошел до шестидесятипятикилометровой отметки и сказал себе: «Я никогда этого не сделаю», – рассказал Горди в интервью Given. Температура воздуха в тот день была 42 °C. – Было так жарко, что я даже не мог сфокусировать взгляд. Я дошел до точки, когда сказал: «Ну, что я могу?», и этот голос внутри меня сказал: «Я могу сделать еще один шаг».

Вскоре после этого воля и тело едва не подвели его. Если бы не милость близкого друга, который ждал его с таблетками соли и водой примерно на шестьдесят пятом километре, попытка Горди достичь величия заглохла бы в пустыне. Он припрятал на маршруте всего десять бутылок спортивного напитка, чего было недостаточно для всей дистанции на такой жаре. Восстановив силы электролитами и молоком, которое дали ему добрые люди, Горди завершил гонку, совершив прыжок кувырком через финишную черту.

В следующем году еще один человек попытался пробежать дистанцию, но сошел с нее на сто пятьдесят восьмом километре; в 1976 году Кен Ширк, известный как Каумен (Человек-корова), совершил забег за двадцать четыре с половиной часа. В 1977 году стартовали четырнадцать человек, а финишировали трое. В 1978 году стартовали шестьдесят три человека, а финишировали тридцать. Начался эффект снежного кома.

Под ультрамарафоном понимается любой забег длиннее стандартного марафона, то есть сорока двух километров и ста девяносто пяти метров. За последнее десятилетие количество людей, участвующих в ультрамарафонах, выросло более чем на тысячу процентов. Стив Дидрих, руководящий сайтом Run Ultra и ведущий каталог различных форм участия в этом виде спорта, рассказал The Guardian, что в 2006 году в мире было сто шестьдесят ультрамарафонских забегов. В 2018 году на сайте было зарегистрировано более тысячи восьмисот забегов. В статье об этом спорте, опубликованной в апреле 2018 года, Адхарананд Финн также приводит статистику из журнала Ultra Running: в 2003 году в Северной Америке ультрамарафон пробежали около восемнадцати тысяч человек. К 2016 году это число выросло до ста пяти тысяч.

В первый день бесконечной гонки Лаза бегуны возвращаются на старт, завершив второй час бега, пройдя чуть больше двенадцати километров и желая перекусить. Сцена почти идентична той, что была за сорок пять минут до этого. Бегуны направляются к своим коврикам, стульям или местам для общения, возятся со снаряжением (ОЧЕНЬ ВАЖНО) и едят. Я делаю акцент на том, как важно уделять пристальное, детальное внимание одежде и крему для кожи, потому что незначительное раздражение в первый день может превратиться в полноценное шоу ужасов после нескольких дней бега. Легкое натирание сосков в субботу утром легко превратится в окровавленные соски в воскресенье утром и в пропитанную кровью футболку в воскресенье вечером; небольшая влажная мозоль на пальце ноги в течение первых шестидесяти пяти километров может превратиться в волдыри и истекающее кровью мясо для гамбургеров к двести двадцать пятому километру. Маленькие проблемы способны портить вам жизнь в геометрической прогрессии, когда вы только и делаете, что бежите, срете, пьете, едите и снова бежите.

Бегуны уходят на третий круг, и мы снова ждем. Они возвращаются снова, снова и снова, и мы ждем под теплым солнцем Теннесси, готовые с колокольчиками, аплодисментами, и криками, и пластиковыми складными столиками, полными закусок. Неподалеку из динамика льется непрерывный поток современной музыки для взрослых, например, группа Journey («Love Will Find You») и Эрик Клептон («Cocaine»). У меня есть очень необычный опыт, связанный с болезненным опорожнением кишечника во время острых менструальных спазмов, в похожем на сауну портовом сортире под нежные мелодии «Livin’ la Vida Loca» Рикки Мартина. Я полна чувством товарищества по отношению к желудочному ужасу, который, несомненно, будет мучить многих отважных бегунов здесь сегодня. Длительный бег может быть тяжелым для желудка.

Проходит несколько часов.

День идет своим чередом, и послеполуденное солнце жарит землю. Люди бегут уже почти девять часов.

– У всех разные цели, – говорит бегун неподалеку. – Может быть, в другой день у меня будут другие задачи, но не сегодня.

Я слышу, как он говорит другу, что получил то, что хотел. Сначала я не совсем поняла, что именно я услышала, но потом до меня дошло: он уходит. Этот человек покидает гонку мягко и быстро. Одну минуту назад он был в ней, а потом вот так просто сошел. Сегодня гонку покинули три бегуна. Лаз, склонный к прозаической поэзии, ежечасно публикует на странице в Facebook[8] свежие новости для всех нетерпеливых поклонников, следящих за событиями из дома.

В этом году на поле царит спокойствие.

Все знают, что это будет долгий путь…

И все планируют быть здесь, когда начнется настоящая игра.

Так что пока мы медленно накапливаем наказания, чтобы начать действовать.

Ах да. Медленное накопление наказаний.

Из-за угла появляется ковбойская шляпа канадца Дэйва Проктора, который здоровается с людьми из команды, стоящими на страже. Происходит обмен любезностями. Дэйв непримирим, улыбчив, весел. Он только что пробежал более шестидесяти километров, его сутулая осанка и ноги с турбонаддувом перемещают его стройную фигуру в пространстве с кажущейся легкостью. Иногда, когда он долго бежит, то любит звонить по телефону. Он вселяет в меня благоговение и, возможно, легкий ужас. Я думаю о настойчивых охотниках, преследующих крупную добычу пешком, и представляю себе Дэйва, который несется вперед с уверенностью, что ему не придется останавливаться, и его улыбающееся лицо – последнее, что видит измученная антилопа, когда она сдается навсегда.

Не все выглядят так хорошо. После завершения одного марафона и начала второго многие бегуны начинают выглядеть так, как, я полагаю, они себя чувствуют, то есть плохо. Я услышала, как один человек из группы поддержки сказал своему бегуну, высокому, стройному человеку по имени Шон Уэббер, с ногами в добрых полтора километра длиной, что «бежать сегодня – значит бежать завтра», и все мое тело пронзила дрожь. Одно дело – абстрактно знать, что это очень, очень длинный забег. Другое дело – целый день копошиться на заднем дворе в сельской местности штата Теннесси, только чтобы понять, что забег еще даже не начался.

К началу одиннадцатого круга сошли с дистанции еще два участника. Приближается ночь, а люди бегут с самого рассвета.

Лаз говорит, что самая трудная часть дистанции – путь от стула до старта. Каждый раз, когда бегун заканчивает круг, он садится. Он должен принять решение снова встать и побежать. Десять часов бега и шестьдесят пять километров – это почти невообразимо для меня, и мне приходится усилием воли возвращать себя к реальности, когда я думаю об одиннадцати завершенных кругах. Здесь, на Big’s, другие стандарты, и я не хочу потерять чувство благоговения перед тем, что я вижу. Все же шестьдесят пять километров – это ничто по сравнению с четырьмястами пятьюдесятью пятью километрами, которые в прошлом году пробежал Йохан Стин. Когда я наблюдаю за сегодняшней гонкой в реальном времени, это кажется непостижимым. Перед десятым кругом Лаз заново красит стартовую площадку, и запах краски соединяется с влажным воздухом Аппалачей, с ароматом Icy Hot, с запахом тела и дезодоранта. Мне кажется, сейчас самое время упомянуть, что здесь не разыгрываются денежные призы. Совсем недавно люди могли зарегистрироваться на эти марафоны в день забега, но не раньше. Многие современные забеги используют лотереи и квалификационные отборы – и все равно билеты раскупают за считаные минуты. Чтобы попасть на Big’s, бегун может пройти отбор тремя способами: выиграть забег Golden Ticket race, хорошо выступить на забеге, организованном его компанией, или получить персональное приглашение. Для участия в чемпионате мира Big’s Backyard Ultra 2020 проводятся тридцать шесть забегов Golden Ticket race в двадцати пяти странах мира. Победа в одном из них гарантирует участнику место на Big’s; лучшие претенденты из других партнерских забегов тоже могут заслужить место в марафоне, но не гарантированно.

Участие в этих забегах достаточно затратное мероприятие. Хотя само по себе участие в забеге либо бесплатно, либо стоит совсем немного, но требуются средства на оплату проезда и проживания, многократной смены одежды, качественной обуви и качественных носков, нижнего белья, налобных фонариков, хорошо укомплектованной аптечки, походного снаряжения, еды для бегунов и группы поддержки, большого количества воды и электролитных напитков, а также хорошо оплачиваемую работу, чтобы иметь достаточно свободного времени для долгих и упорных тренировок. А если вы хорошо подготовитесь, может быть, присмотримся к одному из наиболее знаковых классических ультрамарафонов? Ну, знаете, таких, где есть финишная черта?

Например, места на марафон в Сабле – забег по пустыне Сахара на двести пятьдесят один километр, во время которого погибли два человека (пока что), каждый год раскупают за считаные минуты, а стартовый взнос в 2020 году составляет три тысячи сто семьдесят евро, или около трех тысяч четырехсот семидесяти долларов, и это не считая гигантских цен на авиабилеты, чтобы доставить вас из любого места в центр Сахары. Бегунам, завершившим марафон в Сабле, разрешается получить сертификат о прохождении дистанции через три месяца после завершения мероприятия. Это и есть приз.

Почему же люди участвуют в таких забегах?

– Многие вещи в жизни даются легко, так что, возможно, стремление страдать заложено в человеческой природе, – говорит Мэгги Гутерль. – Может быть, это как роды. Ты забываешь об одном болезненном моменте, потому что все остальное – это камера регенерации. – Она еще говорит об эндорфинах, о чувстве удовлетворения от преодоления боли. – Это будет так же важно, если вы вообще не будете страдать? Я не знаю. Может быть, и нет.

Наступает темнота, и бегуны переходят на дорогу. Они бегали двенадцать часов подряд по холмистой тропе, но теперь их ждет что-то новое. Для одних это желанная перемена, а для других новые неровности рельефа и непроглядная тьма становятся тяжелым испытанием. Они выходят на асфальтированную дорогу в свете фар, чтобы бежать до рассвета, если, конечно, им удастся продержаться так долго. Начинает идти дождь, они пробежали уже девяносто два километра.

Во время ночного круга некоторые из шестидесяти четырех оставшихся бегунов останавливаются, чтобы погреться у костра, который теперь пылает в яме из шлакоблоков. Вокруг костра участники, выбывшие из гонки, общаются с группой поддержки, рассказывают о предыдущих забегах и физических неудобствах, пьют пиво и едят пиццу, утопая в сиянии финиша. Кроме как смотреть каждый час на проходящих бегунов, здесь мало чем можно заняться. Я продвигаюсь по каменистому участку земли, уже преодолев смехотворно легкие одиннадцать километров, пробираясь туда и обратно к своей машине, где я припрятала книги и закуски, и, чтобы достать их, мне потребуется приложить небольшое физическое усилие.

Бегуны продолжают бежать и идти, идти и бежать, а я все шагаю и шагаю, сижу, высунув ноги из расстегнутой палатки, жую вяленую индейку и веду записи на страницах, которые мне никогда не пригодятся.

Когда начинается семнадцатый круг, уже близится полночь. Бегуны стартовали с рассвета. Они еще не пробежали и четверти дистанции, пройденной в прошлом году. Лаз продолжает выкладывать ежечасные обновления и вести хронику события на публичной странице в Facebook[9], как короткие стихи, подобные этому:

Даже когда пятьдесят восемь бегунов все еще в пути, стоит тишина.

Только звуки шаркающих ног.

Складывая километры.

По одному за раз.

До финиша еще несколько дней.

Финиш…

Финиша нет.

Каждый остается наедине со своими демонами, пытаясь пережить ночь.

Боясь бесконечной дороги.

Боясь вернуться на тропу.

Нечего ждать.

Нет цели, к которой можно стремиться.

Просто выжить в этот час,

Чтобы повторить это в следующий час.

Вот когда воля должна быть непреклонной, сердце – непоколебимым.

Это ад.

Это тяжелое мероприятие.

Время – за полночь, и разговоры у костра переходят на обсуждение победителя 2017 года Гийома Кальметта, который приехал на Big’s, чтобы завоевать место в другом тяжелейшем забеге Лаза – марафоне Баркли. (Победив в Big’s, вы получаете возможность принять участие в почти невозможном для прохождения забеге в заросших кустарником горах Теннесси, неподалеку от тюрьмы, из которой сбежал и был впоследствии схвачен убийца Мартина Лютера Кинга-младшего.) Француз, специалист по анализу данных, который говорит широко улыбаясь, с очаровательным энтузиазмом. Он выиграл гонку в 2017 году, пробежав триста девяносто четыре километра. Но бегуны вокруг меня говорят не про его забег двухлетней давности. Они обсуждают его мышцы ног, которые, кажется, переливаются через коленные чашечки сверху, как будто его бедра, заскучав по своему прямому назначению, тоже решили взять на себя дополнительную работу.

Гийом, легок на помине, выходит из темноты и подходит к огню.

– Как тебе это удается?! – спрашивает его коллега по бегу. – Как ты тренируешься?

Гийом смеется.

– Тело не выбирают, – говорит он, произнося слова с французским акцентом, наклоняясь от жара костра, когда дым поднимается в небо. – Тело выбирает нас.

Беседа переходит в комплименты. Отлично выглядишь! Какая скорость! Классная форма! Ты в прекрасной форме! Гийом спокойно ставит пятку на шлакоблок, в котором горит пламя, и криво улыбается окружающим его лицам.

– Конечно, я вам верю, – говорит он. – Или я притворяюсь? Это и есть название игры, нет?

Все смеются. Он действительно хорошо выглядит.

Через два круга Гийом сошел с дистанции, шокировав всех. Однако, в отличие от некоторых бегунов, которые доходят до предела, собирают вещи, грузятся и уходят вскоре после проигрыша, Гийом остался в лагере. Солнце вот-вот взойдет на второй день, и гонка вот-вот официально начнется.

Возможно, идеальной иллюстрацией физического испытания, происходящего в каждом из потных тел передо мной, являются временные туалеты, которыми усеяна территория лагеря. Что и говорить, они здесь уже причиняют боль. Если обычно ваше дерьмо исчезает в темно-синей лагуне с химикатами, которые, несомненно, должны вызывать рак в штате Калифорния, то здесь, в Белл Бакл, такой бездны нет. Чувствуешь себя настоящим гребаным коммунальщиком. Так холодно, что от моего использованного тампона в предрассветной темноте идет пар. Кто-то поставил миниатюрную ароматическую свечу на пол в туалете, и ее крошечное пламя тщетно мерцает на фоне слезящихся глаз в миазмах мусорного ящика. Это одновременно и ужасно, и в разы лучше, чем то, что чувствуют бегуны. Я ощущаю прилив сочувствия.

К утру остается сорок три бегуна, сорок три души, готовые вернуться в лес и встретить еще один час на тропе. Это будет нелегко. Ночью прошел дождь, и тропа покрылась грязью и листьями. Люди постоянно падают на этой дистанции. Большинство просто встают на ноги и продолжают бежать.

У Мэгги Гутерль была тяжелая ночь: рано опухло колено, примерно на тридцать втором километре. Она смирилась с тем, что дальше будет только хуже, и сначала скрывала это, пока не призналась, потому что опасность для ноги все возрастала. Но после помощи от группы поддержки, поборов несколько сильных приступов сонливости ночью, она вернулась на тропу на второй день с желанием бежать.

– Это перемена, которой все ждут с нетерпением, – говорит она про смену трассы, которая происходит каждые двенадцать часов. – Вы уходите с дороги или наконец-то делаете перерыв, чтобы открыть ноги и размяться. – Смена дороги и тропы, по ее словам, желанна. – К концу каждого участка вы говорите: «Не могу дождаться, когда вернусь».

С солнцем на небе и погодой, которую можно описать как «облако на земле», она с нетерпением ждет возвращения на тропу. Дэйв Проктор по-прежнему бежит в быстром темпе, придя раньше шведской бегуньи Анны Карлссон, которая бежит как терминатор и хватается за ветки деревьев, чтобы проскочить крутые повороты в лесу.

