Ивлин Во

Пригоршня праха. Мерзкая плоть. Упадок и разрушение

Evelyn Waugh

A Handful of Dust

Vile Bodies

Decline and Fall

© 1934, Evelyn Waugh

© 1930, 1958, Evelyn Waugh

© 1928, 1956 Evelyn Waugh

© С. Б. Белов (наследник), перевод, 2023

© Л. Г. Беспалова, перевод, 1971

© М. Ф. Лорие (наследники), перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023

Издательство Иностранка®

* * *

Пригоршня праха

…И я покажу тебе нечто отличное

От тени твоей, что утром идет за тобою,

И тени твоей, что вечером хочет подать тебе руку:

Я покажу тебе ужас в пригоршне праха.

Т. С. Элиот. Бесплодная земля. Перевод А. Сергеева

1. Du côté de chez Beaver[1]

— А жертвы были?

— Слава богу, нет, — сказала миссис Бивер, — вот только две горничные сдуру выбросились через стеклянную крышу во внутренний двор. Им ничего не угрожало. До спален пожар так и не добрался, вот жалость-то. Но без ремонта им не обойтись: все в копоти и насквозь промокло — у них, к счастью, оказался старомодный огнетушитель, а он портит буквально все. Так что грех жаловаться. Главные комнаты выгорели дотла, и все было застраховано. Сильвия Ньюпорт их знает. Надо добраться до них с утра пораньше, не то их перехватит эта стервоза миссис Шаттер.

Миссис Бивер, грея спину у камина, поглощала ежеутреннюю порцию простокваши. Она держала картонный стаканчик под самым подбородком и хлебала простоквашу ложкой.

— Господи, ну и гадость. Почему бы тебе, Джон, не приохотиться к ней? У тебя последнее время такой усталый вид. Я бы просто не продержалась без простокваши.

— Но, мамчик, я ведь не так занят, как ты.

— Что правда, то правда, сын мой.

Джон Бивер жил с матерью в доме на Суссекс-гарденз, куда они переехали после смерти отца. Обстановка дома не имела ничего общего с сурово элегантными интерьерами, которые миссис Бивер сооружала для своих клиентов. Сюда составили мебель из двух бо́льших по размеру домов, которую не удалось сбыть; мебель эта не претендовала на принадлежность ни к одному определенному стилю и менее всего — к нынешнему. Предметы получше, а также те, что были дороги миссис Бивер как память, стояли в Г-образной гостиной наверху.

Биверу была отведена темноватая тесная гостиная (на первом этаже, за столовой) и отдельный телефон. Пожилая горничная приглядывала за его гардеробом. Она же вытирала пыль, начищала, аккуратно и симметрично расставляла на письменном столе и комоде коллекцию мрачных и громоздких предметов, помещавшихся прежде в туалетной комнате его отца: не знающие сносу подарки к свадьбе и совершеннолетию, одетые в слоновую кость и бронзу, обтянутые свиной кожей, украшенные гербами и оправленные в золото доспехи дорогостоящей мужественности эдвардианских времен — фляги для бегов и фляги для охоты, портсигары, банки для табака, высокие сапоги, замысловатые пенковые трубки, крючки для пуговиц и щетки для шляп.

В доме было четверо слуг, все женщины, и все, за исключением одной, пожилые.

Бивер, когда его спрашивали, почему он живет с матерью, а не поселится отдельно, иногда отвечал, что матери так лучше (несмотря на занятость, ей было бы тоскливо одной), а иногда, что экономит на этом по меньшей мере фунтов пять в неделю.

Так как его недельный доход равнялся шести фунтам, экономия, что и говорить, существенная.

Ему шел двадцать шестой год. По окончании Оксфорда он, пока не начался кризис, работал в рекламном агентстве. С тех пор никому так и не удалось подыскать ему место. Итак, он вставал поздно и чуть не весь день просиживал у телефона в ожидании звонка.

Если дела позволяли, миссис Бивер попозже отлучалась на час из лавки. Она пунктуальнейшим образом являлась туда к девяти и уже к половине двенадцатого нуждалась в отдыхе. Так что, если не ожидался важный покупатель, она садилась в свой двухместный автомобиль и ехала в Суссекс-гарденз. Бивер обычно успевал одеться, и ей со временем стал просто необходим их утренний обмен сплетнями.

— Как провел вечер?

— В восемь позвонила Одри, пригласила на обед. Десять человек в «Эмбасси», тощища. Потом отправились всей компанией к даме по фамилии де Тромме.

— Знаю ее. Американка. С прошлого апреля никак не заплатит за набивные чехлы на стулья. У меня тоже выдался неудачный вечер: ни одной хорошей карты, — и в результате проиграла четыре фунта десять.

— Бедный мамчик.

— Я обедаю у Виолы Казм. А ты? Я не заказала дома обеда, ты уж извини.

— Пока нигде. Правда, всегда можно пойти к Брэтту.

— Это слишком дорого. Я думаю, если попросить Чэмберс, она тебе что-нибудь принесет. Я была уверена, что ты обедаешь в гостях.

— Что ж, может, так оно и выйдет. Еще нет и двенадцати.

(Бивер чаще всего получал приглашения в последнюю минуту, а то и позже, когда приступал в одиночестве к трапезе с подноса… «Джон, лапочка, тут вышла неувязка — Соня явилась без Реджи. Будь добр, выручи, пожалуйста. Только поторопись, мы уже садимся за стол». Тогда он опрометью кидался за такси и появлялся, рассыпаясь в извинениях, после первой перемены блюд… Одна из его немногих за последнее время ссор с матерью произошла, когда, получив такое приглашение, он удалился со званого обеда, бросив ее с гостями.)

— Куда поедешь на воскресенье?

— В Хеттон.

— А кто там живет? Я что-то не помню.

— Тони Ласт.

— Ах да, как же, как же. Она красотка, он зануда. Я и не знала, что ты с ними знаком.

— Ну, какое там знакомство. Тони пригласил меня вчера вечером у Брэтта. Он мог и забыть.

— А ты пошли телеграмму — напомни. Это лучше, чем звонить. Так труднее отвертеться. Пошли телеграмму завтра, прямо перед отъездом. Они мне задолжали за стол.

— Что тебе о них известно?

— С ней я часто встречалась, пока она не вышла замуж. Она в девичестве — Бренда Рекс, дочь лорда Сент-Клауда, белокурая, этакая ундина на вид. По ней тогда многие с ума сходили. Одно время считалось, что она выйдет за Джока Грант-Мензиса. Тони Ласт ее не стоит, он сухарь. Ей пора бы и заскучать, так я полагаю. Они женаты лет пять-шесть. Состояние у них немалое, но все уходит на дом. Я его никогда не видела, но у меня такое впечатление, что он большой и неслыханно уродливый. У них по крайней мере один ребенок, а может, и больше.

— Мамчик, ты чудо. Ты все про всех знаешь.

— Это большое подспорье. Просто надо слушать, что говорят вокруг, только и всего.

Миссис Бивер выкурила сигарету и отбыла в лавку. Какая-то американка купила два стеганых лоскутных одеяла, по тридцать гиней каждое. Леди Метроленд справилась относительно потолка в ванной, незнакомый молодой человек заплатил наличными за подушку; в перерыве между этими делами миссис Бивер успела спуститься в подвал, где две павшие духом девицы упаковывали абажуры. В подвале стоял холод, стены его отсырели, несмотря на то что он обогревался печуркой. Девицы управляются хоть куда, с удовлетворением отметила миссис Бивер, особенно та, что покоренастей, она ворочает ящики — мужчине впору.

— Так держать, Джойс, — сказала она, — у тебя неплохо получается. Я тебя скоро переведу на работу поинтереснее.

— Спасибо, миссис Бивер.

Будут торчать в упаковочной, покуда не взбунтуются, решила миссис Бивер. С такой внешностью делать наверху нечего. Обе девицы выложили немалые деньги за право обучаться у миссис Бивер.

А Бивер все торчал у телефона. Раздался звонок.

— Мистер Бивер? — услышал он. — Подождите, пожалуйста, у телефона, сэр. С вами хочет говорить леди Типпинг.

Наступившую паузу Бивер провел в приятном ожидании. Леди Типпинг давала сегодня обед, это он знал; вчера вечером они долго разговаривали, он был в ударе. Значит, в последнюю минуту кто-то подвел…

— Мистер Бивер, мне так неприятно вас беспокоить. Вы не могли бы сказать, как зовут молодого человека, вы его представили мне вчера вечером у мадам де Тромме? Того, с рыжеватыми усиками. Он, кажется, член парламента.

— Вы, очевидно, имеете в виду Джока Грант-Мензиса.

— Да-да, вы угадали. Вы, случайно, не знаете, где его можно найти?

— Его адрес есть в справочнике. Но вряд ли он сейчас дома. Его можно застать у Брэтта около часа. Он почти всегда там.

— Джок Грант-Мензис, Брэтт-клуб. Большое вам спасибо. Вы очень любезны. Надеюсь, вы как-нибудь заглянете ко мне. Всего, всего вам хорошего.

Телефон замолчал.

В час Бивер отчаялся. Надел пальто, перчатки, котелок, взял аккуратно свернутый зонтик и отбыл в клуб, подъехав за пенни на автобусе до угла Бонд-стрит.

Впечатление старины, которое Брэтт-клуб производил благодаря изысканному георгианскому фасаду и прекрасной панельной обшивке комнат, было чистейшей воды подделкой, ибо клуб этот — вполне недавнего происхождения — возник вследствие эпидемии общительности, разразившейся сразу после войны. Предполагалось, что это будет клуб для молодых людей, где они могли бы греться, раскорячившись, у камина и колобродить в ломберной, не рискуя навлечь недовольство старших членов. Теперь основатели сами подошли к среднему возрасту, со времени демобилизации лица их побагровели, они обрюзгли, полысели, но жизнерадостности не утеряли и теперь приводили в трепет своих преемников, порицая их за отсутствие насущных для мужчины и джентльмена качеств.

Бар загораживали шесть широких спин. Бивер расположился в соседней комнате на кресле и стал перелистывать «Нью-Йоркер» в ожидании — не подвернется ли кто из знакомых.

Наверх поднялся Джок Грант-Мензис. Мужчины у стойки приветствовали его: «Джок, старик, что будешь пить?» — или попросту: «Так как, старик?» По молодости лет он не мог участвовать в войне, но мужчины у стойки его признавали; они относились к нему куда лучше, чем к Биверу, которого, по их мнению, и вовсе не следовало принимать в клуб. Однако Джок остановился поболтать с Бивером.

— Привет, старик, — сказал он. — Что пьешь?

— Пока ничего. — Бивер посмотрел на часы. — Но, пожалуй, пора пропустить рюмочку. Бренди с лимонадом.

Джок подозвал бармена и сказал:

— Что за старушенцию ты подсунул мне вчера вечером?

— Ее зовут миссис Типпинг.

— Так я и думал. Все понятно. Мне внизу передали, что дама с такой фамилией приглашает меня на обед.

— Пойдешь?

— Нет, званые обеды не по моей части. И потом я еще утром решил поесть устриц здесь.

Бармен принес заказ:

— Мистер Бивер, сэр, по книге за вами числится за последний месяц должок в десять шиллингов.

— Спасибо, Макдугал, не забудьте при случае напомнить, идет?

— Слушаюсь, сэр.

Бивер сказал:

— Я завтра еду в Хеттон.

— Вот как? Передай привет Тони и Бренде.

— Какие там порядки?

— У них тихо и вполне славно.

— Интеллектуальными играми не увлекаются?

— Нет-нет, ничего подобного. Бридж, триктрак и покер по маленькой с соседями.

— А как насчет комфорта?

— Не так уж плохо. Выпивки полно. Ванных маловато. К завтраку вставать не обязательно.

— Я не знаком с Брендой.

— Бренда тебе понравится, она молодчина. Я часто думаю: какой счастливчик Тони. Денег ему хватает, он любит Хеттон, у него один сын, которого он обожает, преданная жена — и никаких забот.

— Можно только позавидовать. Не знаешь, кто еще к ним едет, а? Я вот думаю, кто бы меня туда подбросил.

— Да нет, не знаю. Туда можно добраться поездом.

— Да, но на машине приятнее.

— И дешевле.

— Да, надо думать, и дешевле… Что ж, пойду пообедаю. Не хочешь еще по одной?

Бивер уже встал.

— Пожалуй, не откажусь.

— Вот как, прекрасно. Макдугал! Еще по одной, пожалуйста.

Макдугал сказал:

— Записать за вами, сэр?

— Да, сделайте одолжение.

Позже Джок рассказывал в баре:

— А я выставил Бивера на рюмку коньяку.

— Вот уж, наверное, расстроился.

— Чуть не лопнул с досады. В чушках что-нибудь понимаете?

— Нет. А вам зачем?

— Да вот, округ мой засыпал запросами.

Бивер спустился вниз, но перед тем как пойти в столовую, велел швейцару позвонить домой и узнать, что нового.

— Несколько минут назад звонила леди Типпинг, спрашивала, не можете ли вы отобедать у нее сегодня.

— Позвоните, пожалуйста, леди Типпинг и передайте, что я почту за честь отобедать у нее, но, возможно, на несколько минут опоздаю.

Когда Бивер покинул Брэтт-клуб и быстрым шагом направился к Хилл-стрит, была уже половина второго.

2. Английская готика I

I

Между деревнями Хеттон и Комптон-Ласт раскинулся обширный парк Хеттонского аббатства. В прошлом одно из самых замечательных зданий графства, аббатство было полностью перестроено в 1864 году в готическом стиле и в настоящее время никакого интереса не представляет. Парк открыт для посетителей ежедневно до заката солнца, для осмотра дома требуется предварительно обратиться за разрешением в письменной форме. Имеются несколько хороших картин, мебель. Прекрасный вид с террасы.

Этот отрывок из местного путеводителя не слишком огорчал Тони Ласта. Ему доводилось слышать отзывы еще менее лестные. Его тетка Фрэнсис, озлобленная неукоснительной строгости воспитанием, заметила когда-то, что план дома не иначе как создан мистером Пексниффом[2] на основе чертежей сиротского приюта, творения одного из его учеников. Но каждый его глазированный кирпич и расписной изразец был дорог сердцу Тони. Управлять таким домом нелегко, это он знал, но разве есть большие дома, которыми легко управлять? Дом не вполне отвечал современным представлениям о комфорте; но Тони наметил множество маленьких усовершенствований — он собирался их осуществить, едва выплатит налог на наследство. Однако сам вид и дух Хеттона — очертания зубчатых стен на фоне неба, главная часовая башня с курантами, которые каждые четверть часа не будили разве что самых крепких сонь; церковный мрак огромной залы с колоннами шлифованного гранита и обвитыми лозой капителями, поддерживавшими крестовые своды потолка, расписанного красными и золотыми ромбами, который днем не мог рассеять скудный свет, проникавший сквозь стрельчатые витражи в гербах, а вечером — огромная газовая люстра из меди и сварочного железа, где рожки заменили двадцатью электрическими лампочками; вихри горячего воздуха, вырывающиеся из допотопного нагревательного аппарата через чугунные решетки в форме трилистников и внезапно обжигающие ноги; подвальный холод далеких коридоров, где в целях экономии кокса он приказал отключить отопление; трапезная с консольными балками кровли и хорами смолистой сосны; спальни с медными спинками кроватей, и в каждой фриз с готическим текстом, названные в честь Мэлори[3], Изольды, Элейны, Мордреда, Мерлина, Говейна и Бедивера, Ланселота, Персиваля, Тристрама, Галахада; его туалетная — фея Моргана, Брендина — Гвиневера[4], где кровать стоит на возвышении, стены увешаны гобеленами, камин походит на гробницу тринадцатого столетия, а из эркерного окна в ясные дни видны шпили шести церквей, — Тони вырос среди этих вещей, и они служили для него постоянным источником восторга и восхищения, будили в нем нежные воспоминания и горделивые чувства собственника.

Готика вышла из моды, это Тони понимал. Двадцать лет назад сходили с ума по средневековым домишкам и оловянной утвари, теперь пришел черед урн и колоннад, но настанет час, возможно в дни Джона Эндрю, когда общественное мнение вернет Хеттон на подобающее ему место. Его уже называли «занятным», и весьма учтивый молодой человек попросил разрешения сфотографировать его для архитектурного обозрения.

Потолок в фее Моргане нуждался в ремонте. Чтобы придать ему видимость кессона, на штукатурку крест-накрест набили фасонные перекладины. Они были расписаны сине-золотым орнаментом.

Клетки между ними заполняли тюдоровские розы, чередовавшиеся с геральдическими лилиями. Но один угол протек, и позолота там потемнела, а краска облупилась; в другом деревянные дранки покоробились и торчали из штукатурки. Десять минут, отделявших пробуждение от того момента, когда он протягивал руку к звонку, Тони пристально изучал эти изъяны, снова и снова обдумывая, как их устранить. И задавался вопросом, удастся ли ему найти мастеров, способных выполнить такую тонкую работу.

Фея Моргана стала его комнатой с тех пор, как он перешел из детской. Его поместили тут, потому что отсюда ему было удобно звать родителей (неразлучных в Гвиневере): он очень долго был подвержен ночным кошмарам. С тех пор как он поселился в этой комнате, он ничего не выбрасывал из нее и с каждым годом что-нибудь добавлял, так что тут образовался своего рода музей, где были представлены все периоды его развития — изображение дредноута, извергающего дым и пламя из всех пушек (цветное приложение к «Чамз»[5] в рамке), групповая фотография (с соучениками по частной школе), горка под названием «Хранилище», набитая плодами множества случайных увлечений: яйцами, окаменелостями, монетами; портрет родителей в кожаном складне, стоявший у его изголовья в школе; фотография Бренды восьмилетней давности, снятая в ту пору, когда он ухаживал за ней; Бренда с Джоном на руках после крещения; гравюра, изображавшая Хеттон до того, как его снес прадед Тони; несколько полок с книгами: «Бевис»[6], «Домашний плотник», «Фокусы для всех», «Маладые гости»[7], «Что нужно знать о законах землевладельцу и арендатору», «Прощай, оружие!».

По всей Англии люди просыпались подавленные и озабоченные. Тони десять минут блаженствовал, прикидывая, как обновить потолок. Затем потянулся к звонку:

— Ее милость звонила?

— Да, сэр, четверть часа назад.

— В таком случае я буду завтракать у нее в комнате.

Тони надел халат и шлепанцы и прошел в Гвиневеру.

Бренда лежала на возвышении.

Она потребовала себе современную кровать. В изголовье стоял поднос, на одеяле валялись конверты, письма и газеты. Голова ее опиралась на крошечную голубую подушечку, ненакрашенное лицо казалось почти бесцветным, перламутрово-розовым, лишь чуть более насыщенного оттенка, чем шея и руки.

— Ну как? — сказал Тони.

— Целуй.

Он сел рядом с подносом, она наклонилась к нему (нереида, выныривающая из бездонной глуби прозрачных вод). Не подставила губы, а потерлась щекой о его щеку, как кошка. Такая у нее была манера.

— Что-нибудь интересное?

Он взял несколько писем.

— Ничего. Мама просит няню прислать мерку Джона. Она ему что-то вяжет к Рождеству. Мэр просит меня что-то там открыть в следующем месяце. Можно, я не буду, ну пожалуйста?

— Нет, по-видимому, придется согласиться: мы давно ничего для него не делали.

— Ладно, только речь напишешь сам. Я уже состарилась для той девической, которая у меня была на все случаи жизни. Еще Анджела спрашивает: может, мы приедем на Новый год?

— Тут ответить просто. Ни за что на свете.

— Я так и думала… хотя, похоже, у нее будет забавно.

— Если хочешь, поезжай. А я никак не смогу вырваться.

— Да ладно. Я знала, что ты откажешь, еще до того как вскрыла письмо.

— Не понимаю, что за радость тащиться в Йоркшир посреди зимы…

— Милый, не злись. Все ясно, мы не едем. Я молчу. Просто мне казалось, что было бы занятно для разнообразия посидеть на чужих хлебах.

Горничная Бренды принесла второй поднос. Тони велел поставить его на подоконник и стал вскрывать письма. Он выглянул в окно. В это утро были видны лишь четыре шпиля из шести.

— Кстати, в этот уик-энд я, наверное, смогу вырваться, — вдруг сказал он.

— Милый, это не слишком большая жертва?

— Пожалуй, нет.

Пока он завтракал, Бренда читала ему газеты.

— Реджи опять произнес речь… Вот потрясающая фотография Бейб и Джока… Женщина в Америке родила близнецов от двух разных мужей. Как по-твоему, возможно такое? Еще два парня отравились газом… девочку удавили на кладбище шнурком… пьеса, которую мы с тобой видели, та, о ферме, сходит со сцены…

Потом она ему читала роман с продолжением. Он закурил трубку.

— Я вижу, ты не слушаешь. Отвечай: почему Сильвия не хочет, чтобы Руперт получил это письмо?

— А? Что? Видишь ли, на самом деле она не доверяет Руперту.

— Так я и знала. Там нет никакого Руперта. Никогда больше не стану тебе читать.

— По правде говоря, я задумался.

— Вот как?

— Я думал, до чего же замечательно: сегодня суббота и к нам никто не приедет.

— Ты так думаешь?

— А ты?

— Знаешь, мне иногда кажется бессмысленным содержать такой огромный дом, если не звать время от времени гостей.

— Как так — бессмысленным? Не понимаю, о чем ты. Я содержу этот дом вовсе не для того, чтобы сюда приезжали разные олухи перемывать друг другу косточки. Мы всегда тут жили, и я надеюсь, после моей смерти Джону Эндрю удастся сохранить дом. В конце концов, у меня определенные обязательства и перед нашими служащими, и перед самим Хеттоном… Поместья составляют неотъемлемую часть английского образа жизни, и мы нанесли бы непоправимый урон… — Тут Тони осекся и посмотрел на кровать. Бренда зарылась лицом в подушку, и теперь из-под простынь выглядывала только ее макушка.

— О господи, — сказала она. — За что?

— Кажется, я опять ударился в пафос?

Она повернулась на бок, и теперь из-под одеяла видны были лишь один глаз и нос.

— Ох нет, милый, это даже не пафос. Это бог знает что такое.

— Извини.

Бренда села.

— Ну не сердись. Я не то хотела сказать. Я тоже рада, еще как рада, что никто не приедет.

(За семь лет супружеской жизни такие шутливые сценки нередко повторялись.)

Стояла мягкая английская погода; в лощинах — туман, на холмах — бледное солнце; чащи высохли — безлистые ветки не удержали недавнего дождя, зато подлесок, влажный и темный в тени, сверкал и переливался там, куда проникали солнечные лучи; лужайки под ногами чавкали, по канавам бежала вода.

Джон Эндрю сидел на пони торжественно и прямо, как лейб-гвардеец, пока Бен ставил препятствие. Громобоя дядя Реджи подарил Джону в день, когда ему исполнилось шесть лет. Джон сам выбрал имя для пони после долгих совещаний. Первоначально пони звали Кристабель, но Бен сказал, что это кличка для собаки, не для пони. Бен знал когда-то чалого по кличке Громобой, так вот он убил двух всадников и четыре года кряду побеждал в местных скачках с препятствиями. Отличный был конек, рассказывал Бен, пока на охоте не пропорол себе брюхо, ну его и пристрелили. Бен знал множество историй о разных лошадях. На одном коне, по кличке Нуль, он как-то раз в Честере выиграл пять монет при ставке десять к трем. А еще он во время войны видел мула по кличке Одуванчик, так тот выпил запас рома на всю роту и околел. Но Джон не хотел давать своему пони кличку какого-то пропойцы-мула. Так что в конце концов, несмотря на миролюбивый нрав пони, они остановились на Громобое.

Это был темно-гнедой пони с длинным хвостом и гривой. Ноги ему Бен оставил лохматыми. Он щипал траву, невзирая на попытки Джона поднять ему голову.

До Громобоя уроки верховой езды проходили совсем по-другому. Джон трусил по загону на шетлендском пони по кличке Кролик, а няня, вцепившись в уздечку, пыхтя, плелась рядом. Теперь он ездил как настоящий мужчина. Няня усаживалась на складном стульчике с вязаньем в руках вне пределов слышимости. Бен, соответственно, получил повышение. Из простого конюха он прямо на глазах преобразился в стремянного. Шейный платок он заменил галстуком и закалывал его булавкой в форме лисьей головы. Бен был человек тертый, он много чего повидал на своем веку.

Ни Тони, ни Бренда не охотились, но им очень хотелось пристрастить Джона к охоте. Бен предчувствовал, что настанет время, когда конюшни заполнятся лошадьми и его назначат конюшим: мистер Ласт не возьмет чужака, он не такой.

Бен раздобыл два шеста с просверленными дырками и побеленную жердь и соорудил с их помощью посреди поля барьер вышиной в два фута.

— Теперь полегонечку! Давай галопом и помедленней, а когда она снимется, пригнись — и перелетишь, как птичка. Держи ей голову на барьер.

Громобой прорысил вперед, прошел два шага легким галопом, но перед самым барьером сробел и, снова перейдя на рысь, обогнул его. Джон бросил повод, обеими руками вцепился в гриву, удержался в седле и виновато посмотрел на Бена, тот закричал:

— На кой черт тебе ноги дадены, а? Вот, держи, хлестанешь, как до дела дойдет.

И передал Джону хлыст.

Няня, сидя у ворот, перечитывала письмо от сестры.

Джон отвел Громобоя назад и снова попытался взять барьер. На этот раз они пошли прямо на жердь.

Бен крикнул: «Ноги!» — Джон ударил пятками и потерял стремена. Бен воздел руки к небу, словно собирался ворон пугать. Громобой прыгнул, Джон вылетел из седла и шлепнулся на траву.

Няня всполошилась:

— Мистер Хэккет, что случилось? Он убился?

— Ничего ему не будет, — сказал Бен.

— Ничего мне не будет, — сказал Джон. — Громобой, по-моему, споткнулся.

— Еще чего, споткнулся. Просто ты распустил ноги, ядри их в корень, и сел на жопу. В другой раз не бросай повод. Так ты всю охоту загубишь.

С третьей попытки Джон взял барьер и, взволнованный, дрожащий, потеряв стремя и вцепившись для верности одной рукой в гриву, обнаружил, что усидел в седле.

— Ну, каково? Перелетел что твоя ласточка. Повторим?

Еще дважды Джон с Громобоем перепрыгивали через барьер, потом няня велела идти домой пить молоко. Они отвели пони в конюшню. Няня сказала:

— Господи, курточку-то как измазал.

Бен сказал:

— Ты у меня вскорости на скачках призы будешь брать.

— Всего вам хорошего, мистер Хэккет.

— И вам, мисс.

— До свидания, Бен. Можно, я вечером приду на ферму, посмотрю, как ты чистишь лошадей?

— Не мне решать. У няни спроси. Но знаешь что, у серой ломовой глисты завелись. Хочешь посмотреть, как я лекарство ей даю?

— Очень хочу. Нянь, можно мне посмотреть, ну можно?

— Спроси у мамы. А теперь идем, хватит с тебя на сегодня лошадей.

— Не хватит, — сказал Джон, — совсем не хватит.

Доро́гой он спросил:

— А можно, я буду пить молоко у мамы в комнате?

— Посмотрим.

Няня всегда давала уклончивые ответы вроде: «Поживем — увидим», «Много будешь знать, скоро состаришься», «Подрастешь — узнаешь», резко отличавшиеся от решительных и суровых суждений Бена.

— А что смотреть?

— Мало ли что…

— Ну например?

— Например, посмотрим, будешь ты задавать глупые вопросы или нет.

— Глупая шлюха, старая шлюха.

— Джон! Как ты себя ведешь? Это еще что такое?

Вдохновленный успехом своей вылазки, Джон вырвался у няни из рук и, приплясывая и распевая: «Старая шлюха, глупая шлюха», дошел таким манером до боковых дверей. Когда они поднялись на порог, няня молча сняла с него гамаши; ее мрачный вид несколько отрезвил Джона.

— Ступай прямо в детскую, — сказала няня. — А я расскажу маме о твоем поведении.

— Няня, прости. Я не знаю, что тут плохого, но я ничего плохого сказать не хотел.

— Ступай прямо в детскую.

Бренда наводила красоту.

— С тех пор как Бен Хэккет учит его ездить верхом, с ним, ваша милость, просто сладу нет.

Бренда плюнула в тушь:

— И все же, няня, что именно он сказал?

— Ой, да мне и выговорить стыдно, ваша милость.

— Чепуха, говорите. Иначе я могу подумать, что он сказал что-нибудь похуже.

— Уж хуже некуда… он назвал меня старой шлюхой, ваша милость.

Бренда поперхнулась в полотенце:

— Так и назвал?

— И не раз. Выплясывал передо мной до самого дома и распевал во весь голос.

— Понятно… Вы совершенно правильно сделали, что сказали мне.

— Благодарю вас, ваша милость, но раз уж зашел такой разговор, я вам скажу, что, по моему разумению, Бен Хэккет очень уж торопится с этой ездой. Так недалеко и до беды. Сегодня утром мальчик упал с лошади и чуть не убился.

— Хорошо, няня. Я поговорю с мистером Ластом.

Она поговорила с Тони. Оба хохотали до упаду.

— Милый, — сказала она, — поговорить с ним надо тебе. Ты в серьезном жанре выступаешь лучше меня.

— А я считал, что «шлюха» — очень хорошее слово, — возразил Джон, — и потом Бен всех так называет.

— И напрасно.

— А я больше всех на свете люблю Бена. И он всех вас умнее.

— Ты же понимаешь, что не можешь любить его больше мамы.

— Все равно люблю больше. Куда больше.

Тони почувствовал, что пора прекратить пререкания и приступить к заранее приготовленной проповеди.

— Послушай, Джон. Ты поступил очень плохо, назвав няню старой шлюхой. Во-первых, ты ее обидел. Вспомни, сколько она для тебя ежедневно делает.

— Ей за это платят.

— Помолчи. И во-вторых, люди твоих лет и твоего положения в обществе не употребляют таких слов. Люди бедные употребляют известные выражения, но джентльмены никогда. Ты джентльмен. Когда ты вырастешь, этот дом и много чего другого станет принадлежать тебе. И ты должен научиться разговаривать, как будущий владелец всего этого, научиться вести себя предупредительно с теми, кто менее счастлив, чем ты, и в особенности с женщинами. Ты меня понял?

— А что, Бен не такой счастливый, как я?

— Это к делу не относится. А теперь иди наверх, извинись перед няней и пообещай никого так не называть.

— Ладно.

— И раз ты сегодня так скверно себя вел, я не разрешаю тебе завтра кататься верхом.

— Завтра воскресенье.

— Ладно, тогда послезавтра.

— Ты сказал «завтра», так нечестно.

— Джон, не препирайся. Если ты не возьмешься за ум, я отошлю Громобоя дяде Реджи и скажу ему, что не считаю возможным оставить пони такому нехорошему мальчику. Ведь тебе бы это было неприятно?

— А зачем дяде Реджи пони? Он не сможет ездить на пони, он слишком тяжелый. И потом, он всегда за границей.

— Он отдаст пони другому мальчику. И вообще, это не относится к делу. А теперь беги, попроси у няни прощения.

Уже в дверях Джон сказал:

— Так мне можно кататься в понедельник? Ты же сказал «завтра».

— Да, видимо, так.

— Ура! Громобой сегодня прекрасно шел. Мы прыгнули высоко-высоко. Он сначала закинулся, а потом перелетел, как птичка.

— И ты не упал?

— Ага, один раз. Но Громобой тут ни при чем. Просто я распустил ноги, ядри их в корень, и сел на жопу.

— Ну как твоя лекция? — спросила Бренда.

— Ужасно. Просто ужасно.

— Беда в том, что няня ревнует к Бену.

— Боюсь, и мы станем к нему ревновать в самом скором времени.

Они обедали за круглым столиком, стоявшим посреди огромной столовой. Обеспечить ровную температуру в столовой оказалось делом невозможным: даже когда один бок поджаривался в непосредственной близости к камину, другой леденили десятки перекрестных сквозняков. Бренда перепробовала все: и ширмы, и переносной электрорадиатор, но особых успехов не достигла. Даже сегодня, когда повсюду было тепло, в столовой стоял пронизывающий холод.

Хотя Тони и Бренда отличались прекрасным здоровьем и нормальным телосложением, они сидели на диете. Это сообщало некоторую пикантность их трапезам и спасало от двух варварских крайностей, грозящих одиноким едокам, — всепоглощающего обжорства и беспорядочного чередования яичниц и бутербродов с непрожаренным мясом.

Сейчас они придерживались системы, при которой исключалось сочетание белков и углеводов в одной трапезе. Они приобрели каталог, где было обозначено, какие продукты содержат белки и какие углеводы; большинство нормальных блюд содержали и то и другое, так что Тони и Бренда немало забавлялись, выбирая меню. Обычно кончалось тем, что они заказывали какое-то блюдо «в порядке исключения».

— Я убежден, что оно мне очень полезно.

— Да, милый, а когда нам прискучит эта диета, мы сможем перейти на алфавитную и каждый день есть продукты, начинающиеся на другую букву. На «з» мы здорово наголодаемся: весь день ничего, кроме заливных угрей и земляничного желе… Ты что собираешься делать днем?

— Ничего особенного. В пять придет Картер просмотреть еще раз счета. А после обеда я, может, съезжу в Пигстэнтон. Похоже, у нас арендуют лоуотерскую ферму, она долго пустовала, и надо посмотреть, какие там нужны переделки.

— А я б не отказалась от киношки.

— Идет. Лоуотер вполне подождет до понедельника.

— А потом можно зайти в Вулворт, ну как?

В итоге, принимая во внимание милые повадки Бренды и здравый смысл Тони, не приходится удивляться, что друзья считали их примерной парой, весьма успешно разрешившей проблему совместного существования.

Пудинг без белков оказался неаппетитным.

Пять минут спустя принесли телеграмму. Тони вскрыл ее и сказал:

— Вот черт.

— Плохие новости?

— Хуже не бывает. Читай.

Бренда прочла: «Приезжаю три восемнадцать нетерпением жду встречи. Бивер».

— Кто такой Бивер? — спросила она.

— Один молодой человек.

— А что, звучит заманчиво.

— Вот уж нет. Посмотрим, что ты скажешь, когда увидишь его.

— Зачем он к нам приедет? Ты его пригласил?

— Наверное, пригласил, но вполне неопределенно. Я зашел как-то вечером к Брэтту, кроме Бивера, там никого не оказалось, мы с ним выпили, и он вроде сказал, что хотел бы посмотреть наш дом…

— Ты, наверное, был пьян.

— Не очень, и потом, я никак не предполагал, что он мне это припомнит.

— Ну и поделом тебе! Вот что получается, когда ты уезжаешь по делам в Лондон, а меня оставляешь одну. Но кто он такой все-таки?

— Просто молодой человек. У его матери еще эта лавка.

— Я была с ней когда-то знакома. Гнусная баба. Кстати, помнится, мы ей должны деньги.

— Слушай, давай позвоним ему и скажем, что мы заболели.

— Поздно, он уже давно в поезде и поедает железнодорожный завтрак, за свои три шиллинга шесть пенсов без удержу смешивая углеводы и белки… Его можно сунуть в Галахада. Еще не было случая, чтобы гость провел там ночь и приехал снова: видно, тамошней кровати никому не выдержать.

— И все-таки, что мы будем с ним делать?

— Ты поезжай в Пигстэнтон. А я займусь им. В одиночку это проще. Вечером его можно повести в кино, а завтра ты покажешь ему дом. Если нам повезет, он уедет вечерним поездом. Ему надо на работу в понедельник утром?

— Понятия не имею.

3:18 — далеко не самый удобный поезд. Приезжаешь без четверти четыре, и если ты, как Бивер, не свой человек в доме, не знаешь, как скоротать время до чая; однако без Тони, чье присутствие ее бы стесняло, Бренда справлялась со своими обязанностями не без грации, а Биверу так редко искренне рады, что он не заметил некоторой сдержанности приема.