Кэти Райт тоже все еще участвует в забеге. Ее мама тоже там, и мы часто бегаем в темпе на соседних кругах. Накануне ее мама сказала мне, что беспокоится о теле дочери, «но я никогда бы ей этого не сказала». Райт опускается на землю и между кругами лежит в покое, как прекрасный серафим, входит и сразу же ложится на коврике с закрытыми глазами в ангельской неподвижности. У нее упорный, настойчивый вид. И ее ноги, и ее поведение подсказывают мне, что она может обогнать лошадь, а потом, возможно, и еще одну. В 2017 году она пробежала вокруг всего побережья Уэльса (тысяча четыреста километров), чтобы собрать деньги на благотворительность. Она рассказала, что ночью ей пришлось спать, положив ноги на стену, потому что они постоянно тряслись. После стольких километров они не могли перестать двигаться.

Каждый раз, когда бегуны возвращаются из леса, они все более и более грязные и потные, хотя некоторые выглядят хуже других. У бегуна из Эквадора по имени Андрес Виллагран какой-то кошмар с правым коленом, которое теперь вдвое больше левого. Вчера я видела, как он чуть не пропустил старт круга, потому что возился с коленной чашечкой; сегодня задняя часть его колена цветет, как инфицированное место укуса в пошлом фильме про зомби. Фиолетовые, черные и темно-красные полосы тянутся вокруг коленной лямки, а его лицо бледное и липкое. Кажется, что внутри его колена находится какая-то злая тварь, которая распространяется. Это просто ужас, и даже в этой толпе стоиков при виде такого зрелища раздается ропот беспокойства и ужаса.

Лаз очень редко советует покинуть гонку, но в этот раз предлагает Виллаграну прекратить ее. Но Виллагран хочет продолжать. И он вновь и вновь продолжает бежать, и, что важно, его отец присутствует здесь, в его группе поддержки. Если бы это было не так, возможно, было бы больше вмешательства, чтобы Виллагран оставил попытки стать последним участником гонки. В сложившейся ситуации Лаз нехотя соглашается с тем, что отец знает лучше и беспокоится о здоровье Виллаграна. Смысл забега заключается в том, чтобы бегуны заставили себя преодолеть все, что им приходилось преодолевать раньше. Но даже в этом случае Лаз и другие беспокоятся о постоянных травмах. Где грань между осознанным, взрослым согласием и формой пытки, к которой никого нельзя поощрять? Здесь нет единого ответа. Все присутствующие должны осознать огромную ответственность, которая лежит на этих бегунах. Как зрителю удержаться от диссоциации перед лицом чего-то настолько… сюрреалистичного? Я знаю, что эти люди начали бежать вчера на рассвете и продолжают бежать сегодня, и я все это время наблюдала за ними, и все же… и все же. И все же.

Я не уверена, что верю в то, что это происходит. Теплое воскресенье начинается с холодного, сырого утра: хорошая погода для пикника, но кошмар для бегунов, которые идут вперед в непрекращающемся параде боли, останавливаясь только для того, чтобы отвлечься на решение мелких задач, как: где носки, закуски и какую надеть майку. Именно внимание, уделяемое этим мелочам, делает возможным их длительные страдания, и группа поддержки заботится о них, как терпеливые поклонники потерявшихся старых богов.

Группа поддержки необходима. При длительных нагрузках приходится решать множество проблем. Что и как есть; какие мышцы растягивать, а какие растирать; что надевать. Примерно через восемьдесят километров тело перестает хорошо регулировать температуру, так что и команде, и бегунам приходится бесконечно решать вопрос, что надеть.

Трудно наблюдать за этим небольшим отрядом изможденных тел и не задумываться о том, с какими испытаниями они сталкиваются. Пробежав такое расстояние, не страшно описаться кровью из-за удара ноги о землю, накапливающейся, непрекращающейся силы удара пяткой о землю, достаточной для того, чтобы разрушить некоторые красные кровяные тельца. Можно бегать так долго и тяжело, что непрерывных толчков кишечника в сочетании с вызванным физической нагрузкой отсутствием притока крови к этой области (спасибо, мышцы!) будет достаточно для того, чтобы человек обделался кровью. Это происходит потому, что кишечник, который в менее напряженных условиях получает до трети крови, перекачиваемой с каждым ударом сердца, может плохо реагировать на длительное отсутствие притока крови, известное как ишемия. Необходимость кишечника получать кровь, чтобы он мог передавать поглощенную глюкозу, соли и питательные вещества мышцам, которые в них остро нуждаются, противоречит требованиям самих мышц, раздутых богатой кислородом кровью, которая подается к ним в жестких и быстрых сокращениях сердца в течение бесконечных часов.

Есть причина, по которой кишечник так чувствителен к сигналам вазоконстрикции. Наши тела могут перебрасывать кровь от живота к мышцам в мгновение ока, позволяя перенаправлять питательные ресурсы и кислород на выполнение необходимой спортивной задачи, если возникнет такая необходимость. Но если это переключение будет продолжаться, а кровоток в кишечнике будет перекрыт из-за отека, может возникнуть кровотечение и преждевременная гибель клеток. Добавьте ко всему этому перетряхивание мешка с кишками в течение нескольких часов подряд через механику бега – и вы, мой друг, получите идеальный рецепт для отхаркивания кровью.

Фактически вся пищеварительная система может быстро превратиться в нечестивый и часто безудержный хаос. Много лет назад для статьи в журнале SB Nation о физиологическом воздействии спорта на организм спортсмен и тренер Джимми Дин Фриман из Лос-Анджелеса описал ультрамарафон как «гонку за едой и питьем, с небольшим количеством упражнений и пейзажей», и я это не забыла.

– Если вы попытаетесь запихнуть в себя слишком много еды, ваше тело просто взбунтуется и вас начнет тошнить, – говорит Кэти Райт. – Вас будет тошнить. Вы не сможете удержаться на ногах. Но если вы не будете соблюдать режим питания, вы просто упадете и у вас не будет энергии.

Она говорит, что в гонках ей чисто исторически не очень везло с твердой пищей. При прохождении Big’s она ест картофель, восстановительные напитки и энергетические пюре, сделанные из детского питания.

Я веду журнал наблюдений за закусками. Мне нужно быть активной всего несколько минут в час, но сон не идет, и я брежу наяву, потому что спала всего около часа с середины субботней ночи. Чтобы скоротать время, я тщательно записываю названия песен, как звучат коровы, каким пьяным и несчастным был прошлой ночью человек из группы поддержки. Учитывая то, что я знаю об этом виде спорта (экстремальном соревновании в еде и питье), я веду журнал закусок.

Закуски: тортильи, намазанные «Нутеллой», яблочное пюре в маленьких пакетиках, чесночный хлеб в пакетиках, сырные ломтики, Pop-Tarts, сухая яичная лапша из пакета, упаковки крекеров, типа тех, что продают в торговых автоматах, сэндвичи с жареным сыром (подарок бегунам от Сандры, жены Лаза, утром второго дня), готовые стаканчики с макаронами и сыром (в виде порошка), овсянка, крупа, картофельные чипсы, спортивные напитки, шоколадные батончики, бутылки газировки (с кофеином), картофель, детское питание, крендельки, сыр, бананы, вафли, арахисовое масло. Я вижу Гийома по окончании марафона, он разломил пополам батон хлеба и держит по полбатона в каждой руке; он жует. В какой-то момент кто-то едет в Мерфрисборо и возвращается с пиццей.

Сегодня трудный день. Тяжело бегунам, тяжело наблюдать за ними, все изнурительно, все захватывающе. Говорят, что вторые сутки – настоящее начало гонки, первые сто шестьдесят километров – изнурительное начало многодневных страданий. Группа стремительно редеет. Когда американка Амелия Бун заканчивает забег, она выкладывает видео, где на крупном плане кто-то смазывает упругие, сгруппированные волдыри, полностью покрывающие пальцы ее ног. Некоторые из волдырей размером с вишню, другие – с оленьего клеща, цветущие, они прижались друг к другу на поверхности кутикулы, как гроздья грибов на лесной подстилке. На записи тонкая ухоженная рука вводит длинную иглу для подкожных инъекций прямо в сердце самого сочного из них.

Воскресенье долгое и жаркое, и бегуны сходят с дистанции почти на каждом круге. К началу тридцать пятого часа бега (это с 6:40 утра субботы до 16:40 воскресенья, для тех, кто следит за временем), их количество сократилось с семидесяти двух до двенадцати человек. Они бегут один из худших кругов – солнце садится, а вы еще в лесу. Если вы сможете пережить смену света и сохранить темп к наступлению ночи, то вернетесь на асфальтированную дорогу для легких («легких»!) ночных кругов. Когда приходит ночь, я чувствую страх; это их вторая ночь без сна. Они так долго бежали, и некоторые смотрятся очень плохо. Однако Дэйв Проктор по-прежнему выглядит совершенно нормально. Самые быстрые бегуны пришли с ночного круга с запасом в четыре минуты, самые медленные – менее одной. Немецкий бегун Андреас Леффлер вышел на старт меньше чем за десять секунд до свистка, держа один ботинок в руке. Позже, ночью, он заснул на почтовом ящике в середине забега. (Интересно, что ему снилось?)

Шведы Анна Карлссон и Тоббе Гиллебринг все еще в деле, как и американцы Мэгги Гутерль, Гейб Рейнуотер, Гэвин Вуди, Уилл Ривера и Шон Уэббер. Шон с его пружинящими ногами после гонки будет стоять на костылях; в группе Big’s в Facebook[10] будет размещена его фотография, улыбающаяся в камеру на память. Андрес Виллагран с живописно травмированным коленом все еще бежит, багровая чернильная масса опухает и разрастается, ее видно даже в темноте. Завершают «грязную дюжину», как называет их Лаз, Кэти Райт и Уилл Хейворд.

Воскресная ночь жестока. Я в бреду от недосыпания, жалкая на холоде и в сырости, мое тело протестует против сидения на твердой земле. В обычных условиях я бы жаловалась; освещать это мероприятие изнурительно, бесконечно, неудобно, грязно, одиноко. Здесь негде посрать; туалеты переполнены. Я живу на растворимом кофе и маленьком запасе пива. Я не могу согреться, не могу устроиться поудобнее, мои пальцы с трудом печатают в холодную ночь. И самое смешное, что это ничто по сравнению со страданиями, которым я наблюдаю каждый час. Я живу мечтательной, легкой жизнью по сравнению с этими полубогами боли. Я чувствую себя горожанкой, наблюдающей за тем, как флагелланты хлещут себя и режут кожу для покаяния; я могла бы пожаловаться на сыпь и кашу, но как можно даже подумать о жалобах, когда перед глазами такая поразительная демонстрация страданий, причиняемых самому себе?

Два часа ночи, вторые сутки, число участников сократилось до восьми. Сонный Андреас Леффлер не успел вернуться вовремя. Гейб начал круг и вернулся обратно. Анна и Уилл Ривера отказались выйти на старт. Прошло несколько часов, и Андрес Виллагран, сильно повредивший колено на пятом часу гонки, наконец-то финишировал на тридцать девятом часу. Любимец публики и претендент на победу Гэвин Вуди выбыл перед полуночью, оставив в гонке лишь шестерых.

Мэгги, Кэти и Дэйв выглядят крепкими и сильными. Шон почти выбился из сил из-за растяжения голени. Тоббе замедляется. А Уилл Хейворд, очень худой, долговязый, усталый мужчина, все время шаркает. Честно говоря, и я говорю это с каким-то ошеломленным благоговением, Уилл выглядит абсолютно дерьмово. На него трудно смотреть, его стройное лицо искажено гримасой.

– В конце второго дня я сказал себе, что перестану бежать, потому что мне больно, – говорит Уилл, он новозеландец, а сейчас живет в Гонконге. – Я заметил, что мне больно, но думал, что у меня нет шансов продержаться вторую ночь. Какой смысл наворачивать четыре или пять скучных кругов по дороге, а потом просто бросить все в середине ночи? С таким же успехом я могу финишировать в шесть вечера. Я собирался уйти в тот момент, и только моя группа поддержки меня отговорила. – Уилл говорит, что он по глупости сказал о своем желании группе поддержки, и они проявили жестокую любовь. – Это, если оглянуться назад, было большой ошибкой.

Я спрашиваю его, не жалеет ли он, что сказал об этом.

– Конечно, нет.

Ночью Уилл начинает видеть галлюцинации в виде снега на близлежащих полях.

Шон дошел до предела на сорок третьем круге, а Тоббе не смог встать с кресла перед началом сорок четвертого круга. У Кэти ночью начались месячные, и она использует драгоценное время для микросна, чтобы справиться с ними.

– Разум всегда будет главным, потому что именно он защищает тело, – говорит Кэти. Затем она объясняет, что большая часть бега на длинные дистанции – это преодоление возражений мозга против того, что делает тело. – Шон Уэббер… он толкал себя, толкал себя, толкал себя. Он упал в обморок, его пришлось унести с дороги. Думаю, это очень мощный признак того, что вышло из строя именно тело, а не разум. Я не считаю, что в мире есть много гонок, где такое могло бы случиться.

Обычно разум сдается раньше тела. Здесь, на марафоне Big’s, Шон Уэббер переступил через это. Его тело сломалось раньше, чем разум. Это трудно наблюдать.

Это гонка, которая ставит вопрос о том, что возможно. На что способна человеческая воля? Как далеко вы можете зайти? Что значит найти этот предел? И действительно, стоит ли?

– Мне кажется, если ты чувствуешь себя прекрасно, скорее всего, ты бежал недостаточно интенсивно, – говорит Мэгги.

– А когда приходится прекращать бег? – спрашиваю я дальше.

– Я просто нервничаю и волнуюсь по пустякам. Я чувствую себя никчемной. Не в каком-то глубоком, ужасном смысле, а просто как… – Ее голос прерывается. – Понимаете…

Наступил третий рассвет, и осталось всего четверо участников: Кэти Райт, Мэгги Гутерль, Дэйв Проктор и, как ни странно, Уилл Хейворд, который борется с диареей и обезвоживанием. Они бежали сорок восемь часов подряд и прошли в общей сложности триста двадцать километров. Перед самым рассветом на место забега прибыли два помощника шерифа, которых смутили шаркающие тела, бегущие по дороге в темноте. Лаз объяснил им подробности гонки, и они остались на целый час, чтобы посмотреть на это зрелище. Все любят смотреть.

Вскоре после начала пятидесятого круга, около 8:00 утра, я вижу, что Кэти пошла не в ту сторону из леса. Член ее группы поддержки Эмма закричала было и побежала к ней, но ее резко и громко отчитал Лаз, приказав ей остановиться и дать Кэти решить самой. Она так и сделала, и Кэти нырнула под раздувающуюся желтую предупреждающую ленту, которая отделяет тропу от лагеря, и прибежала обратно к старту, чтобы сдать свой наручный монитор. Она потрясена.

– Это произошло так неожиданно, – говорит она. – У меня не было пары кругов для подготовки. У меня не было времени, чтобы смириться с финишем.

Травма ноги положила конец ее сегодняшнему выступлению на Big’s.

– Я никак не могла заставить ногу двигаться, это было очень трудно принять.

До этого ее личный рекорд в гонке составлял сто шестьдесят километров чуть менее чем за сутки. Сегодня она удвоила этот показатель, совершив два забега на сто шестьдесят километров, один за другим, за сорок восемь часов.

– Мне потребовалось очень много времени, чтобы просто вернуться пешком на старт, – говорит она. – Мне пришлось встать на руки и колени, чтобы проползти пару ступенек, которые я только что пробежала.

Лаз пишет в Facebook[11]:

Великолепный забег, мисс Кэти. Для меня было честью быть здесь и видеть это.

Она немного вздремнула и осталась смотреть забег.

Поскольку прогнозируется дождь, число участников сокращается до трех. Дэйв, быстрый и последовательный. Мэгги, которая время от времени испытывает трудности и при этом кажется неутомимой. И Уилл, в этот момент он выглядит как труп – весь в крови, бледный, качается из стороны в сторону.

В конце пятьдесят второго круга происходит нечто поразительное: Дэйв не приходит первым. На самом деле Дэйв не приходит даже вторым. Дэйв, который был таким последовательным, таким стабильным, таким неутомимым, приходит в опасной близости от звонка, имея тридцать секунд в запасе. Что-то не так. Группа поддержки судорожно пытается помочь ему. В течение нескольких дней Лаз выражал обеспокоенность тем, что Дэйв бежит слишком быстро. Остальные зрители стоят в тишине, наблюдая за Дэйвом, который вечно ухмылялся и подмигивал, улыбался и ел карамельное яблоко на стартовой линии, Дэйвом в ковбойской шляпе, который теперь стоит с пустыми глазами на нетвердых ногах.

«До этого момента я никогда не бегал так хорошо на соревнованиях, никогда, – написал Дэйв в своем блоге. – Люди говорили мне, что я хорошо выгляжу, но я уверен, что они говорят это всем красивым людям».

Теперь он не может сфокусироваться, чтобы посмотреть на часы, его взгляд движется вслед за головой, он смотрит из стороны в сторону. Он терпит. Его группа поддержки накачивает его тысячей калорий и литром воды и ставит на старт. Раздается звон колокольчиков, и бегуны стартуют.

В конце круга первой приходит Мэгги, за ней Уилл, а за сорок секунд до звонка – и Дэйв.

«Это был трудный час, – написал он. – Все, о чем я мог думать: это тоже пройдет, это тоже пройдет, мы просто вернемся через час».

Рев толпы, увидевшей его возвращение из леса, стал для него толчком к действию. Группа поддержки надевает на него жилет, наполненный едой и водой, и снова отправляет его в путь, говоря ему, чтобы он не сдавался.

Гийом кричит: «Вперед! Вперед! Вперед!»

Но Дэйв знал, что это конец его гонки. Из его блога:

«Все, и я имею в виду всех, кто изо всех сил старались поддержать меня. Я люблю этих людей. Я вошел во двор, снова подумав, что это тоже пройдет, я пройду через это. Я не успел далеко уйти, как мои волочащиеся ноги зацепились за другой корень, и я упал. Я поднялся на руки и колени, но с большим трудом поднялся на ноги.

Я помню, как дополз до дерева, чтобы с его помощью подняться на ноги. Я стоял там неподвижно, не в силах вернуться к пятьдесят третьему кругу. Множество чувств нахлынуло на меня, но среди них выделялось чувство невыполненного долга. Я произнес вслух десять раз: „Я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее, я способен на гораздо большее”.

Я вернулся к финишу пешком. Я помню, что для меня было очень важно снять ковбойскую шляпу, потому что я больше не участвовал в гонках. Когда я добрался до просеки на линии электропередачи, я разрыдался. Как будто все стояли там и ждали меня, они все встали квадратом по направлению ко мне и, как бы приветствуя мои усилия, аплодировали несколько минут подряд. Я не могу сказать достаточно слов благодарности всем вам, старым друзьям, новым друзьям и совершенно незнакомым людям. То, как вы помогли мне почувствовать себя в тот ужасный момент, когда мне было больно, значило для меня очень много, я никогда этого не забуду».

Лаз, который уже несколько дней курит сигареты, вышагивает и бьет в колокольчики, обнимает Дейва, а я иду в свою палатку и плачу.

Сейчас уже полдень, идет проливной дождь, и Уилл перестает бежать. Он вбегает в лагерь и делает прямой режущий жест по горлу, показывая, что больше не может бежать. Ранее он впал в панику, когда Дэйв упал. Он думал, что почти закончил и что Мэгги и Дэйв будут бежать еще несколько часов, но теперь, когда Дэйв не участвует в забеге, он должен помочь ему продолжать его. Когда он остановится, гонка закончится. Гонка Мэгги закончилась.

Мэгги попросила Гийома продолжать гонку с Уиллом.

– Он и Энди Пирсон, они просто давали ему еду и отправляли обратно, – говорит она. Ей нужно, чтобы он продолжал бежать, чтобы она могла продолжать бежать. И пока что он так и делает. – Лаз всегда говорит, что как только ты чувствуешь, что не можешь победить, твоя гонка практически закончена и очень трудно продолжать, – добавляет она. Ее поражает решимость Уилла продолжать после того, как надежда была практически потеряна.

Однако подвиг Уилла в выносливости и страданиях – это не одиночный акт. Разум покинул его. Его дальнейшее участие в гонке зависит от его группы поддержки. Уиллу остается только бежать.

– После сорока восьми часов ты, как бегун, уже не понимаешь, что происходит снаружи, поэтому у тебя должна быть очень эффективная группа поддержки и люди, которые могут позаботиться обо всем, что нужно, – говорит Гийом. – Так можно зайти очень, очень далеко, потому что ты уже не контролируешь ситуацию, но люди помогают тебе зайти так далеко, как ты можешь.

На протяжении большей части сегодняшнего дня группа поддержки Уилла не была уверена в том, что Уилл хочет продолжать. Они не спрашивали его о самочувствии.

– Мы ему сказали, что хорошо, ты возвращаешься, и он возвращался круг за кругом, и это было удивительно наблюдать, – говорит Гийом.

Он знает, каково это – бежать так далеко. Он говорит, что все чувствуют себя просто отвратительно.

Уилл сидит в кресле, а его группа поддержки кормит его и провожает на старт, направляя в нужную сторону. Уилл больше не сдается. Звенит коровий колокольчик, и Уилл продолжает бежать.

– Это действительно легко, а потом становится очень, очень трудно, – говорит Уилл. – Но к тому времени ты уже настолько выкладываешься, что в каком-то смысле даже не замечаешь этого.

И правда, больше всего в этой гонке я заметила то, что время действительно остановилось.

– Время было как бы бесконечным, но в то же время мгновенным, – дополняет Уилл.

Никто не ожидает, что Уилл успеет вернуться вовремя, но он успевает.

Он делает это, он ест, и его группа поддержки ставит его на старт, и он раскачивается и поворачивается лицом в нужную сторону, и раздается звон колокольчиков, и он спотыкается вслед за Мэгги.

А потом он делает это снова.

– Раньше я доходил до того момента, когда чувствовал себя измотанным и говорил себе: «Ах, я должен остановиться; я не могу продолжать, – говорит Уилл, – а теперь я понимаю: нет, нет, ты можешь продолжать. Может быть, нужно сбавить темп. Может быть, нужно что-то съесть. Может быть, нужно немного пройтись, но ты можешь продолжать идти, и в конце концов станет легче».

Небеса разверзлись. Дождь лил уже несколько часов.

Мэгги возвращается с шестидесятого круга, общее расстояние – четыреста два километра. Это ночь понедельника; гонка началась в субботу на рассвете. Налобный фонарь включен, а дождь все еще идет – трудное завершение последнего часа в лесу перед переходом на ночную дорогу. Когда сумерки уступают место полной темноте, стартовый загон заливает резкий искусственный свет, как в последние две ночи. Сегодняшние ощущения разительно отличаются от вчерашних. Прошлой ночью было больше бегунов, больше активности. Но сегодня, когда последние лучи света падают на деревья, наблюдение за ходом гонки становится настоящим бдением.

В нашем лагере тихо, напряженное ожидание Уилла каждый круг держит всех нас во внимании. Я ничего не говорю о том, что происходит, и не слышу, как это обсуждается вокруг меня, мы все сканируем черный, мокрый лес в поисках Уилла, в поисках луча света, пробивающегося сквозь деревья, что кажется столь же маловероятным, сколь ужасающим и вдохновляющим. Обычно он возвращается ближе к назначенному времени. Возможно, он все еще идет.

Легко увидеть в этом вдохновение, неукротимый человеческий дух, пилотирующий свой мешок с костями на грани возможного. Но здесь есть и ужас, висцеральная реальность тела, находящегося в состоянии войны с самим собой. Вы можете почувствовать усталость, исходящую от каждого бегуна в конце забега, как мягкий жар от печи. В первый раз, когда я увидела, что кто-то полностью выложился, его глаза потухли, а тело стало гладким от напряжения, я зашла в палатку и разрыдалась. Это ошеломляет, когда видишь это вблизи. Непостижимое становится реальным, со всеми сопутствующими колебаниями, гримасами и усилиями. Это прекрасно и ужасающе, и, боже мой, разве мы не любим смотреть на такое?

Время, отведенное на прохождение круга, неумолимо приближается к отметке в 60:00:00. Чем ближе она становится, тем меньше шансов на возвращение Уилла, тем увереннее победа Мэгги. Когда до появления Уилла остается две минуты, у меня в животе снова запорхали бабочки, повторяя то, что я чувствовала, когда приехала на Big’s, когда гонка только началась, в первую ночь, на рассвете, когда Уилл пытался закончить гонку во время полуденного моросящего дождя. Я тронута тем, что я здесь, тем, что наблюдаю, как внешние границы человеческого потенциала обнажаются с такого близкого расстояния, что я чувствую их запах. Страдания, выставленные напоказ, дезориентируют и великодушно приглашают посмотреть на них, предлагая себя увидеть так, как невозможно увидеть боль. Здесь, на гонке, всем позволено смотреть боли в лицо. Страдания часто находятся вне нашего контроля, и из-за таких важных вещей, как эмпатия, этикет и зеркальные нейроны, смотреть на тех, кто находится в тисках глубокой боли, не рекомендуется. Смотреть на нее вблизи, рассматривать ее, задыхаться и быть тронутым ею. Здесь же прямолинейный акт выбора продолжать бежать как можно дольше дает зрителям дар вуайеризма, возможность поклониться, отшатнуться от чего-то и впечатлиться этим. Что может сделать человеческое тело? Что человек может решить сделать и достичь? Что я могу сделать, если постараюсь?

И что не менее важно, где я должен провести черту?

Мэгги стоит в гравийном стартовом коридоре, ее легкая куртка намокла от дождя, и мы все в унисон смотрим, как истекает время для возвращении Уилла.

Толпа начинает орать.

Мэгги Гутерль становится первой женщиной, выигравшей Big’s Backyard Ultra за шестьдесят часов, пройдя четыреста два, и ее запечатлевает шквал фотографов: непринужденную позу, грязные ноги, нагрудный знак с надписью, словно в насмешку над ней лично, Last Man Standing (последний участник, оставшийся на ногах). Она улыбается, а немногочисленная оставшаяся группа поддержки и СМИ ликуют. Она сделала это. Слезы согревают мне щеки под холодным дождем. Я наблюдаю за тем, как невозможное становится историей.

– И вот отсчет идет до одного, а Уилла все нет, – говорит Мэгги, – и все в замешательстве, бежать ли мне еще один круг. Но поскольку я закончила этот круг, а он нет, это и был мой «еще один круг».

Победитель должен пройти на один круг больше, чем его соперник, чтобы стать победителем. Если бы Уилл закончил круг, а затем отказался выйти на старт, Мэгги пришлось бы все равно бежать еще один круг в одиночку.

– Всем пришлось внезапно снова включить мозги, и это было очень проблематично.

После этих непомерных усилий, после шестидесяти часов бега по глуши в Теннесси, после победы над целым полем элитных соперников, после того как Мэгги стала первой женщиной, выигравшей этот престижный забег, она разочарована.

– Я была готова к забегу.

Когда она стоит, увенчанная короной, перед толпой, наполненной похвалой и восторгом, ее начинает одолевать вторая мысль. Где Уилл? Он так и не вышел из леса.

Уилл чувствовал себя лучше, когда вышел на свой последний круг. Он постепенно улучшал показатели с тех пор, как пытался завершить гонку много часов назад, и ему стало легче есть и пить; лекарство против диареи подействовало. Но потом солнце зашло.

– В какой-то момент я просто заснул на ходу и полностью отключился от реальности, – сказал Уилл. – У меня вдруг возникло ощущение, что я снова в Гонконге, иду по старым деревням. Мне казалось, что я то вижу дома, то не могу их разглядеть. Это было очень похоже на сон, знаете. Я знаю, что они там. Может быть, я не могу их разглядеть. Я чувствовал, что есть люди вокруг, но я не мог их разглядеть. Они были как будто в доме, или за сараем, или что-то в этом роде. Я шел по тропинке… Я не осознавал, что иду по ней, но просто был на ней, может быть, шел вперед и назад. И мне казалось, что я пытаюсь найти путь обратно в город, но было темно, и я не мог найти дорогу, поэтому я подумал: «О, лучше я найду дорогу вниз».

В конце концов, благодаря своим галлюцинациям, Уилл начинал чувствовать холод. Желтая лента, обозначающая тропу, проникает в сон, но не вырывает его из него. Он мысленно бродит по деревне, ищет выход и не находит его. Затем он видит свет фар.

– Кто там? – зовет он в ночь.

– Гийом! – отвечает голос. – Эй, Уилл, как ты? Все в порядке?

– Привет, Гийом, как ты нашел меня так далеко в Гонконге?

– Нет, Уилл, ты не в Гонконге. Ты на Big’s.

Сознание Уилла медленно возвращается в Теннесси.

Я такой: «Что ты здесь делаешь?» Я не уверен, что он сказал, но потом вдруг я говорю: «Я должен проснуться…» Я помню, как сказал ему: «О, что случилось?», а он: «О, гонка закончилась. Мэгги выиграла», а я такой: «О, мне так жаль». А он: «Чувак, ты бежал шестьдесят часов!»

На стартовой линии Уилла приветствуют как героя. Мы кричим и вопим от ликования и облегчения, когда он появляется из леса. Он в безопасности, он в порядке. Он сделал это. С Уиллом все хорошо.

– Я никогда и не думал, что смогу победить Мэгги, – сказал Уилл. Он не расстроился, что не победил, и чувствовал, что справился очень хорошо. – Я вполне доволен, – заявил он.

Удовлетворение приходит от того, что он действительно бежал до тех пор, пока не мог больше бежать, его тело выполняло приказы целеустремленной психики в течение нескольких дней подряд. Уилл бежал столько, сколько мог, коснулся своей промокшей от дождя плоти и, споткнувшись, вернулся на землю под бурные аплодисменты. А потом гонка закончилась.

– Ты останавливаешь гонку, и тогда твой мозг как бы освобождается, и внезапно вся боль уходит, – добавил Уилл.

Дорогой Лаз,

Я глубоко опечалена вашим письмом и тем, как вы охарактеризовали мою работу.

Моя книга «Боль так приятна: наука и культура болезненных удовольствий» – исследование тех бесчисленных способов, которыми люди осознанно выражают отношение к боли. Это не «садомазохизм», как вы выразились. Замечу, что я действительно включаю некоторые виды сексуального мазохизма в свой широкий круг исследований, но это не суть книги и не ее основной фокус. Мой проект гораздо шире, чем близорукие, устаревшие представления о преднамеренной боли.

Люди напрямую сталкивались с болью на протяжении всей истории человечества. В моей книге есть религиозные флагелланты и тайские боксеры; участники погружений Polar Bear и балерины; любители жгучего перца, участники сайд-шоу, священники и ультрамарафонцы. В ней есть интервью с неврологами, психологами, генетиками, биологами, всевозможными экспертами.

Перегружать наше тело может быть полезно. Моя работа – исследовать, как и почему люди выбирают боль, какие у этого выбора есть преимущества и недостатки. Я испытываю благоговение перед людьми, которые демонстрируют такое мастерство. Наше тело способно к величию и трансценденции, к которому большинство никогда не приближалось, и я прихожу в восторг от мысли, что могу увидеть это воочию. Я бывшая спортсменка и танцовщица и глубоко уважаю психическую и физическую выносливость атлетов.

Вы можете представить себе мое воодушевление, когда в апреле вы предоставили мне пресс-допуск на гонку в эти выходные. Я сразу же начала всерьез планировать поездку. Я не могу представить себе большего подвига человеческой выносливости и суверенитета над болью, чем ваш забег. Я южанка и влюблена в экологию этой части страны; возможность стать свидетелем экстремального проявления человеческих возможностей в окружении такой красоты – все, о чем я могла мечтать.

Поэтому я хочу уточнить: вы точно лишаете меня возможности участвовать в гонке в эти выходные?

Спасибо за внимание, Ли.

В конце концов я его уговорила. Мне разрешили приехать на гонку. Но что касается утверждения Лаза: «…как и во многих других видах спорта, есть дискомфорт, но это издержки соревнований, а не цель».

Позволю себе не согласиться.

Глава 9

Игры не на шутку

По данным Международной ассоциации по изучению боли (IASP), официальное определение боли – «неприятное сенсорное переживание, связанное с фактическим или потенциальным повреждением тканей или напоминающее его». Они добавляют, что боль и ноцицепция – разные понятия, что люди узнают о понятии боли через жизненный опыт и что боль – всегда (подчеркнуто) личный опыт, на который влияют биологические, психологические и социальные факторы. Проще говоря, боль – не просто нервное возбуждение. Каждый узнает о ней по-своему, и контекст решает все. Это определение довольно новое: оно было сформулировано в июле 2020 года, всего за несколько месяцев до написания этой главы. Только подумайте: значение настолько универсального понятия для человека все еще обсуждается исследователями. Далекое от тавтологического определения боли как «чего-то, что причиняет боль», определение IASP стремится отразить туманность, присущую пониманию и демаркации боли, и в то же время охватить все разнообразие опыта, связанного с ней.