Бренда ждала его в комнате, по старой памяти называвшейся курительной; это было, пожалуй, наименее мрачное место в доме.

— Как мило, что вы к нам выбрались, — сказала она. — Я должна вас сразу предупредить: вы наш единственный гость. Боюсь, вам у нас будет скучно… Тони пришлось уехать по делам, но он скоро вернется… Поезд был переполнен? По субботам всегда так… Не хотите выйти на воздух? Скоро стемнеет, так что давайте ловить солнце, пока не поздно… — И так далее.

При Тони ей было бы куда труднее — она перехватила бы его взгляд, и манеры владелицы замка с нее бы соскочили. Бивер умел поддерживать разговор, так что они вышли через стеклянные двери на террасу, спустились в голландский садик, обогнули оранжерею и вернулись в дом, не испытав и минутной неловкости. Бренда вдруг услышала, как рассказывает Биверу, что его мать одна из ее стариннейших приятельниц.

Тони успел к чаю. Он извинился, что не смог встретить гостя, и почти сразу же удалился в кабинет совещаться с управляющим. Бренда расспрашивала Бивера о Лондоне и о том, какие за последнее время состоялись приемы. Бивер проявил невероятную осведомленность.

— Полли Кокперс скоро дает прием.

— Да, я знаю.

— Вы приедете?

— Скорее всего, нет. Мы теперь практически не выезжаем.

Шутки, обошедшие за полтора месяца весь город, для Бренды имели прелесть новизны, повторение придало им отточенность, и Биверу удалось преподнести их довольно эффектно. Он рассказал Бренде о многочисленных переменах в личной жизни ее друзей.

— А что у Мэри с Саймоном?

— Неужели не знаете? Полный разрыв.

— И давно?

— Началось это еще летом, в Австрии…

— А Билли Ангмеринг?

— Пустился в загул с девицей по имени Шила Шрабб.

— А что слышно у Хелм-Хаббардов?

— У них тоже не ладится… Дейзи открыла новый ресторан. Он пользуется успехом… Еще появился новый ночной клуб под названием «Садок»…

— Господи, — сказала Бренда в заключение. — Живут же люди!

После чая появился Джон Эндрю и тут же завладел разговором.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я не знал, что вы приедете. Папа сказал: как хорошо раз в кои-то веки провести воскресенье без гостей. Вы охотитесь?

— Давно не охотился.

— Бен говорит, что все, кому позволяют средства, должны охотиться для блага страны.

— Наверное, мне средства не позволяют.

— А вы бедный?

— Ради бога, мистер Бивер, не разрешайте ему вам докучать.

— Да, очень бедный.

— Такой бедный, что можете называть всех шлюхами?

— Да, такой.

— А как вам удалось стать таким бедным?

— Я всегда был бедным.

— А! — Джон потерял интерес к теме. — А у серой ломовой на ферме глисты.

— Откуда ты знаешь?

— Бен сказал. А потом, это по навозу видать.

— Боже мой, — сказала Бренда, — что бы сказала няня, если бы слышала тебя?

— А сколько вам лет?

— Двадцать пять. А тебе?

— А чем вы занимаетесь?

— Ничем особенным.

— На вашем месте я бы чем-нибудь занялся, чтоб заработать деньги. Тогда вы могли бы охотиться.

— Но тогда я не мог бы называть всех шлюхами.

— В этом все равно проку нет.

(Позже, за ужином в детской, Джон сказал:

— По-моему, мистер Бивер ужасно глупый, а по-твоему?

— Откуда мне знать? — сказала няня.

— По-моему, из всех, кто к нам приезжал, он самый глупый.

— Гостей хулить — бога гневить.

— Было бы в нем хоть что-нибудь хорошее. У него глупый голос и глупый нос, глупые глаза и глупая голова, — выводил Джон, точно в церковном хоре пел, — глупые ноги и глупое лицо, глупые руки и глупое пальто…

— Кончай-ка ужинать, — сказала няня.)

Вечером, перед ужином, Тони, встав позади Бренды (она сидела у туалетного столика), склонился над ее плечом и скорчил в зеркале рожу.

— Я страшно виноват перед тобой — кинул на тебя Бивера и удрал. Ты была с ним очень мила.

Она сказала:

— Это не так уж тяжело. Его можно пожалеть.

А в это время чуть дальше по коридору Бивер обследовал свою комнату с основательностью многоопытного гостя. Настольная лампа отсутствовала. Чернила в чернильнице пересохли. Огонь в камине давно потух. Ванная, как он уже отметил, была черт-те где, в башенке, куда надо карабкаться по узкой лестнице. Кровать ему не понравилась — ни на вид, ни на ощупь; он для пробы прилег, и пружинный матрас, с ямой посредине, угрожающе задребезжал. Обратный билет в третьем классе стоит восемнадцать шиллингов. А еще чаевые надо давать.

Тони чувствовал свою вину перед Бивером, и поэтому к обеду было подано шампанское, хотя ни он, ни Бренда шампанского не любили. Не любил его, как оказалось, и Бивер, но тем не менее он был польщен. Шампанское перелили в высокий кувшин и передавали по кругу как символ гостеприимства. После чего они отправились в пигстэнтонский кинотеатр, где шел фильм, который Бивер видел несколько месяцев тому назад. По возвращении в курительную их ждал поднос с грогом и сэндвичами. Они поболтали о фильме, и Бивер утаил, что смотрел его во второй раз. Тони проводил Бивера до дверей сэра Галахада.

— Надеюсь, вам здесь будет хорошо спаться.

— Нисколько не сомневаюсь.

— Вас надо будить?

— Удобно будет, если я позвоню?

— Разумеется. У вас есть все, что нужно?

— Да, спасибо. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Однако, вернувшись в курительную, Тони сказал:

— Знаешь, меня мучит совесть из-за Бивера.

— Брось, насчет Бивера можешь не беспокоиться, — сказала Бренда.

Однако Бивер чувствовал себя очень неуютно, он ворочался на постели, терпеливо пытаясь найти положение, в котором смог бы заснуть, и думал, что раз ему больше сюда не приезжать, он ничего не даст дворецкому и только пять шиллингов приставленному к нему лакею. В конце концов ему удалось приладиться к пересеченному ландшафту матраса, и он заснул прерывистым, неспокойным сном до утра. Однако новый день начался с неприятного сообщения, что все воскресные газеты уже отнесли в комнату ее милости.

По воскресеньям Тони неизменно облачался в темный костюм и белый крахмальный воротничок. Он шел в церковь, садился на массивную сосновую скамью, снабженную пышными алыми подушками для коленопреклонений, и камином, оборудованным по всем правилам — чугунная решетка, маленькая кочерга, ею отец Тони, бывало, громыхал, когда какое-нибудь место в проповеди вызывало его неодобрение; скамью эту поставил еще прадед Тони в пору перестройки Хеттона. После смерти отца огня в камине не разводили, но Тони намеревался возродить к следующей зиме этот обычай. На Рождество и на праздник урожая Тони читал тексты из Священного Писания с аналоя, украшенного медным орлом.

После службы он любил несколько минут постоять на паперти с сестрой викария и кое с кем из деревенских. Потом возвращался через поля тропкой, ведущей к боковому входу в альпийский садик; наведывался в оранжереи, выбирал себе бутоньерку, останавливался у садовничьих домиков поболтать (из дверей его обдавало теплыми, все забивающими запахами воскресных обедов) и торжественно завершал свой поход в библиотеке стаканом хереса. Таков был простой, но не без оттенка торжественности обряд его воскресного утра, который сложился более или менее стихийно на базе куда более суровых обычаев его родителей; Тони придерживался его с огромным удовольствием. Всякий раз, когда Бренда ловила его на том, что он изображает честного богобоязненного джентльмена старой школы, она подтрунивала над ним, и Тони смеялся вместе с ней, но это отнюдь не умаляло радости, которую ему доставлял еженедельный ритуал, или неудовольствия, если присутствие гостей нарушало его привычки.

Вот почему сердце у него оборвалось, когда, выйдя в четверть одиннадцатого из кабинета в залу, он застал там Бивера — тот был одет и явно ожидал, когда его начнут развлекать; огорчение Тони, правда, было недолгим, ибо, приветствуя гостя, он заметил, что тот изучает железнодорожное расписание.

— Надеюсь, вам хорошо спалось?

— Великолепно, — сказал Бивер, хотя его бледный вид свидетельствовал об обратном.

— Очень рад. Я и сам здесь всегда хорошо сплю. Но что это вы смотрите расписание? Уж не собираетесь ли вы нас покинуть?

— Увы, мне придется уехать сегодня вечером.

— Как неудачно. Я вас почти не видел. К тому же по воскресеньям плохо с поездами. Самый удобный отправляется в пять сорок пять и прибывает в девять. Он идет со всеми остановками, и в нем нет вагона-ресторана.

— Мне он подойдет.

— Вы никак не сможете остаться до завтра?

— Никак.

По парку разносился звон церковных колоколов.

— Что ж, мне пора в церковь. Полагаю, вы вряд ли захотите ко мне присоединиться?

Бивер в гостях всегда старался угодить хозяевам, даже если визит оказывался таким безотрадным, как этот.

— Что вы, с превеликим удовольствием.

— Нет, правда, я бы на вашем месте ни за что не пошел. Что вам за радость. Я и сам иду скорее по необходимости. Оставайтесь здесь. Сейчас спустится Бренда. Когда захотите выпить, позвоните.

— Что ж, не стану возражать.

— Тогда до скорого свидания.

Взяв в прихожей шляпу и палку, Тони вышел из дому.

«Ну вот, я снова был нелюбезен с этим молодым человеком», — подумал он.

В подъездной аллее звонко и призывно звучали колокола, и Тони поспешил на зов. Вскоре звон прекратился, раздался один удар — деревню предупредили, что через пять минут органист приступит к первому гимну. Тони нагнал няню с Джоном, они тоже шли в церковь. Джон был сегодня на редкость доверителен, он сунул Тони ручку в перчатке и без лишних слов приступил к рассказу, занявшему их до самых церковных дверей, это была история мула Одуванчика, который выпил весь ротный запас рома под Ипром в 1917 году; рассказывал он не переводя духа, потому что бежал вприпрыжку, стараясь не отстать от отца. Когда рассказ кончился, Тони сказал:

— Какая грустная история.

— Вот и я так думал, но на самом деле совсем наоборот. Бен говорит, у него были смеху полные штаны.

Колокол замолк, органист из-за занавески следил, когда появится Тони. Тони прошел по проходу к своему месту, няня и Джон следовали за ним. Он сел в кресло; они расположились на скамье за ним. Он на полминуты склонил голову на руки; когда он откинулся на спинку кресла, органист взял первые такты гимна: «Не входи в суд с рабом Твоим, о Господи!» Служба пошла своим чередом. И, вдыхая приятный, слегка отдающий плесенью запах, привычно садясь, вставая и кланяясь, Тони витал мыслями где-то далеко, с событий прошлой недели перескакивая на будущие планы. Временами какая-нибудь примечательная фраза в литургии возвращала его к действительности, но в основном в это утро его занимал вопрос о ванных и уборных: сколько их еще можно встроить, не нарушая общего стиля дома.

Деревенский почтальон подошел с кружкой для пожертвований. Тони бросил заранее заготовленные полкроны, Джон и няня свои пенни.

Викарий с трудом взобрался на кафедру. Преклонный старик, он почти всю жизнь прослужил в Индии. Отец Тони дал ему приход по просьбе своего зубного врача. Викарий обладал благородного тембра зычным голосом и считался лучшим проповедником в округе.

Проповеди были созданы им в расцвете сил и предназначались для гарнизонной часовни; он никак не пытался приспособить их для своей паствы, и они по большей части заканчивались обращением к далеким очагам и далеким семьям. Прихожане этому нисколько не удивлялись. Немногое из того, о чем говорилось в церкви, имело, как они замечали, отношение к их жизни. Они очень любили проповеди своего викария и знали, что, когда викарий заводит речь о далеких очагах, пора отряхивать пыль с колен и искать зонтики.

— «…И вот теперь, в этот торжественнейший час недели нашей, когда мы стоим здесь, обнажив головы, — читал он, изо всех сил напрягая мощный стариковский голос перед концовкой, — воспомним милостивую государыню нашу королеву[8], чью службу мы несем здесь, и помолим Господа о том, дабы минула ее чаша сия и не пришлось бы ей посылать нас во исполнение долга нашего в отдаленнейшие уголки земли, подумаем об очагах, ради нее оставленных, и о далеких семьях наших и воспомним о том, что хотя между нами и лежат пустыни и океаны, никогда мы не бываем к ним так близки, как поутру в воскресенье, когда, несмотря на разделяющие нас пески и горы, мы едины в преданности властительнице нашей и в общем молебствовании о ее благоденствии; все мы — гордые подданные ее скипетра и короны».

(«Преподобный Тендрил ужас как уважает королеву», — сказала как-то Тони жена садовника.)

Хор стал во фрунт, спел последний гимн, паства с минуту постояла молча, склонив головы, и потянулась к дверям. Прихожане не здоровались, пока не высыпали на кладбище, и только там приветствовали друг друга — кто участливо, кто сердечно, кто словоохотливо.

Тони поговорил с женой ветеринара и с мистером Партриджем из лавки, затем к нему подошел викарий.

— Леди Бренда, надеюсь, не заболела?

— Ничего серьезного, легкое недомогание. — Тони неизменно отвечал так, когда появлялся в церкви без Бренды. — Очень интересная проповедь, викарий.

— Рад, что она вам понравилась, дорогой мальчик. Это одна из моих любимых. Неужели вы никогда раньше ее не слышали?

— Нет. Уверяю вас.

— Да, последнее время я ее здесь не читал. Но когда меня приглашают замещать, я неизменно останавливаю выбор на ней. Сейчас справлюсь — у меня отмечено, когда я ее читал. — Старик вынул из-под мышки большую рукописную книгу, открыл ее. Черный переплет книги обветшал, страницы пожелтели от старости. — Так-так, вот оно. Первый раз я ее читал в Джелалабаде кольдстримским гвардейцам[9]; потом в Красном море — я тогда в четвертый раз возвращался с побывки, — потом в Сидмуте, Ментоне, Уинчестере, на летнем слете вожаков герл-скаутов в 1921 году… В гильдии церковных актеров в Лестере… Дважды зимой 1926 года в Борнмуте — бедная Ада тогда так болела… Да, пожалуй, я не читал ее здесь с 1911 года, а вы тогда были слишком малы, чтобы ее оценить.

Сестра викария завязала с Джоном беседу. Он рассказывал ей про мула Одуванчика:

— …Бен говорит, он бы оклемался, если бы мог блевать, только мулы не могут блевать, и лошади не могут.

Няня схватила его за руку и потащила к дому:

— Сколько раз я тебе говорила, чтоб ты не смел повторять, что говорит Бен Хэккет! Мисс Тендрил неинтересно про Одуванчика. И чтоб я больше от тебя не слышала такого слова — «блевать».

— Это же значит, что его тошнило.

— Мисс Тендрил неинтересно знать, как кого тошнило.

Когда группки между папертью и кладбищенскими воротами стали распадаться, Тони направился в сад. В оранжереях был сегодня богатый ассортимент бутоньерок, он выбрал лимонно-желтые гвоздики с алыми кружевными краями для себя и Бивера и камелию для жены.

Лучи ноябрьского солнца, проникая сквозь витражи стрельчатых окон и эркеров, окрашивались расписными гербами в зелень, золото, червлень и лазурь, дробились освинцованными эмблемами на множество цветных пятен и точек. Бренда ступенька за ступенькой спускалась по главной лестнице, попадая то в сумрак, то в радужное сияние. Обеими руками она прижимала к груди сумочку, шляпку, незаконченную вышивку по канве и растрепанную кипу воскресных газет; из-за всего этого, словно из чадры, выглядывали только глаза и лоб. Внизу из тьмы вынырнул Бивер и остановился у подножия лестницы, глядя на Бренду:

— Вам помочь?

— Нет, спасибо, я справлюсь. Как спали?

— Великолепно.

— Пари держу, что нет.

— Видите ли, я вообще плохо сплю.

— В следующий раз, как приедете, вам отведут другую комнату. Но только вряд ли вы приедете. У нас такое редко случается. А это очень печально, потому что без гостей скучно, а живя здесь, невозможно завести новых друзей.

— Тони ушел в церковь.

— Да, он это любит. Он скоро вернется. Давайте выйдем на несколько минут — такая прелестная погода.

По возвращении Тони застал их в библиотеке. Бивер гадал Бренде на картах.

— А теперь еще раз снимите, — говорил он, — и посмотрим, что будет, что случится… Вот… вас ждет нечаянная радость и деньги через чью-то смерть. Вернее, вы кого-то убьете. Не могу сказать кого — мужчину или женщину… ах да, женщину… Потом вам предстоит дальняя дорога, за морем вы выйдете замуж за шестерых негров разом, родите одиннадцать детей, отпустите бороду и умрете.

— Какой противный! А я-то думала, вы всерьез. Привет, Тони. Как было в церкви — получил удовольствие?

— Полное. Хереса не хотите?

Когда перед самым обедом они остались вдвоем, Тони сказал:

— Детка, ты просто героиня — приняла весь удар на себя.

— Что ты, я люблю давать представления, и, по правде говоря, я бессовестно его завлекаю.

— Так я и понял. Что ж, я займусь им после обеда, а вечером он уедет.

— Разве? Мне даже жалко. Знаешь, в чем разница между нами: когда к нам приезжает какой-нибудь жуткий тип, ты тут же скрываешься, а мне даже доставляет удовольствие мести перед ним хвостом и любоваться, как здорово это у меня выходит. И потом, Бивер не так уж плох. В некоторых отношениях он такой же, как мы.

— Только не такой, как я, — сказал Тони.

После обеда Тони предложил:

— Если вам действительно интересно, я могу показать вам дом. Я знаю, теперь этот стиль не в моде, — моя тетка Фрэнсис говорит, что это подлинный Пекснифф, — но, по-моему, в своем роде он хорош.

Осмотр занял два часа. В тонком искусстве осмотра домов Бивер не знал себе равных: ведь он был взлелеян на этом — он с детства сопровождал мать, которая всегда увлекалась интерьерами, а позже, вынужденная обстоятельствами, сделала из них профессию. Он рассыпал хвалы к месту, так что Тони, и без того любивший показывать свои сокровища, просто расцвел.

Хеттон был порожден последним всплеском готического возрождения: к этому времени течение уже порастратило фантазию и причудливость и стало скучно рациональным и тяжеловесным.

Они осмотрели все: гостиную, где окна, точно в школьном актовом зале, закрывались ставнями, монастырские коридоры, сумрачный внутренний дворик, часовню, где до воцарения Тони ежедневно зачитывали молитвы домочадцам, буфетную и контору, спальни и чердаки, резервуар для воды, спрятанный среди зубчатых стен. Взобрались по винтовой лестнице к часовому механизму и дождались, пока пробьет половина четвертого. Затем, едва не оглохнув, спустились вниз и перешли к коллекциям слоновой кости, печаток, табакерок, фарфора, позолоченной бронзы, перегородчатой и прочих эмалей; постояли перед каждым портретом в дубовой галерее и обсудили их родственные связи; брали с полок в библиотеке наиболее примечательные фолианты, рассматривали гравюры Хеттона до перестройки, расходные книги старого аббатства, путевые дневники предков Тони. Временами Бивер замечал: «У Тех-то и Тех-то есть похожая Там-то и Там-то», и Тони неизменно отвечал: «Да, я ее видел, но моя более ранняя». В конце концов они возвратились в курительную, и Тони препоручил Бивера Бренде.

Бренда, свернувшись в кресле, коротала время над вышивкой.

— Ну как? — спросила она, не поднимая глаз от вышивки. — Что скажете?

— Великолепно.

— Знаете, мне вы можете этого не говорить.

— Ну, есть много поистине прекрасных вещей.

— Да, вещи действительно недурны.

— Разве вы не любите Хеттон?

— Я-то? Да я его ненавижу… то есть шучу, конечно… но иногда очень хочется, чтоб он не был так ужасающе и фундаментально безобразен. Только я скорее умерла бы, чем призналась в этом Тони. Разумеется, мы не могли бы жить нигде, кроме Хеттона. Тони просто помешан на доме. Смешно. Никто из нас не рвал на себе волосы, когда мой брат Реджи продал наш дом, а его, знаете ли, построил Ванбру…[10] Мы вроде бы считаемся счастливчиками, раз можем содержать Хеттон. Знаете, во что нам обходится жизнь здесь? Мы были бы очень богаты, если бы не Хеттон. А так нам приходится содержать пятнадцать человек прислуги, не считая садовников, плотников, ночного сторожа, множества работников на ферме и бог знает кого еще — вечно надо то часы завести, то сварганить счета, то вычистить ров, а мы с Тони ломаем себе головы, прикидываем, как дешевле поехать на вечер в Лондон — машиной или купить дневной билет… Я бы не так досадовала, если бы дом был красивый, как, к примеру, дом моих родителей… но Тони здесь вырос и, разумеется, видит все другими глазами…

К чаю вышел Тони.

— Не сочтите за намек, — сказал он, — но, если хотите поспеть на этот поезд, вам пора собираться.

— Все в порядке, я уговорила его остаться до завтра.

— Если вы, конечно, не возражаете…

— Вот и прекрасно. Я очень рад. В воскресенье тяжело ехать, особенно этим поездом.

Вошел Джон.

— А я думал, мистер Бивер уезжает, — сказал он.

— Нет, он остается до завтра.

— А.

После обеда Тони читал газеты, а Бренда и Бивер, пристроившись на диване, играли в разные игры. Сначала они решали кроссворд. Потом Бивер говорил: «Я загадал», а Бренда задавала вопросы, пытаясь узнать, что он задумал. Он задумал ром, которым упился мул Одуванчик. Джон поведал ему эту историю за чаем. Бренда тут же догадалась. Потом они играли в «Аналогии» — сначала об общих знакомых, потом друг о друге.

Они попрощались вечером: Бивер уезжал поездом 9:10.

— Когда приедете в Лондон, непременно дайте о себе знать.

— Может, я и выберусь на этой неделе.

Утром Бивер дал обоим — дворецкому и лакею — по десять шиллингов. Тони, которого, несмотря на героические усилия Бренды, все еще мучила совесть, спустился к завтраку попрощаться с гостем. Затем вернулся в Гвиневеру.

— Наконец-то сбыли с рук. Ты была неподражаема, детка. По-моему, он уехал в полной уверенности, что ты от него без ума.

— Ну не такой уж он ужасный.

— Нет, не такой. Должен сказать, при осмотре дома он проявил и заинтересованность, и осведомленность.

Когда Бивер вернулся, миссис Бивер ела простоквашу.

— Кто у них был?

— Никого.

— Никого? Бедный мальчик!

— Они меня не ждали. Поначалу все шло ужасно, но потом стало легче. Ты их точно описала. Она прелесть, он почти не раскрывал рта.

— Жаль, что я ее никогда не вижу.

— Она говорила, что хотела бы снять квартирку в Лондоне.

— Вот как? — Перестройка конюшен и гаражей в квартиры занимала немаловажное место в делах миссис Бивер. — А что именно ей нужно?

— Что-нибудь попроще. Две комнаты с ванной. Но она еще толком ничего не решила. Она пока не говорила с Тони.

— Я уверена, что смогу подыскать ей квартиру.

II

Если Бренде надо было поехать на день в Лондон за покупками, к парикмахеру или костоправу (последним она особенно увлекалась), она ехала в среду: в этот день билеты шли в полцены. Она уезжала в восемь утра и возвращалась вечером, в начале одиннадцатого. Ездила она обычно третьим классом, и вагоны по большей части бывали переполнены, потому что остальные домохозяйки, жившие по этой линии, тоже не упускали случая съездить в город задешево. Обычно она проводила день со своей младшей сестрой Марджори; муж ее, перспективный кандидат от консервативной партии, собирался баллотироваться в избирательном округе Южного Лондона, преимущественно лейбористских симпатий. Марджори была менее хрупкая, чем Бренда. Газеты называли их не иначе как «прелестные сестры Рекс». Марджори и Аллан были стеснены в средствах, но имели широкий круг знакомств; они не могли позволить себе ребенка и жили в маленьком домике вблизи Портмен-сквер, в двух шагах от Паддингтонского вокзала. У них был китайский мопс по кличке Джинн.

Бренда приехала с налету, поручив дворецкому позвонить Марджори и предупредить об ее приезде. Она выпорхнула из поезда, проведя два с четвертью часа в вагоне, где жалось по пять человек на скамейке, такая свежая и изящная, словно только что появилась из роскошных апартаментов отеля, где над ней трудилась целая армия массажисток, педикюрш, маникюрш и парикмахерш. Она никогда не выглядела средне — такая у нее была особенность: когда она действительно выматывалась, что нередко бывало после наездов в Лондон, то распадалась прямо на глазах и превращалась в халду; тогда она сидела еле живая у камина с чашкой размоченного в молоке хлеба до тех пор, пока Тони не уводил ее спать.

Марджори в шляпке сидела за письменным столом и колдовала над чековой книжкой и пачкой счетов.

— Детка, что за чудеса делает с тобой деревенский воздух! Ты выглядишь бесподобно. Скажи, где ты купила этот костюм?

— Не знаю, в каком-то магазине.

— Что нового в Хеттоне?

— Все то же. Тони работает под феодала. Джон Эндрю ругается, как извозчик.

— А как ты?

— Я-то? Что мне сделается?

— Кто приезжал?

— Никто. На прошлой неделе гостил друг Тони — мистер Бивер.

— Джон Бивер?.. Как странно. Никогда не подумала бы, что он может нравиться Тони.

— Ты не ошиблась… А что он такое?

— Я его почти не знаю. Вижу иногда у Марго. Он мастак ходить в гости.

— А мне кажется, он довольно жалостный.

— Уж это точно. Ты на него кинула глаз?

— Господи, разумеется, нет.

Они повели Джинна на прогулку в парк. Пес был до крайности неблагодарный, он не глядел по сторонам, и его приходилось тащить волоком; они сводили его к уоттсовской «Физической мощи»[11]; если его спускали с поводка, он стоял неподвижно, угрюмо уставясь в асфальт, до тех пор пока не поворачивали домой; только один раз он выказал некое подобие чувств: цапнул какого-то ребенка, который потянулся его погладить, а вслед за тем потерялся и обнаружился неподалеку — сидел под стулом, таращась на клочок бумаги. Он был совершенно бесцветный, с розовым носом, розовыми губами и проплешинами вокруг глаз.

— Он, по-моему, начисто лишен человеческих чувств, — сказала Марджори.

Они поговорили о мистере Кратуэлле, их костоправе, о новом курсе лечения Марджори.

— Мне он этого никогда не делал, — позавидовала Бренда и тут же спросила: — А как, ты думаешь, у мистера Бивера насчет секса?

— Откуда мне знать? Представляю, какая это тоска… Значит, ты все-таки кинула на него глаз?

— Чего уж там, не так часто я вижу молодых людей, — сказала Бренда.

Они оставили пса дома и отправились за покупками — полотенца для детской, консервированные персики, часы для одного из привратников, отмечавшего шестидесятилетний юбилей службы в Хеттоне, банку отечественных креветок — побаловать Тони; записались к мистеру Кратуэллу. Поговорили о предстоящем приеме у Полли Кокперс.

— Непременно приезжай. Там наверняка не соскучишься.

— Может, и выберусь… Если удастся подыскать кавалера. Тони на дух не переносит Полли. А в моем возрасте уже неприлично разъезжать одной.

Обедать они пошли в новый ресторан на Олбермарл-стрит, недавно открытый их приятельницей Дейзи.

— Тебе везет, — сказала Марджори, едва они переступили порог, — здесь родительница твоего мистера Бивера.

За большим круглым столом в центре зала миссис Бивер кормила компанию человек в восемь, и отнюдь не бескорыстно — ресторан не оправдывал ожиданий Дейзи, она оплачивала обед, и вдобавок миссис Бивер был обещан подряд на весенний ремонт и обновление интерьера, если ресторан до этого времени не прогорит. Компания подобралась случайная — людей этих свели вместе не потому, что их что-либо объединяло, и менее всего привязанность к миссис Бивер или друг к другу, а потому лишь, что имена их были широко известны: среди них был не спесивый, хотя еще и не вполне опустившийся герцог, незамужняя девица, прославившаяся своими похождениями, танцовщица, романист, театральный художник, застенчивый помощник министра, который осознал, как он влип, когда было уже слишком поздно, и леди Кокперс.

— Господи, ну и сборище, — сказала Марджори, радостно махая им рукой.

— Лапочки, придете на мой прием? — разнесся на весь ресторан скрипучий голос Полли Кокперс. — Только, чур, никому ни слова. Это будет совсем интимный прием. Всего несколько человек — больше в моем доме не поместится, — только самые старые друзья.

— Все б отдала, чтобы посмотреть, кто на самом деле Поллины старые друзья, — сказала Марджори. — Она ни с кем дольше пяти лет не знакома.

— Какая жалость, что Тони не понимает ее прелести.

(Хотя состоянием своим Полли была обязана мужчинам, популярностью она пользовалась главным образом у женщин: они восторгались ее туалетами и скупали по дешевке ее поношенные платья; первые шаги по пути наверх Полли сделала в кругах столь неприметных, что не нажила врагов в том мире, до которого потом возвысилась; несколько лет назад она вышла замуж за добродушного графа, на него в ту пору почему-то никто не посягал, и теперь вскарабкалась разве что не на самые вершины всевозможных социальных лестниц.)

После обеда миссис Бивер проследовала через зал к их столику.

— Мне ужасно некогда, но я просто не могла не подойти к вам. Мы так давно не виделись, а Джон рассказал мне, как дивно он провел у вас уик-энд.

— Мы живем так уединенно.

— Именно это он обожает. Бедный мальчик в Лондоне сбивается с ног. Скажите, леди Бренда, вы правда подыскиваете квартирку? Похоже, у меня есть именно то, что вам нужно. Сейчас дом ремонтируется, но к Рождеству будет готов. — Миссис Бивер посмотрела на часы. — О господи, надо бежать. А вы никак не могли бы заскочить сегодня ко мне на коктейль? Я бы вам все-все рассказала.

— Пожалуй… — сказала Бренда неуверенно.

— Непременно приходите. Жду вас к шести. Вы, наверное, не знаете, где я живу? — Сообщив адрес, миссис Бивер отбыла.

— Что это она говорила о квартире? — спросила Марджори.

— Да так, есть у меня одна сумасбродная идея…

Позже, раскинувшись в неге на столе костоправа, под сильными пальцами которого ее позвонки трещали и щелкали, Бренда гадала, будет ли Бивер вечером дома.

«Скорее всего, нет, если он так любит светскую жизнь, — думала она, — да и потом, что толку?..»

Но он был дома, невзирая на два приглашения.

Она получила все сведения о квартирке. Миссис Бивер свое дело знала.

— Что нужно людям, — сказала она, — чтоб было где переодеться и позвонить.

Она разгораживала домик в Белгрейвии на шесть квартирок — каждая из комнаты с ванной, по три фунта в неделю за все; ванные будут просто шикарные, горячая вода в неограниченном количестве, все новейшие заокеанские усовершенствования, а в комнате поместится огромный стенной шкаф с электрическим освещением изнутри и останется место для постели.

— Это решит давно назревшую проблему, — сказала миссис Бивер.

— Я посоветуюсь с мужем и дам вам знать.

— Только побыстрее, ладно? На них просто невероятный спрос.

— Я вам очень быстро дам знать.

Когда Бренде пришло время уезжать, Бивер отправился с ней на станцию. Обычно она ела в вагоне булочки с шоколадом; они вместе сходили за ними в буфет. До отправления поезда оставалось много времени, и вагон был почти пуст. Бивер прошел в вагон и сел рядом с Брендой.

— Вам наверняка хочется уйти.

— Вовсе нет.

— У меня есть что читать.

— Но я хочу посидеть с вами.

— Очень мило с вашей стороны. — Потом она сказала довольно робко — ей никогда не приходилось просить о таком: — Вы бы, наверное, не согласились сопровождать меня к Полли?

Бивер заколебался. Перед приемом у Полли предполагалось несколько обедов, и его почти наверняка пригласят на один из них… свяжись он с Брендой, ее придется вести если не в «Эмбасси», так в другой роскошный ресторан… на это уйдет по меньшей мере три фунта… и еще надо будет возиться с ней, провожать ее домой… и если она, по ее словам, и в самом деле растеряла за последнее время всех знакомых (иначе зачем бы он ей понадобился?), значит он к тому же будет связан по рукам и ногам весь вечер…

— Мне очень жаль, — сказал он, — но я уже обещал обедать в одном доме.

Бренда заметила его колебания.

— Я так и думала.

— Но мы там встретимся.

— Да, если я поеду.

— Я бы очень хотел сопровождать вас.

— Что вы, что вы… Я просто так спросила.

Веселое настроение, с которым они покупали булочки, улетучилось. Минуту они посидели молча. Потом Бивер сказал:

— Что ж, я, пожалуй, пойду.

— Да, бегите. Спасибо, что проводили.

Бивер пошел по платформе к выходу. До отхода поезда оставалось еще восемь минут. Вагон внезапно набился битком, и Бренда почувствовала, как она вымоталась.

«С какой стати бедному мальчику связываться со мной? — подумала она. — Но он мог бы отказать и поаккуратнее».

— Ну как, хоть сейчас к Барнардо?[12]

Бренда кивнула.

— Шел по улице малютка, — сказала она, — и совсем, совсем пропал.

Она сидела, склонясь над чашкой, и безучастно помешивала хлеб с молоком. Чувствовала она себя премерзко.

— Хорошо провела день?

Она кивнула:

— Видела Марджори и ее гнусного пса. Кое-что купила. Обедала у Дейзи, в ее новой забегаловке. Ходила к костоправу. Только и всего.

— Знаешь, мне бы хотелось, чтобы ты отказалась от этих поездок. Ты от них очень устаешь.

— Я-то? Что со мной сделается? Просто я хочу умереть — вот и все. И ради бога, Тони, милый, не говори, что надо идти спать, потому что я и пальцем пошевелить не могу…

На следующий день пришла телеграмма от Бивера: «Удалось отмотаться обеда 16. Вы еще свободны».

Она ответила: «Очень рада. Семь раз отмерить всегда хорошо. Бренда».

До сих пор они избегали называть друг друга по имени.

— Ты сегодня как будто в хорошем настроении, — сказал Тони.

— Я себя прекрасно чувствую. Благодаря мистеру Кратуэллу. Он приводит в порядок и нервы, и кровообращение, и все-все.

III

— А куда мама уехала?

— В Лондон.

— А почему?

— Дама по имени леди Кокперс устраивает прием.

— Она хорошая?

— Маме нравится. Мне нет.

— А почему?

— Потому что она похожа на обезьяну.

— Вот бы на нее посмотреть! А она в клетке сидит? А хвост у нее есть? Бен видел женщину, похожую на рыбу, так у нее была не кожа, а чешуя. В цирке, в Каире. И пахло от нее, Бен говорит, как от рыбы.

После отъезда Бренды они пили чай вместе.

— Пап, а что леди Кокперс ест?

— Ну, орехи и разные другие штуки.

— Орехи и какие штуки?

— Самые разные орехи.

И на долгое время образ волосатой и зловредной графини занял воображение Джона Эндрю. Она поселилась в его мире так же прочно, как околевший с перепою Одуванчик. И когда с ним заговаривали деревенские, он рассказывал им про графиню, про то, как она висит вниз головой на дереве и швыряется в прохожих ореховой скорлупой.

— Это ж надо — про живого человека такое придумать! — говорила няня. — Что бы сказала леди Кокперс, если бы услышала?

— Она бы трещала, тараторила, хлесталась хвостом, а потом наловила бы крупных сочных блох и позабыла обо всем.