В целом мне это определение нравится. Оно размашистое, экспансивное. В нем есть место для способов, которыми я чувствовала боль раньше, будь то намеренно или иначе, и оно верно в осторожных, инклюзивных рассуждениях. Они не говорят, что боль – нечто плохое, и я это ценю, ведь не все так просто. Боль не может противопоставляться удовольствию. На сайте эти два понятия не являются полярными. Скорее, это конкуренты, сообщники, усилители и гасители. Исследователи не говорят, что боль вызвана вредом, потому что это не всегда так. И они не считают, что вред всегда вызывает боль, потому что это не всегда так. Мне нравится четкое определение для столь запутанного понятия. Оно заставляет задуматься над некоторыми из моих любимых вопросов. Что значит намеренно причинять себе боль? И почему так много людей делают это ради удовольствия?

В конце концов, я не полностью разобралась в этом вопросе. По-моему, любой, кто скажет вам, что знает ответ, в лучшем случае излишне самоуверен и узко мыслит. У меня нет четкого ответа – потому что его вообще нет. Во всяком случае, пока нет. Эта книга – не нравоучительный текст. Я не собираюсь давать строгие наставления относительно вашей жизни, тела, выбора или чувств. Хочу лишь сказать следующее: как только я заметила в себе склонность и удовольствие от определенных видов боли, я заметила их повсюду.

Люди испытывают боль примерно столько же, сколько существуют. Я не прошу вас судить об этом. Просто предлагаю в качестве примера подумать о том, что культивировать любопытство по отношению к собственной боли может быть полезно. И если кому-то интересно узнать о боли – с кем лучше поговорить, как не с профессионалом в сфере БДСМ?

– Мир садомазохизма огромен, и он представляет собой невероятную возможность нажать все те кнопки, которые вам говорили никогда не трогать, а затем подумать, как их нажать этично и ответственно, – говорит профессиональный доминант (и тренер доминантов/сабмиссивов) Мистер КПВ. – В рамках согласия, при условии определенных договоренностей, мастерства и понимания безопасности ответственные кинкстеры могут научиться правильно нажимать на кнопки в реальности в рамках своих отношений.

За два десятилетия работы сексуальным педагогом Мистер снова и снова убеждался в силе кинка для расширения понимания и углубления связи между партнерами, «хотя это не всегда ясный или позитивный процесс для всех, все может радикально отличаться!».

Мистер – один из почти в плохом смысле одаренных людей: наглый, развязный, харизматичный и искренний. Это слишком! Я лично была свидетелем того, как в его присутствии тают люди. Если и хочется поковыряться в чьем-то мозгу, то его мозг – один из лучших вариантов. Будучи преподавателем сексуальности/гендерной идентичности, инструктором по БДСМ-навыкам и безопасности, а также артистом перформанса, Мистер посвятил немало времени исследованию боли ради удовольствия. Итак, по его профессиональному мнению, что же привлекает людей?

– Одна из самых шокирующих и вдохновляющих вещей, которые я узнал, когда впервые начал исследовать желание мазохистского опыта: мое тело, разум и сердце оказались намного сильнее, чем мне рассказывали, – говорит Мистер.

По его словам, как транссексуалу, выросшему в теле женщины, которая позже стала небинарной, опыт в БДСМ помог лучше понять себя и дал более безопасный способ сделать это.

Обучение возникновения боли «по запросу» показало Мистеру, как много эмоциональной, психологической, духовной и ориентированной на идентичность боли он уже испытывает не по согласию в своей повседневной жизни, что заставило его пересмотреть свои взгляды. Опыт в БДСМ указал на определенную внутреннюю стойкость, которая, возможно, не была очевидна сразу.

– Я начал яснее видеть, к какой устойчивости я уже привык, и стало легче определять более естественные границы по сравнению с тем, что меня учили принимать.

Новые концепции игры и ощущений в БДСМ принесли ему ясность, как и мне, как и многим другим.

– Я увидел границы своей психики и свой потенциал более ясно, чем в те годы, что предшествовали этому «извращенному» погружению в разврат.

Необходимо познавать себя эмпирически, а не основывать интимные представления о себе на ожидаемых социальных стандартах. Для Мистера, для меня и для многих других БДСМ предоставляет пространство для игры и обучения.

Но каково наблюдать за последствиями садистского опыта? Я всегда знала, что Мистер внимательный наблюдатель.

Иногда боль очень громкая. А иногда ее принимают тихо. Может произойти физическое освобождение, глубинное отпускание, которое иногда может выглядеть как эйфория и даже сопровождаться смехом. Многие люди следуют за реакциями, которые сменяют друг друга; они то напрягаются, то расслабляются, по мере того как болезненные стимулы приходят и уходят. Есть люди, которые отключаются или, наоборот, становятся очень бдительными. Одни умоляют прекратить боль, используя все, кроме стоп-слова; другие могут занять другую позицию, подзадоривая доминирующего грубыми насмешками.

– Иногда процесс переживания ощущений выглядит как американские горки интенсивных эмоций, они выплескиваются, человек может быть красноречивым, опьяненным или стоиком.

Это может выглядеть спокойно, как оцепенение, пропитанный адреналином мир сабспейса.

– Есть много способов наслаждаться, переживать, проживать и приветствовать боль и много причин, чтобы привнести исследование этой концепции (и реальности) в ваши отношения или жизнь.

Нет единого способа принять боль, так же как нет единого способа ее почувствовать. Мне нравится бесконечное разнообразие мазохизма, и я думаю, что почти все эти описания можно применить как к кикбоксеру во время изнурительной тренировки, так и к человеку, идущему за Вимом Хофом по склону замерзшей горы без рубашки. Я думаю, это отражает что-то истинное и изменчивое в человеческом опыте с преднамеренной болью, и мне всегда будет интересно узнать все причины, по которым люди делают это.

БДСМ – конечно, не новость. Например, до индустриализации и урбанизации на Западе в 1800-х годах БДСМ был уделом либо религиозных и культурных движений (таких как Луперкалия или религиозные флагелланты), либо богатой элиты, у которой было личное пространство и средства, чтобы предаваться фантазиям. Наверняка и у других жителей Запада были подобные желания, но их было сложнее реализовать по обоюдному согласию. Большие семьи и изнурительная работа не способствовали приятным занятиям. Кроме того, сохранились скудные записи о жизни простолюдинов в это время, поэтому кажется, что большинство актов БДСМ вне королевской семьи и религиозной общины в Средние века утеряны для истории.

Однако. На протяжении всей античной и средневековой истории повсеместны телесные наказания. Сцены физического насилия над заключенными, крепостными и скотом привычны для большинства людей. Кнут был общепризнанным символом власти. Позднее в обиход вошло бичевание детей в школах и работников в цехах. Разделение власти было явным, у всех на виду. Поэтому для людей не составило большого психологического труда фетишизировать подобные действия.

В конце XVIII века в Англии (и Голландии) и в XIX веке в большей части континентальной Европы наблюдался подъем капитализма, урбанизация и разрушение традиционных больших семей. Люди (в основном мужчины) переезжали в город, жили анонимно, и от них не ожидали, что они вступят в брак и начнут воспитывать детей так рано. У людей (тоже в основном мужчин) впервые появились чрезмерные доходы, особенно среди недавно появившихся среднего и буржуазного классов. В газетах начали публиковать различные объявления личного характера, чтобы люди могли найти единомышленников. Квир– и кинки-субъекты могли находить друг друга, а примерно сто лет спустя Интернет еще упростил этот процесс. Занятия, связанные с современным БДСМ, существуют уже тысячи лет, но это все еще не дает ответа на вопрос, почему.

Ученые изучают этот вопрос. Исследования БДСМ (аббревиатура, обозначающая бондаж/дисциплину, доминирование/подчинение и садизм/мазохизм) все еще несколько ограниченны, хотя есть признаки того, что ситуация меняется. В последнее время появилось много новых работ на эту тему, их большая часть была использована для этой главы, в частности обзор современной литературы по БДСМ за 2019 год «Физическая боль как удовольствие: Теоретическая перспектива». Эта работа была опубликована в Journal of Sex и проведена в университете Британской Колумбии, она представляет собой большой, широкий взгляд на вопросы о том, почему люди испытывают боль ради удовольствия. Исследователи изучали причины, по которым люди хотят боли в контексте БДСМ по обоюдному согласию (должна отметить, это излишняя фраза: БДСМ не по обоюдному согласию – это не БДСМ, а насилие). Они обнаружили, что многие из причин связаны с желанием подчинения, контрастных ощущений и достижения удовольствия. В моих интервью с людьми, которые идентифицируют себя как мазохисты и специально экспериментируют с болью, эти тенденции также были очевидны. Ниже приведены лишь некоторые из распространенных ответов, которые я получала много лет, на вопрос, почему люди это делают и что они от этого получают.

Очень популярной причиной включения боли в секс является то, что она может усилить чувство беспомощности и подчинения, а значит, игру во власть. Боль может ощущаться как подарок тому, кто ее причиняет, и тогда выносливость становится испытанием преданности. Отказ от контроля – такой же мощный афродизиак, как и овладение другим, а боль, безусловно, быстро приводит к этим границам.

Как сказал мне Джеймс[12], «единственный раз я плакал во взрослом возрасте, когда меня пороли до потери сознания. Для меня это о доверии». Боль ведет к подчинению, которое ведет к катарсису.

Еще одна популярная причина желания боли заключается в том, что она создает контрастные ощущения, усиливающие удовольствие. Удовольствие все время – конечно, звучит приятно, но немного боли может действительно усилить оба ощущения, как соль в сиропе сладкой карамели. Многим людям очень интересно быть на грани, прикосновения полны возможностей. То, что любой нежный поцелуй в шею может превратиться в укус, поддерживает возбуждение, как будто на стороне есть немного безопасной опасности.

Другие мазохисты и игроки в боль называют главной привлекательной чертой вызов, связанный с терпением, стремясь к достижениям в процессе игры. Выдержав испытание, даже если оно нанесено самому себе, можно воспитать в себе гордость. Я, конечно, испытываю дополнительное блаженство и оцепенение после сессии, если чувствую, что мне было больнее, чем обычно, а все мои балетные воспоминания загораются, как пыльный коммутатор. У тех, кто несет в себе культурное послание о том, что страдание – это ценность, будь то мученик, балерина или любитель острого перца, преднамеренная боль может вызвать восхитительное чувство удовлетворения. Как сказал мне один человек, для них это испытание границ, которое приводит к сдаче и освобождению, и это путешествие приносит им глубокое удовлетворение.

Но это лишь некоторые из причин, которые были названы в исследованиях, которые я изучала. Есть много других причин, чтобы возжелать боли. Например, часто люди просто хотят отвлечься. В других случаях эти же люди могут поступать наоборот, пытаясь четко проработать чувства, от которых им так необходимо освободиться. (Я действую и так, и так.) Люди говорят, что боль – это способ получить разрядку, избавиться от запертой энергии, перевести фокус внимания, выработать в мозгу наркотики, улучшающие самочувствие. (Да, пожалуйста.)

Некоторые люди говорят, что им нравится более формализованная структура сессий, она помогает уменьшить тревогу и больше присутствовать в моменте. Другим нравится табу. Некоторых успокаивает боль. Другие говорят, что боль им просто приятна. Для кого-то неприятные ощущения стоят последующего кайфа. Некоторые делают это, чтобы почувствовать близость с партнером. Или лучше узнать себя. Или попробовать что-то новое. Или просто потому, что это доставляет им удовольствие. Все эти причины пересекаются. Как я уже говорила, это восхитительный хаос.

Возможно, для меня захватывающее исследование боли по обоюдному согласию – способ восстановления. Перепрошивка. В жизни я пережила много разной боли, и возможно, я пытаюсь переписать эти истории. Может быть, я хочу страдать и слушать, какая я хорошая, одаренная, исключительная, вместо того чтобы какой-то маленький, потный англичанин кричал, как жалко и отвратительно выглядит мое мягкое тело. Может быть, я хочу, чтобы любимый человек говорил извращенные слова о моем теле, трахал меня кулаком, плевал мне на лицо и заставлял меня кончать раз за разом на полу, чтобы воспоминания об этих словах скользили по моим бедрам, пока я хихикаю, порозовевшая и блаженная. Может быть, я хочу не чувствовать себя недееспособной из-за формы тела, а чтобы кто-то избил меня до потери сознания, чтобы я могла почувствовать себя сильной, неудержимой, стойкой, выносливой перед лицом страха, обиды и боли. Может быть, природа, воспитание и балет – все это вместе приучило мой мозг любить такое. Может быть, многие другие вещи, которые я еще не открыла. Может быть, это что-то совсем другое.

Я имею в виду, мы можем анализировать это целыми днями и придумывать бесконечные теории, но независимо от этого, верны две вещи: я могу думать о происхождении моих желаний, исследуя их потенциальные первопричины и рассматривая их через аналитическую линзу: моя киска мокнет, когда мокнет, и мне нравится то, что мне нравится.

Во время сессии с партнером, с которым нас объединяют годы сексуального насилия по обоюдному согласию, я не думаю о теории. Я не задаюсь вопросом, почему я такая, и не думаю: «Привет, сейчас время проработки травмы». Я этого не делаю. Вместо этого получаю удар по лицу, а затем испытываю несколько оргазмов подряд. Меня приматывают к другому человеку, подвешивают к потолку и сильно бьют, пока от меня не начнет нести возбуждением и страхом. Я падаю в лужу слез, мочи и крови, кончаю и улыбаюсь, как лабрадор, а потом возвращаюсь в дом, перекусываю, принимаю душ и прижимаюсь к нему, чтобы обнять – и может быть, потом, с такой задницей, что не могу сидеть прямо, я подумаю: «Хм-м-м. Интересно, как я докатилась до такой жизни?»

Я писала этот текст, потому что хотела понять, почему я такая, почему мы такие. И какой ответ я нашла, многие годы проводя подробные исследования, бесчисленные интервью, прочитав десятки книг и заметок, сотни документов, учебников, пособий, писем, слушая тихие разговоры в закоулках баров и ведя переписку по электронной почте поздно ночью и в бесконечных социальных сетях? Ответ таков: понятия не имею, но нас много.

Причины, по которым люди стремятся к боли, кажутся такими же бесконечными и изменчивыми, как и сами люди, это правда. Но в итоге у них есть одна общая черта: доверие и согласие. Игры с болью требуют обоюдного согласия, и точка. Без согласия боль неуправляема. Нет согласия – нет удовольствия.

Причинение боли, на которую вы не согласны, является насилием. А люди, которые под видом БДСМ жестоко обращаются с другими, причиняют им серьезный вред.

Я испытала это на собственном опыте. Много лет назад я подверглась насилию под видом БДСМ, и это заставило меня задуматься, как этого избежать. Но сейчас я в безопасности и свободна; доверие и ощущение безопасности, которые я обрела благодаря играм по обоюдному согласию, дарит мне огромную радость и свет.

В этом и заключается суть согласия. В любой сфере согласие делает возможным удовольствие, будь то угощение вкусной едой, теплое объятие или оргазм.

Вы должны принять решение взаимодействовать с вещью, чтобы получить от нее удовольствие. Контекст имеет значение. Любимый может прикасаться ко мне, а незнакомец нет; любимый может дернуть меня за волосы так сильно, что я заплачу, а незнакомец будет отчитан за слишком фамильярное прикосновение. Контекст, границы, согласие. Контекст, границы, согласие. Боль, к которой я стремлюсь, зависит от контекста, границ и согласия. Иначе я просто страдаю, и все.

– Доминант, который эгоистичен и причиняет боль без приглашения или небрежно относится к последствиям, может причинить вред, – говорит Мистер. – Но тот, кто внимателен, заботлив, с огромным уважением относится к границам? Тот, кто может взять на себя ответственность за договоренности, проверки и последующий уход? Именно с таким человеком я хочу играть.

Мистер утверждает, что сострадательные БДСМ-топы способны помочь партнеру повысить устойчивость и болевой порог во многих аспектах жизни, но они осторожно отмечают, что БДСМ – не терапия. Они также не забывают о необходимости доверия. Еще Мистер обожает помогать людям определять и расширять свои границы, а это возможно только при глубоком доверии.

– Я должен взять на себя ответственность за свои действия: намеренные последствия или нет. Я должен быть уязвимым и предельно честным. А еще прислушиваться к нуждам своих партнеров.