Бренда остановилась у Марджори. Она оделась первой и прошла к сестре.

— Какая прелесть, детка. Новое?

— Более или менее.

Марджори позвонила дама, к которой она была звана на обед.

— Послушай, ты никак не можешь добыть Аллана сегодня вечером?

— Никак. У него митинг в Камберуэлле. Он, скорее всего, и к Полли не придет.

— Ну а хоть какого-нибудь мужчину можешь раздобыть?

— Что-то никто в голову не приходит.

— Ничего не поделаешь, будет на одного мужчину меньше, только и всего. Никак не пойму, что такое сегодня стряслось. Я позвонила Джону Биверу, и, представляешь, даже он занят.

— Видишь, — сказала Марджори, вешая трубку, — какой из-за тебя переполох. Ты перехватила единственного свободного мужчину в Лондоне.

— О господи, я и не подозревала…

Бивер прибыл без четверти девять, весьма довольный собой: он, пока одевался, отказался от двух приглашений на обед, получил десять фунтов по чеку в клубе, заказал столик с диваном у Эспинозы. И хотя он чуть ли не первый раз в жизни приглашал даму в ресторан, ритуал он знал назубок.

— Надо разглядеть твоего мистера Бивера, — сказала Марджори. — Давай заставим его снять пальто и выпить.

Однако, сойдя вниз, сестры слегка оробели, Бивер же ничуть не смутился. Он был весьма элегантен и выглядел гораздо старше своих лет.

«А он не так уж плох, этот твой мистер Бивер, — казалось, говорил взгляд Марджори, — вовсе нет»; и он, видя двух этих женщин вместе, — а они были красивы, каждая настолько по-своему, что, хотя в их родстве никто не усомнился бы, они могли бы сойти за представительниц разных рас, — начал понимать то, что всю неделю ставило его в тупик: отчего вопреки всем своим принципам и правилам он телеграфировал Бренде и пригласил ее на обед.

— Миссис Джимми Дин страшно расстроена, что не смогла вас сегодня залучить. Но я не выдала вас и не сказала, почему вы отклонили ее приглашение.

— Передайте ей от меня горячий привет, — сказал Бивер. — Но все равно мы встретимся у Полли.

— Мне пора идти. Обед назначен на девять.

— Подожди немного, — сказала Бренда. — Они наверняка опоздают.

Теперь, когда она неминуемо должна была остаться наедине с Бивером, ей совсем этого не хотелось.

— Нет, мне пора. Развлекайтесь, господь с вами. — Марджори почувствовала себя старшей сестрой, видя, как Бренда волнуется и робеет на пороге романа.

После ухода Марджори обоим стало неловко, потому что за неделю разлуки каждый в мыслях своих сблизился с другим гораздо больше, чем позволяли их немногие встречи. Будь Бивер поопытнее, он бы прошел через всю комнату к Бренде и поцеловал бы ее — прямо там же, на ручке кресла, где она сидела, и, по всей вероятности, она бы не рассердилась. Вместо этого он непринужденно заметил:

— Нам, пожалуй, тоже пора.

— Да, а куда?

— Я думал, к Эспинозе.

— Отлично. Только слушайте, давайте договоримся сразу: это я вас приглашаю.

— Разумеется, нет… что вы.

— Не возражайте. Я пожилая замужняя женщина, на год старше вас, и притом довольно богатая, так что не спорьте — плачу я.

Бивер протестовал, пока они не сели в такси. Отчужденность никак не проходила, и Бивер уже подумывал: «Не ждет ли она, чтобы я на нее набросился?» Так что, когда они попали в затор у Мраморной арки, он потянулся к ней, однако в последний момент она отстранилась. Он сказал: «Бренда, ну пожалуйста», но она отвернулась к окну и решительно потрясла головой. Потом, по-прежнему не отводя глаз от окна, протянула ему руку, и они молча просидели так, пока не доехали до ресторана.

Бивер был совершенно ошарашен.

Однако как только они оказались на людях, к нему вернулась былая уверенность. Эспиноза проводил их к столику справа от двери, несколько на отшибе, — это был единственный столик в ресторане, за которым можно было разговаривать, не опасаясь, что тебя услышат. Бренда передала Биверу меню.

— Выбирайте вы. Мне очень немного, и чтобы все блюда были с углеводами, но без белков.

Что бы вы ни заказывали, счет Эспиноза, как правило, представлял одинаковый, но Бренда могла этого не знать, и, так как подразумевалось, что платит она, Бивер стеснялся заказывать явно дорогие блюда. Все же по ее настоянию они заказали шампанское, а позже графинчик ликера для Бивера.

— Вы не представляете себе, как я волнуюсь. Ведь я в первый раз в жизни приглашаю на обед молодого человека.

Они просидели у Эспинозы, пока не подошло время ехать к Полли, раза два потанцевали, но больше болтали. Взаимный интерес настолько превышал их осведомленность друг о друге, что у них не было недостатка в темах.

Через некоторое время Бивер сказал:

— Простите, я вел себя в такси как последний идиот.

— Мм?

Он перестроился:

— Вы не очень рассердились, когда я пытался поцеловать вас?

— Я-то? Нет, не особенно.

— Тогда почему же вы отвернулись?

— О господи, вам еще много чего надо понять.

— Чего?

— Никогда не задавайте таких вопросов. Запомните это на будущее, ладно?

Он надулся.

— Вы со мной говорите, словно я студент, пустившийся в свой первый загул.

— Выходит, это загул?

— Для меня — нет.

Последовала пауза, потом Бренда сказала:

— Я не совсем уверена, что не сделала ошибку, пригласив вас на обед. Давайте попросим счет и поедем к Полли.

Счет пришлось ждать минут десять, промежуток этот надо было чем-то заполнить, и Бивер сказал, что он просит прощения.

— Вам бы надо научиться быть полюбезнее. — У Бренды вдруг наступило просветление. — Думаю, это вам под силу.

Когда счет в конце концов принесли, она сказала:

— Сколько полагается дать на чай?

Бивер объяснил.

— Вы уверены, что этого достаточно? Я дала бы вдвое больше.

— Ровно столько, — сказал Бивер и снова почувствовал себя старшим, чего и добивалась Бренда.

Когда они сели в такси, Бивер тут же понял: ей хочется, чтоб он ее поцеловал. Но он решил — пусть теперь сама делает первый шаг. Поэтому он отодвинулся и завел разговор о старом доме, который сносили, чтобы освободить место для квартала многоквартирных зданий.

— Заткнись, — сказала Бренда. — Иди ко мне.

Когда он поцеловал ее, она потерлась о его щеку своей, такая у нее была манера.

Прием у Полли был точь-в-точь таким, как она хотела, — аккуратным сколком всех лучших приемов, которые она посетила в прошлом году: тот же оркестр, тот же ужин и, самое главное, те же гости. В своем честолюбии она далеко не заходила: ей не нужно было ни произвести фурор, ни устроить прием настолько необычный, чтобы о нем говорили еще много месяцев спустя, не нужны ей были ни добытые из-под земли нелюдимые знаменитости, ни диковинные иностранцы. Ей нужен был самый обыкновенный шикарный прием, и таким он и получился. Пришли практически все, кого она пригласила. Если и существовали другие труднодоступные миры, куда она не была вхожа, Полли о них не подозревала. Она хотела залучить именно этих людей — и добилась своего. И, стоя рядом с лордом Кокперсом, который ради такого случая, как примерный муж, появился на людях вместе с ней, что делал крайне редко, Полли, обозревая гостей, поздравляла себя с тем, что у нее сегодня очень мало лиц, которых она не желала видеть. В прошлые годы приглашенные с ней не церемонились и приводили с собой всех, с кем им случилось в тот день обедать. В этом году без особых усилий с ее стороны приличия не нарушались. Гости, пожелавшие привести с собой друзей, с утра позвонили ей и испросили позволения, а в большинстве своем и на это не отважились. Люди, которые всего полтора года назад делали бы вид, что и не подозревают о ее существовании, теперь непрерывным потоком поднимались по ее лестнице. Она сумела встать вровень с другими замужними дамами своего круга.

У подножия лестницы Бренда сказала:

— Пожалуйста, не оставляй меня. Я, наверное, тут никого не знаю. — И Бивер снова почувствовал себя защитником и покровителем.

Они прошли прямо к оркестру и стали танцевать, разговаривали они мало, только здоровались со знакомыми парами. Через полчаса Бренда сказала:

— Теперь я дам тебе передохнуть. Только смотри, не потеряй меня.

Она танцевала с Джоком Грант-Мензисом и двумя-тремя старыми приятелями и потеряла Бивера из виду, пока не наткнулась на него в баре, где он сидел в полном одиночестве. Он уже давно торчал здесь, перекидываясь одной-двумя фразами с входящими парами, но потом опять оставался в одиночестве. Он томился и в раздражении думал, что, не свяжись он с Брендой, он пришел бы сюда с большой компанией и все повернулось бы иначе.

Бренда заметила, что он не в духе, и сказала: «Пора ужинать».

Час был ранний, и буфет пустовал, только за несколькими столиками уединились серьезные парочки. В простенке стоял большой круглый, никем не занятый стол, они сели за него.

— Я собираюсь застрять здесь надолго, ты не против? — Она хотела, чтобы он снова почувствовал себя хозяином положения, и поэтому стала расспрашивать его о парочках за другими столиками.

Постепенно их стол заполнялся. К ним подсаживались старые друзья Бренды, с которыми она сблизилась в ту пору, когда начала выезжать и в первые два года брака до смерти отца Тони: мужчины слегка за тридцать, замужние женщины ее лет — одни из них не знали Бивера, другие не любили его. Стол их был явно самым веселым в комнате. Бренда подумала: «Как мой юный кавалер, должно быть, тяготится этим». Ей и в голову не пришло, что, с точки зрения Бивера, ее старые друзья — самые завидные тут люди и он в восторге оттого, что его видят в такой компании.

— До смерти надоело? — шепнула ему она.

— Что ты, счастлив, как никогда.

— А мне надоело. Пойдем потанцуем.

Но оркестр отдыхал, и в бальной не было никого, кроме серьезных парочек, которые переместились сюда в поисках уединения и сидели там и сям вдоль стен, уйдя с головой в разговоры.

— О господи, — сказала Бренда, — мы влипли. Вернуться к столу неудобно… похоже, нам придется ехать домой.

— Но еще нет и двух.

— Для меня это поздно. Послушай, тебе совсем не надо ехать. Оставайся здесь и веселись.

— Разумеется, я поеду с тобой, — сказал Бивер.

Ночь была холодная, ясная. Бренда дрожала, и в такси он обнял ее. Они почти не разговаривали.

— Уже приехали?

Они посидели несколько секунд неподвижно. Потом Бренда высвободилась, и Бивер открыл дверцу.

— К сожалению, я не могу пригласить тебя выпить. Понимаешь, я не у себя и ничего здесь не найду.

— Что ты, что ты.

— Спокойной ночи, милый. Огромное спасибо, что приглядел за мной. Боюсь, я тебе отравила весь вечер.

— Что ты, что ты, — сказал Бивер.

— Позвони мне с утра… Договорились? — Она приложила руку к губам и повернулась к двери.

Еще с минуту Бивер раздумывал, стоит ли вернуться к Полли, но потом решил, что не стоит. Он был близко от дома, да и у Полли к этому времени все, должно быть, уже угомонились, так что он поехал на Суссекс-гарденз и тут же лег спать.

Не успел он раздеться, как внизу раздался телефонный звонок. Звонил его телефон. Он спустился по холоду на два пролета. Звонила Бренда.

— Милый, я уже собиралась повесить трубку. Подумала, что ты вернулся к Полли. Разве твой телефон не у постели?

— Нет, на первом этаже.

— Значит, я тебе зря позвонила?

— Ну не знаю. А в чем дело?

— Просто хотела пожелать тебе спокойной ночи.

— A-а, понятно, спокойной ночи.

— Ты позвонишь мне утром?

— Да.

— Рано-рано, до того, как наметишь планы?

— Да.

— Спокойной ночи, Господь с тобой.

Бивер снова поднялся на два пролета и залез в постель.

— …Удрать в самый разгар веселья…

— Стыдно сказать, насколько это было невинно. Он даже не зашел.

— А вот этого-то как раз никто и не узнает.

— Он просто рассвирепел, когда я позвонила.

— А что он о тебе думает?

— Ничего не может понять… совершенно ошарашен и притосковывает.

— Ты что, собираешься это продолжать?

— Сама не знаю. — Зазвонил телефон. — Вот, наверное, он.

Но это был не он.

Бренда пришла к Марджори, и они завтракали в постели. В это утро Марджори особенно вошла в роль старшей сестры.

— Право же, Бренда, твой молодой человек — это такое убожество…

— Я сама все знаю. Он не бог весть что, и сноб, и, похоже, у него рыбья кровь, но мне он приглянулся, и все тут… и потом, я не уверена, что он совсем ужасный… он обожает свою гнусную мать… и потом, он вечно без денег. По-моему, ему очень не везло в жизни. Он мне все про себя вчера рассказал. Он был раз помолвлен, но они не смогли пожениться из-за денег, а с тех пор у него не было ничего приличного… Его еще многому надо научить. Этим отчасти он мне и нравится.

— О господи, я вижу, ты это всерьез.

Зазвонил телефон.

— Может, на этот раз он.

Но знакомый голос так громко заверещал в телефон, что Бренда слышала весь разговор.

— Добрый день, лапочка, какие последние сплетни?

— А, Полли, поздравляю — прекрасный прием.

— Правда, старушка не подкачала? Слушай, что там у твоей сестры с Бивером?

— Что у них?

— Давно они путаются?

— Полли, ты попала пальцем в небо.

— Да брось. Сразу видно, что у них далеко зашло. Нет, ты мне скажи, как это ему удалось. Вот что интересно. Что-то в нем наверняка есть, просто мы не замечали.

— Полли тебя засекла. В данный момент она оповещает весь Лондон о своих наблюдениях.

— Какая жалость, что и оповещать-то не о чем. Этот щенок мне даже не позвонил… Что ж, придется оставить его в покое. Если он не опомнится, я днем уезжаю в Хеттон. Вот, может, он.

Но это был всего-навсего Аллан, который звонил из штаб-квартиры консерваторов извиниться, что не смог накануне приехать к Полли.

— Я слышал, Бренда пустилась во все тяжкие, — сказал он.

— Господи, — сказала Бренда, — можно подумать, молодых людей так легко соблазнить.

— Я тебя почти не видела вчера у Полли, — сказала миссис Бивер. — Куда ты исчез?

— Мы рано уехали. Бренда Ласт устала.

— Она прелестно выглядела. Я очень рада, что ты с ней подружился. Когда ты с ней встречаешься?

— Я договорился, что позвоню.

— Ну так чего же ты ждешь?

— Да что толку, мамчик? Разве я могу себе позволить ухаживать за женщиной вроде Бренды Ласт? Позвонишь ей, она скажет: «Что вы делаете?» — придется ее куда-нибудь вести, и так каждый день. У меня на это нет денег.

— Знаю, сын мой. Знаю, как тебе трудно… и как ты умеешь экономить. Я должна быть благодарна, что мой сын не обременяет меня долгами. И все же не стоит отказывать себе буквально во всем. Так ты в двадцать пять лет превратишься в старого холостяка. Я еще в тот вечер, когда Бренда пришла к нам, заметила, что ты ей нравишься.

— Это точно, я ей очень даже нравлюсь.

— Надеюсь, она решит наконец относительно квартиры. Они сейчас просто нарасхват. Мне придется присмотреть еще один дом, который можно перестроить. Ты просто не поверишь, кто их снимает: масса людей с собственными домами в Лондоне… Ну, мне пора на работу. Кстати, я уезжаю на два дня. Проследи, чтобы Чэмберс как следует о тебе заботилась. Тут Сильвия Ньюпорт нашла каких-то австралийцев, они хотят снять дом в деревне, я повожу их, покажу им один-другой подходящий. Ты где обедаешь?

— У Марго.

К часу, когда они возвратились домой, выгуляв Джинна, Бивер еще не звонил.

— Раз так, значит так, — сказала Бренда. — Я как будто даже рада.

Она послала Тони телеграмму, что приедет дневным поездом, и слабым голосом велела упаковать вещи.

— Похоже, мне сегодня негде обедать, — сказала она.

— Почему бы тебе не пойти к Марго? Я уверена, она будет рада.

— Ладно, позвони ей, спроси.

И она снова встретила Бивера.

Он сидел довольно далеко от нее, и, пока гости не начали расходиться, им так и не пришлось поговорить.

— Я пытался дозвониться тебе все утро, — сказал он, — но было занято.

— Да ладно, — сказала Бренда. — Веду тебя в киношку.

Позже она телеграфировала Тони: «Остаюсь Марджори день два целую вас обоих».

IV

— А мама сегодня приедет?

— Надеюсь.

— Как долго она гостит у этой обезьяньей тетки. Можно, я поеду на станцию ее встречать?

— Конечно, поедем вместе.

— Она целых четыре дня не видела Громобоя. И как я прыгаю через новый барьер, тоже не видела, верно, пап?

Бренда приехала поездом 3:18. Тони и Джон Эндрю явились на станцию загодя. Они походили по перрону, все осмотрели, купили шоколадку в автомате.

Начальник станции вышел к ним поболтать:

— Ее милость сегодня возвращается?

Он был старым приятелем Тони.

— Я ее каждый день ждал. Сами знаете, что бывает с дамами, когда они дорвутся до Лондона.

— Жена Сэма Брейса как уехала в Лондон, так никакими силами нельзя было ее оттуда выманить. Пришлось ему самому туда за ней отправиться. А она ему же еще и трепку задала.

Но вот подошел поезд, и Бренда грациозно выпорхнула из вагона третьего класса.

— Оба пришли. Какие милые. Я этого не заслужила.

— Мам, а обезьянью тетку ты привезла?

— Что за чушь порет ребенок?

— Он вбил себе в голову, что у твоей подружки Полли есть хвост.

— Кстати говоря, меня бы ничуть не удивило, если бы так оно и оказалось.

Багаж Бренды умещался в двух крохотных чемоданчиках. Шофер привязал их к багажнику, и Ласты покатили в Хеттон.

— Какие новости?

— Бен ставил высокий-высокий барьер, и мы с Громобоем вчера шесть раз прыгали, и сегодня шесть раз, и еще в прудике сдохли две рыбки, они вздулись и плавают вверх животами, и еще няня вчера обожгла чайником палец, и еще мы с папой вчера видели лису, ну, совсем рядом, она посидела, а потом убежала в лес, и еще я начал рисовать битву, но никак не могу кончить, потому что краски не те, и еще серая ломовая, у которой были глисты, поправилась.

— Никаких особых новостей, — сказал Тони. — Мы по тебе скучали. Что ты делала в Лондоне так долго?

— Я-то? Скверно себя вела, по правде говоря.

— Швырялась деньгами?

— Хуже. Флиртовала почем зря, ухнула кучу денег и получила уйму удовольствия. Но у меня есть для тебя ужасная новость.

— Что такое?

— Нет, лучше я ее попридержу. Тебе она вовсе не понравится.

— Ты купила мопса.

— Хуже, гораздо хуже. Только я этого еще не сделала. Но сил нет, как хочу.

— Давай выкладывай.

— Тони, я нашла квартиру.

— Так потеряй ее, и побыстрее.

— Ладно, я за тебя еще возьмусь. А пока постарайся заранее не хандрить.

— Я и думать об этом забуду.

— Пап, а что такое квартира?

Бренда обедала в пижаме, потом, примостившись около Тони на диване, ела сахар из его чашки.

— Все это, как я понимаю, означает, что ты снова заведешь разговор о квартире.

— Мм…

— Ты не подписывала никаких бумаг, а?

— Что ты! — Бренда решительно затрясла головой.

— Тогда еще ничего страшного. — Тони принялся набивать трубку.

Бренда присела на диване на корточки.

— Слушай, а ты не хандрил?

— Нет.

— Потому что ты квартиру представляешь себе совсем иначе, чем я. Для тебя квартира — это и лифт, и швейцар в галунах, и огромный парадный вход, и роскошный холл, из которого во все стороны ведут двери, и кухни, и буфетные, и столовые, и гостиные, и спальни для прислуги… верно, Тони?

— Более или менее.

— То-то и оно. А для меня — это спальня с ванной и телефоном. Уловил разницу? Так вот, одна моя знакомая…

— Какая знакомая?

— Ты ее не знаешь… Так вот, она разгородила целый дом неподалеку от Белгрейв-сквер на такие квартирки — платишь три фунта в неделю, и никаких тебе налогов и обложений, горячая вода, центральное отопление, когда нужно, можно вызвать уборщицу, что ты на это скажешь?

— Понятно.

— Теперь послушай, что я думаю. Что такое три фунта в неделю? Меньше девяти шиллингов в день. А где ты можешь остановиться с такими удобствами меньше чем за девять шиллингов? Тебе приходится ехать в клуб, а это обходится дороже, а я не могу вечно останавливаться у Марджори, ее это стесняет, ведь у нее еще пес, и ты сам всегда говоришь, когда я приезжаю вечером из Лондона, прошатавшись весь день по магазинам: «Почему ты не осталась там ночевать? — говоришь ты. — Зачем так выматываться». Не счесть, сколько раз ты мне это говорил. Я уверена, мы тратим куда больше трех фунтов в неделю из-за того, что у нас нет квартиры. Знаешь что — я пожертвую мистером Кратуэллом. Идет?

— Тебе в самом деле так этого хочется?

— Мм…

— Видишь ли, мне надо подумать. Может, и удастся что-нибудь выкроить, но из-за этого придется отложить кое-какие усовершенствования в доме.

— Я этого совсем не заслужила, — сказала она, закрепляя сделку, — я всю неделю флиртовала почем зря.

Бренда пробыла в Хеттоне всего трое суток. Потом вернулась в Лондон, заявив, что ей надо заняться квартирой. Квартира, однако, не требовала пристального внимания. Предстояло решить, в какой цвет окрасить стены, и купить кое-что из мебели. У миссис Бивер все было наготове: она предоставила Бренде на выбор кровать, ковер, туалетный столик и стул — больше в комнате ничего не помещалось. Миссис Бивер пыталась всучить ей набор вышивок на стены, но Бренда их отвергла, а заодно с ними электрогрелку, миниатюрные весы для ванной, холодильник, стоячие часы, триктрак из зеркального стекла и синтетической слоновой кости, серию книг французских поэтов восемнадцатого века в изящных переплетах, массажный аппарат и радиоприемник, вделанный в лакированный ящичек в стиле Регентства, — все это было выставлено специально для нее в лавке в качестве «недурных идеек».

Миссис Бивер была не в претензии к Бренде за скромность ее приобретений, она неплохо подзаработала на квартире выше этажом, где одна канадская дама обшивала стены хромированными панелями, не считаясь с расходами.

Тем временем Бренда останавливалась у Марджори на условиях, которые делались все более унизительными.

— Мне не хотелось бы читать тебе мораль, — сказала Марджори как-то утром, — но я не желаю, чтобы твой мистер Бивер целыми днями торчал в моем доме и еще называл меня Марджори.

— Потерпи, квартира скоро будет готова.

— И я повторяю и буду повторять, что ты совершаешь нелепую ошибку.

— Просто тебе не нравится мистер Бивер.

— Нет, не только в этом дело. Видишь ли, я думаю, что Тони придется туго.

— За Тони не беспокойся.

— А если будет скандал?..

— Скандала не будет.

— Ну не скажи. Так вот, если будет скандал, я не хочу, чтобы Аллан думал, будто я вам потакала.

— Я тебе не говорила таких гадостей насчет Робина Бизили.

— Между нами ничего такого и не было, — сказала Марджори.

Но если не считать Марджори, общественное мнение было целиком на стороне Бренды. По утрам трещали телефоны, разнося новости о ее похождениях, и даже те, кто был с нею едва знаком, взахлеб рассказывали, как видели ее накануне с Бивером в ресторане или в кино.

В эту осень худосочных и скудных романов сходились и расходились лишь парочки, которым это было на роду написано, и Бренда кинула кусок тем, кто, за неимением других удовольствий, раскинувшись поутру в постели, наслаждался, обсасывая такого рода новости по телефону. Обстоятельства романа Бренды имели особое очарование: целых пять лет она была легендой, чем-то почти мистическим, плененной принцессой из волшебной сказки, и теперь, когда она явила миру подлинное лицо, это было куда увлекательней, чем смена предмета увлечения у любой другой благоразумной жены. Самый выбор партнера сообщал этой связи нечто фантасмагорическое: Бивер — это всеобщее посмешище — был внезапно вознесен ею в сверкающую обитель небожителей. Если бы после семи лет неукоснительной супружеской верности Бренда наконец закрутила роман с Джоком Грант-Мензисом, или Робином Бизили, или любым другим хлыщом, с которым почти у всех рано или поздно был один-другой заход, это тоже было бы захватывающе интересно, но в конце концов не выходило бы за рамки привычной салонной комедии. Избрание Бивера поднимало эту эскападу в глазах Полли, Дэйзи, Анджелы и всей шайки сплетниц до поэтических высот.

Миссис Бивер не скрывала своего восторга: «Конечно, Джон ничего мне не говорит, но если то, что я слышу, правда, мальчику это пойдет на пользу. Конечно, он всегда нарасхват и у него много друзей, но тут совсем другое дело. Я давно чувствовала, ему чего-то недостает, и думаю, что именно такая очаровательная и опытная женщина, как Бренда Ласт, может ему помочь. Он оч-чень привязчив, но он такой сдержанный, что по нему никогда не догадаешься… Сказать по правде, я почувствовала что-то такое в воздухе на прошлой неделе и под благовидным предлогом уехала на несколько дней. Не сделай я этого, может, у них все и кончилось бы ничем. Он такой застенчивый и скрытный, даже со мной. Я распоряжусь, чтобы шахматы тут же починили и отослали вам. Благодарю вас».

Бивер первый раз в жизни почувствовал себя человеком интересным и чуть ли не значительным. Женщины заново приглядывались к нему, размышляя, что же они в нем проглядели, мужчины обращались с ним как с равным и даже удачливым соперником. Возможно, они и задавались вопросом: «И за что это ему?» Зато, когда он входил в Брэтт-клуб, для него освобождали место у стойки и говорили: «Привет, старик, опрокинем по одной?»

Бренда звонила Тони утром и вечером. Иногда с ней разговаривал Джон Эндрю — голосом пронзительным, как у Полли Кокперс; ответов ее он не слушал. На субботу и воскресенье она уехала в Хеттон, потом снова вернулась в Лондон, на этот раз в квартиру, где краска уже высохла, хотя горячую воду еще подавали с перебоями; тут от всего пахло новизной: от стен, простынь, занавесок, а от новых радиаторов куда менее приятно разило раскаленным железом.

Вечером она, как всегда, позвонила в Хеттон.

— Я говорю из квартиры…

— Вот как…

— Милый, ну изобрази немножко больше энтузиазма в голосе. Здесь все так интересно.

— На что это похоже?

— Ну, сейчас тут самые разные запахи, и ванна издает такие странные звуки, и когда поворачиваешь кран с горячей водой, раздается только шипение, а из холодного капает вода, но совсем коричневая, и дверцы шкафа заклинились, и занавески не задергиваются, так что уличный фонарь всю ночь бьет в глаза… но это божественно.

— Да что ты.

— Тони, не надо. Здесь все так интересно — и входная дверь, и ключ от квартиры, и все-все… И еще мне сегодня прислали целую охапку цветов, а их тут некуда ставить, и они у меня в тазу, здесь нет ваз. Это ведь не ты прислал, нет?

— Да… собственно говоря, я.

— Милый, а я так надеялась, что… как это похоже на тебя.

— Ваше время истекло.

— Пора кончать.

— Когда ты вернешься?

— Очень скоро. Спокойной ночи, родной.

— Сколько можно разговаривать, — сказал Бивер.

Все время, пока шел разговор, ей приходилось заслонять телефон: Бивер игриво угрожал разъединить его.

— Как мило, что Тони прислал цветы, правда?

— Ну, я не в таком уж восторге от Тони.

— Пусть это тебя не мучит, красавец мой, потому что ты ему нисколечко не нравишься.

— Правда? А почему?

— Потому что ты никому, кроме меня, не нравишься. Заруби это себе на носу… да и я понять не могу, чем ты меня пленил.

Бивер с матерью уезжали на Рождество к родственникам в Ирландию. Тони и Бренда встречали Рождество в семейном кругу: Марджори с Алланом, мать Бренды, тетка Тони Фрэнсис и две семьи захудалых Ластов, убогих и смиренных жертв права первородства, для которых Хеттон значил так же много, как и для Тони. В детской ставили маленькую елку для Джона Эндрю, внизу, в главной зале, — большую, ее наряжали захудалые Ласты и зажигали за полчаса до чая (рядом ставили двух лакеев с мокрыми губками на шестах, чтобы тушить скрючившиеся свечи, грозящие пожаром). Подарки дарились всем слугам в строгом соответствии с рангом и всем гостям (захудалым Ластам — чеки). Аллан всегда привозил огромный паштет из гусиной печенки — деликатес, к которому он питал особое пристрастие. Все объелись и к началу Святок, перед раздачей подарков, впали в некоторое оцепенение; гостей обносили серебряными ковшами подожженного коньяка, трещали хлопушки, бумажные шляпы, комнатные фейерверки, конфеты в фантиках с нравоучениями. В этом году все шло как по маслу; казалось, ничто не угрожало миру и благополучию дома. Прибыл хор и пропел рождественские гимны в галерее смолистой сосны, потом поглощал в непомерных количествах горячий пунш и сладкое печенье. Викарий произнес неизменную рождественскую проповедь. Ту самую, которую прихожане особенно любили.

— Трудно представить себе, — начал он, умильно оглядывая паству, которая кашляла в шарфы и растирала окоченевшие пальцы шерстяными перчатками, — что наступило Рождество. Вместо пылающих в очаге бревен и наглухо закрытых от метели окон мы видим жестоко палящее чужеземное солнце, вместо счастливого круга любимых лиц родных и близких — бессмысленные взгляды покоренных, хотя, естественно, и благодарных, язычников. Вместо мирного вола и вифлеемского осла, — говорил викарий, несколько путаясь в сравнениях, — нам сопутствуют хищный тигр и диковинный верблюд, коварный шакал и величавый слон… — И так далее.

Слова эти в свое время трогали сердца многих огрубевших душой кавалеристов, и, слыша их опять, а он слышал их из года в год с тех пор, как мистер Тендрил появился у них в приходе, Тони, да и большинство его гостей воспринимали их как неотъемлемую принадлежность Рождества, без которой им было бы трудно обойтись. «Хищный тигр и диковинный верблюд» стали притчей во языцех в семье и часто использовались в разных играх.

Игры Бренда переносила тяжелее всего. Они ее никоим образом не забавляли, и она до сих пор конфузилась при виде ряженого Тони. Еще больше ее мучил страх, что недостаток энтузиазма с ее стороны обедневшие Ласты могут приписать высокомерию. Такая щепетильность — о чем она не догадывалась — была совершенно излишней, ибо родственникам мужа и в голову не приходило относиться к ней иначе как с родственной приязнью и некоторым снисхождением, ибо, будучи Ластами, они считали, что имеют в Хеттоне куда больше прав, чем она. Тетка Фрэнсис, женщина язвительного ума, быстро смекнула, в чем дело, и попыталась успокоить ее. «Дитя мое, — сказала она, — такая деликатность бессмысленна: только богатые осознают ту пропасть, которая отделяет их от бедных», однако неловкость не исчезала, и вечер за вечером Бренда по воле родственников высылалась из комнат, задавала вопросы и отвечала на них, участвовала в грубых шутках, выкупала фанты, рисовала картинки, писала стихи, рядилась, убегала от преследователей и сидела в шкафах. В этом году Рождество пришлось на пятницу, так что праздники затянулись, и гости задержались у них с четверга до понедельника.

Из чувства самосохранения она запретила Биверу посылать ей подарок или письмо, потому что наперед знала: что бы он ни написал, это оскорбит ее своим убожеством, но, несмотря на это, нервничала, поджидая почту, и надеялась, что он все же ее ослушается. Она послала ему в Ирландию перстень из трех переплетенных пластин золота и платины. Она пожалела о своем выборе уже через час после того, как отправила заказ. Во вторник пришло благодарственное письмо от Бивера.

Милая Бренда, — писал он, — большое тебе спасибо за прелестный рождественский подарок. Можешь представить, как я обрадовался, когда увидел розовую кожаную коробочку, и как удивился, когда открыл ее. Как мило, что ты прислала мне такой прелестный подарок. Большое тебе спасибо еще раз. Надеюсь, что вы хорошо проводите Рождество. Здесь довольно скучно. Вчера все ездили на охоту. Я ездил только на сбор. Охота была неудачная. Мама тоже здесь, она шлет тебе привет. Мы уедем отсюда завтра или послезавтра. Мама простудилась…

Тут страница кончилась, а с ней и письмо. Бивер писал его перед обедом, а потом сунул в конверт, да так и забыл закончить. Он писал крупным почерком школьницы, с большими пробелами между строк.

Бренду чуть не стошнило, когда она прочла письмо, но она все же показала его Марджори.

— Жаловаться не на что, — сказала она. — Он никогда не делал вид, что так уж пылает. Да и подарок какой-то идиотский.

Тони впал во мрак из-за предстоящего визита к Анджеле. Он не любил уезжать из дому.

— Тебе не обязательно ехать, дорогой. Я все улажу.

— Нет, я поеду. Я тебя мало видел последние три недели.

Всю среду они провели вдвоем. Бренда из кожи вон лезла, и Тони повеселел. На этот раз она была с ним особенно нежна и почти его не дразнила.

В четверг они отправились на север, в Йоркшир. Бивер уже был там. Тони наткнулся на него в первые же полчаса и поспешил наверх — поделиться своим открытием с Брендой.

— Я тебя сейчас удивлю, — сказал он. — Угадай, кого я здесь встретил?

— Кого?

— Нашего старого приятеля Бивера.

— Что тут удивительного?

— Ну, не знаю. Просто я начисто о нем забыл, а ты? Как ты думаешь, Анджеле он тоже послал телеграмму?

— Наверное.

Тони решил, что Бивер тут скучает, и изо всех сил старался быть с ним любезным. Он сказал:

— С тех пор как мы виделись в последний раз, произошло много перемен. Бренда сняла квартиру в Лондоне.

— Я знаю.

— Откуда?

— Видите ли, ей сдала квартиру моя мать.

Тони был изумлен и приступился к Бренде:

— Ты мне не сказала, кто устраивает тебе эту квартиру. Знай я, может, я не был бы таким покладистым.

— Конечно, милый, именно поэтому я и не сказала.

Половина гостей задавалась вопросом, как попал сюда Бивер, другая половина была в курсе дела. В результате Бивер и Бренда виделись гораздо меньше, чем если бы были случайными знакомыми, так что Анджела даже сказала мужу:

— Наверное, мы зря его пригласили. Вот уж никогда не угадаешь.

Бренда не заводила разговора о незаконченном письме, но она заметила, что Бивер носит перстень и даже завел привычку за разговором крутить его на пальце.

В канун Нового года они поехали в гости к соседям. Тони уехал рано, и Бивер с Брендой возвращались домой вместе на заднем сиденье машины. На следующее утро за завтраком Бренда сказала Тони:

— Я дала себе зарок под Новый год.

— Какой — проводить больше времени дома?

— Нет-нет, совсем наоборот. Послушай, Тони, это серьезно. Я, пожалуй, запишусь на курсы или что-нибудь в этом роде.

— Надеюсь, не к костоправу? Я думал, с этим покончено.