Вот как строится доверие. А доверие открывает многие другие возможности.

В этом заключается суть доверия и согласия. Как только между двумя или более людьми устанавливается доверие, если они продолжают сохранять и уважать священные принципы взаимодействия, им становится доступна огромная глубина связи. Внезапно проявляется дикая, веселая игра: начинается исследование границ и фантазий; возникает ощущение, что тебя видят таким, какой ты на самом деле; ты испытываешь разные степени уязвимости, получаешь удары обухом, пока не начнешь сходить с ума; вы поняли суть. Люди спрашивают, как возможно играть в такие жесткие игры с одними и в то же время отказываться даже от обычного шлепка на вечеринке от других; мой ответ – доверие. И – иногда – любовь.

Мистер соглашается.

– У меня, конечно, был опыт, когда я просил человека выпороть меня, а потом (что удивительно) обнаруживал, что мне это не нравится, потому что он не счел нужным энергетически связаться со мной, прежде чем нанести удар по моему телу.

И напротив, люди с огромным удовольствием переживают гораздо более болезненные ощущения, порку бычьей плетью, если чувствуют доверие, любовь и связь с человеком, который ее держит.

Уязвимость, которая может возникнуть при такой игре, является одной из основных причин, почему так важны разговоры до, во время и после сессии. Переговоры, проверки и последующий уход являются основными ожиданиями БДСМ, потому что игроки соглашаются исследовать деликатные, провокационные области и необходимо позаботиться о том, чтобы все оставались в безопасности.

– Мозг – самый большой орган, вызывающий удовольствие и фиксирующий травмы, и поэтому мгновенное восприятие разума влияет на то, какое удовольствие и какая боль доступны нашему телу в любой момент времени.

Как только вы принимаете эту перспективу, говорит Мистер, становится легко понять, что сами идеалы и практика переговоров, согласия, контрольных проверок и последующего ухода являются прямыми инструментами для создания позитивных ощущений и результатов для игроков с болью.

С доверием мы способны переработать и получить гораздо больше опыта и ощущений, чем без него.

Доверие и согласие вместе превращают боль в историю, которую можно целенаправленно исследовать, если у человека есть желание и любопытство.

Но откуда берется эта склонность? Каждый из нас является продуктом культуры, травмы и опыта собственной жизни, который сформировал наши самые глубокие желания и стремления. Мне нравится всякое болезненное дерьмо, и я активно ищу ситуации с сильными ощущениями и риском. Кто-то может сказать, что это следствие моего жестокого воспитания в балете и внутренних представлений о боли, ценности, дисциплине и о том, что делает человека достойным любви. Я уверена, что в этом есть доля правды, но это не открывает всей правды. Думаю, есть нечто более универсальное в том, как мы используем свое тело для удовольствия; это нечто более сложное, чем просто приятные ощущения.

Сегодня мне просто нравится то, что нравится. Я удовлетворяю свои потребности безопасными для моего здоровья способами. Сейчас я продукт моего жизненного опыта, травмы, исцеления, истории, отношений, семьи; все это вылилось в мою собственную смесь желаний. Это то, что есть. Это не похоже на обычные сценарии мазохизма, но это мой собственный сценарий – и это нормально.

Важно отметить: многочисленные исследования показали, что уровень мужских болезней у практикующих БДСМ не выше, чем у населения в целом. Травма не является обязательным условием для того, чтобы заниматься подобными вещами. Физиологическая реакция на неприятные стимулы – игра, доступная большинству людей, желающих того, а межличностное сближение, которому способствует совместный болезненный опыт, является не только уделом тех, кто больше всего в нем нуждается. Но также невозможно отделить «физическую» и «эмоциональную» реакции на боль от обстоятельств, которые влияют на наше восприятие боли. Ожидание, настроение, окружение – все это формирует наше восприятие боли, которое мозг создает для нас каждый раз заново.

Итак, да, мы все устроены одинаково, но почему одни люди ищут более сильную боль, чем другие? Почему одни люди заходят глубоко в патологическую область, вплоть до риска смерти, а другие живут своей жизнью, пробуя лишь такой мазохизм, как обгрызание ногтей, соус табаско и легкие эротические шлепки? Мне кажется интересной идея, что и боль, и удовольствие существуют в спектре желаний и ожиданий, и желание так же важно для конечного опыта, как и природа самого стимула.

Таким образом, именно то, чего мы ожидаем и чего желаем, делает возможным удовольствие, к которому мы стремимся, даже если оно причиняет боль. Согласие на боль означает, что у вас есть власть остановить ее; игра ведется на ваших условиях. В этом есть сила.

В каком-то смысле мне было легче открыться в начале этой книги. Признание в сексуальных наклонностях и даже просто разговор о них может быть возбуждающим, конечно, но признание в уязвимости – это немного другое. Шокировать людей легко. Позволить себе быть увиденным и, возможно, даже понятым? Ужас. Легко рассказывать истории, у которых есть конец, но гораздо труднее позволить кому-то стать свидетелем жизни в моменте. Я не знаю, чем закончится эта история. Я просто знаю, что сейчас я чувствую себя счастливой. И боль играет роль в этом.

Глава 10

Блаженство

Сегодня 13 сентября 2020 года. Моя сезонная депрессия продолжается, но она так откровенно меркнет по сравнению со спектром ежедневных новостей, что я ее почти не замечаю. В этот же день год назад я летела через всю страну, чтобы попробовать самый острый в мире перец на пыльной ярмарочной стоянке. В последний раз я появлялась на публике шесть месяцев назад. В эти дни я сижу дома и работаю удаленно; мировая пандемия в самом разгаре.

Сегодня моя маленькая суббота разворачивалась в островке спокойствия – диссонирующего чувства: драгоценного, немного тошнотворного и тревожного. Западное побережье охвачено огнем, социальные сети переполнены фотографиями красного неба, просьбами о помощи в поиске близких и лайфхаками для установки фильтров на кондиционеры. Огромные бури рождаются в горячих океанах, а Салли превращается в ураган, что готовится через два дня обрушиться на побережье Персидского залива.

Мой город, который до неузнаваемости изменили многочисленные туристы и владельцы отелей, все еще охвачен пандемией. Приближаются выборы. Но я в порядке. Здорова, сыта, обеспечена, влюблена. Трудно совместить ужас от происходящего с тихими домашними радостями. Трудно писать о привилегиях, удаче и радости перед лицом превосходства белой расы, жестокости полицейских, изменения климата, новых штаммов коронавируса, жадности корпораций, голода, загрязнения воды и всех тех страданий, которые поражают мою страну и мою планету. В воздухе пахнет горем и страхом. Это страшные времена.

В комнате стоит кровать, застеленная большой красной простыней, и маленький стол. Я мечтала об этом несколько недель, месяцев, лет. Когда в последний раз вас по-настоящему пугало то, чего вы отчаянно хотели? Я могла думать только об этом сегодня утром за завтраком, поедая булочки с домашними баклажанами и кабачками, посыпанные молотым перцем чили; мой рот горел, пока мы с Кейси корпели над словесными головоломками и пили кофе.

Я могла думать только об этом во время послеобеденной пробежки: мой мозг, как обычно, был возбужден, электрические фантазии бурлили в каше мыслей из работы и забот. Я бегала вокруг дома битый час, наматывая круги по исхоженной дороге, как монах-агорафоб, снова и снова пробегая мимо Кейси, который скрупулезно проверял заказ пиломатериалов. Обычно, когда он на улице, я бегу чуть быстрее, немного удлиняю шаг, легче приземляюсь на ноги, желая произвести впечатление. Сейчас я витаю в облаках; легкие высоко вздымаются, разум толкает тело вперед. Кажется, я целую вечность мечтала о сегодняшнем вечере, меня переполняет желание воплотить в жизнь интимную фантазию, на исследование которой ушли годы.

В комнате он велит мне намочить тело, и я это делаю. Он спрашивает, как я себя чувствую: нервничаю. Я спрашиваю, нужно ли мне что-то надеть; эмоционально я уже в космосе, но внезапно чувствую себя стеснительной и уязвимой. Он говорит, что это лишнее, параллельно расставляя на столике два вида дезинфицирующих средств, коробку с перчатками, коробку с марлевыми прокладками, контейнер для острых предметов и коробку с иглами. Я дрожу, совсем немного. Кейси – легкий и пленительный человек, и он может так сфокусироваться на мне, что я начинаю дрожать, моя кожа приобретает цвет вяленой ветчины.

Часто в наших сессиях есть импровизация, присутствуют сильные удары и разные подручные средства; но сегодня все будет более формально, даже торжественно. Мои руки похолодели и потеют, но обнаженная грудь согрета любовью, желанием, я готова упасть в обморок. Чувствую себя нелепо: мультяшные возгласы и учащенное дыхание. Трудно объяснить людям, что самый жесткий (и классный) секс у меня случается с самым добрым и любящим партнером. Иногда я беспокоюсь: а вдруг кто-то решит, что я плохая, потому что хочу этого, или что он плохой, потому что наслаждается этим. Но теперь вы прочитали книгу, так что, возможно, поймете нас.

Он велит мне лечь на кровать. Он осторожно стерилизует мне спину, ягодицы, бедра, стоя надо мной на коленях; он делает это так аккуратно, что мне кажется, у меня сердце выскочит из груди от ласки. Я изо всех сил стараюсь не шевелиться, нервная энергия бурлит в моем теле. Я осторожно приподнимаю верхнюю часть тела, как влюбленный тюлень, и делаю глоток воды из стакана, который он для меня поставил. Я шевелю пальчиками ног. Я прислушиваюсь к подготовительным звукам, пока мое тело сияет под светом лампы, и пытаюсь привести в порядок разум: мысли бегут согласно механике ноцицепции; я набираю полные легкие воздуха, чтобы заглушить страх, который готовит меня к боли. Конечно, я хочу, чтобы было больно, но пусть боль будет управляемой, такой, чтобы ее можно было выдержать.

После шести лет совместных игр Кейси очень хорошо умеет настраивать меня на переживание боли. Он знает, что меня пугает, как обездвижить меня страхом, как заставить рыдать еще до первых ударов. Но сегодня ритуал другой. Страх вызывает не мое положение тела, не то, что расположено у меня над головой, не болезненное балансирование на столе, не раскачивание тела на канатах. Нет, сегодня страх вызван антисептическим запахом, как в кабинете врача, и пластиковым хрустом открываемых медицинских принадлежностей.

– Вы готовы? – спрашивает он низким голосом.

Я отвечаю «да», что, в общем, правда – насколько это возможно. Я до ужаса боюсь уколов, и мое тело трепещет в ожидании. Чувства обостряются от осознания того, что должно произойти, и я слышу, как он снимает колпачок с иглы для подкожных инъекций.

– Сделай глубокий вдох, детка, – говорит он, и я повинуюсь. – Я так горжусь тобой.

Я начинаю проваливаться сквозь кровать.

Я не знаю, где он сделает проколы, сколько их будет и какие будут ощущения. В прошлом я делала несколько пирсингов хряща, таких неаккуратных, какие может сделать парень, который моет посуду в местном суши-ресторанчике, когда не работает и пьянствует на кухне у твоей подруги. Я много часов проводила без движения, набивая татуировки. Еще у меня есть годы неудачного опыта с врачами: я попадала в больницы и выходила из них, чуть не умерла, стала жертвой ненадлежащего ухода от слишком усердных медиков-социопатов.

Но это – игровой пирсинг. Это другое. Я здесь главная.

Первая длинная тонкая игла медленно входит под кожу. Кажется, она в непосредственной близости от внутренней части моей ягодичной впадины, но когда я смотрю на фотографии, то вижу, что она прошла примерно в сантиметре от того места, где я думала, и ушла в глубь моей мускулистой попы. Ощущения такие острые; глупо это говорить, потому что они в прямом смысле острые, но мой мозг не подает другого сигнала тревоги. Кейси вводит иглу в меня, просовывая ее под кожу, а затем снова выводит, как будто прикалывает подол для зашивания. Мой мозг запускает несколько отчаянных визуальных образов, и я вижу оранжевый цвет (но только в своей голове, если это имеет смысл). От моей кожи исходит устойчивое «нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет», пронзительная просьба остановиться, сдерживаемая моим желанием не делать этого. Я делаю глубокий вдох и стараюсь оставаться расслабленной и спокойной. Я знаю, что тревога делает с болью. Как забавна эта игра, которую я так люблю, – причинять боль и искать в уме способы ее избежать, все время требуя еще большей боли. Стойкость как фетиш.

Перед началом Кейси проинструктировал меня, чтобы я сказала ему, если почувствую тошноту или обморок. Иногда люди теряют сознание, их тошнит, им плохо. Тело в основном защищает себя, и этот простой факт заставляет чувствовать мазохизм таким восхитительным непослушанием. Мне нравится чувствовать себя хорошей девочкой, когда из меня торчит игла. Мне нравится одновременно чувствовать себя чуточку плохой, как будто я не должна этого делать. Разлад между моими желаниями восхитителен. Он снова прокалывает мне задницу, вторая игла входит чуть пониже первой, медленно, медленно, слишком медленно. Я чувствую вспышку света, но это всего лишь электричество моего тела, выкрикивающего самую отработанную арию.

Мне легче признать собственные подвиги и травмы, чем показать вам, насколько я на самом деле нежная. Легче описать, как я вытаскиваю из себя тампон рядом с горой дерьма в туалете в штате Теннесси или как меня рвет на парковке в Калифорнии, чем признаться, что я мягкая, счастливая и влюбленная. Может быть, здесь есть какая-то загадка.

Может быть, мне легче открыться любви, если внутри меня есть какая-то острота. Например, мне слишком щекотно, когда большинство людей ко мне прикасаются легонько, но грубость всегда кажется более управляемой, легкой для наслаждения. Возможно, это путь к близости. Но кто знает? Природа, воспитание, гены, родители, опыт, надежды и трагедии. Жизнь разворачивается так, как разворачивается, и я рождена, чтобы чувствовать, как она проходит через меня множеством любопытных способов. Я не уверена, что есть один ответ на вопрос, почему я такая, почему каждый из нас такой; есть миллионы ответов.

Кейси вводит вторую иглу примерно на сантиметр ниже первой, затем третью. Он работает так медленно, или, может быть, время замедлилось для меня – сейчас это не имеет значения. В основном он работает с моим телом в тишине, и каждый его призыв дышать ощущается как спасательный круг, как связь с ним, с моим телом, с этой жизнью. Он прикладывает свой рот к моему уху и говорит, что любит меня, и горячие слезы текут по моему лицу. Четвертая, пятая и шестая игла прокалывают другую сторону моего зада, и он говорит, что сделает небольшой перерыв, чтобы я могла привыкнуть, и проводит кончиками пальцев по моей проколотой мягкой коже. Он целует меня, и это наркотик, просто абсолютный наркотик. Его мягкий рот, его горячая кожа, мой мягкий рот, моя мягкая кожа – все это наркотики. Не шевелясь, я падаю в огромное пространство любви, ощущений, боли. Глаза закрыты, я чувствую падение. Смежив веки, я твердо знаю, что в этой комнате есть любовь, я уверена в этом так же, как уверена в том, что подо мной матрас, окна пропускают дневной свет конца лета, а у меня под кожей иглы.

– Ты готова продолжать? – спрашивает он, целуя мою макушку и приглаживая волосы.

Я шевелю пальцами ног и говорю «да», снова концентрируясь на дыхании. Следующая игла вонзается в верхнюю часть задней поверхности бедра, и мой мозг бьется, как бешеный бык. Это ужасно; это секретное место на моем трепещущем теле, не привыкшем к такому воздействию. Но он велит мне дышать, и я повинуюсь. Он вводит еще одну иглу, а за ней еще одну. Он продолжает. Он вводит еще три иглы в заднюю поверхность другого моего бедра. Мозг не может разобрать, по какой схеме он это делает. Мне кажется, что иглы входят одна за другой, протыкая кожу с разных сторон, растягивая тело, как тесто. Но это всего лишь догадка: на самом деле новые шесть игл в моих бедрах расположены аккуратно, по три в ряд, на расстоянии пары сантиметров друг от друга, как и первые шесть.

Мы делаем еще один перерыв. Он целует меня снова, снова и снова, и я целую его в ответ с безудержной нежностью, прижимаясь ртом к его рту, как будто если я поцелую его правильно, он поймет, как я счастлива. Я покачиваю попой и чувствую металл внутри себя; чувствую, как натягивается моя кожа от его проникновения, как электрические искры нервов бьют тревогу. Он потирает мой пирсинг руками в перчатках, и желудок ощущает тошноту: бабочки соревнуются со страхом и радостью. Все это приводит меня в восторг.

Мы делаем еще два прокола, на этот раз в верхней части спины. Во время второго пирсинга происходит что-то ужасное, и я кричу в отчаянии. До этого момента пирсинг было трудно переносить, но я справлялась, глубоко и медленно дыша, позволяя мышцам моего тела сокращаться в огромных, тяжелых рывках. Но последняя, четырнадцатая игла, которая проделала во мне двадцать седьмую и двадцать восьмую дырки, – она-то меня и подкосила. Она кровоточит чуть больше, чем остальные. Она заставляет меня рыдать большими, разбивающимися волнами.

Я не знаю, плачу или нет, что выражает мое лицо, какие звуки издает мое обнаженное тело. Не знаю, какие заголовки появляются в газетах, какой сегодня день. Знаю только, что в моем теле двадцать восемь дырок – и это подарок от того, кого любят все мои скользкие, влажные клетки, мой красный костный мозг, каждая липкая жидкость, которой сочится мое благоухающее тело. Я знаю, что он тоже любит, любит меня, хочет этого. Сейчас я просто полая оболочка черепа, почти ничего не знаю, чувствую любовь в комнате, боль в коже, ощущаю, как тело прижимается к кровати, его руки. Он спрашивает, хочу ли я сфотографироваться, и я соглашаюсь. Я хочу сделать все возможное, чтобы запечатлеть это эфемерное блаженство. Я чувствую себя, будто приняла MДMA, и все, чего я хочу, – почувствовать его губы на вкус, чтобы он провел языком по моему языку, с головой погрузиться в пучину обожания.

Я чувствую себя в безопасности и любимой. Я в безопасности, и меня любят.

Когда он вытаскивает из меня иглы, я рыдаю в простыни. Изопропил сжигает меня изнутри, и эти последние четырнадцать мгновений боли – самые изысканные, безумные и обжигающие моменты этой сессии. Жжение антисептика длится недолго и сразу же проходит. Все мое тело взрывается эйфорией, и я люблю его, люблю его, люблю его. Каждая сессия с другим человеком – это всегда разные ощущения, но этот, этот человек так нежно вынул мое сердце и так мягко вернул его на место, что я чувствую редкий, животный трепет моего мокрого тела. Мы смачиваем простыни сексом, и я проваливаюсь в счастливое забытье.

Я возвращаюсь на землю легко, как семечко одуванчика, мечтательная и не отягощенная гравитацией. Я бегу в ванную, медленно и осторожно нависаю над сиденьем унитаза, чтобы не сесть на только что проколотую кожу. Я позволяю ему держать меня прямо, утыкаюсь лицом в его грудь, колени едва работают.

– О боже, я не могу дождаться, чтобы сделать это с тобой, – говорю я, слюнявя слова.

– Да, конечно, – говорит он. – В любое время.

Благодарности

В процессе написания этой книги я стала хранительницей сотен драгоценных историй, секретов, доверенных мне мазохистами и любителями боли со всего мира. Этой книги не было бы без людей, которые поделились со мной интимными подробностями своих тонких и зачастую сложных отношений с преднамеренной болью. Я бесконечно благодарна им.

Моя глубочайшая благодарность моему агенту, Анне Спроул-Латимер из Neon Literary, за то, что подарила мне удивительную возможность преодолеть трудности, и за крепкую веру в меня. Анна невероятно любознательна и скрупулезна; эта книга стала гораздо лучше благодаря ее многочисленным уточняющим вопросам.

Моему редактору Коллин Лоури, готовой окунуться с головой в незнакомую тему и настаивающей на том, чтобы мы все сделали правильно. Ее развернутая рецензия моей работы невероятно улучшила текст, и я очень благодарна Коллин за время, проведенное с моей книгой.

Огромная благодарность Брук Парсонс, Линдси Фрадкофф, Кейтлин Каррутерс-Бюссер, Кристине Палайя и Питу Гарсо.

Я обязана поблагодарить экспертов, которые помогли сформировать мое понимание боли, включая Брока Бастиана, Уилла Гамильтона, Элизабет Харпер, Аллана Хауса, Мистеру КПВ, Хане Маунга, Пола Розина, Стивена Стейна и Йенса Фоэлла, который является самым классным исследователем, которого я когда-либо встречала в жизни. Фоэлл обладает безграничной способностью отвечать на мои, кажется, бесконечные вопросы (я искала, но так и не нашла их предел).

Любителям острого перца спасибо за то, что разделили со мной радость, но особенно Шахине Вазим, Дастину Джонсону и Грэгу Фостеру. В этом году я вырастила и съела свой собственный перчик Carolina Reaper благодаря Эду Карри.

Спасибо клубу Polar Bear Plunge Кони-Айленда за новогоднее погружение и лично Рейн, которая любезно согласилась погрузиться в холодную соленую воду вместе со мной.

Спасибо всем храбрым личностям, которые рассказали мне подробности своих взаимоотношений с болью и поделились воспоминаниями, особенно Анне Джозеффи, Дэриен Кроссли, Саре Лондон и Дэну Блоку.

Спасибо Big’s Backyard Ultra и Гэри «Лазу» Кантреллу, который позволил мне стать свидетельницей удивительной многодневной гонки. Спасибо всем бегунам, которые позволили посмотреть на их начинания, особенно тем, кто нашел время, чтобы объяснить, каково это – пробежать сотни километров за один раз: Гийому Кальметту, Мэгги Гутерль, Уиллу Хейворду, Дэйву Проктору и Кэти Райт.

И, конечно, все это было бы невозможно без неослабевающей поддержки моего ребенка, партнера и кота. Элиотт, твое любопытство и нежное сердце меня вдохновляют. Любовь к тебе научила меня тому, какой может быть любовь. Кейси, твоя непоколебимая настойчивость в правильном отношении ко мне изменила всю мою жизнь. Когда я думаю о страшном испытании – быть известной, – я краснею от радости, потому что меня знает такой хороший человек, как ты.

И Ларри Хотдогсу, моему офис-менеджеру, без тебя я бы просто не справилась.

Список использованной литературы

Вверх-вниз

Birnie, Kathryn A., Patrick J. McGrath, and Christine T. Chambers. «When Does Pain Matter? Acknowledging the Subjectivity of Clinical Significance». – Pain. – 2012. – № 153 (12). – P. 2311–2314.

Busch, Volker, Florian Zeman, Andreas Heckel, Felix Menne, Jens Ellrich, and Peter Eichhammer. «The Effect of Transcutaneous Vagus Nerve Stimulation on Pain Perception – an Experimental Study». – Brain Stimulation. – 2013. – № 6 (2). – P. 202–209.

Choi, Kyung-Eun, Frauke Musial, Nadine Amthor, Thomas Rampp, Felix J. Saha, Andreas Michalsen, and Gustav J. Dobos. «Isolated and Combined Effects of Electroacupuncture and Meditation in Reducing Experimentally Induced Ischemic Pain: A Pilot Study». Evidence-Based Complementary and Alternative Medicine. – 2011. – № 30 (1). – P. 1–9.

Dickenson, A. H. «Editorial I: Gate Control Theory of Pain Stands Test of Time». – British Journal of Anaesthesia. – 2002. – № 88 (6). – P. 755–757.

Floyd, Nancy. «People Issue: Ballerina-Turned-Boxer Sarah London». – Nashville Scene, March 8, 2018. – URL: https://www.nashvillescene.com/news/cover-story/article/20995171/people-issue-ballerinaturnedboxer-sarah-london.

Garland, Eric L., Barbara Fredrickson, Ann M. Kring, David P. Johnson, Piper S. Meyer, and David L. Penn. «Upward Spirals of Positive Emotions Counter Downward Spirals of Negativity: Insights from the Broaden-and-Build Theory and Affective Neuroscience on the Treatment of Emotion Dysfunctions and Deficits in Psychopathology». – Clinical Psychology Review. – 2010. – № 30 (7). – P. 849–864.

Glick, Robert A., and Donald I. Meyers. Masochism: Current Psychoanalytic Perspectives. Hillsdale, NJ: Analytic Press, 1988.

Greenberg, Jordan, and John W. Burns. «Pain Anxiety Among Chronic Pain Patients: Specific Phobia or Manifestation of Anxiety Sensitivity?» – Behaviour Research and Therapy. – 2003. – № 41 (2). – P. 223–240.

Hansen, George R., and Jon Streltzer. «The Psychology of Pain». – Emergency Medicine Clinics of North America. – 2005. – № 23 (2). – P. 339–348.

Hockenbury, Don H., and Sandra E. Hockenbury. Psychology. New York: Worth Publishers, 2010.

Hui, Kathleen K. S., Ovidiu Marina, Jing Liu, Bruce R. Rosen, and Kenneth K. Kwong. «Acupuncture, the Limbic System, and the Anticorrelated Networks of the Brain». – Autonomic Neuroscience. – 2010. – № 157 (1–2). – P. 81–90.

Iannetti, G. D., and A. Mouraux. «From the Neuromatrix to the Pain Matrix (and Back)». Experimental Brain Research. – 2010. – № 205 (1). – P. 1–12.

Kaptchuk, Ted J., and Franklin G. Miller. «Placebo Effects in Medicine». – New England Journal of Medicine. – 20157 – № 373 (1). – P. 8–9.

Kaufman, David Myland, Howard L. Geyer, and Mark J. Milstein. «Neurologic Aspects of Chronic Pain». – In Kaufman’s Clinical Neurology for Psychiatrists, 8th ed. Elsevier, 2017, Р. 307–324.

Kopf, Andreas, and Nilesh B. Patel. Guide to Pain Management in Low Resource Settings. Seattle: IASP, 2010.

Legrain, Valéry, Gian Domenico Iannetti, Léon Plaghki, and André Mouraux. «The Pain Matrix Reloaded». – Progress in Neurobiology. – 2011. – № 93 (1). – P. 111–124.

Leung, Lawrence. «Neurophysiological Basis of Acupuncture-Induced Analgesia – an Updated Review». – Journal of Acupuncture and Meridian Studies. – 2012. – № 5 (6). – P. 261–270.

Melzack, Ronald. «Gate Control Theory». – Pain Forum. – 1996. – № 5 (2). – P. 128–138.

Moseley, G. Lorimer, and David S. Butler. «Fifteen Years of Explaining Pain: The Past, Present, and Future». – Journal of Pain. – 2015. – № 16 (9). – P. 807–813.

Moseley, Lorimer. «Why Things Hurt». – Filmed in Adelaide, TEDx Talk, 14:22, published November 22, 2011. – URL: https://www.youtube.com/watch?v=gwd-w LdIHjs.

Mouraux, André, Ana Diukova, Michael C. Lee, Richard G. Wise, and Gian Domenico Iannetti. «A Multisensory Investigation of the Functional Significance of the „Pain Matrix“». – Neuroimage. – 2011. – № 54 (3). – P. 2237–2249.

Murakami, Haruki. What I Talk About When I Talk About Running. New York: Vintage Books, 2009.

Neblett, Randy, Howard Cohen, YunHee Choi, Meredith M. Hartzell, Mark Williams, Tom G. Mayer, and Robert J. Gatchel. «The Central Sensitization Inventory (CSI): Establishing Clinically Significant Values for Identifying Central Sensitivity Syndromes in an Outpatient Chronic Pain Sample». – Journal of Pain. – 2013. – № 14 (5). – P. 438–445.

Neuroskeptic. «The Myth of the Brain’s Pain Matrix?» Discover, January 9, 2016. – URL: https://www.discovermagazine.com/mind/the-myth-of-the-brains-pain – matrix.

Vlaeyen, Johan W. S., Geert Crombez, and Liesbet Goubert. «The Psychology of Chronic Pain and Its Management». – Physical Therapy Reviews. – 2007. – № 12 (3). – P. 179–188.

Wall, Patrick. PAIN: The Science of Suffering. New York: Columbia University Press, 2000.

Zhang, Ruixin, Lixing Lao, Ke Ren, and Brian M. Berman. «Mechanisms of Acupuncture – Electroacupuncture on Persistent Pain». – Anesthesiology. – 2014. – № 120 (2). – P. 482–503.

Влажное электричество боли

Besson, J. M. «The Neurobiology of Pain». – The Lancet. – 1999. – № 353 (9164). – P. 1610–1615.

Besson, J. M., and A. Chaouch. «Peripheral and Spinal Mechanisms of Nociception». – Physiological Reviews. – 1987. – № 67 (1). – P. 67–186.

Biga, Lindsay, Sierra Dawson, Amy Harwell, Robin Hopkins, Joel Kaufmann, Mike LeMaster, Philip Matern, Katie Morrison-Graham, Devon Quick, and Jon Runyeon. «13.1 Sensory Receptors». – Anatomy & Physiology. 2020. Open Oregon State, Oregon State University. – URL: https://open.oregonstate.education/aandp/chapter/13-1-sensory-receptors/.

BodModz. «Cute Girl Having a TONGUE SPLIT (Full Procedure)». – Video. You-Tube, December 13, 2014. – URL: https://youtu.be/-cMG2QyN-mE.

Boggs, J. M. «Myelin Basic Protein: A Multifunctional Protein». – Cellular and Molecular Life Sciences. – 2006. – № 63 (17). – P. 1945–1961.

Corder, Gregory, Biafra Ahanonu, Benjamin F. Grewe, Dong Wang, Mark J. Schnitzer, and Grégory Scherrer. «An Amygdalar Neural Ensemble That Encodes the Unpleasantness of Pain». – Science. – 2019. – № 363 (6424). – P. 276–281.

Dubin, Adrienne E., and Ardem Patapoutian. «Nociceptors: The Sensors of the Pain Pathway». – Journal of Clinical Investigation. – 2010. – № 120 (11). – P. 3760–3772.

Foell, Jens. «Phantom Limbs and Perceived Pain». – TED Talk, 12:22, TEDxFSU, published September 22, 2017. – URL: https://www.youtube.com/watch?v=7-EpZcKgufM.

Foell, Jens, Robin Bekrater-Bodmann, Herta Flor, and Jonathan Cole. «Phantom Limb Pain After Lower Limb Trauma». – International Journal of Lower Extremity Wounds. – 2011. – № 10 (4). – P. 224–235.

Heckert, Justin. 2012. «The Hazards of Growing Up Painlessly». – New York Times Magazine, November 18, 2012. – URL: https://www.nytimes.com/2012/11/18 /magazine/ashlyn-blocker-feels-no-pain.html.

Jabr, Ferris. «Know Your Neurons: How to Classify Different Types of Neurons in the Brain’s Forest». – Brainwaves (blog), Scientific American, May 16, 2012. – URL: https://blogs.scientificamerican.com/brainwaves/know-your-neurons-classifying-the-many-types-of-cells-in-the-neuron-forest/.

Kamping, Sandra, Jamila Andoh, Isabelle C. Bomba, Martin Diers, Eugen Diesch, and Herta Flor. «Contextual Modulation of Pain in Masochists». – Pain. – 2016. – № 157 (2). – P. 445–455.

Kwon, Diana. «The Battle over Pain in the Brain». – Scientific American, April 28, 2016. – URL: https://www.scientificamerican.com/article/the-battle-over-pain-in-the – brain/.

Leknes, Siri, and Irene Tracey. «A Common Neurobiology for Pain and Pleasure». – Nature Reviews Neuroscience. – 2008. – № 9 (4). – P. 314–320.

Marzvanyan, Anna, and Ali Alhawaj. «Physiology, Sensory Receptors». – In Stat-Pearls. Treasure Island, FL: StatPearls Publishing, 2020. – URL: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/books/NBK539861/.

Mayer, Emeran A., and M. Catherine Bushnell. Functional Pain Syndromes: Presentation and Pathophysiology. Seattle, WA: IASP Press, 2009.

Nagasako, Elna M., Anne Louise Oaklander, and Robert H. Dworkin. «Congenital Insensitivity to Pain: An Update». – Pain. – 2003. – № 101 (3). – P. 213–219.

Poldrack, Russell A., Jeanette A. Mumford, and Thomas E. Nichols. Handbook of Functional MRI Data Analysis. New York: Cambridge University Press, 2012. Riedel, W., and G. Neeck. «Nociception, Pain, and Antinociception: Current Concepts». – Zeitschrift Fur Rheumatologie. – 2001. – № 60 (6). – P. 404–415.