— Нет, что-нибудь вроде экономики. Видишь ли, я много думала. Я ведь сейчас, в сущности, ничем не занята. Дом управляется сам собой. Вот я и думаю, что мне пора найти себе дело. Ты вечно говоришь, что хотел бы баллотироваться в парламент. Так вот, если бы я прослушала курс лекций по экономике, то могла бы тебе помогать в предвыборной кампании, речи писать и всякое такое, — словом, как Марджори помогала Аллану, когда он баллотировался от Клайда. В Лондоне, где-то при университете, читают всякие лекции, на них и женщины ходят. Тебе не кажется, что это неплохая идея?

— Во всяком случае лучше, чем костоправ, — согласился Тони.

Так начался новый год.

3. И Тони пришлось туго

I

В Брэтт-клубе между девятью и десятью вечера нередко можно встретить мужчин в белых галстуках и фраках, — пребывая в явном упадке духа, они ужинают в полном одиночестве обильно и изысканно. Мужчин этих в последнюю минуту подвели их дамы. Минут двадцать или около того они просидели в фойе какого-нибудь ресторана, выжидательно поглядывая на вращающиеся двери и то вынимая часы, то заказывая коктейли, пока в конце концов к ним не подходил служитель с сообщением: «Просили передать, что ваша гостья прийти не сможет». И они отправлялись в Брэтт, не без надежды встретить друзей, но чаще не без мрачного удовлетворения обнаруживали, что в клубе пусто или что там одни незнакомые. Тогда они усаживались вдоль стен и объедались и упивались, угрюмо буравя глазами столы красного дерева.

Именно по такой же причине и в таком же настроении где-то в середине февраля Джок Грант-Мензис явился в клуб.

— Есть кто-нибудь из знакомых?

— Сегодня очень тихо, сэр. В столовой сидит мистер Ласт.

Джок разыскал Тони в углу; он был в пиджаке, на столе и соседнем стуле кучей лежали газеты и журналы, один из них был раскрыт перед ним. Тони уже наполовину расправился с ужином и на три четверти — с бутылкой бургундского.

— Привет, — сказал он. — Надули тебя? Подсаживайся.

Джок довольно давно не видел Тони и при встрече несколько смешался; он, подобно всем его друзьям, не раз задавался вопросом, как чувствует себя Тони и что он знает о Бренде и Джоне Бивере. Тем не менее Джок подсел к Тони.

— Надули тебя? — снова спросил Тони.

— Угадал. Теперь эта стерва еще подождет, чтобы я ее пригласил.

— Надо выпить. Я уже много выпил. Лучше ничего не придумаешь.

Они выпили остаток бургундского и заказали еще бутылку.

— Приехал на ночь, — сказал Тони, — остановлюсь здесь.

— Но ведь у тебя есть квартира, разве нет?

— У Бренды есть. Вдвоем там тесно… Мы раз пробовали, ничего не вышло.

— Что она сегодня делает?

— Пошла куда-то в гости. Я ее не предупредил, что приеду… глупо, конечно, но опостылело торчать одному в Хеттоне, вот я и подумал — хорошо бы повидать Бренду, и нагрянул нежданно-негаданно. Глупее не придумаешь. Мог бы догадаться, что она наверняка идет в гости… Она никого никогда не надувает из принципа — вот так и получилось. Она обещала позвонить сюда попозже, если сумеет удрать.

Они изрядно выпили.

Говорил преимущественно Тони.

— И что это за идея заниматься экономикой, — сказал он. — Вот уж не думал, что ее хватит надолго, но она, похоже, и впрямь увлеклась… Наверное, это неплохо… Знаешь, ей и правда особенно нечего делать в Хеттоне. Она, конечно, не признается и под страхом смерти, но, по-моему, она там временами скучала. Я много об этом думал и пришел к такому выводу. Бренда, должно быть, заскучала… впрочем, от экономики она, по-моему, тоже когда-нибудь заскучает. Но как бы там ни было, сейчас она в прекрасном настроении. К нам в последнее время каждый уик-энд приезжают гости. Приехал бы и ты как-нибудь, а, Джок? У меня что-то не налаживается контакт с новыми друзьями Бренды.

— Это что — ее знакомые с экономических курсов?

— Нет, просто какие-то новые знакомые. Им со мной скучно, по-моему, они меня называют «старикан». Джон слышал.

— Ну в этом еще ничего обидного нет.

— Да, обидного нет.

Они прикончили вторую бутылку бургундского и перешли на портвейн. Немного погодя Тони сказал:

— Слушай, приезжай на следующий уик-энд, а?

— А что, с удовольствием.

— Постарайся выбраться. Я теперь почти не вижу старых друзей… У нас, конечно, будет прорва народу, но ты не против, когда вокруг полно народу… А уж как я против, передать нельзя.

Они выпили еще портвейну.

Тони сказал:

— Ванных, знаешь ли, не хватает… впрочем, что я говорю, ты же знаешь: раньше ты часто у нас бывал. Не то что эти новые приятели, им со мной скучно… Тебе не скучно со мной?

— Ну что ты.

— Даже когда я поддал, как сегодня?.. Ванные я бы построил. Уже все было запланировано. Четыре ванные. Один парень даже чертежи сделал, но тут как раз Бренде понадобилась квартира, так что ванные в целях экономии пришлось отложить… Слушай, вот потеха-то. Из-за этой самой экономики нам приходится экономить.

— Да, потеха. Давай дернем еще портвейну.

Тони сказал:

— Ты сегодня вроде не в духе.

— Еще бы. Житья нет из-за этих чертовых чушек. Избиратели засыпают письмами.

— А я был не в духе, совсем, можно сказать, пал духом, а теперь отошел. В таком случае лучше всего надраться как следует. Так я и сделал и теперь снова воспрянул духом… обидно как-то: приехал в Лондон, а тебя и видеть не хотят. Вот потеха: ты не в духе, потому что тебя надула твоя девица, а я — потому что моя не хочет надувать.

— Да, потеха.

— А знаешь, я уже давно не в духе… много недель… совсем, можно сказать, пал духом… так как насчет коньяка?

— Почему бы и нет? В конце концов, в жизни есть кое-что еще, кроме женщин и чушек.

Они дернули еще коньяку, и Джок постепенно приободрился.

Вскоре к ним подошел рассыльный:

— Леди Бренда просила вам передать…

— Отлично, пойду поговорю с ней.

— Звонила не ее милость, сэр. Она просит передать вам…

— Пойду поговорю с ней.

Он спустился в холл к телефону.

— Детка, — сказал он.

— Это мистер Ласт? Леди Бренда просит передать…

— Ладно, соедините меня с ней.

— Она не может говорить с вами, сэр, она просила передать, что очень сожалеет, но никак не сможет сегодня с вами встретиться. Она очень устала и поехала домой спать.

— Передайте ей, что я хочу с ней поговорить.

— Извините, но это никак невозможно, она легла спать. Она очень устала.

— Она устала и легла спать?

— Совершенно верно.

— Так вот, я хочу поговорить с ней.

— Спокойной ночи, — сказал голос.

— Старикан надрался, — сказал Бивер, вешая трубку.

— О господи, мне его ужасно жалко. Но он сам виноват, нечего сваливаться как снег на голову. Надо его проучить, чтоб больше не подкидывал таких сюрпризов.

— И часто с ним такое бывает?

— Нет, это что-то новое.

Раздался телефонный звонок.

— Как ты думаешь, это опять он? Пожалуй, лучше мне подойти.

— Я хочу говорить с леди Брендой Ласт.

— Тони, милый, это я, Бренда.

— Какой-то идиот сказал, что я не могу с тобой говорить.

— Я поручила позвонить тебе оттуда, где я обедала. Ну как, веселишься вовсю?

— Тоска зеленая. Я с Джоком. Ему не дают жизни чушки. Ну как, можно нам заехать?

— Нет-нет, только не сейчас, милый, я ужасно устала и ложусь спать.

— Ну так мы к тебе едем.

— Тони, а ты не пьян, самую чуточку?

— Вдрабадан. Так мы с Джоком едем к тебе.

— Тони, я запрещаю. Слышишь? Я не допущу, чтоб вы здесь буянили. У этого дома и так плохая репутация.

— Когда мы с Джоком приедем, от его репутации не останется камня на камне.

— Тони, послушай, ну не приезжай сегодня, не надо. Миленький, останься в клубе. Слышишь, ну пожалуйста!

— Сию минуту будем. — Он повесил трубку.

— О господи, — сказала Бренда, — Тони на себя не похож. Позвони в Брэтт-клуб и добудь Джока. До него скорее дойдет.

— Я говорил с Брендой.

— Так я и понял.

— Она у себя. Я сказал, что мы заскочим к ней.

— Вот здорово. Сто лет ее не видел. Люблю Бренду.

— И я люблю. Она молодчина.

— Да, молодчина, ничего не скажешь.

— Мистер Грант-Мензис, вас просит к телефону дама.

— Какая дама?

— Она не назвалась.

— Ладно. Подойду.

Бренда сказала:

— Джок, что ты сделал с моим мужем?

— Он чуть перебрал, только и всего.

— Перебрал — не то слово, он буянит. Послушай, он грозится приехать. Я просто валюсь с ног от усталости, мне не под силу вынести его сегодня. Скажи, ты меня понял?

— Конечно понял.

— Так уж ты, будь добр, удержи его, ладно? Ты что, тоже перебрал?

— Самую малость.

— Господи, а тебе можно доверять?

— Сделаю все, что смогу.

— Звучит не очень обнадеживающе. До свидания… Джон, тебе придется уехать. Эти буяны могут ворваться в любую минуту. У тебя есть деньги на такси? Возьми у меня в сумке мелочь.

— Звонила твоя дама сердца?

— Да.

— Помирился?

— Не совсем.

— Зря, всегда лучше помириться. Дернем еще коньяку или прямо закатимся к Бренде?

— Давай дернем еще коньяку.

— Джок, ты ведь воспрянул духом, верно? Нельзя падать духом. Я вот не падаю. Раньше падал, а теперь нет.

— Нет, я не падаю духом.

— Тогда дернем еще коньяку и поедем к Бренде.

— Идет.

Через полчаса они сели в машину Джока.

— Знаешь что, на твоем месте я не сел бы за руль…

— Не сел бы?

— Ни за что. Скажут еще, что ты пьян.

— Кто скажет?

— Да тот тип, которого ты задавишь. Обязательно скажет, что ты пьян.

— И не ошибется.

— Так вот, я на твоем месте не сел бы за руль.

— Идти далеко.

— Давай возьмем такси.

— К черту все, я вполне могу сесть за руль.

— Давай вообще не поедем к Бренде.

— Нет, как можно не поехать, — сказал Джок, — она нас ждет.

— Я не могу идти пешком в такую даль. И потом, она вроде не так уж хотела нас видеть.

— Ей будет приятно, если мы приедем.

— Да, но это далеко. Пойдем лучше куда-нибудь еще.

— А я хочу к Бренде, — сказал Джок. — Люблю Бренду.

— Она молодчина.

— Молодчина, что и говорить.

— Давай возьмем такси и поедем к Бренде.

На полпути Джок сказал:

— Давай не поедем к Бренде. Давай поедем куда-нибудь еще. Давай поедем в грязный притон.

— А мне все равно. Вели ехать в гнусный притон.

— В гнусный притон, — сказал Джок, просовывая голову в окошечко.

Машина развернулась и помчалась к Риджент-стрит.

— Можно ведь позвонить Бренде из притона.

— Да, надо ей позвонить. Она молодчина.

— Молодчина, что и говорить.

Машина свернула на Голден-сквер, а оттуда — на Синк-стрит, сомнительной репутации улочку, где обитали в основном уроженцы Азии.

— Знаешь, а он, по-моему, везет нас в «Старушку Сотнягу».

— Не может быть. Я думал, ее давным-давно прикрыли.

Но вход был ярко освещен, и обшарпанный швейцар в фуражке и обшитом галунами пальто подскочил к такси и распахнул перед ними дверцу.

«Старушку Сотнягу» ни разу не закрывали. В течение жизни целого поколения, пока, как грибы после дождя, нарождались новые клубы, с самыми разными названиями и администраторами и самыми разными поползновениями на респектабельность, безбедно проживая свой короткий и чреватый опасностями век и принимая смерть от рук полиции или кредиторов, «Старушка Сотняга» неколебимо противостояла всем козням врагов. Не то чтобы ее совсем не преследовали — вовсе нет. Несть числа случаям, когда отцы города хотели стереть ее с лица земли, вычеркивали из списков, отбирали лицензию, аннулировали право на земельный участок; весь персонал и сам владелец то и дело садились в тюрьму; в палату подавались запросы, создавались всевозможные комитеты, но, какие бы министры внутренних дел и полицейские комиссары ни возвеличивались, чтобы затем бесславно уйти в отставку, двери «Старушки Сотняги» всегда были распахнуты настежь с девяти вечера до четырех утра и в клубе всегда было разливанное море сомнительного качества спиртного. Приветливая девица впустила Тони и Джока в замызганное здание.

— Не откажитесь подписаться, — попросила она, и Тони с Джеком подписали вымышленными именами бланк, гласивший: «Меня пригласил на вечеринку с выпивкой в дом № 100 по Синк-стрит капитан Уэйбридж».

— С вас по пять шиллингов.

Содержание клуба обходилось недорого: никому из персонала, за исключением оркестрантов, жалованья не платили, а обслуга перебивалась как могла, обшаривая карманы пальто и обсчитывая пьяниц. Девиц пускали бесплатно, но им вменялось в обязанность следить, чтобы кавалеры раскошеливались.

— В последний раз, Тони, я здесь был на мальчишнике перед твоей свадьбой.

— Ты тогда здорово надрался.

— Вдрабадан.

— А знаешь, кто еще тогда надрался? Реджи. Он сломал автомат с жевательной резинкой.

— Да, Реджи был вдрабадан.

— Слушай, ты уже воспрянул духом, больше не грустишь из-за этой девчонки?

— Да, воспрянул.

— Тогда пошли вниз.

В зале танцевало довольно много пар. Почтенный старец залез в оркестр и пытался дирижировать.

— Нравится мне этот притон, — сказал Джок. — Что будем пить?

— Коньяк.

Им пришлось купить целую бутылку. Они заполнили бланк заказа винодельческой компании Монморанси и заплатили по два фунта. Этикетка гласила: «Самые выдержанные ликеры, настоящее игристое шампанское. Завоз винодельческой компании Монморанси».

Официант принес имбирный лимонад и четыре стакана. К ним подсели молодые девицы. Звали их Милли и Бэбз.

Милли сказала:

— Вы надолго в город?

Бэбз сказала:

— Сигаретки не найдется?

Тони танцевал с Бэбз.

Она сказала:

— Любите танцевать?

— Нет, а вы?

— Не особенно.

— Тогда посидим.

Официант сказал:

— Купите лотерейный билетик — разыгрывается коробка шоколада.

— Нет.

— Купите один для меня, — сказала Бэбз.

Джок принялся излагать спецификацию томасовских чушек.

Милли сказала:

— Вы женаты, верно?

— Нет, — сказал Джок.

— Это сразу видно, — сказала Милли. — Ваш приятель тоже женат.

— Тут вы не ошиблись.

— Вы просто не поверите, сколько джентльменов сюда приходит поговорить о своих женах.

— Только не он.

Тони, перегнувшись через столик, рассказывал Бэбз:

— Понимаете, у моей жены тяга к знаниям. Сейчас она изучает экономику.

Бэбз сказала:

— Мне страсть как нравится, когда у девушки есть интересы.

Официант сказал:

— Что изволите заказать на ужин?

— Да мы только пообедали.

— Ветчинки вкусной не желаете?

— Знаете, что я вам скажу: мне надо позвонить. Где тут телефон?

— Вам правда нужно позвонить или в туалет? — спросила Милли.

— Правда позвонить.

— Телефон наверху, в конторе.

Тони позвонил Бренде.

Она подошла к телефону не сразу.

— Слушаю, кто говорит?

— Мистер Энтони Ласт и мистер Джоселин Грант-Мензис просили передать…

— А, это ты, Тони? Что тебе нужно?

— Ты меня узнала.

— Узнала.

— Так вот, хотел тебе передать, но раз я сам говорю с тобой, значит я сам могу тебе все передать?

— Да.

— Так вот, мы с Джоком просим нас извинить, но мы никак не можем выбраться к тебе сегодня.

— А…

— Надеюсь, ты на нас не обидишься, у нас куча дел.

— Да ладно.

— Я тебя, случайно, не разбудил?

— Да ладно.

— Тогда спокойной ночи.

Тони вернулся к столику.

— Говорил с Брендой. Похоже, она сердится. Как ты думаешь, наверное, все-таки надо к ней выбраться?

— Мы же ей обещали, — сказал Джок.

— Некрасиво подводить даму, — сказала Милли.

— Теперь уже слишком поздно.

Бэбз сказала:

— Вы офицеры, правда?

— Нет, почему вы решили?

— Так мне показалось.

Милли сказала:

— А мне лично деловые джентльмены больше нравятся. Они всегда что-нибудь такое расскажут.

— Чем вы занимаетесь?

— Моделирую шапки для почтальонов.

— Ой, бросьте!

— А мой друг дрессирует моржей.

— Врите больше.

Бэбз сказала:

— А один мой знакомый в газете работает.

Чуть погодя Джок сказал:

— Слушай, надо что-то предпринять с Брендой.

— Я же ей сказал, что мы не приедем, верно?

— Так-то оно так… а может, она все равно на нас рассчитывает.

— Я тебе вот что скажу: пойди позвони ей и спроси начистоту, хочет она нас видеть или нет.

— Ладно.

Через десять минут Джок возвратился.

— Мне показалось, она сердится, — доложил он, — но я все равно сказал, что мы не приедем.

— Она, наверное, устала, — сказал Тони. — Ей приходится рано вставать, чтобы успеть на экономику. Кстати говоря, я припоминаю, действительно кто-то нам говорил, что она устала, еще когда мы в клубе сидели.

— Слушай, что за мерзость эта ветчина.

— Официант говорит, ты ее заказывал.

— Может, и заказывал.

— Я ее отдам здешней кошке, — сказала Бэбз, — она милашка, ее Вишенкой зовут.

Раз-другой они потанцевали.

Потом Джок сказал:

— Как ты считаешь, стоит еще позвонить Бренде?

— Наверное, стоит. Похоже, она на нас сердится.

— Давай уйдем отсюда и по дороге позвоним ей.

— А с нами вы не поедете? — спросила Бэбз.

— Очень жаль, но сегодня ничего не выйдет.

— Держите хвост пистолетом! — сказала Милли. — Куда это годится?

— Нет-нет, мы правда не можем.

— Ладно. А как насчет подарочка? Может, вы не знаете, но мы — платные партнерши, — сказала Бэбз.

— Ах да, извините, сколько с нас?

— Ну это вам решать.

Тони дал им фунт.

— Можно и набавить, — сказала Бэбз, — мы с вами добрых два часа просидели.

Джок дал еще фунт.

— Заходите опять, когда у вас будет больше времени, — сказала Милли.

— Мне что-то нехорошо, — сказал Тони на лестнице. — Я, пожалуй, не стану звонить Бренде.

— Поручи, пусть ей отсюда позвонят.

— Блестящая идея… Послушайте, — сказал он обшарпанному швейцару. — Позвоните по этому номеру Слоун и так далее, соединитесь с ее милостью и передайте, что мистер Грант-Мензис и мистер Ласт очень сожалеют, но никак не смогут навестить ее сегодня вечером. Усекли? — дал швейцару полкроны, и они вывалились на Синк-стрит.

— Мы сделали все, что могли, — сказал он, — Бренде не на что обижаться.

— Знаешь, а я вот что сделаю. Мне ведь все равно проходить мимо нее, так что я позвоню ей в дверь — на всякий случай, вдруг она еще не легла и ждет нас.

— Точно, так и сделай. Ты настоящий друг, Джок.

— Люблю Бренду… Она молодчина.

— Молодчина, что и говорить… Ох как мне нехорошо.

На следующий день Тони проснулся, горестно вороша в уме отрывочные воспоминания о предыдущей ночи. Чем больше он вспоминал, тем больше ужасался своему поведению. В девять он принял ванну и выпил чаю. В десять терзался вопросом, следует ли позвонить Бренде, но она сама позвонила ему, тем самым выведя его из затруднения.

— Ну, Тони, как себя чувствуешь?

— Омерзительно. Я вчера перебрал.

— И еще как.

— К тому же я чувствую себя таким виноватым.

— Ничуть не удивительно.

— Я не все помню, но у меня сложилось впечатление, что мы с Джоком тебе докучали.

— И еще как.

— Ты очень сердишься?

— Вчера — сердилась. Тони, ну что вас на это толкнуло, двух взрослых мужчин?

— Мы были не в духе.

— Ручаюсь, что сегодня вы еще больше не в духе. Только что принесли коробку белых роз от Джока.

— Жаль, я не додумался.

— Вы такие дети оба.

— Значит, ты в самом деле не сердишься?

— Ну конечно нет, милый. А теперь быстренько возвращайся домой. Завтра ты придешь в норму.

— А я не увижу тебя?

— Сегодня, к сожалению, нет. У меня все утро лекции, потом я иду в гости. Но я приеду в пятницу вечером или в крайнем случае в субботу утром.

— Понимаю. А никак нельзя удрать из гостей или с одной из лекций?

— Никак нельзя, милый.

— А, понимаю. Ты просто ангел, что не сердишься за вчерашнее.

— Такая удача бывает раз в жизни, — сказала Бренда. — Насколько я знаю Тони, его еще много недель будут мучить угрызения совести. Вчера я от злости на стенку лезла, но дело того стоило. Ему жутко стыдно, и теперь, что бы я ни делала, он просто не посмеет обидеться, а уж сказать что-нибудь и подавно. И вдобавок бедный мальчик еще не получил никакого удовольствия, что тоже хорошо. Это послужит ему уроком — больше не подкидывать таких сюрпризов.

— Любишь ты уроки давать, — сказал Бивер.

В 3:18 Тони вылез из поезда продрогший, усталый и раздавленный сознанием своей вины. Джон Эндрю приехал на машине встретить его.

— Здравствуй, па, весело было в Лондоне? Ты ведь не сердишься, что я приехал на станцию, а? Я упросил няню отпустить меня.

— Очень рад тебя видеть, Джон.

— Как мама?

— Вроде хорошо. Я не видел ее.

— А ты говорил, что едешь повидаться с ней.

— Да, я так и думал, только ничего не получилось. Я говорил с ней несколько раз по телефону.

— Но ведь ты можешь звонить ей отсюда, разве нет, а, пап? Зачем ехать в Лондон, чтобы говорить по телефону? Зачем, а, пап?

— Слишком долго объяснять.

— Ну а ты хоть немножечко объясни… Зачем, а, пап?

— Послушай, я устал. Если ты не прекратишь свои вопросы, я никогда больше не разрешу тебе приезжать к поезду.

У Джона Эндрю рот пополз на сторону.

— Я думал, ты обрадуешься, что я тебя встретил.

— Если ты заплачешь, я тебя пересажу вперед к Доусону. В твоем возрасте неприлично плакать.

— А мне еще лучше с Доусоном. — Джон Эндрю всхлипнул.

Тони в рупор велел шоферу остановиться, но тот не расслышал. Тогда он повесил рупор на крючок, и дальше они ехали в молчании. Джон Эндрю прижался к стеклу и слегка похныкивал. Когда они приехали, Тони сказал:

— Няня, в дальнейшем я запрещаю Джону ездить на станцию без специального разрешения ее милости или моего.

— Конечно, сэр, я бы и сегодня его не пустила, но он так просился. Пойдем, Джон, снимай скорей пальтишко. Боже мой, мальчик, куда ты дел носовой платок?

Тони ушел в библиотеку, сидел там в одиночестве перед огнем.

«Двое взрослых тридцатилетних мужчин, — думал он, — вели себя словно кадеты, вырвавшиеся на вечерок из Сандхерста[13], — перепились, обрывали телефон, плясали с проститутками в „Старушке Сотняге“. И Бренда после этого была еще со мной так мила — вот что горше всего».

Он немного вздремнул, потом поднялся к себе переодеться.

За обедом он сказал:

— Эмброуз, впредь, когда я буду обедать один, накрывайте мне в библиотеке.

Потом сел с книжкой перед огнем, но читать не мог. В десять часов, перед тем как пойти наверх, он раскидал дрова в камине, закрыл окна и выключил свет. Этой ночью он спал в пустой спальне Бренды.

II

Так прошла среда; в четверг Тони воспрянул. Утром он пошел на заседание совета графства. Днем заглянул на ферму и поговорил о новой модели трактора с управляющим. А потом уже можно было повторять: «Завтра в это же время Бренда и Джок будут здесь». Обедал он перед камином в библиотеке. Диету он забросил много недель назад. («Эмброуз, когда я один, мне не нужен полный обед. В будущем готовьте для меня только два блюда».) Он просмотрел счета, которые оставил ему управляющий, и лег спать со словами: «Когда я проснусь, уже будет пятница».

Однако наутро пришла телеграмма от Джока: «Приехать не могу, должен быть избирателей, если через две недели».

Тони ответил телеграммой: «Восторге любое время всегда дома».

«Наверное, помирился со своей девицей», — решил Тони.

Пришла и записка от Бренды, нацарапанная карандашом:

Приезжаю в субботу с Полли и приятельницей Полли, Вероникой, в машине П. Скорее всего, и Дейзи. Горничные и багаж поездом 3:18. Оповести, пожалуйста, Эмброуза и миссис Моссоп. Для Полли надо открыть Лионессу[14], ты знаешь, как она строга насчет комфорта. Веронику можно поместить куда угодно — только не в Галахада. Полли говорит, она оч. занятная. С нами приедет миссис Бивер, — не сердись, пожалуйста, это по делу: она надеется, ей удастся что-нибудь придумать для малой гостиной. Полли везет шофера. Кстати, на следующей неделе я оставлю Гримшо в Хеттоне, скажи миссис Моссоп. Снимать ей жилье в Лондоне и хлопотно, и накладно. По правде говоря, я могла бы обойтись и без нее, что ты скажешь? Хотя она незаменима с шитьем. Страх как хочу увидеть Джона. Все уедут обратно в воскресенье вечером. Беги зеленого змия, милый. Приложи все усилия. Целую. Б.

В пятницу Тони не знал, чем заполнить время. С письмами он покончил к десяти. Пошел на ферму, но и там ему нечего было делать. Обязанности, прежде казавшиеся столь многочисленными и разнообразными, теперь занимали ничтожную часть дня; он сам не сознавал, как много времени, бывало, проводил с Брендой. Он посмотрел, как Джон катается по загону. Мальчик явно затаил на него обиду после ссоры в среду; когда Тони зааплодировал удачному прыжку, Джон сказал:

— Он еще не так может. — И чуть погодя: — А когда мама приедет?

— Только завтра.

— А.

— Мне сегодня утром надо съездить в Литл-Бейтон. Хочешь поехать со мной? Может, нам удастся посмотреть псарню.

Джон уже много недель приставал, чтобы его туда взяли.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Я хочу закончить картину.

— Ты можешь закончить ее и потом.

— А я хочу сегодня.

Когда Тони ушел, Бен сказал:

— Ты чего это взъелся на папашу? Ты ведь никому проходу не давал — с самого Рождества клянчил, чтоб тебя взяли на псарню.

— А ну его, — сказал Джон.

— Ах ты, пащенок, слыханное ли дело об отце так говорить?

— А ты при мне не смеешь говорить «пащенок», мне няня сказала.

Итак, Тони отправился в Литл-Бейтон один, ему нужно было обсудить кое-какие дела с полковником Бринком. Он надеялся, что Бринки оставят его у себя, но полковник с женой были званы на чай к соседям, и в сумерках он вернулся в Хеттон.

В парке лежал легкий туман по грудь; серые очертания башен и зубчатых стен расплывались в воздухе; истопник спускал флаг на главной башне.

— Бренда, страдалица моя, какая чудовищная комната, — сказала миссис Бивер.

— Мы ею почти не пользуемся, — холодно сказал Тони.

— Надо думать, — сказала та, которую называли Вероникой.

— Не понимаю, чем она плоха, — сказала Полли, — вот разве что старомодная.

— Видите ли, — объясняла Бренда, не глядя на Тони, — мне нужна хотя бы одна сносная комната внизу. Сейчас у нас только курительная и библиотека. Парадная гостиная огромная, и о ней не может быть и речи. Я думала, мне нужно что-то вроде будуара более или менее для себя. Как вы думаете, есть тут от чего оттолкнуться?

— Но, ангел мой, она вся в углах, — сказала Дейзи, — и потом этот камин — из чего он, кстати, из розового гранита? И еще эта лепнина и панели. Нет, тут все безобразно. И вдобавок она такая мрачная.

— Я точно представляю, что нужно Бренде. — Миссис Бивер дала задний ход. — И по-моему, это вполне осуществимо. Мне надо подумать. Как сказала Вероника, форма, конечно, налагает известные ограничения… но, знаете, я думаю, правильнее всего будет начисто ее игнорировать и найти такое решение, которое вынесло бы на себе всю нагрузку, вы меня понимаете? Предположим, мы обшиваем стены хромированными панелями, а на пол кладем ковер из натуральной овчины… Только, боюсь, не превысят ли расходы ту сумму, которую вы рассчитываете потратить?

— Будь моя воля, я б тут все взорвала ко всем чертям, — сказала Вероника.

Тони ушел, оставив их спорить на свободе.

— Неужели ты в самом деле хочешь, чтобы миссис Бивер занялась малой гостиной?

— Нет, конечно, если ты против, милый.

— Ты представляешь себе, на что это будет похоже — белые хромированные панели?

— Ну это же просто рабочий вариант.

Тони расхаживал между феей Морганой и Гвиневерой. Он всегда так делал, когда они одевались к обеду.

— Слушай, — сказал он, возвращаясь с жилетом, — ты не уедешь завтра с ними, нет ведь?

— Придется.

Он сходил в фею Моргану за галстуком, вернулся к Бренде, подсел завязать галстук к туалетному столику.

— Да, кстати, — сказала Бренда, — что ты думаешь насчет Гримшо? По-моему, держать ее дальше — значит выкидывать деньги на ветер.

— Ты всегда говорила, что без нее тебе не обойтись.

— Да, но с тех пор, как я живу в квартире, все так упростилось.

— Живешь? Детка, ты говоришь так, словно навеки там поселилась.

— Ты не отодвинешься на минутку, милый? Мне ничего не видно.

— Бренда, сколько времени ты еще собираешься изучать экономику?

— Я-то? Не знаю.

— Ну хотя бы приблизительно.

— Понимаешь, просто невероятно, сколько всего еще надо выучить… Когда я начала, я так от всех отставала.

— Бренда…

— А теперь быстренько иди за пиджаком. Они, наверное, уже внизу.

Вечером Полли и миссис Бивер играли в триктрак. Бренда и Вероника, расположившись на диване, шили и беседовали о рукоделье; временами между женщинами завязывался общий разговор, но они то и дело перескакивали на свой жаргон, непонятный Тони, — это было воровское наречие, где слоги слов переставлялись. Тони читал под лампой поодаль от тесного кружка.

Позже, когда все поднялись наверх, гостьи сошлись в комнате Бренды поболтать перед сном. Сквозь дверь туалетной до Тони доносился приглушенный смех. Компания кипятила воду в электрическом чайнике и дружно принимала «Седоброль».

Немного погодя они, пересмеиваясь, разошлись, и Тони пошел к Бренде. В комнате было темно, но, услышав его шаги и увидев квадрат света в дверях, Бренда зажгла маленькую лампочку у изголовья.

— Что тебе, Тони?

Она лежала на возвышении, глубоко уйдя головой в подушки: лицо ее блестело от крема, обнаженная рука, протянутая к выключателю, так и осталась лежать на стеганом покрывале.

— Что тебе, Тони? — сказала она. — Я уже засыпала.

— Очень устала?

— Угу…

— Не беспокоить тебя?

— Ужасно устала… и потом я только что выпила прорву этой Поллиной гадости.

— Понимаю… ну что ж, спокойной ночи.

— Спокойной ночи… Ты не сердишься, нет? Так устала.

Он подошел к постели и поцеловал ее, она лежала неподвижно с закрытыми глазами. Потом выключил свет и возвратился в туалетную.

— Леди Бренда, надеюсь, не заболела?

— Благодарю вас, ничего серьезного, легкое недомогание. Она, знаете ли, так выматывается за неделю в Лондоне, что в воскресенье ей хочется отдохнуть.

— Как великие научные свершения?

— По-моему, отлично. Ей пока не надоело.

— Замечательно. Скоро все мы будем обращаться к леди Бренде за помощью в финансовых затруднениях. Но вам с Джоном, наверное, тоскливо без нее?

— Не без этого.

— Что ж, передайте ей, пожалуйста, мой сердечный привет.

— Непременно передам. Благодарю вас.

Тони ушел с паперти и пошел привычным путем к оранжереям, выбрал гардению для себя и четыре почти черные гвоздики для дам. Когда он вошел в гостиную, где они сидели, его встретил взрыв смеха. В растерянности он остановился на пороге.

— Входи, милый, это мы не над тобой. Просто мы поспорили, какого цвета у тебя будет бутоньерка, и никто не угадал.

Прикалывая цветы, они все еще хихикали, не смеялась только миссис Бивер, она сказала:

— Всякий раз, когда вы покупаете черенки или семена, обращайтесь ко мне. Вы, может, не знаете, но у меня отлично налаженное дельце по этой части… Разные редкие цветы. Я выполняю всевозможные комиссии для Сильвии Ньюпорт и кое-кого еще.

— Поговорите с моим старшим садовником.

— Признаться, я уже поговорила, пока вы были в церкви. Он, кажется, все понял.

Они уехали рано, чтобы поспеть в Лондон к ужину. В машине Дейзи сказала:

— Ну и ну, вот так домик.

— Теперь вы понимаете, что мне пришлось пережить за эти годы.

— Бренда, страдалица моя. — Вероника отколола гвоздику и швырнула ее на дорогу.

— Знаете, — изливала Бренда душу на следующий день. — Я не совсем довольна Тони.

— А что, старикан себе что-нибудь позволил? — спросила Полли.

— Пока ничего особенного, но я вижу, он страшно томится в Хеттоне — ему некуда девать время.

— Я бы на твоем месте не беспокоилась.

— Я и не беспокоюсь. Но вдруг он запьет или выкинет что-нибудь еще. Это бы очень все осложнило.

— По-моему, это не в его духе… Но вообще, надо бы ему подкинуть девочку.

— Хорошо бы… А кого?

— Ну, на крайний случай можно всегда рассчитывать на старушку Сибил.

— Лапочка, да он ее знает с пеленок.

— Тогда Суки де Фуко-Эстергази.

— Он с американками теряется.

— Ничего, кого-нибудь подыщем.

— Беда в том, что он привык ко мне… Ему нелегко будет перестроиться… Как ты думаешь, лучше, чтобы она была похожа на меня или наоборот?

— По-моему, лучше, чтобы не похожа, но так с ходу не скажешь.

Они обсудили проблему во всех тонкостях.

III

Бренда писала:

Тони, милый, извини, что не писала и не звонила, но совсем зашилась с биметаллизмом. Оч. трудный.

Приеду в субботу — опять с Полли. Хорошо, что она согласилась снова приехать, — значит, Лионесса может быть не такой омерзительной, как большинство комнат.

И еще с одной прелестной девушкой, я с ней подружилась и хочу, чтобы мы приняли в ней участие. У нее была жуткая жизнь, она живет в моем доме. Зовут ее Дженни Абдул Акбар. Она не негритянка, но была замужем за негром. Пусть она тебе об этом расскажет. Она, скорее всего, приедет поездом 3:18. Кончаю, пора на лекцию.

Держись подальше от зеленого змия. Целую. Бренда.

Вчера вечером видела Джока в «Кафе де Пари» с лихой блондинкой. Кто она?

У Джина, нет, у Джинна — как его там? — ревматизм, и Марджори оч. переживает. Она думает, у него смещение таза. Кратуэлл не хочет его принять, а это просто черная неблагодарность, если вспомнить, скольких клиентов она ему поставила.

— Ты уверена, что он клюнет на Дженни?

— Ни в чем нельзя быть уверенной, — сказала Полли. — Меня лично от нее тошнит, но хватка у нее мертвая.

— Пап, а пап, мама сегодня приедет?

— Да.

— А с ней кто?

— Дама по имени Дженни Абдул Акбар.

— Какое глупое имя. Она иностранка?

— Не знаю.

— А имя вроде иностранное, верно, пап? Как ты думаешь, она по-английски совсем не говорит? А она черная?

— Мама говорит, что нет.

— А… еще кто?

— Леди Кокперс.

— Обезьянья тетка. Знаешь, она вовсе не похожа на обезьяну, разве что лицом, и потом, у нее, по-моему, нет хвоста, я подошел к ней близко-близко и посмотрел… Правда, она могла его спрятать между ног. Как ты думаешь, а, пап?

— Я бы ничуть не удивился.

— Очень уж неудобно.

Тони и Джон снова стали друзьями, но эта неделя далась им нелегко.

По плану, выработанному Полли Кокперс, они должны были приехать в Хеттон попозже. «Надо дать Дженни время над ним поработать», — сказала Полли.

Поэтому они с Брендой тронулись из Лондона, только когда Дженни уже отъехала от станции. Пронзительно холодный день то и дело прорывался дождем. Решительная дамочка сидела, закутавшись в полость, пока машина не подъехала к воротам, — тут она открыла сумку, подоткнула вуалетку, встряхнула пуховку и привела лицо в надлежащий вид. Слизнула острым красным языком с пальца помаду.

Тони доложили о гостье, когда он сидел в курительной; в библиотеке днем было слишком шумно, потому что рядом в малой гостиной рабочие не щадя сил сдирали гипсовую лепнину со стен.

— Княгиня Абдул Акбар.

Он поднялся ей навстречу. Дженни опережало тяжелое облако мускуса.

— О мистер Ласт, — сказала она, — какой у вас миленький домик, и такой старинный.

— Видите ли, он был сильно реставрирован, — сказал Тони.

— Да, конечно, но сама атмосфера! Для меня это главное в любом доме. Какое благородство, какой покой. Но вы, разумеется, уже привыкли и не замечаете. Только когда переживешь настоящее горе, как я, начинаешь ценить такие вещи.

Тони сказал:

— К сожалению, Бренды еще нет. Она приедет на машине с леди Кокперс.

— Бренда мне такой друг, такой друг. — Княгиня скинула меха, расположилась на низком стульчике перед камином и вскинула взгляд на Тони: — Вы не будете возражать, если я сниму шляпу?

— Нет-нет… что вы.

Дженни швырнула шляпку на диван и тряхнула тускло-черной, круто завитой шевелюрой.

— Знаете, мистер Ласт, я вас сразу без церемоний стану звать Тедди. Вы не сочтете это за дерзость с моей стороны? А вы называйте меня Дженни. «Княгиня» слишком церемонно, правда? И наводит на мысль о шальварах и золотых галунах… Конечно, — она протянула руки к огню и наклонилась так, что волосы упали ей на лицо, — моего мужа в Марокко называли не князем, а мауляем[15], но для жены мауляя соответствующего титула нет, поэтому в Европе я называю себя княгиней… На самом деле мауляй, конечно, куда более высокий титул… Мой муж — потомок пророка по прямой линии. Вы интересуетесь Востоком?

— Нет, то есть да. Я хотел сказать, я очень мало знаю о Востоке.

— А для меня Восток полон неизъяснимого очарования. Вы должны туда поехать, Тедди. Я уверена, вам понравится Восток. Я и Бренде то же самое говорила.

— Вы, наверное, хотите посмотреть вашу комнату, — сказал Тони. — Скоро подадут чай.

— Нет, я останусь здесь. Меня так и манит свернуться клубочком у огня, как кошка, и если вы будете со мною ласковы, я замурлычу, а если жестоки — не замечу, совсем как кошка… Ну так как, мне мурлыкать, Тедди?

— Кхм… да… то есть, пожалуйста, если вам так хочется.

— Англичане такие мягкие и деликатные. Ах, как чудесно снова оказаться здесь среди них… среди моих дорогих соотечественников. Иногда, в такие вот, как сейчас, минуты, когда меня окружают очаровательные предметы нашей английской старины и милые люди, я оглядываюсь на мою жизнь, и она кажется мне кошмаром… Я вспоминаю о моих шрамах…

— Бренда говорит, вы сняли квартиру в одном с ней доме. Должно быть, они очень удобные?

— Вы англичанин до мозга костей, Тедди, вы стыдитесь говорить о личном, сокровенном… Знаете, именно этим вы мне и нравитесь. Я так стремлюсь ко всему надежному, безыскусному и доброму после… после всего, что я пережила.

— Вы тоже занимаетесь экономикой, как Бренда, или нет?

— Нет, а разве Бренда занимается экономикой? Она мне ничего не говорила. Поразительная женщина. Где только она находит время?

— Вот наконец и чай, — сказал Тони. — Надеюсь, вы не откажетесь от оладий? Почти все наши гости сидят на диете. А по-моему, оладьи из тех немногих вещей, что делают английскую зиму сносной.

— Англия просто немыслима без оладий, — сказала Дженни.

Она ела с аппетитом и часто облизывала губы, подбирая прилипшие крошки и подтаявшее масло. Капля масла упала ей на подбородок и сверкала и переливалась там, замеченная лишь Тони. Он вздохнул с облегчением, когда привели Джона Эндрю.

— Поди сюда, я тебя представлю княгине Абдул Акбар.

Джон никогда не видел настоящей княгини; он уставился на нее как зачарованный.

— А ты меня не поцелуешь?

Он подошел, и она поцеловала его в рот.

— Ой! — Он отстранился, стер с губ помаду, а чуть погодя сказал: — Какой чудесный запах.

— Это последняя нить, связывающая меня с Востоком, — сказала Дженни.

— А у вас на подбородке масло.

Она со смехом потянулась за сумочкой.

— Так оно и есть. Тедди, ну отчего вы мне не сказали?

— А почему вы папу называете Тедди?

— Потому что мы, я надеюсь, станем с ним большими друзьями.

— Чудна́я причина.

Джон пробыл с ними около часа и все это время зачарованно следил за Дженни.

— А у вас есть корона? — сыпал он вопросами. — А как вы научились говорить по-английски? А из чего это большое кольцо? А оно дорогое? А почему у вас ногти такого странного цвета? А вы умеете ездить верхом?

Она отвечала на все вопросы — иногда довольно загадочно и с явной оглядкой на Тони. Потом достала крошечный, сильно надушенный платок и показала Джону монограмму.

— Вот моя корона, единственная… сейчас, — сказала она. Она описала ему, какие у нее были лошади — лоснящиеся, вороные, с изогнутыми шеями, серебряные мундштуки в пене, на налобниках колышутся султаны, сбруя в серебряных бляшках, алые чепраки. — А в день рождения мауляя…

— А кто такой мауляй?

— Очень красивый и очень жестокий человек, — сказала она многозначительно, — в день его рождения вся конница съезжалась на большую площадь, лошади в самых красивых попонах, конники в лучших одеждах и украшениях, с длинными саблями. Мауляй обычно сидел на троне под высоким алым балдахином.

— А что такое балдахин?

— Вроде навеса, — сказала она уже недовольно и продолжала медовым голосом: — Конники мчались во весь опор по равнине, вздымая тучи пыли и рассекая воздух саблями, прямо к мауляю. У всех перехватывало дыхание, казалось, конники наедут на мауляя, но уже за несколько шагов, ну вот так, как ты от меня, они удерживали лошадей поводьями, поднимали их в знак приветствия на дыбы…

— Но так же не положено, — сказал Джон. — Это очень плохая выездка. Бен так говорит.

— Они лучшие конники в мире. Это всем известно.

— Нет-нет, не может быть, если они так ездят. Это самое последнее дело. А они туземцы?

— Да, конечно.

— А Бен говорит, что туземцы нелюди.

— Ну, он, наверное, имел в виду негров. А эти — чисто семитского типа.

— А это что такое?

— То же самое, что евреи.

— А Бен говорит, евреи еще хуже туземцев.

— Господи, мальчик, какой ты строгий. Я тоже когда-то была такая. Жизнь учит терпимости.

— Бена жизнь не научила, — сказал Джон. — А когда мама приезжает? Я думал, она здесь, а то я б лучше картину дорисовал.

Однако, когда за ним пришла няня, Джон сам, без приглашения, подошел к Дженни и поцеловал ее на прощание.

— Спокойной ночи, Джонни-лапочка, — сказала она.

— Как вы меня назвали?

— Джонни-лапочка.

— Как чудно́ вы всех обзываете.

Наверху, мечтательно помешивая ложкой хлеб с молоком, Джон говорил:

— Нянь, а княгиня очень красивая, правда?

Няня фыркнула.

— На вкус, на цвет товарищей нет, — сказала она.

— Она даже красивей мисс Тендрил, правда. По-моему, она красивее всех, кого я видел… А она не придет посмотреть, как я купаюсь?

Внизу Дженни говорила:

— Дивный ребенок. Обожаю детей. Для меня это была такая трагедия. Мауляй впервые показал свое истинное лицо, когда узнал, что у меня не может быть детей. Не моя тут вина… дело в том, что у меня смещена матка… Не знаю, почему я вам все это рассказываю, но я чувствую, вы меня поймете. К чему понапрасну терять время и таиться, если наперед знаешь, что сойдешься с человеком… Я всегда знаю, кто станет мне подлинным другом…

Полли и Бренда приехали к семи. Бренда сразу же прошла в детскую.

— Ой, мам, — сказал Джон. — У нас внизу такая красивая тетя. Попроси ее, чтоб она пришла сказать мне спокойной ночи. Няня говорит, она не придет.

— А папе она понравилась, как тебе показалось?

— Он почти все время молчал… Она ничего не понимает ни в лошадях, ни в туземцах, но она здорово красивая. Пожалуйста, попроси, пусть она ко мне придет.

Бренда спустилась и нашла Дженни с Полли и Тони в курительной.

— Ты имела бурный успех у Джона Эндрю. Он не хочет ложиться спать, пока тебя не увидит.

Дамы вместе поднялись в ночную детскую, Дженни сказала:

— Они оба такие симпатяги.

— Ну как у тебя с Тони? Извини, что я не поспела к твоему приезду.

— Он такой участливый и мягкий… и такой печальный.

Они присели на кроватку Джона.

Джон выполз из-под одеяла и прильнул к Дженни.

— Марш под одеяло, — сказала она, — не то я тебя отшлепаю.

— Больно отшлепаете? Пожалуйста, я не против.

— Господи, — сказала Бренда, — ты просто потрясла его воображение. За ним такого никогда не водилось.

Когда они ушли, няня распахнула настежь второе окно.

— Фу, — сказала она, — всю комнату провоняла.

— Неужели тебе не нравится? По-моему, ужасно приятный запах.

Бренда проводила Полли в Лионессу. Это были обширные покои, обставленные мебелью атласного дерева для короля Эдуарда, когда, еще в бытность принцем Уэльским, он однажды собирался приехать на охоту в Хеттон, да так и не собрался.

— Ну как успехи? — нетерпеливо спросила Бренда.

— Рано судить. Но я уверена, все будет в порядке.

— Она не того пленила. В нее по уши влюбился Джон Эндрю… Это уж совсем ни к чему.

— Я бы сказала, что Тони с ходу не расшевелить. Жаль, что она перепутала его имя. Как ты думаешь, сказать ей или нет?

— Нет, оставим как есть.

Когда они одевались к обеду, Тони спросил Бренду:

— Слушай, кто эта дама — такой нарочно не придумаешь.

— Милый, неужели она тебе не понравилась?

В голосе ее прозвучали такое неприкрытое разочарование и огорчение, что Тони был тронут.

— Ну не то чтобы она мне решительно не понравилась. Просто такой нарочно не придумаешь, ты не согласна?

— Разве?.. О господи… у нее, знаешь ли, была такая жуткая жизнь.

— Это она дала понять.

— Тони, ну пожалуйста, постарайся быть с ней повнимательней.

— Постараюсь. Она что, еврейка?

— Не знаю. Я как-то об этом не думала. Возможно.

Вскоре после обеда Полли объявила, что устала, и попросила Бренду посидеть с ней, пока она будет раздеваться.

— Оставим голубков наедине, — сказала она за дверью.

— Радость моя, по-моему, этот номер не пройдет. Знаешь, у старикана все-таки есть какой-то вкус и чувство юмора.

— За обедом она себя показала не в лучшем свете, правда?

— Что бы ей хоть минуту помолчать… и потом, за семь лет Тони успел ко мне привыкнуть. Контраст слишком разительный.

— Устала?

— Угу. Немного.

— А ты надолго кинула меня в пасть этой Абдул Акбар.

— Знаю. Извини, милый, но Полли так долго копается… Это было ужасно? Жаль, что она тебе не понравилась.

— Кошмарное существо.

— Надо быть снисходительным… у нее такие жуткие шрамы.

— Она мне успела о них сообщить.

— А я их видела.

— И, кроме того, я надеялся хоть немного побыть с тобой.

— А.

— Бренда, может, ты еще сердишься за то, что я тогда так надрался и обрывал тебе телефон?

— Нет, милый, разве похоже, что я сержусь?

— …Не знаю. Вроде бы да… Как прошла неделя — весело?

— Какое там, очень много работы. Биметаллизм, сам понимаешь.

— А, конечно… ты, наверное, хочешь спать?

— Угу… так устала. Спокойной ночи, милый.

— Спокойной ночи.

— Мам, можно мне пойти поздороваться с княгиней?

— Она, наверное, еще не встала.

— Ну пожалуйста, мам, разреши. Я только загляну и, если она спит, сразу уйду.

— Я не знаю, в какой она комнате.

— В Галахаде, ваша милость, — сказала Гримшо, она выкладывала Брендины платья.

— Господи, почему ее туда поместили?

— Так распорядился мистер Ласт, ваша милость.

— В таком случае она наверняка проснулась.

Джон выскользнул из комнаты и потрусил по коридору к Галахаду.

— Можно войти?

— Привет, Джонни-лапочка. Входи.

Джон повис на дверной ручке, его то вносило в комнату, то выносило в коридор.

— А вы уже завтракали? Мама сказала, что вы, наверное, еще не проснулись.

— Я уже давно проснулась. Видишь ли, я когда-то чудом осталась жива и после этого стала плохо спать. Теперь даже самые мягкие постели для меня жестки.

— A-а! А как это получилось? Попали в аварию?

— Нет, не в аварию, Джонни-лапочка, вовсе нет… Но входи же. От двери дует. Смотри, у меня есть виноград. Хочешь?

Джон вскарабкался на постель.

— А что вы будете делать сегодня?

— Еще не знаю. Мне не сказали.

— Так я вам скажу. Утром мы пойдем в церковь, потому что мне все равно надо идти, потом пойдем посмотрим Громобоя, и я покажу вам, где мы прыгаем через барьер, а потом вы можете посидеть со мной, пока я обедаю, я ведь обедаю рано, а потом мы можем пойти в Брутонский лес, а няню можно не брать, она там только пачкается, вы посмотрите нору, где мы нашли лису, прямо на опушке леса, она еще от нас чуть не сбежала, а потом мы вернемся и будем пить чай в детской, у меня и граммофончик есть, мне его дядя Реджи подарил, он играет «Как папаша гостиную клеил», а вы знаете эту песню? Бен знает, а еще я вам покажу свои книжки и картину — я нарисовал битву при Марстон-Муре[16].

— Звучит очень соблазнительно. Но тебе не кажется, что мне надо уделить внимание папе, маме и леди Кокперс?

— Да ну их… И потом это враки, что у леди Кокперс есть хвост. Ну пожалуйста, побудьте сегодня со мной, ладно?

— Посмотрим.

— Она пошла с ним в церковь. Это хороший признак, верно?

— По правде говоря, Полли, не слишком. Он любит ходить туда один или со мной. Он потом судачит с деревенскими.

— Она ему не помешает.

— Боюсь, ты его не раскусила. Он куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

— Из вашей проповеди, пастор, я поняла, что вам знаком Восток?

— Да-да, там прошла почти вся моя жизнь.

— Восток полон неизъяснимого очарования, не правда ли?

— Пошли, — сказал Джон, дергая ее за пальто. — Нам надо еще посмотреть Громобоя.

И Тони вернулся с бутоньерками один.

После обеда Бренда сказала:

— Почему бы тебе не показать Дженни дом?

— Ну пожалуйста, покажите.

Когда они подошли к малой гостиной, он сказал:

— Бренда ее переделывает.

Там валялись доски, стояли стремянки, грудами лежала штукатурка.

— Ах, Тедди, какой стыд! У меня сердце кровью обливается, когда уничтожают старину.

— Мы редко пользуемся этой комнатой.

— И все равно… — Она пнула ногой геральдическую лепнину, загромождавшую пол, усыпанный чешуйками потускневшей позолоты вперемежку с пыльной резьбой.

— Знаете, Бренда мне такой друг. Я не хотела бы говорить о ней плохо… но с тех пор, как я здесь, мне все думается: ценит ли она этот дивный дом, понимает ли, что он значит для вас.

— Расскажите мне еще о ваших злоключениях, — сказал Тони, увлекая ее к парадной зале.

— Вы стыдитесь говорить о себе, правда, Тедди? Знаете, нехорошо замыкаться. Я ведь тоже была очень несчастлива.

Тони затравленно озирался по сторонам, высматривая, не придет ли ему кто на помощь; и помощь пришла.

— А, вот вы где, — сказал решительный детский голосок. — Пошли. Нам пора в лес. Надо торопиться — скоро стемнеет.

— Ой, Джонни-лапочка, а это обязательно? Я ведь беседую с папой.

— Пошли. Я уже договорился. А потом вам разрешат пить со мной наверху чай.

Тони уполз в библиотеку: рабочие сегодня отдыхали, и в ней было вполне сносно. Два часа спустя на него наткнулась Бренда.

— Тони, ты один? А мы думали, ты с Дженни. Что ты с ней сделал?

— Джон увел ее… и очень кстати, не то бы я ей нагрубил.

— О господи… Ну что ж, мы с Полли сидим в курительной. Приходи пить чай. У тебя какой-то странный вид — ты что, спал?

— Видно, придется списать это дело в расход — окончательно и бесповоротно.

— Не понимаю, на что он рассчитывает? Он, знаешь ли, тоже не на всякий вкус.

— Я думаю, может, все бы и сработало, если бы она не перепутала его имени.

— Во всяком случае, тебе это развязывает руки. Ты сделала все, чтоб взбодрить старикана, не всякая жена будет так из кожи вон лезть.

— Что да, то да, — сказала Бренда.

IV

Прошло еще пять дней; Бренда снова приехала в Хеттон.

— На той неделе меня не жди, — сказала она. — Я поеду к Веронике.

— А меня приглашали?

— Конечно приглашали, но я отказалась за тебя. Знаешь, ты ведь так не любишь уезжать из Хеттона.

— Я бы не прочь поехать.

— Милый, какая жалость. Вероника была бы так рада… но боюсь, теперь уже поздно. Домишко у нее совсем крохотный… и, честно говоря, мне показалось, она тебе не очень понравилась.

— Не то слово.

— Так в чем же дело?

— Не важно. Тебе, наверное, надо вернуться к понедельнику в Лондон? В среду, как тебе известно, охотничий сбор.

— Прием на лужайке задаем?

— Да, детка, как всегда, ты же знаешь.

— Что ж, прием так прием.

— А ты никак не могла бы остаться до среды?

— Никак, милый. Понимаешь, если пропустить одну лекцию, я ужасно отстану и не разберусь в следующей. И потом, я не так уж рвусь глядеть на собак.

— Бен спрашивал, разрешим ли мы Джону поехать на охоту?

— Нет, он еще мал.

— Да нет, охотиться он не будет. Я думал, он мог бы подъехать на пони к месту сбора и доехать со всеми до первой чащи. Он был бы на седьмом небе.

— А это не опасно?

— Да нет.

— Благослови его Господь, мне бы так хотелось на него посмотреть.

— А ты оставайся.

— Нет-нет, это невозможно. Не настаивай, Тони.

Разговор состоялся сразу по приезде Бренды; потом все пошло лучше. Приехали и Джок, и Аллан с Марджори, и еще одна супружеская пара, которую Тони знал с пеленок. На этот раз Бренда устроила уик-энд во вкусе Тони, и он был счастлив. В сумерки они с Алланом пошли стрелять кроликов, после обеда мужчины играли на бильярде, а одна из жен глядела на игру.

— Старикан радуется, как ребенок, — сказала Бренда Марджори. — Он отлично приспосабливается к новому режиму.

Мужчины, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, ворвались хватить виски с содовой.

— У Тони шар чуть не вылетел в окошко, — сказал Джок.

В эту ночь Тони спал в Гвиневере.

— Ведь у нас все в порядке? — сказал он вдруг.

— Ну конечно, милый.

— Знаешь, я тут в одиночестве тоскую — вот воображение и работает.

— Тони, не хандри. Помни, хандрить запрещается.

— Больше не буду, — сказал Тони.

Наутро Бренда пошла с Тони в церковь. Она решила весь уик-энд посвятить ему, а уж после этого исчезнуть надолго.

— Ну как высокая наука, леди Бренда?

— Захватывающе.

— Скоро все мы будем обращаться к вам за советом, когда превысим кредит в банке.

— Ха-ха.

— А как поживает Громобой? — спросила мисс Тендрил.

— Я на нем поеду на охоту в среду, — сказал Джон. В волнении перед предстоящей охотой княгиня Абдул Акбар была забыта.

«Боженька, пожалуйста, сделай, чтоб был хороший след. Боженька, пожалуйста, сделай, чтоб я увидел, как лису загонят. Боженька, пожалуйста, сделай так, чтоб у меня все вышло как надо. Боженька, благослови Бена и Громобоя. Боженька, пожалуйста, сделай так, чтоб я перепрыгнул через высоченный барьер», — твердил Джон всю службу.

Бренда обошла с Тони коттеджи и оранжереи, помогла ему выбрать бутоньерку.

За обедом Тони веселился. Бренда уже начала забывать, каким занятным он бывает порой. После обеда Тони переоделся и отправился играть в гольф с Джоком. Потом они немного посидели в клубе. Тони сказал:

— У нас тут в среду съезжаются окрестные своры. Ты не мог бы остаться?

— Обязан вернуться. Предстоят дебаты об этих чертовых чушках.

— Жаль. Слушай, а почему бы тебе не пригласить сюда твою даму? Завтра все уезжают. Ведь ты мог бы ей позвонить, а?

— Мог бы.

— Думаешь, ей бы тут не понравилось? Я поместил бы ее в Лионессу — Полли спала в ней два уик-энда подряд: наверное, там не так уж неудобно.

— Отчего же, ей, пожалуй, тут понравится. Позвоню, спрошу.

— А почему бы тебе тоже не поохотиться? Тут у одного типа, Бринкуэлл его фамилия, кажется, можно взять напрокат вполне приличных лошадей.

— Пожалуй, так я и сделаю.

— Джок остается. К нему приедет лихая блондинка. Ты не против?

— Я-то? Конечно нет.

— Вот это был уик-энд так уик-энд.

— Мне показалось, ты веселился вовсю.

— Совсем как в прежние времена — до эры экономики.

Марджори сказала Джоку:

— Как ты думаешь, Тони знает о Бивере?

— И не подозревает.

— Я не говорила Аллану. Как ты считаешь, он знает?

— Сомневаюсь.

— Ох, Джок, и чем это кончится?

— Бивер ей скоро надоест.

— Беда в том, что Биверу на нее наплевать. Не то она его в два счета бросила бы… Она себя ведет как последняя идиотка.

— А я бы сказал, что она на редкость ловко обтяпывает свои делишки, если хочешь знать мое мнение.

Гостившая супружеская пара тоже обменялась впечатлениями:

— Как ты думаешь, Марджори и Аллан знают о Бренде?

— Наверняка нет.

Бренда сказала Аллану:

— Тони на седьмом небе, верно?

— Молодец молодцом.

— Он меня начинал беспокоить… Как ты думаешь, он подозревает о моих шашнях?

— Да что ты. Ему и в голову никогда не придет.

Бренда сказала:

— Понимаешь, я не хочу, чтобы ему было плохо. Марджори читает мне мораль, словно она моя гувернантка.

— Вот как? Мы с ней не обсуждали твои дела.

— А как же ты узнал?

— Дорогая моя, до этой минуты я и понятия не имел, что ты водишь шашни. И сейчас ни о чем тебя не расспрашиваю.

— А… а я думала, все знают.

— С теми, кто пускается в загул, всегда так. Одним кажется, что никто о них не знает, другим — что все на свете знают. А на самом деле только дамы вроде Полли и Сибил считают делом чести разузнать подноготную каждого, остальных это просто не интересует.

— А.

Позже Аллан сказал Марджори:

— Бренда пыталась со мной откровенничать насчет Бивера.

— Я не знала, что ты знаешь.

— Знаю, как не знать. Просто я решил не допускать, чтобы она меня посвящала, — нечего ей важничать.

— Не могу тебе передать, как мне не нравится вся эта история. Ты знаком с Бивером?

— Встречал его. Впрочем, пусть Бренда и Тони сами разбираются.

V

Блондинка Джока звалась миссис Рэттери. У Тони сложилось впечатление о ней из случайно дошедших до него сплетен Полли и отрывочной информации, оброненной Джоком. Было ей слегка за тридцать. Где-то в Коттсморе жил ее бывший муж, майор Рэттери, долговязый, с сильно подмоченной репутацией. Американка по происхождению, но полностью космополитизировавшаяся, богатая, она не имела движимой и недвижимой собственности, за исключением той, что помещалась в пяти огромных сундуках. Джок положил на нее глаз прошлым летом в Биаррице и снова пленился ею в Лондоне, где она играла в бридж по-крупному, причем очень удачливо, часов по шесть-семь кряду и меняла гостиницы в среднем каждые три недели. Время от времени она запойно кололась морфием; тогда она забрасывала бридж и по нескольку дней безвыходно сидела у себя в номере, изредка подкрепляясь холодным молоком.

Она прилетела днем в понедельник. В первый раз гость прибывал в Хеттон подобным образом, и все домочадцы заметно взбудоражились. Истопник и один из садовников под управлением Джока натянули в парке простыню, чтобы обозначить посадочную площадку, и подожгли сырые листья — указать направление ветра. Пять сундуков заурядно прибыли поездом в сопровождении пожилой вышколенной горничной. В одном из сундуков миссис Рэттери привезла собственные простыни; простыни были не шелковые, не цветные, без кружев и каких бы то ни было украшений, кроме небольших, строгих монограмм.

Тони, Джок и Джон вышли посмотреть, как она приземлится. Она вылезла из кабины, потянулась, отстегнула наушники кожаного шлема и пошла к ним навстречу. «Сорок две минуты, — сказала она, — совсем неплохо при встречном ветре».

Высокая и прямая, в шлеме и комбинезоне, она казалась чуть ли не суровой; Тони совсем иначе представлял ее. Где-то в глубинах его подсознания смутно таилась довольно несуразная надежда — увидеть хористку в шелковых трусиках и лифчике, выскакивающую из огромного, перевитого лентами пасхального яйца с криком: «Гульнем, ребятишки!» Миссис Рэттери приветствовала их непринужденно и сдержанно.

— Вы поедете в среду на охоту? — спросил ее Джон. — Знаете, у нас будет охотничий сбор.

— Я поехала бы на полдня, если бы достала лошадь. В этом году мне еще не довелось охотиться.

— И мне тоже.

— Значит, мы оба не в форме. — Она говорила с ним, как с ровесником. — Ты мне покажешь окрестности.

— Наверное, сначала обложат Брутонский лес. Там живет большущая лиса, мы с папой ее видели.

Когда они остались одни, Джок сказал:

— Хорошо, что ты приехала. Как тебе показался Тони?

— Это он женат на той красавице, которую мы встретили в «Кафе де Пари»?

— Да.

— Ты еще про нее сказал, что она влюблена в того молодого человека?

— Да.

— Странный у нее вкус… Напомни, как зовут хозяина.

— Тони Ласт. Чудовищный дом, правда?

— Разве? Меня дома мало интересуют.

Миссис Рэттери оказалась неприхотливым гостем: ее не приходилось развлекать.

После обеда она вытащила четыре колоды карт и принялась раскладывать на столике в курительной сложнейший пасьянс — ей хватило его на весь вечер.

— Ложитесь, не дожидайтесь меня, — сказала она. — Я не сойду с места, пока он не выйдет. Он иногда часами не выходит.

Ей показали, где выключить свет, и оставили за пасьянсом.

На следующий день Джок сказал:

— На твоей ферме есть чушки?

— Есть.

— Не станешь возражать, если я взгляну на них?

— Ни в коей мере, но с чего вдруг?

— А там есть человек, который за ними ходит, он сможет про них рассказать?

— Есть.

— Тогда я, пожалуй, утро проведу там. Мне в скором времени придется выступать в палате о чушках.

Миссис Рэттери они не видели до самого обеда. Тони был уверен, что она спит, пока она не вышла из малой гостиной в комбинезоне.

— Я проснулась рано, — объяснила она, — спустилась вниз и увидела, как рабочие обдирают потолок. Искушение оказалось слишком сильным, и я присоединилась к ним. Надеюсь, вы не против.

Днем они поехали в конюшни по соседству, выбрать лошадей. После чая Тони сел писать письмо Бренде; за последние несколько недель он пристрастился писать письма.

До чего славный уик-энд, — писал он. — Очень хотел бы, чтобы ты приехала и на следующий или осталась подольше, но все понимаю.

Лихая блондинка вовсе не такая, как мы себе представляли, — очень невозмутимая и отчужденная. Совсем не в обычном вкусе Джока. Убежден, что она понятия не имеет ни где находится, ни как меня зовут.

Работы в малой гостиной идут полным ходом. Сегодня мастер мне сказал, что к концу недели они начнут обшивать стены хромированными панелями. Мое мнение на этот счет тебе известно. У Джона только и разговоров что о завтрашней охоте. Надеюсь, он не сломает себе шею. Джок и Л. Б. тоже поедут на охоту.

Поблизости от Хеттона находились три своры: пигстэнтонцам — они охотились здесь — при разделе достался самый плохой участок[17], и они вечно зарились на леса вокруг Бейтона. Это была довольно склочная шайка, друг друга они презирали, с чужаками враждовали, и их вечно сотрясали внутренние раздоры; объединяла их лишь общая неприязнь к заведующему охотой. Что касается полковника Инча, то традиционной непопулярности у охотников он не заслужил: этот робкий, неприметный человечек, не скупясь на затраты, устраивал, как мог, охоту для всего округа. Сам он к гончим не подходил и чаще всего или мрачно жевал имбирные пряники на дальней тропинке, или к концу дня тяжело трюхал среди полей — одинокая фигурка в алом на фоне вспаханной земли, всматривающаяся в сгущающиеся сумерки и окликающая деревенских. Кое-какое удовольствие от своего положения он все-таки получал, и для него весьма существенное: на заседаниях правлений руководимых им компаний он будто невзначай упоминал о своем звании.

Пигстэнтонцы собирались два раза в неделю. По средам обычно приезжало мало народу, но Хеттонский сбор редко кто пропускал: возле Хеттона были расположены лучшие охотничьи угодья, к тому же перспектива обильного угощения перед охотой привлекала многих задубленных непогодой старух из соседних стай. Начала стягиваться и многочисленная свита — кто пешком, кто на самых разнообразных видах транспорта, некоторые тушевались где-то позади, другие, мало-мальски знакомые с Тони, толпились у стола с закусками. Племянница мистера Тендрила — она сейчас гостила у дяди — прибыла на мотоцикле.

Джон стоял рядом с Громобоем, взволнованный и торжественный. Бен раздобыл у соседнего фермера могутную непородистую кобылу: он надеялся поохотиться всласть после того, как Джона отправят домой; по настоятельной просьбе Джона няню заточили дома вместе с горничными, чьи головы сейчас высовывались из окон верхнего этажа; ее на этот день лишили власти. Одевая Джона, она не скрывала раздражения.

— Если лису затравят при мне, полковник Инч, наверное, помажет меня кровью.

— Никого при тебе не затравят, — сказала няня.

Теперь она стояла у бойницы и сердито смотрела на столпотворение внизу. Все это глупые затеи Бена Хэккета, думала она. Ей было ненавистно все — гончие, заведующий охотой, свита, доезжачий и выжлятники, племянница мистера Тендрила в макинтоше, Джок в твидовом пиджаке и миссис Рэттери в цилиндре и визитке, не подозревающие о косых взглядах жертвователей, Тони, приветливо беседующий с гостями, сумасшедший старичок с терьерами, газетный фотограф, хорошенькая мисс Рипон, мающаяся со своим молодым конем, боком галопирующим по лужайке, конюхи и запасные лошади, никому неведомые зеваки, смиренно пристроившиеся в хвосте, — все это были глупые затеи Бена Хэккета. «Вчера ребенок заснул в двенадцатом часу, — думала она, — так разошелся».

Вскоре кортеж двинулся к Брутонскому лесу; туда надо было ехать по южной аллее, потом через Комптон-Ласт, потом около километра по шоссе, затем по полям.

— Джон может доехать только до опушки, — распорядился Тони.

— Да, сэр, но ведь вреда не будет, если он немножко останется посмотреть, как работают гончие?

— Пожалуй, нет.

— А если лиса рванет к дому, вреда не будет, если мы, все по тропкам да через воротца, поедем немного следом?

— Нет, но Джон может остаться всего на час, не больше.

— Вы ведь не захотите, сэр, чтоб я его отправил домой, пока гончие работают, верно ведь, сэр?

— Ладно, но пусть к часу будет дома.

— Я за ним присмотрю, сэр. Не беспокойся, милок, — сказал он Джону, — ты у меня поохотишься лучше не надо.

Они подождали, когда лошади проедут, и примерно потрусили сзади. За ними по пятам на первой скорости, в туче выхлопных газов, шли машины. Джон запыхался, его мутило. Громобой мотал головой и грыз трензеля. Он дважды пытался отбиться от охотников и возил Джона по кругу, так что Бен сказал: «Попридержи-ка его, сынок» — и подъехал поближе, чтобы в случае, если Громобой понесет, успеть схватить за повод. Внезапно Громобой рванулся — решил обойти чью-то лошадь, и Джон от неожиданности чуть не перелетел через голову, но успел ухватиться за седло и виновато посмотрел на Бена.

— Я сегодня что-то очень плохо езжу. Как ты думаешь, кто-нибудь заметил?

— Не беспокойся, сынок. Охота — это тебе не школа верховой езды.

Джок и миссис Рэттери скакали рядом. «А мне нравится эта нелепая лошадь», — сказала она. Она сидела по-мужски — стоило ей взлететь в седло, как сразу стало ясно, что она прекрасно ездит верхом.

Пигстэнтонцы отметили этот факт с плохо скрытой досадой: он опрокидывал их стойкое убеждение, что если собратья-охотники — шуты гороховые и трусы, то уж чужаки и подавно все, как один, невежи и психи, и от них, во избежание беды, надо держаться подальше.

Посреди деревни мисс Рипон едва удалось миновать хлебный фургон. Ее конь то прядал, то пятился, дрожал и крутился на месте, оскользаясь на гудроне. Джон и Бен объехали мисс Рипон, стараясь держаться как можно дальше от ее коня, который грозно косился по сторонам и всхрапывал. Коня этого все отлично знали. Отец мисс Рипон с начала сезона пытался продать его и уже спустил цену до 80 фунтов. При случае конь превосходно брал препятствия, но ездить на нем верхом было сущей пыткой. Неужто отец мисс Рипон и впрямь думал, что, выставляя дочь на посмешище, ему скорее удастся сбыть коня с рук? Хотя с этого сквалыги станется рисковать дочкиной шеей из-за 80 фунтов. Да и вообще, ей какого коня ни дай, она с ним не справится…

Вскоре она уже неслась мимо на легком галопе, лицо у нее раскраснелось, пучок волос съехал на сторону; она откинулась назад, натягивая всем весом повод.