Wall, Patrick. PAIN: The Science of Suffering. New York: Columbia University Press, 2000.

Wark, Barry, Brian Nils Lundstrom, and Adrienne Fairhall. «Sensory Adaptation». – Current Opinion in Neurobiology. – 2007. – № 17 (4). – P. 423–429.

Whittington, Camilla, and Katherine Belov. «Platypus Venom: A Review». – Australian Mammalogy. – 2007. – № 29 (1). – P. 57.

Избавление от обмороков, или страдания святых

Barbarich-Marsteller, Nicole C., Richard W. Foltin, and B. Timothy Walsh. «Does Anorexia Nervosa Resemble an Addiction?». – Current Drug Abuse Reviews. – 2011. – № 4 (3). – P. 197–200.

Bastian, Brock. «The Masochism Tango». – The Economist, February 3, 2011. – URL: https://www.economist.com/science-and-technology/2011/02/03 /the-masochism-tango.

Bastian, Brock. The Other Side of Happiness. Bungay, UK: Penguin Random House UK, 2018.

Bastian, Brock, Jolanda Jetten, and Fabio Fasoli. «Cleansing the Soul by Hurting the Flesh». – Psychological Science. – 2011. – № 22 (3). – P. 334–335.

Bataille, Georges, and Peter Connor. The Tears of Eros. San Francisco: City Lights Books, 1989. First published 1961 by Jacques Pauvert, Paris.

Baumeister, Roy F. Escaping the Self: Alcoholism, Spirituality, Masochism, and Other Flights from the Burden of Selfhood. New York: Basic Books, 1991.

Chen, Andrew H. Flagellant Confraternities and Italian Art, 1260–1610. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2018.

Clifford, Catherine. «Billionaire Jack Dorsey’s 11 „Wellness“ Habits: From No Food All Weekend to Ice Baths». – CNBC, April 8, 2019. – URL: https://www.cnbc.com/2019/04/08”/twitter-and-square-ceo-jack-dorsey-on-his-personal-wellness-habits.html.

Cohn, Samuel K., Jr. «The Black Death: End of a Paradigm». – American Historical Review. – 2002. – № 107 (3).

Cooper, William M. Flagellation & the Flagellants: A History of the Rod. Amsterdam: Fredonia Books, 2001.

DeBoer, Scott, Allen Falkner, Troy Amundson, Myrna Armstrong, Michael Seaver, Steve Joyner, and Lisa Rapoport. «Just Hanging Around: Questions and Answers About Body Suspensions». – Journal of Emergency Nursing. – 2008. – № 34 (6). – P. 523–529.

«Eating Disorder Statistics: General & Diversity Stats». – National Association of Anorexia Nervosa and Associated Disorders. – URL: https://anad.org/get-informed /about-eating-disorders/eating-disorders-statistics/.

The Exhibition of Female Flagellants: Parts One and Two (English Flagellant Fiction 1770–1830). Birchgrove Press, 2012. First published 1777, G. Peacock, London.

Forsyth, Craig J., and Jessica Simpson. «Everything Changes Once You Hang: Flesh Hook Suspension». – Deviant Behavior. – 2008. – № 29 (4). – P. 367–387.

Glucklich, Ariel. Sacred Pain: Hurting the Body for the Sake of the Soul. New York: Oxford University Press, 2001.

Gobel, Eric A. «Liturgical Processions of the Black Death». – Hilltop Review. – 2017. – № 9 (2). – P. 32–46.

Gregg, John R. Sex, the Illustrated History: Through Time, Religion and Culture: Volume III. Bloomington, IN: Xlibris Corporation, 2016.

Hope, Valerie M. Roman Death. London: Bloomsbury Publishing, 2009.

Jean, A., G. Conductier, C. Manrique, C. Bouras, P. Berta, R. Hen, Y. Charnay, J. Bockaert, and V. Compan. «Anorexia Induced by Activation of Serotonin 5-HT4 Receptors Is Mediated by Increases in CART in the Nucleus Accumbens». – Proceedings of the National Academy of Sciences. – 2007. – № 104 (41). – P. 16335–16340.

Konnikova, Maria. «Pain Really Does Make Us Gain». – New Yorker, December 24, 2014. – URL: https://www.newyorker.com/science/maria-konnikova/pain-really-make-us-gain.

Lolme, Jean Louis de, Jacques Boileau, and Henry Layard. The History of the Flagellants: Otherwise, of Religious Flagellations Among Different Nations, and Especially Among Christians. Being a Paraphrase and Commentary on the Historia Flagellantium of the Abbé Boileau, Doctor of the Sorbonne, Canon of the Holy Chapel, & C. London: Printed for G. Robinson, № 25, Paternoster Row, 1783.

Marshall, Wyatt. «The Therapeutic Experience of Being Suspended by Your Skin». – The Atlantic, September 21, 2012. – URL: https://www.theatlantic.com/health/archive/2012/09/the-therapeutic-experience-of-being-suspended – by-your-skin/262644/.

Martin, Seán. The Black Death. Edison, NJ: Chartwell Books, 2007.

Morris, David B. The Culture of Pain. Berkeley: University of California Press, 2007.

Murphy, Sean C., and Brock Bastian. «Emotionally Extreme Life Experiences Are More Meaningful». – Journal of Positive Psychology. – 2019. – № 15 (4). – P. 531–542.

«The Pilgrimage of the Flagellants About Georg Doring’s Geiselfahrt». – Blackwood’s Edinburgh Magazine 1833.

Sandburg, Carl. «Fog». – In Chicago Poems. New York: Henry Holt, 1916.

Sanger, Gareth J., Per M. Hellström, and Erik Näslund. «The Hungry Stomach: Physiology, Disease, and Drug Development Opportunities». – Frontiers in Pharmacology. – 2001. – № 1.

Tischauser, Leslie V. «Okipa». – Encyclopedia of the Great Plains, 2011. – URL: http://plainshumanities.unl.edu/encyclopedia/doc/egp.rel.037.

Tuchman, Barbara W. A Distant Mirror. New York: Random House, 1978.

Whitehouse, Harvey, and Jonathan A. Lanman. «The Ties That Bind Us». – Current Anthropology. – 2014. – № 55 (6). – P. 674–695.

Жерло вулкана

Bastian, Brock. The Other Side of Happiness. Bungay, UK: Penguin Random House UK, 2018.

Byrnes, Nadia K., and John E. Hayes. «Behavioral Measures of Risk Tasking, Sensation Seeking and Sensitivity to Reward May Reflect Different Motivations for Spicy Food Liking and Consumption». – Appetite. – 2016. – № 103. – P. 411–422.

«Personality Factors Predict Spicy Food Liking and Intake». – Food Quality and Preference. – 2013. – № 28 (1). – P. 213–221.

Caterina, Michael J., Mark A. Schumacher, Makoto Tominaga, Tobias A. Rosen, Jon D. Levine, and David Julius. «The Capsaicin Receptor: A Heat-Activated Ion Channel in the Pain Pathway». – Nature. – 1997. – № 389 (6653). – P. 816–824.

Ettenberg, Jodi. «A Brief History of Chili Peppers». – Legal Nomads, May 17, 2020. – URL: https://www.legalnomads.com/history-chili-peppers/.

Fett, Debra D. «Botanical Briefs: Capsicum Peppers». – Cutis. – 2003. – № 72 (1). – P. 21–23.

«Final Report on the Safety Assessment of Capsicum Annuum Extract, Capsicum Annuum Fruit Extract, Capsicum Annuum Resin, Capsicum Annuum Fruit Powder, Capsicum Frutescens Fruit, Capsicum Frutescens Fruit Extract, Capsicum Frutescens Resin, and Capsaicin». – International Journal of Toxicology. – 2007. – № 26 (Suppl. 1). – P. 3–106.

Fitzgerald, Maria. «Capsaicin and Sensory Neuronesa Review». – Pain. – 1983. – № 15 (1). – P. 109–130.

Kimball, Tracy. «Fire in the Belly: Pepper-Eating Contest in Fort Mill Was Almost a Dead Heat». – The Herald (Rock Hill, SC), August 14, 2019. – URL: https://www.heraldonline.com/news/local/article233504922.html.

Lee, Jin-Seong, Sung-Gon Kim, Hyeun-Kyeung Kim, Sun-Yong Baek, and Cheol-Min Kim. «Acute Effects of Capsaicin on Proopioimelanocortin mRNA Levels in the Arcuate Nucleus of Sprague-Dawley Rats». – Psychiatry Investigation. – 2012. – № 9 (2). – P. 187.

Meyer, Zlati. «Hot Sauce Industry Sets Tongues and Sales-Ablaze». – USA Today, July 30, 2017. – URL: https://www.usatoday.com/story/money/2017/07/30/hot-sauce-industry-fire-supermarkets-mcdonalds/519660001/.

Nmaju, Anyauba Uduka, Iwasam Ekom Joshua, Udemeobong Edet Okon, Azubuike Amakwe Nwankwo, and Eme Efiom Osim. «Long-Term Consumption of Capsicum Annum (Chilli Pepper) and Capsaicin Diets Sup– presses Pain Perception and Improves Social Behaviour of CD-1 Mice». – Nutrition & Food Science. – № 48 (6). – P. 911–921.

Nolden, Alissa A., and John E. Hayes. «Perceptual and Affective Responses to Sampled Capsaicin Differ by Reported Intake». – Food Quality and Preference. – 2017. – № 55 – P. 26–34.

Park, Thomas J., Ying Lu, René Jüttner, Ewan St. J. Smith, Jing Hu, Antje Brand, Christiane Wetzel, et al. «Selective Inflammatory Pain Insensitivity in the Af– rican Naked Mole-Rat (Heterocephalus Glaber)». – PloS Biology. – 2008. – № 6 (1). – e13.

Price, R. C., W. Gandhi, C. Nadeau, R. Tarnavskiy, A. Qu, E. Fahey, L. Stone, and P. Schweinhardt. «Characterization of a Novel Capsaicin/Heat Ongoing Pain Model». – European Journal of Pain. – 2017. – № 22 (2). – P. 370–384.

Rozin, Paul, Lily Guillot, Katrina Fincher, Alexander Rozin, and Eli Tsukayama. «Glad to Be Sad, and Other Examples of Benign Masochism». – Judgement and Decision Making. – 2013. – № 8 (4). – P. 439–447.

Yang, Fan, and Jie Zheng. «Understand Spiciness: Mechanism of TRPV1 Channel Activation by Capsaicin». – Protein & Cell. – 2017. – № 8 (3). – P. 169–177.

О названии

American Psychiatric Association. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders. 5th ed. Arlington, VA: American Psychiatric Association, 2013.

Barry, Dave. «Dave Barry Learns Everything You Need to Know About Being a Husband From Reading 50 Shades of Grey». – Time, March 4, 2014. – URL: https://time.com/3030375/dave-barry-50-shades-of-grey/.

The Birchen Bouquet. London: Locus Elm Press, 2017. First published around 1770.

Braun, Adee. «Looking to Quell Sexual Urges? Consider the Graham Cracker». – The Atlantic, January 15, 2014. – URL: https://www.theatlantic.com/health/archive/2014/01 /looking-to-quell-sexual-urges-consider-the-graham-cracker/282769/.

Cleugh, James. The First Masochist. New York: Stein and Day, 1967.

Conliffe, Ciaran. «Leopold Von Sacher-Masoch, Poet of Masochism». – HeadStuff, June 8, 2015. – URL: https://www.headstuff.org/culture/literature/leopold-von-sacher-masoch-poet-of-masochism/.

Cuccinello, Hayley. «Fifty Shades of Green: How Fanfiction Went from Dirty Little Secret to Money Machine». – Forbes, February 10, 2017. – URL: https://www.forbes.com/sites/hayleycuccinello/2017/02/10/fifty-shades-of-green-how-fanfiction-went-from-dirty-little-secret-to-money-machine/?sh=7c22badf264c.

Deleuze, Gilles. Coldness and Cruelty. New York: Zone Books, 1967.

Eakin, Emily. «Grey Area: How „Fifty Shades“ Dominated the Market». – New York Review of Books, July 27, 2012. – URL: https://www.nybooks.com/daily/2012/07/27 /seduction-and-betrayal-twilight-fifty-shades/.

Englishwoman’s Domestic Magazine. Supplement on Domestic Disciplinary Actions, 1870.

An Expert. The Romance of Chastisement; Or, Revelations of the School and Bedroom. Birchgrove Press, 2011. First published 1886.

Falaky, Fayçal. Social Construct, Masochist Contract: Aesthetics of Freedom and Submission in Rousseau. Albany: State University of New York Press, 2014.

«Fifty Shades Darker (2017)». – Rotten Tomatoes. – URL: https://www.rottentomatoes.com/m/fifty_shades_darker.

«Fifty Shades Freed (2018)». – Rotten Tomatoes. – URL: https://www.rottentomatoes.com/m/fifty_shades_freed.

«Fifty Shades of Grey (2015)». – Rotten Tomatoes. – URL: https://www.rottentomatoes.com/m/fifty_shades_of_grey.

Frances, Allen. Saving Normal: An Insider’s Revolt Against Out-of-Control Psychiatric Diagnosis, DSM-5, Big Pharma, and the Medicalization of Ordinary Life. New York: William Morrow, 2013.

Freud, Sigmund, and James Strachey. Three Essays on the Theory of Sexuality. Welwyn Garden City, UK: Alcuin Press, 1949.

Freud, Sigmund, James Strachey, Gregory Zilboorg, and Peter Gay. Beyond the Pleasure Principle. New York: W. W. Norton & Company, 1961.

James, E. L. Fifty Shades of Grey. New York: Random House, 2011.19.

Jones, James H. Alfred C. Kinsey. New York: W. W. Norton & Company, 1997. Krafft-Ebing, Richard von, and Franklin S. Klaf. Psychopathia Sexualis. New York: Arcade Publishing, 1886.

Lutz, Deborah. Pleasure Bound: Victorian Sex Rebels and the New Eroticism. New York: W. W. Norton & Company, 2011.

McLynn, Kim. «„Fifty Shades of Grey“ Was the Best-Selling Book of the Decade in the U.S». – NPD Group, December 18, 2019. – URL: https://www.npd.com/wps/portal /npd/us/news/press-releases/2019/fifty-shades-of-grey-was-the-best-selling-book-of-the-decade-in-the-us-the-npd-group-says/.

Oosterhuis, Harry. Stepchildren of Nature: Krafft-Ebing, Psychiatry, and the Making of Sexual Identity. Chicago: University of Chicago Press, 2000.

Palmore, Erdman. «Published Reactions to the Kinsey Report». – Social Forces. – 1952. – № 31 (2). – Р. 165–172.

Raye, Martha. «Ooh, Doctor Kinsey! Ooh, Dr. Kinsey!» / After You’ve Gone. Produced by Phil Moore. 1949.

Rousseau, Jean-Jacques. The Confessions of Jean-Jacques Rousseau. New Delhi, India: Gopsons Papers, 2000. First published 1782.

Sacher-Masoch, Leopold von. Venus in Furs. New York: Zone Books, 1870. Sacher-Masoch, Wanda von. The Confessions of Wanda von Sacher-Masoch. San Francisco: Re/Search Publications, 1990. First published 1906.

Whyte, Marama. «I Read „Fifty Shades of Grey“ and It Was Worse Than I Imagined». – Hypable, February 12, 2015. – URL: https://www.hypable.com/fifty-shades-of-grey-book-review/.

Williams, Zoe. «Why Women Love Fifty Shades of Grey». – The Guardian, July 6, 2012. – URL: https://www.theguardian.com/books/2012/jul/06/why-women-love-fifty-shades-grey.

Когда угаснет свет

American Psychiatric Association. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders. 5th ed. Arlington, VA: American Psychiatric Association, 2013.

Cleare, Seonaid, Andrew Gumley, and Rory C. O’Connor. «Self‐Compassion, Self‐Forgiveness, Suicidal Ideation, and Self‐Harm: A Systematic Review». – Clinical Psychology & Psychotherapy. – 2019. – № 26 (5). – Р. 511–530.

«Eating Disorder Statistics: General & Diversity Stats». – National Association of Anorexia Nervosa and Associated Disorders. – URL: https://anad.org/get-informed /about-eating-disorders/eating-disorders-statistics/.

Edmondson, Amanda J., Cathy A. Brennan, and Allan O. House. «Non-Suicidal Reasons for Self-Harm: A Systematic Review of Self-Reported Accounts». – Journal of Affective Disorders. – 2016. – № 191. – Р. 109–117.