— Эта девица допрыгается, — сказал Джок.

Позже они встретили мисс Рипон у опушки. Конь ее вспотел, уздечка была в мыле, зато он угомонился и щипал пучки осоки, редко раскиданные по лесу. Мисс Рипон, тяжело дыша, трясущимися руками приводила в порядок шляпку, вуаль и волосы. Джон подъехал к Джоку:

— Что там происходит, мистер Грант-Мензис?

— Гончие обкладывают опушку.

— А.

— Ну как, доволен?

— Ага. Громобой сегодня ужасно норовистый. С ним такого еще не было.

Наконец в лесу протрубил рог. Все собрались на краю большого поля перед воротами. Вернее сказать, все, за исключением мисс Рипон, которую конь несколько минут назад, прямо на середине фразы, умчал по направлению к Хеттон-Хиллз. Через полчаса Джок сказал:

— Созывают гончих.

— Значит, пустой номер?

— Похоже на то.

— И надо же, чтоб такое в нашем лесу случилось, — сказал Бен. — Разговоры всякие пойдут.

И впрямь, пигстэнтонцы, позабыв об оказанном им гостеприимстве, стали вопрошать: чего же ждать, если сам Ласт не охотится, и намекать, будто на прошлой неделе видели, как один из лесников поздно вечером что-то прятал в лесу.

Кортеж снова тронулся прочь от Хеттона. Тут Бен вспомнил о своих обязанностях.

— Как вы думаете, сэр, не пора ли отвезти молодого хозяина домой?

— А как распорядился мистер Ласт?

— Он сказал, что ему можно доехать до опушки. Но до какой — не сказал.

— Похоже, в таком случае Джону пора домой.

— Ой, мистер Мензис!

— Что ж делать, поехали, мастер Джон. Хорошенького понемножку.

— А я ничего хорошего и не видел.

— Если вы сегодня вернетесь вовремя, папаша вам в другой раз позволит поехать.

— А может, другого раза не будет? Может, завтра конец света? Ну пожалуйста, Бен! Ну пожалуйста, мистер Мензис!

— Просто срам, что лисы не нашли, — сказал Бен. — Мальчонка заждался.

— И все-таки я думаю, что мистер Ласт отправил бы его домой, — сказал Джок.

Судьба Джона была решена; гончие пошли в одну сторону, они с Беном — в другую. Когда они подъехали к шоссе, Джон чуть не плакал.

— Глянь, — сказал Бен, чтобы его подбодрить, — вон мисс Рипон на своем ненормальном гнедом. Видать, тоже домой едет. Не иначе как упала.

У мисс Рипон шляпа и спина были заляпаны грязью и облеплены мхом. С тех пор как конь понес, прошли полчаса, и они дались ей нелегко.

— Я его увожу, — сказала она. — Не могу сегодня с ним совладать.

И затрусила рядом с ними к деревне.

— Я подумала, может, мистер Ласт разрешит мне позвонить — вызвать машину. Он так разбушевался, что мне не очень-то хочется добираться на нем домой. Не понимаю, что на него нашло, — добавила она, одумавшись. — В субботу его брали на охоту. За ним такого раньше не водилось.

— На нем впору только мужчине ездить, — сказал Бен.

— Да с ним и конюх не справляется, а папа и вовсе не хочет к нему подходить, — ляпнула уязвленная мисс Рипон. — Во всяком случае… то есть… я думаю, они бы с ним тоже сегодня не справились.

Гнедой, однако, пока вел себя смирно и не отставал от других лошадей. Они шли вровень — пони Джона посредине, мисс Рипон с Беном по бокам.

И тут-то все и случилось: у поворота дороги они наткнулись на одноэтажный пригородный автобус. Он и так шел на малой скорости, а завидев лошадей, водитель еще притормозил и прижался к обочине. Племянница мистера Тендрила, чьи надежды на охоту тоже не оправдались, следовала за ними на мотоцикле почти впритык; она, в свою очередь, сбавила скорость, а заметив, что конь мисс Рипон того и гляди взбрыкнет, и вовсе притормозила.

Бен сказал:

— Давайте сперва я поеду, мисс. А ваш за мной пойдет. Не дергайте удила, просто хлестаните его разок.

Мисс Рипон в точности выполнила его совет; надо сказать, все вели себя очень разумно.

Они поравнялись с автобусом. Коню мисс Рипон это пришлось не по вкусу, но казалось, все обойдется. Пассажиры, забавляясь, смотрели на них. Как вдруг у мотоцикла, шедшего с выключенной передачей, оглушительно выстрелил мотор.

С перепугу конь мисс Рипон застыл на месте, потом, видя, что опасность угрожает и спереди, и сзади, как и следовало ожидать, отпрянул в сторону и со всего маху двинул пони боком. Джон вылетел из седла и упал на дорогу; гнедой мисс Рипон встал на дыбы и попятился задом от автобуса.

— Держите его, мисс. Хлыстом его, хлыстом, — кричал Бен. — Мальчонка упал.

Мисс Рипон хлестнула коня — он взвился и понесся в деревню, но перед тем ударом копыта отбросил Джона в канаву, и тот так и остался там лежать — скрюченный, застывший.

Все согласились, что винить тут некого.

Джока и миссис Рэттери новость достигла почти через час — они ждали у другой пустой опушки. Полковник Инч отдал приказ прекратить на сегодня охоту и отвести собак в псарни. Стихли голоса, еще пять минут назад заявлявшие, что им доподлинно известно, будто мистер Ласт отдал приказ перестрелять в своем поместье всех лис. Позже, приняв ванну, все отвели душу, дружно накинувшись на отца мисс Рипон, но в тот момент они были потрясены и молчали. Джоку и миссис Рэттери одолжили машину, чтобы они могли сразу же уехать домой, и конюха — присмотреть за их лошадьми.

— Какой кошмар, — сказал Джок, уже в чужой машине, — что мы скажем Тони?

— Для такого дела менее подходящего человека, чем я, не найти, — сказала миссис Рэттери.

Они проехали место, где произошел несчастный случай, — тут, обсуждая происшедшее, еще слонялся народ.

Слонялся, обсуждая происшедшее, народ и в зале.

Доктор — уже на выходе — застегивал пальто.

— Умер на месте, — сказал он. — Удар пришелся в основание черепа. Весьма прискорбно, очень привязался к мальчику. Но винить тут некого.

Были тут и няня, вся в слезах, и мистер Тендрил с племянницей; полицейский, Бен и двое парней, которые помогли принести тело, сидели в людской.

— Мальчонку нельзя винить, — говорил Бен.

— Да, винить тут некого, — говорили все.

— Мальчонке сегодня весь день, бедняге, не везло, — говорил Бен, — если кого и винить, так мистера Грант-Мензиса — зачем велел ему уехать?

— Да, винить тут некого, — говорили все.

Тони сидел в библиотеке один. Когда Джок вошел, он сразу сказал:

— Надо сообщить Бренде.

— А ты знаешь, где ее застать?

— Она, скорее всего, на курсах… Но не скажешь же ей вот так по телефону… Да и потом, Эмброуз пытался дозвониться и туда, и на квартиру, но не дозвонился… И что, ну что ей сказать?

Джок молчал. Он стоял у камина спиной к Тони, засунув руки в карманы. Немного погодя Тони сказал:

— Вас ведь не было поблизости, верно?

— Нет, мы поехали к другой опушке.

— Мне сначала сказала племянница мистера Тендрила… Потом мы столкнулись с ними, когда его несли к дому, и Бен мне все рассказал… Какое потрясение для девушки.

— Для мисс Рипон?

— Ну да, она только что уехала… Она тоже упала и сильно расшиблась. Ее конь споткнулся уже в деревне… Бедняжка в ужасном состоянии, а тут ко всему еще и… Джон. Она узнала, что сшибла его, много позднее — в аптеке, когда ей перевязывали голову. Она поранилась, упав с коня. Состояние у нее ужасное. Я ее отправил домой в машине… Ее нельзя винить.

— Да, винить тут некого. Просто несчастный случай.

— В том-то все и дело, — сказал Тони. — Несчастный случай. Но как сообщить Бренде?

— Одному из нас придется поехать в город.

— Да… Мне, наверное, придется остаться. Я не могу тебе как следует объяснить почему, но тут всякие дела возникнут. Ужасно просить о таких вещах…

— Я поеду, — сказал Джок.

— Тут всякие дела возникнут… Доктор говорит, что состоится следствие. Чистейшая формальность, конечно, но страшное потрясение для рипоновской дочки. Ей придется давать показания… а состояние у нее ужасное. Надеюсь, я ничего — такого ей не сказал. Только что принесли Джона, и я плохо соображал. Вид у нее отчаянный. Похоже, отец ее страшно тиранит… Жаль, что нет Бренды. Она умеет с людьми. А я теряюсь.

Мужчины постояли молча.

Тони сказал:

— У тебя правда хватит духу поехать в Лондон и сказать Бренде?

— Да.

Немного погодя вошла миссис Рэттери.

— Приехал полковник Инч, — сказала она. — Я с ним поговорила. Он хотел выразить вам соболезнование.

— Он еще здесь?

— Нет, я ему сказала, что вас, наверное, лучше не трогать. Он думал, вам приятно будет услышать, что он остановил охоту.

— Очень мило, что он приехал… Как провели день, хорошо?

— Нет.

— Мне очень жаль. На прошлой неделе мы видели лисицу в Брутонском лесу. Мы с Джоном. Джок поедет в Лондон за Брендой.

— Я подвезу его на самолете. Так быстрее.

— Да, так, конечно, быстрее.

— Пойду переоденусь. Я буду готова через десять минут.

— Я тоже переоденусь, — сказал Джок.

Оставшись один, Тони позвонил. Вошел молодой лакей, он был совсем молодой и в Хеттоне служил недавно.

— Передайте, пожалуйста, мистеру Эмброузу, что миссис Рэттери сегодня отбывает. Она улетает вместе с мистером Грант-Мензисом. Ее милость, очевидно, приедет вечерним поездом.

— Слушаюсь, сэр.

— Их надо покормить перед отъездом. Я буду обедать с ними… И позвоните, пожалуйста, полковнику Инчу, поблагодарите за визит, хорошо? Скажите, что я ему напишу. И позвоните еще мистеру Рипону, осведомитесь о здоровье мисс Рипон. И в приход, спросите мистера Тендрила — могу ли я повидать его сегодня вечером? Он, случайно, не у нас?

— Нет, сэр. Он ушел несколько минут назад.

— Передайте ему, что я хочу переговорить с ним о похоронах.

— Слушаюсь, сэр.

— Мистер Ласт прямо какой-то бесчувственный, — доносил лакей.

В библиотеке ничто не нарушало тишины: рабочие в малой гостиной отложили на день инструменты. Первой появилась миссис Рэттери.

— Сейчас подадут обед.

— К чему обед, — сказала она. — Вы забыли, что мы основательно подкрепились перед охотой.

— Все равно лучше поесть, — сказал Тони и — немного погодя: — Джоку будет тяжело сообщить Бренде. Я все думаю, сколько времени осталось до ее приезда.

Что-то в голосе Тони заставило миссис Рэттери спросить:

— А что вы будете делать, пока ее нет?

— Не знаю. Тут всякие дела возникнут.

— Послушайте, — сказала миссис Рэттери, — пусть Джок едет в машине. Я останусь с вами, пока не приедет леди Бренда.

— Вам будет очень тяжело.

— Нет, я останусь.

Тони сказал:

— Смешно, наверное, но я действительно хотел бы, чтобы вы остались… То есть вам не будет очень уж тяжело? Я что-то плохо соображаю. Все не могу поверить, что это правда.

— И тем не менее это так.

Появился лакей с сообщением, что мистер Тендрил зайдет после чая, а мисс Рипон легла и сейчас спит.

— Мистер Грант-Мензис поедет машиной. Он, возможно, вернется к вечеру, — сказал Тони. — Миссис Рэттери побудет здесь, пока не приедет ее милость.

— Слушаюсь, сэр. Полковник Инч просил узнать, не желаете ли вы, чтоб охотники протрубили над могилой «Предан земле»?

— Передайте, что я ему напишу. — Когда лакей вышел, Тони заметил: — Чудовищное предложение.

— Как сказать. Он хочет во что бы то ни стало быть полезным.

— Охотники от него не в восторге.

В половине третьего Джок уехал. Тони и миссис Рэттери пили кофе в библиотеке.

— Боюсь, — сказал Тони, — что мы будем себя неловко чувствовать. Ведь мы едва знакомы.

— А вы не думайте обо мне.

— Но вам, наверное, очень тяжело.

— И об этом не надо думать.

— Постараюсь… Глупо, ведь я совсем не думаю об этом, я просто так говорю… А думаю совсем о другом.

— Знаю. Молчите, если не хочется разговаривать.

Немного погодя Тони сказал:

— Бренде еще тяжелее, чем мне. Видите ли, кроме Джона, у нее почти ничего нет… а у меня есть она, и я люблю Хеттон… ну а для Бренды Джон всегда был на первом месте… оно и понятно… И потом, в последнее время она видела Джона очень редко. Подолгу оставалась в Лондоне. Боюсь, это будет ее мучить.

— Никогда нельзя сказать, что кого будет мучить.

— Видите ли, я очень хорошо знаю Бренду.

VI

Окна были распахнуты, и бой часов, отбивавших время в вышине среди каменной листвы и крестоцветов, четко раздавался в тиши библиотеки. Они уже давно молчали. Миссис Рэттери сидела спиной к Тони; она разложила свой сложный пасьянс из четырех колод на ломберном столике; Тони как сел после обеда на стул у камина, так и не встал.

— Всего четыре? — сказал он.

— Я думала, вы заснули.

— Нет, я просто думал… Джок, должно быть, проехал больше полпути, он теперь где-то около Эйлсбери или Тринга.

— Машиной быстро не доедешь.

— Прошло меньше четырех часов с тех пор… Даже не верится, что это произошло еще сегодня, что всего пять часов назад здесь выпивали охотники.

Наступила пауза, миссис Рэттери сгребла карты и снова их перетасовала.

— Мне сказали в двадцать восемь минут первого. Я тогда посмотрел на часы… А принесли Джона без десяти час… Всего три с лишним часа назад… Даже не верится, правда, что все может так внезапно перемениться?

— Так всегда и бывает, — сказала миссис Рэттери.

— Бренда узнает через час… если Джок ее застанет. Но вряд ли она дома. А он не будет знать, где ее искать, — ведь в квартире никого нет. Она ее запирает, когда уходит, и квартира стоит пустая… а ее часто по полдня не бывает дома. Я знаю, потому что иногда звоню и никто не отвечает. Бог знает, сколько он ее будет разыскивать. Может, пройдет еще столько же времени. Значит, будет восемь. Скорее всего, она не придет домой до восьми… Подумайте, пройдет еще столько же времени, пока Бренда узнает. Трудно поверить, правда? А потом ей еще надо добраться сюда. Есть поезд, который уходит в девять с чем-то. На этот она может попасть. Я все думаю: может, мне тоже надо было за ней поехать… Но мне не хотелось оставлять Джона одного.

(Миссис Рэттери сосредоточенно склонилась над пасьянсом — группки карт, ловко, как челнок по ткацкому станку, ходили взад-вперед по столу, хаос в ее руках претворялся в порядок, она устанавливала предшествование и последовательность, символы у нее приобретали связь и взаимозависимость.)

— Конечно, она, может, еще будет дома, когда он приедет. Тогда она успеет на вечерний поезд, она раньше всегда так возвращалась, когда уезжала на день в Лондон, до того, как сняла квартиру… Я пытаюсь представить себе, как все это будет. Джок войдет, она удивится, и тут он ей скажет… Джоку будет очень тяжело… Она может узнать в полшестого или чуть раньше.

— Какая жалость, что вы не умеете раскладывать пасьянс, — сказала миссис Рэттери.

— В каком-то смысле мне станет легче, когда она узнает… Нехорошо, что Бренда ничего не знает, словно у меня от нее секреты… Я не представляю, как у нее складывается день. Наверное, последняя лекция кончается около пяти… Интересно, заходит ли она домой переодеться, если ее пригласили на чай или коктейль. В квартире она почти не бывает, там так тесно.

Миссис Рэттери посидела в мрачном раздумье над разложенными картами, потом сгребла их в кучу и разложила пасьянс еще раз, теперь уже ничего не загадывая; тут пасьянс бы и вышел, если бы не завязнувшая бубновая шестерка и застопорившая все дело группа в одном углу, которую никоим образом нельзя было передвинуть.

— От этого пасьянса — одно расстройство, — сказала она.

Снова раздался бой часов.

— Всего четверть часа прошло?.. Знаете, я б, наверное, спятил, если б сидел тут один. Как вы добры, что остались со мной.

— Вы играете в безик?

— К сожалению, нет.

— А в пикет?

— Нет. Я ни одной игры, кроме петуха и курочки, так и не смог освоить.

— Жаль.

— Мне бы надо послать телеграмму Марджори и еще кое-кому, но, пожалуй, лучше подождать, пока я не узнаю, что Джок видел Бренду. Вдруг она будет у Марджори, когда придет телеграмма.

— Постарайтесь не думать об этом. А в кости вы умеете играть?

— Нет.

— Это просто, я вас научу. У вас должны быть кости для триктрака.

— Зря вы беспокоитесь. Просто мне не хочется играть.

— Принесите кости и сядьте сюда за стол. Нам надо скоротать эти шесть часов.

Она показала ему, как кидать кости.

Он сказал:

— Я это видел в кино — там на вокзале играли носильщики и таксисты.

— Конечно, кто ж не видел, ничего нет проще. Ну вот, вы выиграли, забирайте деньги.

Немного погодя Тони сказал:

— Знаете, о чем я подумал?

— Вы никогда не пробовали дать себе передых — взять и не думать?

— А вдруг уже пронюхали вечерние газеты? Бренда может случайно заглянуть в газету и прочесть… а вдруг они еще и фотографию напечатают?

— Да, и я то же самое подумала, когда вы сказали о телеграммах.

— Это ведь вполне вероятно? Вечерние газеты тут же все пронюхивают. Что же нам делать?

— Ничего не попишешь. Придется ждать… Давайте, приятель, кидайте, ваш черед.

— Я больше не хочу. Я очень беспокоюсь.

— Знаю, что беспокоитесь. Можете мне не говорить… но не бросите же вы игру, когда вам такое везение?..

— Простите меня… но это не помогает.

Он походил по комнате, подошел сначала к окну, потом к камину. Набил трубку.

— В конце концов, можно узнать, появилось сообщение в вечерних газетах или нет. Можно позвонить в клуб и узнать у швейцара.

— Это не помешает вашей жене прочесть газеты. Нам остается только ждать. Как вы сказали, в какую игру вы умеете играть? Петух и что?

— Петух и курочка.

— Валяйте.

— Да это же детская игра. Вдвоем в нее играть нелепо.

— Рассказывайте, как в нее играть.

— Ну, каждый выбирает себе животное.

— Отлично. Я буду собака, вы — курица. Дальше что?

Тони объяснил.

— Я бы сказала, что для таких игр нужно хорошее настроение, — сказала миссис Рэттери. — Но все равно попробуем.

Каждый взял по колоде и начал сдавать. Вскоре вышли две восьмерки.

— Гав-гав, — сказала миссис Рэттери, сгребая карты.

Другая пара.

— Гав-гав, — сказала миссис Рэттери. — Знаете, вы играете без души.

— А, — сказал Тони, — кудах-тах-тах.

И немного погодя снова:

— Кудах-тах-тах.

— Не глупите, — сказала миссис Рэттери. — Тут не пара…

Когда Альберт пришел задернуть занавески, они еще играли. У Тони осталось всего две карты, которые он перевертывал без конца, миссис Рэттери пришлось разделить свои — они не умещались в одной руке. Заметив Альберта, они прекратили игру.

— Что он мог подумать? — сказал Тони, когда лакей ушел.

(«Это ж надо, мальчонка наверху мертвый лежит, а он сидит и кудахчет, точно курица», — докладывал Альберт.)

— Пожалуй, не стоит продолжать.

— Да, игра не очень интересная. Подумать только, что вы других игр не знаете.

Она собрала карты и принялась разбирать их по колодам. Эмброуз и Альберт принесли чай. Тони посмотрел на часы:

— Уже пять. Шторы задернуты, поэтому не слышно, как бьют часы. Джок, должно быть, уже в Лондоне.

Миссис Рэттери сказала:

— Я б не отказалась от виски.

Джок никогда не бывал у Бренды в квартире. Она находилась в огромном, безликом доме, типичном для этого района. Миссис Бивер горько оплакивала потерю площади, занятой лестничными пролетами и пустым, вымощенным плитками холлом. Швейцара в доме не имелось, три раза в неделю приходила уборщица с ведром и шваброй. На табличке с именами жильцов значилось, что Бренда дома. Но Джок не очень-то этому поверил, зная, что не в характере Бренды, уходя и приходя, переворачивать табличку. Квартира оказалась на третьем этаже. После первого пролета мрамор сменил вытертый ковер — он лежал здесь еще до реконструкции, предпринятой миссис Бивер. Джок нажал кнопку и услышал, как за дверью зазвонил звонок. Однако к двери никто не подошел. Было уже начало шестого, и он не рассчитывал застать Бренду. Он еще дорогой решил, что зайдет для очистки совести в квартиру, а потом отправится в клуб и оттуда позвонит друзьям Бренды, которые могут знать, где она. Он позвонил еще, уже по инерции, немного подождал и собрался было уйти. Но тут отворилась соседняя дверь, и из нее выглянула темноволосая дама в алом бархатном платье; в ушах ее качались огромные серьги восточной филиграни, утыканные тусклыми дешевыми камнями.

— Вы ищете леди Бренду Ласт?

— Да. Она ваша подруга?

— И еще какая, — сказала княгиня Абдул Акбар.

— В таком случае не скажете ли вы, где я могу ее разыскать?

— Она должна быть сейчас у леди Кокперс. Я как раз туда еду. Ей что-нибудь передать?

— Нет, лучше я сам туда поеду.

— Хорошо, тогда подождите пять минут, поедем вместе. Входите.

Единственная комната княгини была обставлена разношерстно и с подлинно восточным презрением к истинному назначению вещей: сабли, призванные украшать парадные одеяния мавританских шейхов, свисали с реек для картин, молитвенные коврики были раскиданы по дивану, на полу валялся настенный бухарский ковер, а трельяж был задрапирован шалью, изготовленной в Иокогаме на потребу иностранным туристам; на восьмиугольном столике из Порт-Саида стоял тибетский Будда светлого мыльного камня, шесть слоников слоновой кости бомбейского производства выстроились в ряд на батарее. Другие культуры были, в свою очередь, представлены набором лаликовских[18] флакончиков и пудрениц, сенегальским фаллическим фетишем, голландской медной миской, корзинкой для бумаг, склеенной из отлакированных акватинт, страхолюдиной-куклой, полученной на праздничном обеде в приморском отеле, десятком оправленных в рамки фотографий самой княгини, затейливой мозаикой из кусочков раскрашенного дерева, изображающей сцену в саду, и радиоприемником в ящике мореного дуба стиля Тюдор. В такой крохотной комнате все это производило сногсшибательное впечатление. Княгиня села к зеркалу. Джок пристроился на диване, за ее спиной.

— Как вас зовут? — спросила она через плечо.

Он назвался.

— Ну конечно, я слышала о вас в Хеттоне. Я была там в позапрошлый уик-энд… такой причудливый старинный дом.

— Пожалуй, лучше я вам скажу. Сегодня утром там произошло ужасное несчастье.

Дженни Абдул Акбар крутанулась на кожаном стуле, глаза ее расширились от ужаса, рука взлетела к сердцу.

— Скорей, — шепнула она. — Говорите. Я этого не перенесу. Смерть?

Джок кивнул.

— Их маленького сына… лягнула на охоте лошадь.

— Малютку Джимми.

— Джона.

— Джон… умер. Какой кошмар…

— Но ничьей вины тут нет.

— Нет-нет, — сказала Дженни. — Вы ошибаетесь. Это моя вина. Я не должна была к ним ездить… Надо мной тяготеет страшное проклятие. Повсюду, где бы я ни появилась, я приношу горе… Ведь умереть должна была я. Я не посмею смотреть им в глаза. Я чувствую себя убийцей… загублено такое славное юное существо.

— Послушайте, знаете ли, не стоит так себя настраивать.

— И это уже не в первый раз… всегда, повсюду меня преследует безжалостный рок… О господи, — сказала Дженни Абдул Акбар, — за что ты так караешь меня?

Она удалилась из комнаты, оставив его одного, — идти ей, собственно, было некуда, кроме как в ванную. Джок сказал через дверь:

— Мне пора ехать к Полли, сообщить Бренде.

— Подождите минутку, я поеду с вами.

Из ванной она вышла, несколько взбодрившись.

— Вы на машине, — спросила она, — или вызвать такси?

После чая наведался мистер Тендрил. Тони ушел с ним в кабинет, и они просидели там с полчаса. Возвратившись в библиотеку, он налил себе — миссис Рэттери не дала унести поднос — виски с имбирным лимонадом. Миссис Рэттери снова взялась за пасьянс.

— Нелегкий разговор? — спросила она, не поднимая глаз.

— Не то слово. — Он быстро выпил виски и налил себе еще.

— Принесите и мне рюмку, ладно?

Тони сказал:

— Я, собственно, хотел только поговорить с ним о похоронах. А он пытался меня утешать. Крайне мучительно… В конце концов, в такое время меньше всего хочется беседовать о религии.

— Некоторые это любят, — сказала миссис Рэттери.

— Конечно, — начал Тони, немного помолчав, — когда нет своих детей…

— У меня два сына, — сказала миссис Рэттери.

— Вот как? Извините, пожалуйста, я не знал… мы так мало знакомы. Как некрасиво вышло.

— Да ладно. Это не только вас удивляет. Я с ними не так уж часто вижусь. Они где-то в школе. Прошлым летом я водила их в кино. Они довольно большие. Один, мне кажется, будет красавцем. У него отец красивый.

— Четверть седьмого, — сказал Тони. — Джок, наверное, уже ей сообщил.

У леди Кокперс собрались все свои: Вероника, Дейзи, Сибил, Суки де Фуко-Эстергази и еще человек пять гостей — исключительно дамы. Они пришли погадать у новой предсказательницы миссис Норткот. Открыла ее миссис Бивер: с каждых пяти заработанных по ее рекомендации гиней миссис Бивер брала два фунта двенадцать шиллингов комиссионных. Миссис Норткот предсказывала судьбу по новейшему методу — читала по стопам ног. Дамы с нетерпением дожидались своей очереди.

— Это же надо, сколько времени она возится с Дейзи.

— Она очень дотошная, — сказала Полли, — и потом, это щекотно.

Немного погодя Дейзи вышла.

— Ну как? — спрашивали дамы.

— Ничего не стану говорить, не то все испорчу, — сказала Дейзи.

Они кинули карты, чтобы установить очередность. Идти выпало Бренде. Она прошла в соседнюю комнату — там на стульчике подле кресла сидела миссис Норткот. Миссис Норткот была затрапезного вида пожилая тетка с претензиями на изысканное произношение. Бренда села, сняла туфлю и чулок. Миссис Норткот положила ногу Бренды себе на колено, многозначительно уставилась на нее, потом приподняла ступню и принялась водить серебряным карандашиком по линиям. Бренда блаженно пошевелила пальцами и приготовилась слушать.

В соседней комнате говорили:

— А где сегодня мистер Бивер?

— Улетел с матерью во Францию смотреть образцы новых обоев. Бренда весь день места себе не находит — боится, как бы самолет не разбился.

— Ужасно трогательно, верно? Хотя, убей меня бог, не пойму, чем он ее пленил…

— Не предпринимайте ничего в четверг, — говорила миссис Норткот.

— Ничего?

— Ничего важного. Вы умны, впечатлительны, добры, легко поддаетесь влиянию, порывисты, привязчивы. Вы очень артистичны, хотя и не даете своим способностям расцвести в полную меру.

— А о любви там ничего не говорится?

— Сейчас перейду к любви. Вот эти линии от большого пальца к подъему означают любовников.

— Да-да, расскажите еще об этом…

Доложили о приходе княгини Абдул Акбар.

— Где Бренда? — спросила она. — Я думала, она здесь.

— Она у миссис Норткот.

— Ее хочет видеть Джок Мензис. Он внизу.

— Джок прелесть… Слушай, а чего бы тебе не привести его сюда?

— Нет-нет, он пришел по очень важному делу. Ему необходимо увидеть Бренду наедине.

— Господи, как таинственно. Она скоро выйдет. Им нельзя мешать. У миссис Норткот пропадет весь настрой.

Дженни рассказала о случившемся.

За дверью в соседней комнате у Бренды уже начала зябнуть нога.

— Четверо мужчин определяют вашу судьбу, — говорила миссис Норткот. — Один — верный и нежный, но он еще не открыл вам своего сердца, другой — пылкий и властный, и вы его боитесь.

— О господи, — сказала Бренда, — как интересно! Кто бы это мог быть?

— Одного вы должны избегать — он не принесет вам добра: он жестокосерд и алчен.

— Это наверняка мой мистер Бивер, Господь с ним.

Внизу Джок сидел в маленькой комнате окнами на улицу, здесь гости Полли обычно собирались перед обедом. Было пять минут седьмого.

Вскоре Бренда натянула чулок, надела туфлю и вышла к дамам.

— Весьма увлекательно, — объявила она. — В чем дело, почему у вас такой странный вид?

— Джок Грант-Мензис хочет с тобой поговорить — он внизу.

— Джок? Какая неожиданность. Ничего страшного не случилось, ведь нет?

— Ты лучше спустись поговори с ним.

И тут Бренда заметила, что и обстановка, и лица подруг как-то странно переменились, и напугалась.

Она опрометью кинулась вниз, в комнату, где ее ждал Джок.

— В чем дело, Джок? Говори быстрей, мне страшно. Ничего ужасного не случилось, нет?

— Боюсь, что да. Произошел несчастный случай.

— Джон?

— Да.

— Погиб?

Джок кивнул.

Она опустилась на жесткий ампирный стульчик у стены и сидела не шевелясь, сложив руки на коленях, как благовоспитанный ребенок, которого допустили в компанию взрослых.

Она сказала:

— Расскажи мне, как это было. Откуда ты узнал?

— Я не уезжал из Хеттона после воскресенья.

— Из Хеттона?

— Разве ты не помнишь? Джон сегодня собирался на охоту.

Она нахмурилась, до нее не сразу дошли его слова.

— Джон… Джон Эндрю… Я… слава богу… — И она разрыдалась. Беспомощно плакала, отвернув от Джока лицо, уткнувшись лбом в золоченую спинку стула.

Наверху миссис Норткот держала за ногу Суки де Фуко-Эстергази.

— Вашу судьбу, — говорила она, — определяют четверо мужчин. Один — верный и нежный, но он не открыл еще вам своего сердца…

Прорезав тишь Хеттона, зазвонил телефон возле комнаты экономки — и был переключен на библиотеку. Трубку взял Тони.

— Это Джок. Я только что видел Бренду. Она приедет семичасовым поездом.

— Как она, очень расстроена?

— Разумеется.

— Где она сейчас?

— Со мной. Я звоню от Полли.

— Мне поговорить с ней?

— Не стоит.

— Хорошо, я ее встречу. Ты тоже приедешь?

— Нет.

— Ты был просто замечателен. Не знаю, что бы я делал без тебя и миссис Рэттери.

— Да ладно. Я провожу Бренду.

Бренда уже не плакала, она сидела съежившись на стуле. Пока Джок говорил по телефону, она не поднимала глаз. А чуть погодя сказала:

— Я поеду этим поездом.

— Нам пора двигаться. Тебе, наверное, надо взять из квартиры какие-то вещи?

— Моя сумка… наверху. Сходи за ней. Я не могу туда вернуться.

По дороге она молчала. Сидела рядом с Джоком — он вел машину — и глядела прямо перед собой. Когда они приехали, она открыла дверь и первой прошла в квартиру. В комнате не было почти никакой мебели. Она села на единственный стул.

— У нас еще много времени. Расскажи, как все было.

Джок рассказал.

— Бедный мальчик, — сказала она. — Бедный, бедный мальчик.

Потом открыла шкаф и уложила кое-какие вещи в чемодан, раз или два выходила в ванную.

— Вещи упакованы, — сказала она. — Все равно остается слишком много времени.

— Не хочешь поесть?

— Нет-нет, ни за что. — Она снова села, поглядела на себя в зеркало. Но не стала приводить лицо в порядок.

— Когда ты мне сказал, — начала она, — я не сразу поняла. Я сама не знала, что говорю.

— Знаю.

— Я ведь ничего такого не сказала, нет?

— Ты знаешь, что ты сказала.

— Да, знаю… Я не то хотела… Думаю, не стоит стараться — что тут объяснишь.

Джок сказал:

— Ты ничего не забыла?

— Нет, там все, что мне понадобится. — Она кивнула на чемоданчик на кровати. Вид у нее был убитый.

— Тогда, пожалуй, пора ехать на станцию.

— Хорошо. Еще рано. Но все равно.

Джок проводил ее к поезду. Была среда, и в вагоны набилось множество женщин, возвращавшихся домой после беготни по магазинам.

— Почему бы тебе не поехать первым классом?

— Нет-нет. Я всегда езжу третьим.

Она села на пустое место посреди скамьи. Соседки с любопытством заглядывали ей в лицо — не больна ли она.

— Почитать ничего не хочешь?

— Ничего не хочу.

— А поесть?

— И поесть не хочу.

— Тогда до свидания.

— До свидания.

Отталкивая Джока, в вагон протиснулась еще одна женщина, обвешанная множеством мелких свертков.

Когда новость дошла до Марджори, она сказала Аллану:

— Зато теперь с мистером Бивером будет покончено.

Однако Полли Кокперс сказала Веронике:

— Теперь с Тони будет покончено, в смысле для Бренды.

Захудалых Ластов телеграмма потрясла. Они обретались на большой, но убыточной птицеферме неподалеку от Принсес-Ризборо. Никому из них и в голову не пришло, что теперь, в случае чего, Хеттон перейдет к ним. А если б и пришло, они горевали бы ничуть не меньше.

С Паддингтонского вокзала Джок отправился прямо в Брэтт-клуб. Один из мужчин у стойки сказал:

— Кошмарный случай с парнишкой Тони Ласта.

— Да, я был при этом.

— Неужели? Кошмарный случай.

Позже ему сообщили:

— Звонит княгиня Абдул Акбар. Она желает знать, в клубе ли вы?

— Нет-нет, ответьте ей, что меня здесь нет, — сказал Джок.

VII

На следующее утро, в одиннадцать, началось следствие; длилось оно недолго. Доктор, водитель автобуса, Бен и мисс Рипон дали показания. Мисс Рипон разрешили не вставать. Она была очень бледна и говорила дрожащим голосом; отец испепелял ее грозными взглядами с ближней скамьи; под шляпкой у нее скрывалась маленькая проплешина, там, где сбрили волосы вокруг ранки. В заключительной речи следователь отметил, что в случившемся несчастье винить, как явствует из свидетельских показаний, некого; остается только выразить глубочайшее соболезнование мистеру Ласту и леди Бренде в постигшей их тяжелой утрате. Толпа расступилась, образуя проход для Тони и Бренды. На следствие явились и полковник Инч, и секретарь охотничьего клуба. Следствие велось со всей деликатностью и уважением к скорби родителей.

Бренда сказала:

— Погоди минутку. Я должна поговорить с этой бедняжкой, рипоновской дочкой.

И прелестно справилась со своей задачей. Когда все ушли, Тони сказал:

— Жаль, что тебя не было вчера. К нам приходило столько народу, а я совершенно не знал, что говорить.

— Как ты провел день?

— Тут была лихая блондинка… мы немного поиграли в петуха и курочку.

— Петуха и курочку? Ну и как, успешно?

— Не очень… Даже не верится, что вчера в это время еще ничего не случилось.

— Бедный мальчик, — сказала Бренда.

С приездом Бренды они почти не говорили друг с другом. Тони встретил ее на станции; когда они добрались до дому, миссис Рэттери уже легла, а наутро улетела на своем самолете, не повидавшись с ними. Бренда — в ванне, Тони — внизу, в кабинете, где писал письма, в чем теперь появилась необходимость, слышали, как над домом пролетел самолет.

В этот день солнце почти не проглядывало, буйствовал ветер; белые и серые облака неподвижно стояли высоко над головой, зато голые деревья вокруг дома раскачивались и колыхались, а во дворе конюшни вихрями крутилась солома. Бен переоделся — для следствия он облачился в парадный костюм — и занялся делами. Громобою вчера тоже досталось — он немного прихрамывал на правую переднюю.

Бренда сняла шляпу и кинула ее на стул в зале.

— Сказать тут нечего, верно?

— Не обязательно разговаривать.

— Нет. Наверное, будут похороны.

— Как же иначе.

— Когда, завтра?

Она заглянула в малую гостиную:

— А они порядочно наработали, верно?

Двигалась она более замедленно, чем обычно, голос ее звучал монотонно и безразлично. Она опустилась в одно из кресел посреди зала, куда никто никогда не садился. И так там и застыла. Тони положил ей руку на плечо, но она сказала: «Оставь» — не раздраженно и нервно, а без всякого выражения.

Тони сказал:

— Я, пожалуй, пойду отвечу на письма.

— Хорошо.

— Увидимся за обедом.

— Да.

Она встала, безучастно поискала глазами шляпу, а найдя ее, медленно поднялась вверх по лестнице, и солнечные лучи, пробиваясь сквозь цветные витражи, заливали ее золотом и багрянцем.

У себя в комнате она опустилась на широкий подоконник и стала глядеть на поля, на бурую пашню, на колышущиеся безлистые деревья, на шпили церквей, на водовороты пыли и листьев, клубящиеся внизу у террасы; она так и не выпустила из рук шляпу и все теребила пальцами приколотую сбоку брошь.

В дверь постучали, вошла заплаканная няня:

— Прошу прощения, ваша милость, но я просмотрела вещи Джона. Это не мальчика платок.

Резкий запах и украшенные короной инициалы выдали происхождение платка.

— Я знаю, чей это. Я отошлю его хозяйке.

— Не возьму в толк, как он к нему попал, — сказала няня.

— Бедный мальчик. Бедный, бедный мальчик, — сказала Бренда, когда няня ушла, и снова уставилась на растревоженный пейзаж.

— Я вот думал о пони, сэр.

— Так, Бен.

— Вы как, будете его у себя держать?

— Я не думал об этом… да, пожалуй, нет.

— Мистер Уэстмэккот из Рестолла о нем справлялся. Он думает, пони подойдет для его дочки.

— Так.

— Сколько мы запросим?

— Не знаю… сколько, по-вашему, нужно?..

— Пони хороший, ухоженный. Я так думаю, сэр, меньше чем за двадцать пять монет его отдать нельзя.

— Хорошо, Бен, займитесь этим.

— Для начала запрошу тридцать, так, сэр, а потом маленько спущу.

— Поступайте, как сочтете нужным.

— Хорошо, сэр.

За обедом Тони сказал:

— Звонил Джок. Спрашивает, не может ли чем помочь.

— Как мило с его стороны. Почему бы тебе не позвать его на уик-энд?

— А ты как, не против?

— Меня здесь не будет. Я уеду к Веронике.

— Уедешь к Веронике?

— Да, разве ты забыл?

В комнате были слуги, поэтому они смогли поговорить чуть позже, когда остались в библиотеке одни.

— Ты в самом деле уезжаешь?

— Да, я не могу здесь оставаться. Ты же все понимаешь?

— Да-да, конечно. Просто я думал, может, нам вместе уехать куда-нибудь за границу.

Бренда продолжала так, словно не слышала его:

— Я не могу здесь оставаться. С этим покончено, неужели ты не понимаешь, что с нашей жизнью здесь покончено.

— Детка, что ты хочешь сказать?

— Не спрашивай… потом.

— Но, Бренда, родная, я тебя не понимаю. Мы оба молоды. Конечно, нам никогда не забыть Джона. Он навсегда останется нашим старшим сыном, но…

— Замолчи, Тони, пожалуйста, прошу тебя, замолчи.

Тони осекся и немного погодя сказал:

— Значит, ты завтра уезжаешь к Веронике?

— Угу.

— Думаю, я все же приглашу Джока.

— Ну конечно.

— А о планах на будущее подумаем позже, когда немного отойдем.

— Да, позже.

Наутро.

— Очень милое письмо от мамы. — Бренда протянула письмо через стол.

Леди Сент-Клауд писала:

…Я не могу приехать в Хеттон на похороны, но буду непрестанно думать о вас и вспоминать, как видела вас всех троих на Рождество. Дорогие дети, в такое время лишь друг в друге вы обретете поддержку. Только любовь поможет противостоять горю…

— Я получил телеграмму от Джока, — сказал Тони. — Он приедет.

— Своим приездом Бренда всех нас свяжет по рукам и ногам, — сказала Вероника. — Что бы ей догадаться прислать отказ. Понятия не имею, как с ней говорить.

Когда они остались после ужина одни, Тони сказал Джоку:

— Я ничего не мог понять, но теперь, кажется, понял. Я воспринимаю иначе, но ведь мы с Брендой во многом совершенно разные. Именно потому, что они ей чужие, и не знали Джона, и никогда не были здесь, Бренда хочет быть с ними. В этом все дело, ты согласен? Она хочет быть совсем одна и подальше от всего, что напоминает ей о случившемся… и все равно это ужасно, что я ее отпустил. Не могу тебе передать, что с ней… она все делает машинально. Ей куда тяжелее, чем мне, это я понимаю. А я ничем не могу помочь, вот что невыносимо.

Джок не ответил.

Бивер тоже был у Вероники, Бренда сказала ему:

— Вплоть до среды, когда я подумала, что ты умер, я и понятия не имела, что люблю тебя.

— Вот как? А говорила об этом не так уж редко.

— Ты еще в этом убедишься, — сказала Бренда, — дуралей.

В понедельник утром на подносе с завтраком Тони ждало письмо:

Дорогой Тони,

я не вернусь в Хеттон. Пусть Гримшо упакует мои вещи и отвезет их на квартиру. После этого она мне больше не нужна.

Тебе, должно быть, не сегодня стало понятно, что наша жизнь не ладится.

Я влюблена в Джона Бивера и хочу получить развод и выйти за него замуж Если бы Джон Эндрю не погиб, может быть, все пошло бы иначе. Трудно сказать. А так я просто не могу начать все сначала. Пожалуйста, не очень огорчайся. Нам, наверное, нельзя встречаться во время процесса, но я надеюсь, что потом мы снова станем близкими друзьями. Во всяком случае, для меня ты всегда останешься верным другом, что бы ты обо мне ни думал.

С наилучшими пожеланиями

Бренда.

Когда Тони прочел письмо, он решил, что Бренда сошла с ума.

— Насколько мне известно, она видела Бивера всего два раза, — сказал он.

Позже он показал письмо Джоку, и тот сказал:

— Жаль, что все так получилось.

— Но ведь это же неправда?

— К сожалению, правда. Все давно знают.

Однако прошло еще несколько дней, прежде чем Тони полностью осознал, что это значит. Он привык любить Бренду и доверять ей.

4. Английская готика II

I

— Ну как старикан это переносит?

— Плохо. И оттого чувствуешь себя такой скотиной, — сказала Бренда. — Боюсь, он очень переживает.

— Если бы он не переживал, тебе было бы неприятно, — сказала Полли, чтобы ее утешить.

— Да, пожалуй.

— Что бы ни случилось, я останусь твоим другом, — сказала Дженни Абдул Акбар.

— Пока все идет гладко, — сказала Бренда. — Хотя и были кое-какие gêne[19] с родственниками.

Тони последние три недели жил у Джока. Миссис Рэттери уехала в Калифорнию, и Джок был рад обществу. По вечерам они большей частью обедали вместе. В Брэтт-клуб они больше не ходили, не ходил туда и Бивер. Вместо этого они зачастили в Браун-клуб — там Бивер не состоял. Бивер теперь проводил все время с Брендой то в одном, то в другом из полудюжины знакомых домов.

Миссис Бивер была недовольна поворотом событий: ее мастеров выставили из Хеттона, не дав закончить работу.

В первую неделю Тони имел несколько неприятных бесед. Аллан попытался выступить в роли миротворца.

— Подожди недельку-другую, — сказал он, — и Бренда вернется. Бивер ей быстро надоест.

— Но я не хочу, чтобы она возвращалась.

— Я прекрасно понимаю твои чувства, но сейчас, знаешь ли, не Средние века. Если бы Бренда не была так расстроена смертью Джона, до разрыва дело не дошло бы. Да год назад Марджори повсюду таскалась с этим оболтусом Робином Бизили. С ума по нему сходила, а я не обращал внимания, что бы она там ни вытворяла, — и все рассосалось. На твоем месте я бы сделал вид, что ничего не случилось.

Марджори сказала:

— Ну конечно же, Бренда не любит Бивера. Да разве его можно любить? А если ей и кажется сейчас, что она его любит, твой долг — помешать ей свалять дурака. Ты должен не давать развода, по крайней мере, до тех пор, пока она не подыщет кого-нибудь поприличнее.

Леди Сент-Клауд сказала:

— Бренда поступила очень, очень неразумно. Девочка всегда была крайне возбудимой, но я уверена, что ни на что дурное она не способна, абсолютно уверена. На Бренду это не похоже. Я не знакома с мистером Бивером и не имею ни малейшего желания с ним знакомиться. Насколько я понимаю, он во всех отношениях неподходящая пара для Бренды. Не может быть, чтобы Бренда хотела выйти замуж за такого человека. Я вам объясню, Тони, как это получилось. Бренда, должно быть, чувствовала, что вы ею пренебрегаете, ну самую чуточку, — так часто бывает на этой стадии брака. Мне известно множество подобных случаев — и, конечно же, ей польстило, что в нее по уши влюбился молодой человек. Вот и все — ничего дурного тут не было. Но потом этот чудовищный удар — несчастье с маленьким Джоном — выбил ее из колеи: она просто не отдавала себе отчета в том, что говорит и что пишет. Через несколько лет вы еще посмеетесь над этим недоразумением.

Тони не видел Бренды со дня похорон. Один раз он говорил с ней по телефону.

Шла вторая неделя, когда он особенно тосковал и совершенно потерял голову от разнообразных советов.

У него долго сидел Аллан, склоняя его к примирению.

— Я говорил с Брендой, — сказал он. — Ей уже надоел Бивер. Она только и мечтает, как бы вернуться в Хеттон и зажить с тобой по-прежнему.

Пока Аллан был у него, Тони решительно отказывался его слушать, но потом его слова и воспоминания, которые они пробудили, не выходили у него из головы. И он позвонил Бренде, и она говорила с ним спокойно и серьезно.

— Бренда, это Тони.

— Здравствуй, Тони, в чем дело?

— Я только что говорил с Алланом. Он сказал, у тебя переменились планы.

— Я что-то не понимаю, о чем ты.

— Он сказал, что ты хочешь бросить Бивера и вернуться в Хеттон.

— Аллан так сказал?

— Да, а что, это неправда?

— Боюсь, что нет. Аллан — осел и лезет не в свои дела. Он был у меня сегодня. Мне он сказал, что ты не хочешь разводиться, но готов разрешить мне жить в Лондоне и делать все, что мне заблагорассудится, лишь бы избежать скандала. Мне это показалось разумным, и я как раз хотела тебе позвонить, поговорить. Но, наверное, это тоже дипломатический ход Аллана. Как бы то ни было, боюсь, что сейчас вопрос о моем возвращении в Хеттон не стоит.

— Понимаю. Я не сомневался… Я просто так позвонил.

— Да ладно. Как поживаешь, Тони?

— Спасибо, хорошо.

— Вот и отлично, я тоже. До свидания.

Это был их последний разговор. Они избегали мест, где могли бы встретиться.

Сочли, что в роли истца удобнее выступить Бренде. Тони поручил процесс не семейным поверенным в делах, а другой, менее почтенной фирме, специализировавшейся на разводах. Он скрепя сердце готовил себя к тому, что столкнется с профессиональными циниками, склонными к фривольности, но поверенные, к его удивлению, оказались людьми мрачными и подозрительными.

— Насколько я понимаю, леди Бренда ведет себя неосмотрительно. Не исключено вмешательство королевского поверенного…[20] Более того, встанет вопрос о деньгах. Вы понимаете, что, раз по настоящему соглашению леди Бренда считается стороной невиновной и потерпевшей, она вправе просить у суда весьма существенных алиментов?

— Об этом не беспокойтесь, — сказал Тони. — Я уже все обсудил с ее зятем и решил положить ей пятьсот фунтов в год. У нее четыреста фунтов своих, и, я полагаю, у мистера Бивера тоже есть какие-то деньги.

— Жаль, что нельзя оформить ваше соглашение письменно, — сказал поверенный, — это могут квалифицировать как тайный сговор.

— Сло́ва леди Бренды для меня вполне достаточно, — сказал Тони.

— Мы стремимся оградить наших клиентов от самых непредвиденных случайностей, — сказал юрист с видом человека, выполняющего свой долг: у него, в отличие от Тони, не выработалось привычки любить Бренду и доверять ей.

Для измены Тони был намечен четвертый уик-энд после отъезда Бренды из Хеттона. Был снят номер в приморском отеле («Мы всегда посылаем туда наших клиентов. Тамошние слуги прекрасно дают показания») и оповещены частные сыщики.

— Вам остается только выбрать партнершу, — сказал поверенный, и ни намека на игривость не было в его унылом голосе. — В некоторых случаях мы оказывали помощь клиентам, но имели место нарекания, и мы сочли за благо предоставить выбор самим клиентам. Недавно мы вели чрезвычайно деликатное дело, в котором ответчиком выступал человек строгой морали и довольно робкий. В конце концов его собственная жена согласилась поехать с ним и предоставить материал для свидетельских показаний. Она надела рыжий парик. Все прошло весьма успешно.

— Не думаю, чтобы это годилось в моем случае.

— Разумеется. Я просто привел это как любопытный пример.

— Наверное, я смогу кого-нибудь подыскать, — сказал Тони.

— Не сомневаюсь. — Поверенный учтиво поклонился.

Но позже, когда Тони обсудил эту проблему с Джоком, она оказалась далеко не такой простой.

— Не каждую об этом попросишь, — рассуждал он, — как ни подступись. Сказать, что это юридическая формальность, — оскорбительно, а с ходу предложить закрутить на всю катушку — большая наглость, если до этого не обращал на нее никакого внимания и впредь не собираешься… Правда, в крайнем случае всегда можно рассчитывать на старуху Сибил.

Но даже Сибил отказалась.

— В любое другое время — всегда пожалуйста, — сказала она, — но сейчас мне это ни к чему. Если слухи дойдут до одного человека, он может неправильно понять… Есть у меня на примете страшно хорошенькая девушка — Дженни Абдул Акбар ее зовут. Не знаю, знаком ли ты с ней.

— Знаком.

— Ну и как, она не подойдет?

— Нет.

— О господи, тогда не знаю, кого и предложить.

— Пожалуй, придется изучить рынок в «Старушке Сотняге», — сказал Джок.

Они обедали у Джока. В последнее время им было довольно неуютно у Брауна: когда люди несчастны, их норовят избегать. И хотя они осушили огромную бутыль шампанского, легкомысленное настроение, в котором они в последний раз посетили Синк-стрит, не вернулось.

— А не рано туда ехать? — спросил Тони.

— Попытка не пытка. Мы же туда не для развлечения едем.

— Разумеется, нет.

Двери в доме № 100 по Синк-стрит были распахнуты настежь, в пустом танцзале играл оркестр. Официанты обедали за маленьким столиком в углу. Две-три девушки топтались у игорного автомата — проигрывали шиллинг за шиллингом и кляли холод. Они заказали бутылку вина разлива винодельческой компании Монморанси и сели ждать.

— Из этих кто-нибудь подойдет? — спросил Джок.

— Все равно.

— Лучше взять такую, которая нравится. Тебе придется провести с ней довольно много времени.

Немного погодя в зал спустились Милли и Бэбз.

— Так как насчет почтальонских шапок? — спросила Милли.

Они не поняли намека.

— Вы ведь были здесь в прошлом месяце, мальчики, нет, что ли?

— Боюсь, мы тогда здорово надрались.

— Да ну?

Милли и Бэбз крайне редко встречали вполне трезвых мужчин в рабочее время.

— Подсаживайтесь к нам. Как поживаете?

— У меня вроде насморк начинается, — сказала Бэбз. — Погано себя чувствую. Вот сквалыги: ни за что не хотят топить эту трущобу.

Милли была настроена бодрее, она раскачивалась на стуле в такт музыке.

— Танцевать хотите? — спросила она, и они с Тони зашаркали по пустому залу.

— Мой друг ищет даму поехать вместе к морю, — сказал Джок.

— В такую-то погоду? Да любая девушка ухватится за его предложение с руками и ногами. — Бэбз фыркнула в мокрый скомканный платочек.

— Ему для развода.

— А, понятно. Чего бы ему не взять Милли? Она не боится простуды. И потом, она умеет вести себя в гостинице. Из здешних девушек со многими можно приятно погулять в городе, но для развода нужна дама.

— Вас часто приглашают для разводов?

— Бывает. Оно, конечно, неплохо отдохнуть, только приходится все время разговаривать, а джентльмены как заведутся о своих женах, так конца-краю нет.

За танцами Тони не мешкая приступил к делу.

— Вам не хотелось бы уехать из города на уик-энд? — спросил он.

— Отчего бы и нет, — сказала Милли. — Куда?

— Я бы предложил Брайтон.

— А… Вам для развода?

— Да.

— Вы не против, если я возьму с собой дочку? Она нам помехой не будет.

— Ну что вы.

— Так я понимаю, вы не против.

— Нет, я решительно против.

— А… Вы бы не подумали, что у меня восьмилетняя дочка, верно?

— Нет.

— Ее Винни зовут. Мне едва шестнадцать стукнуло, когда я ее родила. Я была младшей в семье, и отчим нам, девчонкам, проходу не давал. Вот почему мне приходится зарабатывать на жизнь. Винни живет у одной дамы в Финчли. Двадцать восемь шиллингов в неделю ее содержание мне обходится, не считая одежи. Она ужас как любит море.

— Очень сожалею, — сказал Тони, — но это невозможно. Мы с вами выберем для нее хороший подарок.

— Ладно… Один джентльмен подарил ей чудный велосипед к Рождеству. Она свалилась с него и расшибла коленку. Так когда надо ехать?

— Как вы хотите ехать — поездом или машиной?

— Поездом. В машине Винни тошнит.

— Винни не поедет.

— Да, конечно, но все равно поездом лучше.

Они договорились встретиться на вокзале Виктория в субботу днем.

Джок дал Бэбз десять шиллингов, и они с Тони отбыли домой. Последнее время Тони плохо спал. Оставаясь один, он не мог не ворошить в памяти все происшедшее со времени приезда Бивера в Хеттон; выискивал упущенные в свое время улики; взвешивал, не мог ли он что-нибудь сказать или сделать, что изменило бы ход событий; возвращался мыслями к первым дням знакомства с Брендой в надежде хоть там найти объяснение происшедшим в ней переменам; снова воскрешал в памяти сцену за сценой в последние восемь лет их жизни. И не мог спать.

II

Общее свидание состоялось в билетной кассе первого класса. Раньше всех — за десять минут до срока — прибыли сыщики. Чтобы Тони не потерял сыщиков из виду, ему показали их в конторе поверенного. Сыщики оказались бодрыми мужчинами средних лет в шляпах и тяжелых пальто. Они радовались предстоящему уик-энду, потому что большую часть своего рабочего времени топтались на углах и следили за парадными, и выезды подобного рода в конторе были нарасхват. В более скромных бракоразводных процессах поверенные довольствовались показаниями гостиничных слуг. Сыщики считались роскошью и требовали соответствующего к себе отношения.

В Лондоне в этот день стоял легкий туман. На вокзале загодя зажгли фонари.

Следом за сыщиками явился Тони в сопровождении верного Джока, который пришел проводить друга. Они купили билеты и стали ждать. Сыщики, ревнители профессионального этикета, предприняли попытку стушеваться, изучали рекламы на стенах, прятались за колонну.

— Кошмарная затея, — сказал Тони.

Спустя десять минут появилась Милли. Она возникла из мрака — перед нею шествовал носильщик с чемоданом; сзади, цепляясь за ее руку, плелся ребенок. Гардероб Милли составляли преимущественно вечерние платья: дни свои она обычно коротала в капоте перед газовой горелкой. Выглядела она неказисто, но довольно прилично.

— Извините, если опоздала, — сказала она. — Вот Винни никак не могла отыскать свои ботинки. Я ее тоже взяла. Я знала, что на самом деле вы не против. Она ездит по половинному билету.

Винни оказалась невзрачной девчонкой в огромных очках с золотой оправой. Когда она говорила, было видно, что у нее нет двух передних зубов.

— Надеюсь, вы не собираетесь взять ее с собой?

— Возьму, как не взять, — сказала Милли. — Она нам помехой не будет — головоломкой своей займется.

Тони наклонился к девочке.

— Послушай, — сказал он, — ты ведь не хочешь ехать в какую-то противную гостиницу? Ты поедешь с этим симпатичным джентльменом. Он повезет тебя в магазин и разрешит выбрать самую большую куклу, а потом отвезет домой на машине. Ты ведь хочешь поехать с ним, правда?

— Нет, — сказала Винни, — хочу к морю. Не хочу ехать с этим дядей. Не хочу куклу. Хочу к морю с мамкой.

Теперь уже не только сыщики, но и кое-кто из пассажиров стал обращать внимание на разномастную группу.

— Господи, — сказал Тони, — ничего не поделаешь — придется ее взять.

Сыщики следовали за ними по платформе в некотором отдалении. Тони поместил своих спутниц в «пульмановский» вагон.

— Ишь ты, — сказала Милли, — в первом классе едем. Правда, здорово? Чаю можно выпить.

— А мороженое можно?

— У них небось нет мороженого. Зато ты можешь выпить чайку.

— А я хочу мороженого.

— Мороженое получишь, когда приедем в Брайтон. А теперь не балуйся — займись головоломкой, а то мама тебя не возьмет в другой раз к морю.

— Классический enfant terrible[21] из детских книжек, — сказал Джок, прощаясь с Тони.

Всю дорогу до Брайтона Винни четко выдерживала свою роль. Изобретательностью она не отличалась, но классические приемы знала назубок, вплоть до таких избитых, но устрашающих трюков, как сопение, покряхтывание и жалобы на тошноту.

Номер для Тони заказали поверенные. Поэтому дежурный администратор несколько оторопел, увидев Винни.

— Мы оставили вам двойной и одинарный смежные номера с ванной и гостиной, — сказал администратор, — мы не предполагали, что вы привезете с собой дочь. Вам потребуется еще одна комната?

— Ой, да Винни со мной поселится, — сказала Милли.

Сыщики — они стояли тут же у конторы — недовольно переглянулись.

Тони написал «мистер и миссис Ласт» в книге посетителей.

— С дочерью, — подсказал администратор, ткнув в строку.

Тони заколебался.

— Это моя племянница, — сказал он и записал Винни на следующей строке, как «мисс Смит».

Сыщик — он зарегистрировался строкой ниже — заметил своему коллеге:

— На этот раз он выпутался. Башковитый парень. Но только в этом деле все не по-людски. Все не как положено. И еще ребенка с собой прихватили — одно слово, почтенный семейный выезд. А нам надо и о репутации фирмы подумать. Ни к чему, чтоб к нам цеплялся королевский поверенный.

— А что, если тяпнуть по-быстрому? — безразлично отозвался коллега.

Наверху в номере Винни спросила:

— А где море?

— Прямо через дорогу.

— Хочу посмотреть море.

— Уже темно, золотко. Завтра посмотришь.

— Хочу сегодня.

— Поведите ее сейчас, — сказал Тони.

— А вы правда не будете скучать?

— Истинная правда.

— Мы недолго.

— Да ладно. Пусть наглядится вволю.

Тони спустился в бар и, обнаружив там сыщиков, очень обрадовался. Он стосковался по мужскому обществу.

— Добрый вечер, — сказал он.

Сыщики неодобрительно покосились на него. Все словно нарочно складывалось так, чтобы оскорбить их профессиональные чувства.

— Добрый вечер, — сказал старший сыщик. — Паршивая сегодня погода, сырая.

— Выпейте со мной.

Ввиду того, что Тони и так оплачивал их расходы, приглашение было явно излишним, но сыщик помоложе инстинктивно оживился и сказал:

— А почему бы и нет?

— Переходите за мой столик. Мне тут одиноко.

Они отнесли выпивку на дальний столик, где их не мог слышать бармен.

— Мистер Ласт, куда это годится, сэр? — сказал старший сыщик. — Вам не положено нас узнавать. Уж не знаю, что бы на это сказали в конторе.

— Наше вам, — сказал младший сыщик.

— Это мой коллега мистер Джеймс, — сказал старший сыщик. — Моя фамилия Бленкинсоп, Джеймс новичок в нашем деле.

— Совсем как я, — сказал Тони.

— Жаль, что такая паршивая погода выдалась для работы, — сказал Бленкинсоп, — сырость, ветрище. Кости ломит.

— Скажите, пожалуйста, — спросил Тони, — берут когда-нибудь детей в такого рода поездки?

— Никогда.

— Я так и думал.

— Раз уж вы спросили, мистер Ласт, я скажу — это против всех правил, да и опасно. Куда это годится: в таких делах главное — произвести хорошее впечатление. Насчет нас с Джеймсом можете не беспокоиться. Мы об этом на суде — ни гугу. Но на слуг полагаться нельзя. Вдруг нарветесь на новичка в судебных делах, а он возьми и ляпни что не след, и тогда что? Не нравится мне это, мистер Ласт, по правде вам скажу.

— А мне и подавно.

— А я детишек люблю, — сказал Джеймс, новичок в этом деле. — Ну как, тяпнем еще по одной? Мы угощаем.

— Скажите, — попросил Тони, когда они порядком посидели за столиком. — Вам, должно быть, довелось повидать немало пар, приезжавших сюда, чтобы дать основания для развода, скажите, как они коротали день?

— Летом все проще, — сказал Бленкинсоп, — девушки обычно купаются, а джентльмены читают газеты на эспланаде; одни катаются на машинах, другие просто торчат в баре. Но почти все рады-радехоньки, когда наступает понедельник.

Тони поднялся в номер, Милли с дочерью он застал в гостиной.

— Я заказала мороженое, — сказала Милли.

— Превосходно.

— Хочу сейчас обедать. Хочу сейчас обедать.

— Сейчас нельзя, золотко, уже поздно. Тебе принесут мороженое.

Тони вернулся в бар.

— Мистер Джеймс, — сказал он, — если я вас правильно понял, вы сказали, что любите детей?

— Да, но всему есть место и время.

— А вы не согласились бы пообедать с девочкой, которая приехала вместе со мной? Я был бы вам весьма признателен.

— Нет-нет, сэр, едва ли.

— Вы убедитесь, я не останусь в долгу.

— Не хочется вам отказывать, сэр, но это не входит в мои обязанности.

Джеймс уже было поддался на уговоры, но тут вмешался Бленкинсоп:

— Об этом не может быть и речи, сэр.

Когда Тони ушел, Бленкинсоп решил поделиться с Джеймсом сокровищами своего опыта: он в первый раз работал в паре с Джеймсом и счел своим долгом научить младшего товарища уму-разуму.

— Самое трудное в нашем деле — внушить клиенту, что развод дело серьезное.

В конце концов непомерные посулы, две-три порции мороженого и вызванное ими легкое уныние все же заставили Винни отправиться в постель.

— Как будем спать? — спросила Милли.

— Как хотите.

— Нет уж, как вы хотите.

— Наверное, Винни будет уютнее с вами… но утром, когда принесут завтрак, ей, конечно, придется перейти в другую комнату.

Винни устроили в уголке огромной кровати, и она, к изумлению Тони, уснула, прежде чем они спустились ужинать.

Вместе с переменой одежды и у Тони, и у Милли переменилось настроение. Милли надела свое лучшее вечернее платье, огненно-красное, с открытой спиной, красные туфли на высоких каблуках, наново накрасилась, расчесала обесцвеченный перманент, нацепила браслеты, подушила за ушами, вдела огромные серьги из поддельного жемчуга, отринула домашние заботы и, снова облачившись в форму, приступила к несению воинского долга, как легионер, вызванный к боевой службе после выматывающей бездельем зимы в казармах; и Тони, наполняя перед зеркалом портсигар и опуская его в карман смокинга, напомнил себе, что, какой фантасмагоричной и мерзостной ни казалась бы ему эта ситуация, он должен вести себя как хозяин; итак, он постучался и спокойно прошел в комнату своей гостьи; вот уже месяц он жил в мире, внезапно утратившем порядок; казалось, разумный и достойный строй жизни, весь накопленный им опыт был всего-навсего никчемной безделицей, по ошибке засунутой в дальний угол туалетного столика; и в каких чудовищных обстоятельствах он бы ни оказался, какие новые признаки безумия ни бросились бы ему в глаза, это ничего не могло добавить к тому всепоглощающему хаосу, который оглушил его. Он с порога улыбнулся Милли.

— Прелестно, — сказал он. — Совершенно прелестно. Пойдем обедать?

Их комнаты были на втором этаже. Ступенька за ступенькой, они рука об руку спустились по лестнице в ярко освещенный холл.

— Держите хвост пистолетом, — сказала Милли. — Вы что, язык проглотили?

— Извините, вам скучно?

— Нет, это я шучу. А вы паренек серьезный, верно я говорю?

Несмотря на мерзкую погоду, гостиница, по-видимому, была битком набита съехавшейся на уик-энд публикой. Через вращающиеся двери входили все новые и новые гости, глаза у них слезились, щеки посинели от стужи.

— Жидки понаехали. — Комментарии Милли были излишни. — Ну да ладно, все равно хорошо раз в кои-то веки вырваться из «Сотняги».

Среди вновь прибывших обнаружился приятель Милли. Сейчас он распоряжался размещением своих многочисленных чемоданов. В любом другом месте он привлек бы всеобщее внимание, поскольку щеголял в берете и просторной меховой шубе, из-под которой выглядывали клетчатые чулки и комбинированные черно-белые туфли.

— Отнесите чемоданы наверх, распакуйте, и чтобы мне побыстрей, — приказал он.

Он был низенький и плотный. Его подруга, тоже в мехах, недовольно таращилась на одну из стеклянных витрин, украшавших холл.

— Ой, ради бога, — сказала она.

Милли и молодой человек поздоровались.

— Это Дэн, — сказала Милли.

— Ну, — сказал Дэн, — таки что будем делать, что?

— Выпить мне наконец дадут? — сказала подруга Дэна.

— Конечно, Кисуля, ради тебя я сам сбегаю за выпивкой. Составите нам компанию, или мы будем de trop?[22]

Они вошли в блистающий салон.

— Я продрогла как собака, — сказала Кисуля.

Дэн снял пальто и предстал в брюках гольф лилового цвета с блестящим отливом и в шелковой рубашке такой расцветки, которую Тони выбрал бы разве что для пижамы.

— Мы тебя сейчас отогреем, ну, — сказал Дэн.

— Тут от жидков не продохнуть, — сказала Кисуля.

— Это залог того, что гостиница хорошая, я так считаю, вы не согласны? — сказал Тони.

— Еще чего, — сказала Кисуля.

— Не обращайте внимания на Кисулю, она озябла, — объяснил Дэн.

— Интересно, кто бы не озяб в твоем паршивом драндулете?

Они выпили несколько коктейлей. Потом Дэн и Кисуля ушли к себе, как они объяснили, причепуриться: их пригласили на вечеринку к другу Дэна — его вилла находилась неподалеку.

Тони и Милли пошли обедать.

— Отличный парень, — сказала Милли, — часто заходит в наш клуб. У нас там кто только не бывает, но Дэн — он из приличных. Я как-то раз чуть было за границу с ним не поехала, но в последнюю минуту у него что-то там сорвалось.

— Кажется, мы не очень понравились его девушке.

— Да она просто озябла.

Тони обнаружил, что ему с трудом удается поддерживать разговор. Поначалу он отпускал замечания о соседях, как делал бы, если бы обедал с Брендой у Эспинозы.

— Какая хорошенькая девушка, вон в том углу.

— Чего бы вам не податься к ней, милок? — взвилась Милли.

— Посмотрите, какие бриллианты у той женщины. Вы думаете, они настоящие?

— Спросите у нее, если вам так интересно.

— Смотрите, какая красивая женщина — брюнетка, вон там танцует.

— Чего бы вам ей самой не сказать — она просто помрет от радости.

Вскоре до Тони дошло, что в кругу, где вращалась Милли, считается дурным тоном проявлять интерес к другим женщинам, кроме своей спутницы.

Они пили шампанское. Его же, что неприятно поразило Тони, пили и оба сыщика. Он об этом еще поговорит, когда ему представят счет. Нельзя сказать, чтобы они пошли ему навстречу с Винни. Где-то в глубине сознания его все время терзал вопрос, что же они будут делать после ужина, но вопрос решился сам собой: когда он закурил сигару, с другого конца зала к ним подошел Дэн.

— Послушайте, — сказал он. — Если у вас нет планов на вечер, поедем с нами в гости к моему другу. Вы не пожалеете. Я вам скажу, он умеет принять гостей первый сорт.

— Ой, давайте поедем, — сказала Милли.

Смокинг Дэна был сшит из синего материала, который при электрическом освещении, очевидно, должен был казаться черным, однако почему-то оставался совершенно синим.

Итак, Милли и Тони поехали к другу Дэна и были приняты «первый сорт». Туда съехались человек двадцать или тридцать гостей, все более или менее похожие на Дэна. Друг Дэна был само радушие. Когда он не возился с приемником, который то и дело выходил из строя, то расхаживал среди гостей, снова и снова наполняя стаканы.

— Славная штучка, — говорил он, демонстрируя наклейку, — от нее никакого вреда, кроме пользы. Штука что надо.

И они налегли на «штуку что надо». Временами друг Дэна замечал, что Тони не в своей тарелке. Тогда он подходил и клал руку ему на плечо.

— Рад, что Дэн вас затащил, — говорил он, — надеюсь, у вас ни в чем нет недостатка. Очень рад вас видеть. Приезжайте еще, когда не будет гостей, посмотрите мой домик. Розами интересуетесь?

— Да, я очень люблю розы.

— Так приезжайте, когда зацветут розы. Раз вы интересуетесь розами, вам тут понравится. Черт бы побрал это радио, опять барахлит.

И Тони задумался, а бывал ли он так приветлив, когда в Хеттон привозили незнакомых гостей без спросу.

В самый разгар вечера он очутился на диване рядом с Дэном.

— Славная девочка Милли, — сказал Дэн.

— Да.

— Я вам что скажу. Она нравится не тем мужчинам, что остальные девушки. Вроде нас с вами.

— Да.

— Вы б не догадались, что у нее дочка восьми лет, нет?

— Да, это удивительно.

— Я долго не знал. А потом как-то приглашаю ее в Дьепп на уик-энд, и что вы думаете — она хочет взять с собой ребенка. Со мной такие штучки-дрючки не проходят, но Милли я все равно люблю. Я вам скажу за Милли: ее можно куда угодно повести, она себя не уронит. — И он бросил кислый взгляд на Кисулю — та перебрала «штуки что надо» и последствия этого были налицо.