Gratz, Kim L. «Measurement of Deliberate Self-Harm: Preliminary Data on the Deliberate Self-Harm Inventory». – Journal of Psychopathy and Behavioral Assessment. – 2001. – № 23 (4). – Р. 253–263.

Skegg, Keren. «Self-Harm». – The Lancet. – 2005. – № 366. – Р. 1471–1483.

Van der Kolk, Bessel. The Body Keeps the Score. United States: Penguin, 2015.

Общественные создания

Baimel, Adam, Susan A. J. Birch, and Ara Norenzayan. «Coordinating Bodies and Minds: Behavioral Synchrony Fosters Mentalizing». – Journal of Experimental Social Psychology. – 2018. – № 74. – Р. 281–290.

Barber, Nigel. «Taking One’s Cue from Others». – The Human Beast (blog), Psychology Today, May 31, 2017. https://www.psychologytoday.com/us/blog /the-human-beast/201705/taking-ones-cue-others.

Boecker, H., T. Sprenger, M. E. Spilker, G. Henriksen, M. Koppenhoefer, K. J. Wagner, M. Valet, A. Berthele, and T. R. Tolle. «The Runner’s High: Opioidergic Mechanisms in the Human Brain». – Cerebral Cortex. – 2008. – № 18 (11). – Р. 2523–2531.

Carney, Scott. What Doesn’t Kill Us. New York: Rodale Books, 2017. Christie, Macdonald J., and Gregory B. Chesher. «Physical Dependence on Physiologically Released Endogenous Opiates». – Life Sciences. – 1982. – № 30 (14). – Р. 1173–1177.

Cohen, Emma E. A., Robin Ejsmond-Frey, Nicola Knight, and R. I. M. Dunbar. «Rowers High: Behavioural Synchrony Is Correlated with Elevated Pain Thresholds». – Biology Letters. – 2009. – № 6 (1). – Р. 106–108.

Cuadros, Zamara, Esteban Hurtado, and Carlos Cornejo. «Measuring Dynamics of Infant-Adult Synchrony Through Mocap». – Frontiers in Psychology. – 2019. – № 10.

Darley, John M., and Bibb Latane. «Bystander Intervention in Emergencies: Diffusion of Responsibility». – Pt. 1. Journal of Personality and Social Psychology. – 1968. – № 8 (4). – Р. 377–383.

Davidson, Nick «ColdPlunge». – Outside, May 10, 2011. – URL: https://www.outsideonline.com /1871876/cold-plunge.

Feldman, Ruth. «Parent-Infant Synchrony». – Current Directions in Psychological Science. – 2007. – № 16 (6). – Р. 340–345.

«4 Army Ranger Candidates Die in Chilly Florida Swamp». – New York Times, February 17, 1995. – URL: https://www.nytimes.com/1995/02/17/us/4-army-ranger-candidates-die-in-chilly-florida-swamp.html.

Fuss, Johannes, Jörg Steinle, Laura Bindila, Matthias K. Auer, Hartmut Kirchherr, Beat Lutz, and Peter Gass. «A Runner’s High Depends on Cannabinoid Receptors in Mice». – Proceedings of the National Academy of Sciences. – 2015. – № 112 (42). – Р. 13105–13108.

Galbusera, Laura, Michael T. M. Finn, Wolfgang Tschacher, and Miriam Kyselo. «Interpersonal Synchrony Feels Good but Impedes Self-Regulation of Affect». – Scientific Reports. – 2019. – № 9 (1).

Guindon, Josee, and Andrea Hohmann. «The Endocannabinoid System and Pain». – CNS & Neurological Disorders – Drug Targets. – 2009. – № 8 (6). – Р. 403–421.

Leclère, Chloë, Sylvie Viaux, Marie Avril, Catherine Achard, Mohamed Chetouani, Sylvain Missonnier, and David Cohen. «Why Synchrony Matters During Mother-Child Interactions: A Systematic Review». – PloS ONE. – 2014. – № 9 (12). – e113571.

Lewis, Zachary, and Philip J. Sullivan. «The Effect of Group Size and Synchrony on Pain Threshold Changes». – Small Group Research. – 2018. – № 49 (6). – Р. 723–738.

Mead, Rebecca. «The Subversive Joy of Cold-Water Swimming». – New Yorker, January 27, 2020. – URL: https://www.newyorker.com/magazine/2020/01/27/the – subversive-joy-of-cold-water-swimming.

Miller, Greg. «How Movies Synchronize the Brains of an Audience». – Wired, August 28, 2014. – URL: https://www.wired.com/2014/08/cinema-science-mind-meld/.

Moore, Melissa. «How the Endocannabinoid System Was Discovered». – Labroots, April 5, 2018. – URL: https://www.labroots.com/trending/cannabis-sciences/8456 /endocannabinoid-system-discovered.

Richardson, Jennelle Durnett. «Cannabinoids Modulate Pain by Multiple Mechanisms of Action». – Journal of Pain. – 2000. – 1 (1). – Р. 2–14.

Scarry, Elaine. The Body in Pain: The Making and Unmaking of the World. New York: Oxford University Press, 1985.

«A Science Odyssey: People and Discoveries: Role of Endorphins Discovered, 1975». – PBS. – URL: https://www.pbs.org/wgbh/aso/databank/entries/dh75en.html.

Sharon-David, Hilla, Moran Mizrahi, Michal Rinott, Yulia Golland, and Gurit E. Birnbaum. «Being on the Same Wavelength: Behavioral Synchrony Between Partners and Its Influence on the Experience of Intimacy». – Journal of Social and Personal Relationships. – 2018. – № 36 (10). – Р. 2983–3008.

Sprouse-Blum, Adam S., Greg Smith, Daniel Sugai, and F. Don Parsa. «Understanding Endorphins and Their Role in Pain Management». – Hawai’i Medical Journal. – 2010. – № 69 (3). – Р. 70–71. – URL: https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC3104618/.

Stefano, George B., Yannick Goumon, Federico Casares, Patrick Cadet, Gregory L. Fricchione, Christos Rialas, Doris Peter, et al. «Endogenous Morphine». – Trends in Neurosciences. – 2000. – № 23 (9). – Р. 436–442.

Tipton, M. J., N. Collier, H. Massey, J. Corbett, and M. Harper. «Cold Water Immersion: Kill or Cure?» – Experimental Physiology. – 2017. – № 102 (11). – Р. 1335–1355.

Weeks, Jonny. «A Cold-Water Cure? My Weekend with the „Ice Man”». – The Guardian, May 8, 2019. – URL: https://www.theguardian.com/world/2019/may/08 /wim-hof-cold-water-immersion-cure-ice-man-outdoor-swimming.

Ультрамарафон

Barker, Sarah. «Ultrarunner Courtney Dauwalter Takes on the World’s Most Sadistic Endurance Race». – Deadspin, November 9, 2018. – URL: https://dead spin.com/ultrarunner-courtney-dauwalter-takes-on-the-worlds-most-1830136537.

Bramble, Dennis M., and Daniel E. Lieberman. «Endurance Running and the Evolution of Homo». – Nature. – 2004. – № 432 (7015). – Р. 345–352.

Carroll, Larry. «2019 Big Dog Backyard Preview: „This Is a Race to the Death”». – Irun4ultra. – URL: https://irun4ultra.com/2019-big-dog-backyard-preview-this-is-a-race-to-the-death/.

Cohen, Daniel C., Alison Winstanley, Alec Engledow, Alastair C. Windsor, and James R. Skipworth. «Marathon-Induced Ischemic Colitis: Why Running Is Not Always Good for You». – American Journal of Emergency Medicine. – 2009. – № 27 (2). – Р. 255. e5 – 255.e7.

Cowart, Leigh. «Ultra Pain: The Insane Things That People Put Themselves Through to Complete 100-Mile Marathons». – SBNation, July 10, 2014. – URL: https://www.sbnation.com/2014/7/10/5887187/ultra-pain-the-insane-things-that-insane-people-put-themselves.

«Why Running Sometimes Makes You Shit Blood». – Deadspin, September 1, 2017. – URL: https://deadspin.com/why-running-sometimes-makes – you-shit-blood-1798536358.

Crockett, Davy. «Man vs. Horse Racing Ultradistances». – Ultrarunning History, July 30, 2018. – URL: http://ultrarunninghistory.com/man-vs-horse/.

«Yiannis Kouros – Greek Greatness». – Ultrarunning History, June 9, 2019. – URL: https://ultrarunninghistory.com/yiannis-kouros/.

Fallon, K. E., G. Sivyer, K. Sivyer, and A. Dare. «The Biochemistry of Runners in a 1600 km Ultramarathon». – British Journal of Sports Medicine. – 1999. – № 33 (4). – Р. 264–269.

Faress, Ahmed. «„Runs“ from a Run: A Case of Exercise Induced Ischemic Colitis». – World Journal of Emergency Medicine. – 2017. – № 8 (4). – Р. 302.

Finn, Adharanand. «When 26.2 Miles Just Isn’t Enough – the Phenomenal Rise of the Ultramarathon». – The Guardian, April 2, 2018. – URL: https://www.the guardian.com/lifeandstyle/2018/apr/02/ultrarunner-ultramarathon-racing-100-miles.

Fox, Kit. «Meet the Man Who Ran Almost 250 Miles with a Smile on His Face». – Men’s Journal, 2017. – URL: https://www.mensjournal.com/sports /meet-the-winner-of-the-worlds-cruelest-ultramarathon-w510640/.

Geisler, Maria, Luise Eichelkraut, Wolfgang H. R. Miltner, and Thomas Weiss. «An fMRI Study on Runner’s High and Exercise-Induced Hypoalgesia After a 2-h Run in Trained Non-Elite Male Athletes». – Sport Sciences for Health. – 2019. – № 16 (1). – Р. 159–167.

Given, Karen. «A Horse Race Without a Horse: How Modern Trail Ultramarathoning Was Invented». – WBUR, June 28, 2019. – URL: https://www.wbur.org /onlyagame/2019/06/28/ultramarathon-gordon-ainsleigh-western-states.

Huber, Martin Fritz. «The Existential Torture of a Race with No End». – Outside, October 26, 2018. – URL: https://www.outsideonline.com/2358936/bigs-backyard-ultra-existential-torture.

Iltis, Annika, and Timothy James Kane. The Barkley Marathons: The Race That Eats Its Young. DVD. 2014.

Lake, Lazarus. «Hourly Public Posts During the 2019 Big’s Backyard Ultra». – Facebook[13], 2019. – URL: http://facebook.com/lazarus.lake.

Longman, Jer. «The Marathon’s Random Route to Its Length». – New York Times, April 21, 2012. – URL: https://www.nytimes.com/2012/04/21/sports/the-marathons-accidental-route-to-26-miles-385-yards.html.

Pearson, Andy. «Big’s Backyard Ultra Gets Bigger and Bigger». – Trail Runner, October 31, 2018. – URL: https://trailrunnermag.com/races/bigs-backyard-ultra-gets-bigger-and-bigger.html.

Proctor, Dave. «Race Report – Big’s Backyard Ultra». – Outrun Rare (blog), October 24, 2019. – URL: https://outrunrare.com/race-report-bigs-backyard-ultra/.

Raichlen, D. A., A. D. Foster, G. L. Gerdeman, A. Seillier, and A. Giuffrida. «Wired to Run: Exercise-Induced Endocannabinoid Signaling in Humans and Cursorial Mammals with Implications for the „Runner’s High”». – Journal of Experimental Biology. – 2012. – № 215 (8). – Р. 1331–1336.

Schulkin, Jay. «Evolutionary Basis of Human Running and Its Impact on Neural Function». – Frontiers in Systems Neuroscience. – 2016. – № 10 (59).

Simpson, Duncan, Phillip G. Post, Greg Young, and Peter R. Jensen. «„It’s Not About Taking the Easy Road“: The Experiences of Ultramarathon Runners». – Sport Psychologist. – 2014. – № 28 (2). – Р. 176–185.

«35th Edition, October 01 to 11, 2021, 250 km in 7 Days». – Legendary Marathon des Sables. – URL: https://www.marathondessables.com/en.

University of Utah. «How Running Made Us Human: Endurance Running Let Us Evolve to Look the Way We Do». – Science Daily, November 24, 2004. – URL: https://www.sciencedaily.com/releases/2004/11/041123163757.htm.

Vigneron, Peter. «A Pheidippides F.A.Q». – Runner’s World, September 13, 2010. – URL: https://www.runnersworld.com/runners-stories/a20787158/apheidippides-faq/.

Игры не на шутку

Burch, Rebecca L., and Catherine Salmon. «The Rough Stuff: Understanding Aggressive Consensual Sex». – Evolutionary Psychological Science. – 2019. – № 5 (4). – Р. 383–393.

Dunkley, Cara R., Craig D. Henshaw, Saira K. Henshaw, and Lori A. Brotto. «Physical Pain as Pleasure: A Theoretical Perspective». – Journal of Sex Research. – 2019. – № 57 (4). – Р. 421–437.

Easton, Dossie, and Janet W. Hardy. The New Bottoming Book. Emeryville, CA: Greenery Press, 2001.

The New Topping Book. Oakland, CA: Greenery Press, 2003.

History of Sexual Punishment in Pictures. Frankfurt, Germany: Goliath, 2019. «IASP Announces Revised Definition of Pain». – International Association for the Study of Pain, July 16, 2020. – URL: https://www.iasp-pain.org/PublicationsNews/NewsDetailaspx?ItemNumber=10475.

Kroll, Eric. John Willie’s Best of Bizarre. Italy: Taschen, 2001.

Musser, Amber Jamilla. Sensational Flesh: Race, Power, and Masochism. New York: New York University Press, 2014.

Newmahr, Staci. Playing on the Edge: Sadomasochism, Risk, and Intimacy. Bloomington: Indiana University Press, 2011.

«Rethinking Kink: Sadomasochism as Serious Leisure». – Qualitative Sociology. – 2010. – № 33 (3). – Р. 313–331.

Phillips, Anita. In Defense of Masochism. New York: St. Martin’s Press, 1998. Weierstall, Roland, and Gilda Giebel. «The Sadomasochism Checklist: A Tool for the Assessment of Sadomasochistic Behavior». – Archives of Sexual Behavior. – 2016. – № 46 (3). – Р. 735–745.

Williams, Amanda C. de C., and Kenneth D. Craig. «Updating the Definition of Pain». – Pain. – 2016. – № 157 (11). – Р. 2420–2423.

Примечания

1

Кинсеаньера – в странах Латинской Америки совершеннолетие девочек, символизирующее переход от подросткового возраста к взрослой жизни. Празднуется в день пятнадцатилетия.

2

Имя собеседника изменено в целях сохранения конфиденциальности.

3

Имя собеседника изменено в целях сохранения конфиденциальности.

4

Fuffering of faints вместо suffering of saints («Избавление от обмороков» вместо «страданий святых»). – Прим. пер.

5

Примечательно, что перец попал на Восточное побережье нынешних Соединенных Штатов Америки не по короткому и прямому пути из Мексики, а через работорговлю. Перец чили был настолько популярен в некоторых частях Африки, что португальские рабовладельцы привезли его с собой, чтобы кормить своих заложников.

6

Анна использует местоимения «она/он» и «он/она»; для ясности в интервью мы используем только один вариант.

7

По некоторым данным, он умер после второго пробега до Марафона и обратно в Афины. То есть он пробежал 220 км за два дня до Спарты, 220 км за два дня обратно в Афины, затем более 75 км от Афин до Марафона и обратно. После такого пробега его можно простить за то, что он упал замертво.

8

Facebook – сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

9

Facebook – сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

10

Facebook – сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

11

Facebook – сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

12

Имя собеседника изменено в целях сохранения конфиденциальности.

13

Facebook – сервис, принадлежащий компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность которой запрещена на территории РФ. – Прим. изд.

Content

Ли Коварт
Боль так приятна. Наука и культура болезненных удовольствий

Отзывы о книге

Введение

Глава 1

Вверх-вниз

Глава 2 Влажное электричество боли

Глава 3 Избавление от обмороков, или Страдания святых

Глава 4 Жерло вулкана

Глава 5 О названии

Глава 6 Когда угаснет свет

Глава 7 Общественные создания

Глава 8 Ультрамарафон

Глава 9 Игры не на шутку

Глава 10 Блаженство

Благодарности

Список использованной литературы

Примечания