Вечеринка кончилась в четвертом часу. Друг Дэна повторил приглашение приехать, когда зацветут розы.

— Будьте уверены, лучше роз вам не найти на всем юге Англии, — сказал он.

Дэн отвез их в гостиницу. Кисуля сидела рядом с ним впереди и склочничала.

— Ты где был? — без конца повторяла она. — Я тебя за весь вечер ни разу не видела. Ты куда делся? Где ты шлялся? Называется, повез в гости — нечего сказать, хорош гусь.

Тони и Милли сидели сзади. Привычка и усталость взяли свое, и Милли положила голову на плечо Тони и взяла его за руку. Однако, когда они подошли к номеру, Милли сказала:

— Только тихо. Не разбудить бы Винни.

И Тони час, а то и больше, лежал в тесной душной спальне, снова и снова перебирая в уме события последних трех месяцев; потом тоже уснул.

Разбудила его Винни.

— А мама еще спит, — сказала она.

Тони посмотрел на часы.

— Надо думать, — сказал он. Была четверть восьмого. — Ступай назад в постель.

— Нет, я уже оделась. Пошли гулять.

Она подошла к окну и отдернула шторы, комнату залил ледяной утренний свет.

— А дождик совсем слабенький, — сказала она.

— Что ты хочешь делать?

— Хочу пойти на мол.

— Мол еще закрыт.

— Все равно хочу на море. Пошли.

Тони понял, что больше ему не спать.

— Хорошо. Выйди и подожди, пока я оденусь.

— Я здесь подожду. Мама ужас как храпит.

Через двадцать минут они спустились в холл, где официанты в фартуках составляли мебель и подметали ковры. Когда они вышли из вращающихся дверей, их пробрал пронизывающий ветер.

Набережная была мокрой от морских брызг и дождя. По ней, подгоняемые ветром, неслись две-три скрюченные женские фигурки, руками в перчатках прижимая к груди молитвенники. Четверо или пятеро жилистых старцев с молодецким присвистом, прихрамывая, шли купаться.

— Да пойдем же, — сказала Винни.

Они спустились на берег и, обшибая ноги о гальку, подошли к самому морю. Винни бросала камешки.

Купальщики были уже в воде; некоторые взяли с собой собак, собаки, отфыркиваясь, плыли бок о бок с хозяевами.

— Ты почему не купаешься? — спросила Винни.

— Слишком холодно.

— А они купаются. Я тоже хочу.

— Спросись у мамы.

— Ты небось просто трусишь. Плавать умеешь?

— Да.

— Тогда чего ж ты не плаваешь? Спорим, что не умеешь.

— Пусть будет по-твоему. Не умею.

— Чего ж тогда говорил, что умеешь? Врун ты после этого.

Они пошли по гальке вдоль берега. Винни поскользнулась и села раскорякой в лужу.

— Ну вот, у меня теперь штанишки мокрые, — сказала она.

— Надо вернуться в гостиницу, там переоденешься.

— До чего противно в мокром. Пошли позавтракаем.

В гостинице, как правило, не обслуживали постояльцев, которые спускались завтракать в восемь утра, да еще в воскресное утро. Завтрак не был готов, и им пришлось довольно долго ждать. Мороженого, к неудовольствию Винни, не оказалось. Она ела грейпфрут и тосты с яичницей и копченой селедкой, то и дело разражаясь жалобами на мокрую одежду. После завтрака Тони послал ее наверх переодеваться, а сам курил в салоне трубку и просматривал воскресные газеты. В девять утра этим занятиям положил конец приход Бленкинсопа.

— Вчера вечером мы потеряли вас из виду, — сказал он.

— Мы поехали на вечеринку.

— Не следовало этого делать, строго говоря, ну да ладно, думаю, особого вреда не будет. Вы уже завтракали?

— Да, здесь, в ресторане, с Винни.

— Мистер Ласт, о чем вы думаете? Вам же нужны показания слуг.

— Видите ли, мне не хотелось будить Милли.

— Ей за это деньги платят, так или не так? Куда это годится, мистер Ласт? Вам никогда не получить развода, если вы будете несолидно себя вести.

— Хорошо, — сказал Тони, — я позавтракаю еще раз.

— И учтите — обязательно в постели.

— В постели так в постели. — И Тони уныло поплелся в номер.

Винни уже отдернула занавески, но это не разбудило ее мать.

— Она один раз проснулась, а потом перевернулась на другой бок. Разбудите ее, пускай встает. Я хочу на мол.

— Милли, — сказал Тони твердо. — Милли.

— Ох, — сказала она. — Который час?

— Нам надо позавтракать.

— Не хочу я завтракать. Я еще немножко посплю.

— Ты уже завтракал, — сказала Винни.

— Вставайте, — сказал Тони. — Потом выспитесь вволю. Для чего, спрашивается, мы сюда приехали?

Милли села.

— Ладно, — сказала она. — Винни, золотко, дай маме кофточку со стула.

Милли была совестливая девушка и не увиливала от работы, какой отвратительной та ни казалась бы.

— Это ж надо в такую рань поднять.

Тони прошел в свой номер, снял туфли, воротничок, галстук, пиджак и жилет и надел халат.

— Вот жадина, — сказала Винни, — по два завтрака ест.

— Когда станешь постарше, научишься понимать эти вещи. Таков закон. А теперь посиди четверть часа в гостиной. Обещаешь? Потом можешь делать все, что хочешь.

— А купаться можно?

— Разумеется, если будешь сидеть тихо.

Тони лег в постель к Милли и плотно запахнул халат у ворота.

— Ну, как я выгляжу — все в порядке?

— Девичья мечта, — сказала Милли.

— Отлично. В таком случае я звоню.

Едва принесли завтрак, Тони вылез из постели и оделся.

— Вот и вся измена, — сказал он. — И подумать только, что в газетах это назовут «близкими отношениями».

— А теперь мне можно купаться?

— Разумеется.

Милли снова улеглась спать.

Тони повел Винни на берег. Поднялся ветер, тяжелые волны молотили по гальке.

— Девочка хотела бы искупаться, — сказал Тони.

— Сегодня детям купаться запрещено, — сказал пляжный служитель.

— Эк что придумал, — говорили собравшиеся зеваки. — Он что, утопить ребенка хочет?

— Да мыслимое ли дело — такому человеку ребенка доверить.

— Мерзавец, самый настоящий мерзавец.

— А я хочу купаться, — сказала Винни. — Ты сказал, что мне можно купаться, если ты съешь два завтрака.

Публика, обступившая их кольцом, чтобы всласть налюбоваться замешательством Тони, неодобрительно переглядывалась.

— Два завтрака?

— Разрешает ребенку купаться?

— Да он чокнутый.

— Бог с ними, — сказал Тони. — Пойдем на мол.

Несколько человек из толпы обошли с ними все автоматы, так им не терпелось посмотреть, до каких зверств может докатиться этот полоумный отец.

— Вон тот человек съел два завтрака зараз, а теперь хочет утопить свою дочку, — вводили они в курс подошедших зевак, подозрительно следя за тем, как Тони пытается занять Винни настольным бильярдом.

Поведение Тони подтверждало их взгляды на род человеческий, почерпнутые из еженедельников, которые они все, как один, читали сегодня утром.

— Ну что ж, — сказал поверенный Бренды, — процесс мы подготовили всесторонне, ничего не упустили. Думаю, слушание, скорее всего, назначат на следующую сессию — сейчас очень большой наплыв дел, но вреда не будет, если вы заранее подготовите свои показания. Я велел перепечатать их для вас. Держите их на всякий случай при себе, чтобы все досконально уяснить.

— …Мой брак можно было назвать идеальным, — читала Бренда, — вплоть до Рождества прошлого года, когда я почувствовала, что муж ко мне переменился. Если занятия требовали моего присутствия в Лондоне, он всегда оставался дома. И я поняла, что он относится ко мне не так, как прежде. Он стал сильно пить и однажды, напившись, учинил скандал в нашей лондонской квартире, непрерывно звонил по телефону и подсылал пьяного приятеля барабанить в дверь. А это нужно?

— Не обязательно, но рекомендуется вставить. Психология играет огромную роль. В минуты просветления судьи иногда удивляются, почему абсолютно приличные, счастливые в браке мужья проводят время на взморье с женщинами, которых до этого и в глаза не видели. Поэтому никогда не мешает присовокупить доказательства общей распущенности.

— Понятно, — сказала Бренда. — С этого времени я наняла частных сыщиков и установила за ним слежку. То, что я узнала из их донесений, заставило меня пятого апреля покинуть дом моего мужа. Да, теперь я как будто все досконально уяснила.

III

Леди Сент-Клауд сохраняла первобытную веру во власть и сверхъестественный здравый смысл главы семьи, поэтому, узнав, что Бренда сбилась с пути истинного, она первым делом послала телеграмму Реджи с требованием тотчас же вернуться из Туниса, где тот в данный момент осквернял гробницы. Но Реджи остался верен себе и не торопился. Он не сел на первый пароход, не сел и на второй и, таким образом, прибыл в Лондон в понедельник, уже после того, как Тони вернулся из Брайтона. Он собрал у себя в библиотеке семейный совет в составе Бренды, Марджори, Аллана и поверенных; потом досконально обсудил вопрос с каждым из них в отдельности; пригласил на обед Бивера; поужинал с Джоком и даже нанес визит тетке Тони Фрэнсис. А в заключение договорился с Тони поужинать в четверг вечером у Брауна.

Он был на восемь лет старше Бренды; беглое, быстро уловимое сходство крайне редко угадывалось между ним и Марджори, но и внутренне, и внешне он разительно отличался от Бренды. Он был толст ранней, неестественной полнотой и носил бремя плоти так, словно еще не успел к нему привыкнуть, словно на него навалили этот груз только сегодня утром — и он все пробует, как бы к нему получше приладиться; походка у него была неуверенная, а глаза воровато бегали по сторонам, словно он боялся попасть в засаду и сознавал, что при его данных ему не убежать. Впечатлением этим, однако, он был обязан исключительно своей внешности: взгляд казался подозрительным, оттого что глаза еле выглядывали из-за складок жира, движения отличались осторожностью, потому что он с трудом сохранял равновесие, а не потому, что стеснялся своей неуклюжести; ему и в голову не приходило, что он выглядит не совсем обычно.

Куда больше половины своего времени и дохода Реджи Сент-Клауд тратил за границей на скромные археологические экспедиции. Его дом в Лондоне был битком набит плодами этих раскопок — разбитыми амфорами, позеленевшими бронзовыми топорами, осколками костей и обуглившихся палочек, стояла там и греко-римская мраморная голова с до основания стертыми временем чертами. Реджи написал две небольшие монографии о своих экспедициях и издал их за собственный счет с посвящением членам королевской семьи. Приезжая в Лондон, он аккуратнейшим образом посещал палату лордов; всем друзьям его перевалило за сорок, и уже несколько лет он тоже считался представителем этого поколения; лишь очень немногие матери еще лелеяли надежду заполучить его в зятья.

— Все эти перипетии — я говорю о Бренде — до крайности неудачны, — сказал Реджи Сент-Клауд.

Тони разделял это мнение.

— Мать, естественно, весьма расстроена. Я и сам расстроен. Откровенно говоря, нельзя не признать, что Бренда вела себя, по моему мнению, крайне глупо, глупо и неподобающе. Я вполне понимаю, что и вы тоже этим расстроены.

— Разумеется, — сказал Тони.

— И все же, как я ни уважаю ваши чувства, должен сказать, что вы, по моему мнению, ведете себя довольно невеликодушно.

— Я делаю все так, как хочет Бренда.

— Дорогой мой, она сама не знает, чего хочет. Я видел вчера этого самого Бивера. Он мне совершенно не понравился. А вам?

— Я его почти не знаю.

— Так вот, уверяю вас, он мне совершенно не понравился. А вы, можно сказать, толкаете Бренду в его объятия. Вот к чему ведут ваши действия, как я понимаю, и вот почему я считаю вас невеликодушным. Конечно, сейчас Бренда вбила себе в голову, что она в него влюблена. Но это долго не протянется. Да и может ли быть иначе, учитывая, что за тип этот Бивер. Не пройдет и года, как она захочет к вам вернуться, вот увидите. И Аллан того же мнения.

— Я уже говорил Аллану. Я не хочу, чтобы она возвращалась.

— Ну это уже невеликодушно.

— Да нет, просто я не смог бы относиться к ней по-прежнему.

— А зачем относиться по-прежнему? Люди с возрастом меняются. Да еще десять лет назад меня не интересовали никакие эпохи после шумерской, а теперь, смею вас заверить, даже христианская эра представляется мне весьма значительной.

И Реджи пустился в пространные рассуждения о tabulae execrationum[23], которые он недавно откопал.

— Мы находили их почти в каждой могиле, — сказал он. — Чаще всего в них идет речь об интригах в цирках, они нацарапаны на свинце. Их обычно клали в захоронения. Мы обнаружили больше сорока таких табличек, но тут случилась эта неприятная история, и мне пришлось вернуться. Естественно, что я расстроен.

Некоторое время он молча поглощал пищу. Последнее умозаключение вернуло разговор к исходной точке. Он явно еще не высказался до конца и теперь размышлял, как половчее приступить к делу. Ел он прожорливо, чавкал (и часто, сам того не замечая, заглатывал рыбьи головы и хвосты, холмики куриных костей, персиковые косточки и яблочные черенки, сырные корки и волокнистые части артишоков — словом, все, что обычно оставляют на тарелке).

— Да и потом, знаете ли, нельзя сказать, чтобы Бренда была во всем виновата.

— Я как-то не думал о том, кто виноват.

— Все это, конечно, хорошо, но вы становитесь в позу оскорбленной стороны — говорите, что не сможете к ней по-прежнему относиться и все такое. Я хочу сказать, для ссоры нужны двое, а у вас, насколько я понимаю, жизнь давно не ладилась. Вы, к примеру, сильно пили, да, кстати, не хотите ли еще бургундского?

— Это вам Бренда сказала?

— Да. И у вас тоже были увлечения. Вы пригласили какую-то даму с мавританской фамилией в Хеттон, когда Бренда была там. Это уже, знаете ли, несколько чересчур. Я всецело за то, чтобы супруги не стесняли друг друга, но тогда никого нельзя винить, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Это вам Бренда сказала?

— Да. Не подумайте, будто я хочу читать вам мораль или поучать, но только я чувствую, что при сложившихся обстоятельствах вы не вправе поступать с Брендой так невеликодушно.

— Она сказала, что я пил и был в связи с этой мавританской дамой?

— Ну, не скажу, что она именно так сказала, но она говорила, что вы в последнее время выпивали и явно проявляли интерес к этой даме.

Молодой толстяк напротив Тони заказал чернослив со сливками. Тони сказал, что больше есть не будет.

А ведь в Брайтоне ему казалось, что его ничто не сможет удивить.

— Поэтому, я надеюсь, вам будет понятно то, к чему я сейчас перейду, — вкрадчиво продолжал Реджи. — Речь пойдет о деньгах. Я понял, что, находясь в тяжелом состоянии после смерти ребенка, Бренда пошла на какое-то устное соглашение с вами относительно алиментов.

— Да, я определил ей пятьсот фунтов в год.

— Ну, знаете ли, по моему мнению, вы не имеете права так злоупотреблять ее благородством. С ее стороны было крайне неблагоразумно согласиться на ваше предложение — она теперь признает, что была тогда не в себе.

— И что же она предлагает?

— Пойдемте отсюда, выпьем кофе.

Когда они расположились у камина в пустой курительной, Реджи наконец ответил:

— Видите ли, я обсудил этот вопрос и с юристами, и в семейном кругу, и мы нашли, что сумму следует увеличить до двух тысяч фунтов.

— Об этом и речи быть не может. Мне никогда не осилить такой суммы.

— Видите ли, я должен учитывать интересы Бренды. У нее почти ничего нет, и надеяться ей не на что. Мать моя живет на содержание, которое я выплачиваю ей по завещанию отца. Бренде я ничем помочь не смогу. Все имеющиеся в моем распоряжении средства я вложу в экспедицию к одному из оазисов в Ливийской пустыне. У этого типа Бивера почти ничего нет, и непохоже, чтобы он мог заработать. Так что, как видите…

— Но, Реджи, дорогой, вы не хуже меня знаете, что это невозможно.

— Эта сумма составит меньше трети вашего дохода.

— Да, но у меня все до последнего уходит на поместье. А вы знаете, что мы с Брендой вместе не тратили и половины этой суммы на личные расходы? Я и так с трудом смогу сводить концы с концами.

— Никак не ожидал, что вы займете такую позицию, Тони. По моему мнению, это крайне неразумно с вашей стороны. В конце концов, в наше время нелепо утверждать, что холостяк не может прилично прожить на четыре тысячи в год. У меня никогда больше и не было.

— Это означало бы отказаться от Хеттона.

— Ну и что, я отказался от Брейкли и, смею вас заверить, никогда об этом не жалел. Конечно, тогда пришлось нелегко, старые привязанности, знаете ли, и все такое, но должен вам сказать, что, когда продажа наконец состоялась, я почувствовал себя другим человеком, мог ехать куда угодно…

— Но, видите ли, дело в том, что я никуда, кроме Хеттона, ехать не хочу.

— Знаете ли, в рассуждениях этих лейбористских молодчиков что-то есть. Большие дома в Англии отходят в прошлое.

— Скажите, Бренда понимала, что мне придется расстаться с Хеттоном, когда соглашалась на это предложение?

— Да, по-моему, об этом упоминалось. Я полагаю, вы без особого труда продадите Хеттон под школу или что-нибудь в этом роде. Помню, когда я пытался сбыть Брейкли, мой агент все сокрушался: будь это готика, говорил он, Брейкли бы тут же купили не школа, так монастырь — они падки на готику. Полагаю, вы получите вполне приличную сумму и в результате ваше финансовое положение только улучшится.

— Нет, это невозможно, — сказал Тони.

— Вы ставите всех в крайне неловкое положение, — сказал Реджи. — Не понимаю, что заставляет вас так поступать.

— Более того, Бренда, как я думаю, не ожидала, что я соглашусь на подобное решение, и не хотела бы этого.

— Ну конечно же, она этого хочет, дорогой мой. Смею вас заверить.

— Уму непостижимо.

— Видите ли, — сказал Реджи, попыхивая сигарой, — дело тут не только в деньгах. Пожалуй, лучше раскрыть карты, хоть я и не собирался этого делать. Откровенно говоря, Бивер полез в бутылку. Говорит, что, если Бренда не будет подобающим образом обеспечена, он не сможет на ней жениться. Это было бы непорядочно по отношению к ней, так он говорит. И я в известной степени его понимаю.

— И я его понимаю, — сказал Тони. — Итак, ваше предложение на самом деле означает, что мне следует отказаться от Хеттона, чтобы купить Бренде Бивера.

— Ну, я не стал бы так говорить.

— Ну вот что, ничего подобного не будет, и решение мое окончательное. Если вы ничего больше не имеете мне сказать, я, пожалуй, вас оставлю.

— Нет-нет, это еще не все… Видно, я неудачно изложил дело. Вот что получается, когда щадишь чужие чувства. Понимаете, я не столько уговаривал вас согласиться на наши предложения, сколько объяснял, что собирается предпринять наша сторона. Я старался решить все по-дружески, но теперь, я вижу, это невозможно. Бренда в судебном порядке потребует две тысячи в год, и учитывая, какими свидетельскими показаниями мы располагаем, нам их присудят. Мне очень жаль, но вы вынудили меня высказаться без обиняков.

— Мне такой вариант не приходил в голову.

— По правде говоря, нам тоже. Это идея Бивера.

— Я вижу, вы поставили меня в прямо-таки безвыходное положение.

— Ну, я бы так не сказал.

— Мне хотелось бы удостовериться, что Бренда в этом участвует. Вы не будете возражать, если я ей позвоню?

— Ничуть, старина. Насколько мне известно, она сегодня вечером у Марджори.

— Бренда, это Тони… Я сейчас ужинал с Реджи.

— Да, он что-то такое говорил.

— Он мне сказал, что ты собираешься требовать алименты в судебном порядке. Это правда?

— Тони, не наседай на меня. Всем занимаются юристы. Ты зря обратился ко мне.

— Ты знала, что они потребуют две тысячи?

— Да. Они так говорили. Я понимаю, это очень много, но…

— И ты прекрасно знаешь, как у меня обстоит с деньгами, так ведь? Знаешь, что это означало бы продать Хеттон, так ведь? Алло, ты меня слушаешь?

— Слушаю.

— И ты знаешь, что это означало бы для меня?

— Тони, не заставляй меня чувствовать себя скотиной. Мне и так нелегко.

— Значит, ты знаешь, чего именно ты требуешь?

— Да… наверное.

— Отлично, это все, что я хотел узнать.

— Тони, ты так странно говоришь… Не вешай трубку.

Тони положил трубку и вернулся в курительную. Многое, что до сих пор ставило его в тупик, вдруг стало понятным. Готический мир трещал по швам… не сверкали доспехи на лесных прогалинах; не порхали вышитые туфельки по зеленому дерну; кинулись врассыпную соловые в яблоках единороги…

Телеса Реджи выпирали из кресла.

— Ну как?

— Я дозвонился Бренде. Вы были правы. Извините, что я вам не поверил. Мне поначалу это показалось невероятным.

— Да ладно, старина.

— Теперь я решил, как мне поступить.

— Отлично.

— Я не дам Бренде развода. Показания брайтонских свидетелей гроша ломаного не стоят. Случилось так, что в номере все время находился ребенок. Девочка провела обе ночи в той комнате, где должен был спать я. Если вы обратитесь в суд, я буду защищаться и победа останется за мной, только мне кажется, когда вы ознакомитесь со свидетельскими показаниями, у вас отпадет охота подавать в суд. Я уеду на полгода или около того. По возвращении — если Бренде будет угодно, — я разведусь с ней, но ни о каких алиментах не может быть и речи. Ясно?

— Но послушайте, старина…

— Спокойной ночи. Спасибо за ужин. Удачных вам раскопок.

Выходя из клуба, Тони заметил, что на голосование поставлена кандидатура Джона Бивера из Брэтт-клуба.

— Ну кто бы мог подумать, что старикан выкинет такой фортель? — вопрошала Полли Кокперс.

— Теперь мне понятно, почему в газетах только и пишут, что нужно изменить закон о разводе, — сказала Вероника. — Просто преступление, если ему это сойдет с рук.

— Не надо было заранее вводить его в курс дела, вот в чем ошибка, — сказала Суки.

— Ах, Бренда такая доверчивая, — сказала Дженни Абдул Акбар.

— Я считаю, Тони очень плохо показал себя в этой истории, — сказала Марджори.

— Не знаю, — сказал Аллан. — Думаю, что твой болван-братец напортачил.

5. В поисках града

I

— Имеете представление, сколько раз надо обойти палубу, чтобы пройти километр?

— Боюсь, что ни малейшего, — сказал Тони. — Но я бы сказал, вы проделали больший путь.

— Двадцать два круга. Когда привык много двигаться, в море быстро выбиваешься из колеи. Суденышко так себе. Часто ездите по этому маршруту?

— В первый раз.

— А я решил, у вас дела на островах. В эту пору года туристы туда не ездят. Чаще оттуда. Домой возвращаются, если вы меня понимаете. Далеко путь держите?

— В Демерару.

— А. Полезные ископаемые ищете?

— Нет, по правде говоря, я ищу град.

Компанейский пассажир удивился, потом рассмеялся.

— Мне послышалось, вы сказали, что ищете град.

— Да.

— Вы так и сказали?

— Да.

— Я и подумал, что вроде вы так и сказали… Ну, пока. Надо сделать еще несколько кругов до обеда.

Он зашагал дальше по палубе, для равновесия расставляя ноги и то и дело хватаясь за поручни.

Вот уже около часу этот пассажир проходил мимо Тони каждые три минуты. Поначалу при его приближении Тони поднимал глаза, потом отворачивался и продолжал смотреть на море. Немного погодя пассажир стал кивать ему, потом говорить «Привет», или «Покачивает», или «А вот и мы» и в конце концов остановился и завязал разговор.

Тони перебрался на корму — отдохнуть от этого обременительного чередования. Спустился по сходному трапу на нижнюю палубу. Здесь, в клетках, пришвартованных к борту, томилась различная живность: племенные быки, закутанная в попону скаковая лошадь, пара гончих, которых экспортировали на Вест-Индские острова. Тони пробрался между клетками и люками, сел на корме у лебедки и смотрел, как вздымается и падает горизонт над трубами и они встают черными силуэтами на фоне темнеющего неба. Здесь качало меньше, чем в средней части корабля; животные беспокойно копошились в своих тесных клетушках, гончие временами подвывали. Матрос-индиец снимал с веревки белье, которое трепыхалось там весь день.

Высокие валы мгновенно накрывали носовой бурун. Они шли на всех парах по каналу на запад. К вечеру на французском берегу засветились маяки. Вскоре по ярко освещенной верхней палубе прошел стюард с гонгом из медных цилиндров — отбивал склянки; компанейский пассажир спустился вниз — принять перед обедом ванну; теплая морская вода колыхалась из стороны в сторону, мыло в ней не пенилось и плохо смывалось. Кроме него, никто к обеду не переодевался.

Тони просидел в сгущающейся тьме, пока не прозвенел второй звонок. Потом занес пальто в каюту и отправился обедать.

Так прошел его первый вечер на море.

Тони поместили за капитанским столом, но капитан не покидал мостика. По обе стороны от Тони стояли пустые стулья. Качка была не сильная, и сетку не натягивали, но стюарды убрали со стола вазы и намочили скатерть, чтобы тарелки не скользили. Напротив Тони сидел чернокожий архидиакон. Ел он очень изящно, но его черные руки казались огромными на мокрой белесой скатерти.

«…К сожалению, наш стол сегодня показывает себя не очень хорошо, — сказал он, — я вижу, вы не страдалец. Моя жена не выходит из каюты. Она страдалица».

Он возвращался с конгресса, так он сказал Тони.

Над лестницей помещался салон, именуемый «Музыкальный салон и кабинет». Здесь всегда было сумрачно: днем из-за цветных стекол в окнах, вечером из-за шелковых абажуров, затенявших электрические свечи. Тут пассажиры пили кофе, расположившись на громоздких, покрытых гобеленами диванах или на вертящихся креслах, намертво закрепленных перед письменными столами. Здесь же стюард по часу в день священнодействовал у набитого романами шкафа, составлявшего судовую библиотеку.

— Суденышко так себе, — сказал компанейский пассажир, подсаживаясь к Тони. — Но, надо надеяться, приплывем в солнечные края и станет повеселее.

Тони закурил сигару и получил замечание от стюарда: в этой комнате курить не разрешалось.

— Да ладно, — сказал компанейский пассажир, — мы все равно идем сейчас в бар. Знаете, — сказал он через несколько минут, — я должен перед вами извиниться. Перед обедом я было подумал, что у вас бред. Ей-ей, так и подумал, когда вы сказали, что едете в Демерару искать там град. Да и как не подумать: что это, если не бред. Но потом эконом — я за его столом сижу, самая веселая компания всегда за столом эконома, это проверено, и обслуживают там лучше всего, — так вот, эконом рассказал мне о вас. Вы ведь исследователь, верно?

— Да вроде так, — сказал Тони.

До него как-то не сразу дошло, что он исследователь. Исследователем он стал всего две недели назад. Даже два огромных ящика в трюме, помеченные его именем, с ярлыками «Востребовать по прибытии», с такими новыми и непривычными предметами, как аптечка, автоматический дробовик, оборудование для лагеря, вьючные седла, кинокамера, динамит, дезинфицирующие средства, разборное каноэ, фильтры, консервированное масло и самое диковинное из всего — набор всевозможных товаров, который доктор Мессинджер именовал «обменным фондом», — никак не убеждали его в серьезности экспедиции. Всем распоряжался доктор Мессинджер. Он сам выбирал музыкальные шкатулки, заводных мышей, зеркальца, гребенки, духи, пилюли, рыболовные крючки, топоры, цветные шутихи и рулоны искусственного шелка, которыми был набит ящик с надписью «Обменный фонд». Да и сам доктор Мессинджер был для Тони совсем недавним знакомым, и вплоть до сегодняшнего дня, когда он слег — «страдал», как выразился бы чернокожий священнослужитель, — Тони не вполне видел в нем человека.

Тони почти не жил за границей. Когда ему исполнилось восемнадцать, перед поступлением в университет его, чтобы он выучил язык, на лето поселили неподалеку от Тура у пожилого господина. (…Серый каменный дом, обвитый виноградом. В ванной чучело спаниеля. Старик называл его Стоп; в ту пору считалось высшим шиком давать собакам английские имена. Тони катил на велосипеде к замку по прямым белым дорогам, к багажнику у него был приторочен сверток с булками и холодной телятиной, мелкая пыль просачивалась сквозь бумагу и скрипела на зубах. С Тони жили еще два парня, тоже англичане, и французский он так толком и не выучил. Один из них влюбился, а другой упился в первый раз в жизни искристым «Вуврэ» на городской ярмарке. В этот вечер Тони выиграл в лотерею живого голубя, выпустил его на свободу и чуть погодя увидел, как хозяин балагана изловил голубя сачком…) Позже он поехал на несколько недель в Центральную Европу с другом из Бейллиола[24]. (Стремительное падение марки неожиданно превратило их в богачей, и они купались в непривычной роскоши в лучших апартаментах гостиниц. Тони приобрел за несколько шиллингов горжетку и подарил ее одной девушке в Мюнхене, ни слова не знавшей по-английски.) Потом медовый месяц с Брендой на Итальянской Ривьере в чужой вилле. (…Кипарисы и оливковые деревья, увенчанная куполом церковь ниже по холму на полпути между виллой и гаванью, кафе, где они сидели по вечерам, глядя на рыбачьи лодки и отражающиеся в воде огни, и поджидали, когда, взбаламутив воду и возмутив тишину, подойдет быстроходный катер. Назывался катер «Джазистка», он принадлежал франтоватому молодому чиновнику. Казалось, он по двадцать часов на дню влетает и вылетает из бухты…) Потом они с Брендой поехали как-то раз в Ле-Туке — Брэтт-клуб играл с тамошней командой в гольф. Вот и все. После смерти отца он больше не покидал Англии. Им не удавалось выкроить денег; поездки, как и многое другое, откладывались до тех времен, когда они выплатят налог на наследство; кроме того, он томился вдали от Хеттона, а Бренда не любила оставлять Джона Эндрю.

Поэтому Тони не предъявлял к путешествиям особых запросов и, решив ехать за границу, первым делом отправился в туристическое агентство и вынес оттуда кипу пестрых проспектов, рекламирующих комфортабельные морские круизы на фоне пальм, негритянок и разрушенных колоннад. Он уезжал, потому что этого ждут от мужа в подобных обстоятельствах, потому что все связанное с Хеттоном было для него надолго отравлено, потому что ему хотелось пожить несколько месяцев вдали от людей, которые знают его или Бренду, и там, где он не натыкался бы вечно на нее, Бивера или Реджи Сент-Клауда, вот с этим-то желанием убежать куда глаза глядят он и унес проспекты в Гревилль-клуб. Он состоял в этом клубе несколько лет, но наведывался туда крайне редко; не вышел он оттуда лишь потому, что вечно забывал отправить в банк указание прекратить уплату взносов. Теперь, когда Брэтт и Браун ему опостылели, он был рад, что не вышел из Гревилля. В Гревилле, клубе интеллектуального направления, состояли профессора, кое-кто из писателей, музейные работники и члены научных обществ. Нравы здесь были простецкие, так что Тони нисколько не удивился, когда к нему — он сидел в кресле, обложившись иллюстрированными брошюрами, — подошел незнакомый член клуба и спросил, не предполагает ли он поехать в путешествие. Еще больше он удивился, когда оторвался от проспектов и рассмотрел незнакомца.

Доктор Мессинджер, хоть и был молод, носил бороду, а Тони почти не встречал бородатых молодых людей. Тщедушный, преждевременно лысый, загорелый, — посреди лба, над которым вздымался бледный купол черепа, бурый загар, покрывавший его лицо, обрывался, — он носил очки в стальной оправе, и по тому, как на нем сидел синий диагоналевый костюм, было заметно, что он чувствует себя в нем неловко.

Тони признался, что подумывает о морском путешествии.

— Я скоро уезжаю в Бразилию, — сказал доктор Мессинджер. — Во всяком случае, это или Бразилия, или Нидерландская Гвиана. Трудно сказать. Границу так и не провели. Я должен был уехать еще на прошлой неделе, но мои планы рухнули. Кстати, вы, случайно, не знаете одного типа из Никарагуа, он себя называет то Понсонби, то Фитцкларенс?

— Нет, пожалуй, не знаю.

— Ваше счастье. Он только что украл у меня две сотни фунтов и несколько пулеметов.

— Пулеметов?

— Да, я всегда вожу с собой один-другой. Больше, знаете ли, чтобы попугать или для обмена, а теперь их не купишь. Вы когда-нибудь пробовали купить пулемет?

— Нет.

— Ну так вот, можете поверить мне на слово, это нелегко. Не войдешь же прямо в магазин и не спросишь с ходу пулемет.

— Да, вроде не спросишь.

— Конечно, в крайнем случае можно обойтись и без пулеметов. Но без двухсот фунтов мне не обойтись.

На коленях Тони лежал проспект, раскрытый на фотографии Агадирской бухты. Доктор Мессинджер заглянул в проспект через плечо Тони.

— Как же, как же, — сказал он. — Интересное местечко. Вы, конечно же, встречались там с Зингерманном?

— Нет, я там еще не был.

— Он бы вам понравился — очень порядочный человек. Большие деньги делал на продаже оружия атласским шейхам, пока их не усмирили. Конечно, при капитуляциях деньги сами в руки плывут, но он всех заткнул за пояс. Кажется, у него сейчас ресторанчик в Могадоре. — И мечтательно продолжал: — Вся беда в том, что я не хочу посвящать в это дело КГО[25]. Деньги на экспедицию нужно раздобыть у частного лица.

К часу комната набилась народом; какой-то египтолог показывал увязанных в платок скарабеев издателю церковного еженедельника.

— Пожалуй, пора идти обедать, — сказал доктор Мессинджер.

Тони не собирался обедать в Гревилле, но отклонить приглашение счел неудобным, к тому же он был свободен.

Доктор Мессинджер пообедал яблоками и рисовым пудингом. («Мне приходилось быть очень разборчивым в еде», — сказал он.) Тони съел холодный бифштекс и пирог с почками. Они сидели у окна в большом зале наверху. Места вокруг скоро заполнили члены клуба — в своих освященных традицией простецких манерах они зашли так далеко, что, откинувшись на стульях, разговаривали через плечо с сидящими за другими столиками, мешая работать и без того нерадивым официантам. Но Тони ничего не слышал, так увлек его рассказ доктора Мессинджера.

— …Понимаете, предание о граде ведет свое начало с шестнадцатого века, со времен первых исследователей. Местонахождение его определяли по-разному: иногда около Мату-Гроссу, иногда в верховьях Ориноко — там сейчас территория Венесуэлы. Сам я думаю, что град где-то в районе Урарикуэры. Я там побывал в прошлом году, и тогда-то я и сумел завязать отношения с индейцами племени пай-вай; ни одному белому еще не удавалось вырваться от них живым. Так вот, от пай-ваев я и узнал, где искать град. Никто из них, конечно, не бывал там, но они о нем знают. Любому индейцу от Сьюдад-Боливара до Пары о нем известно. Но говорить о нем они ни за что не хотят. Чудной народ. Правда, мне удалось побрататься с одним пай-ваем — весьма интересный обряд. Меня зарыли по горло в глину, и женщины племени по очереди плевали мне на голову. Потом мы съели жабу, змею и жука, и я стал кровным братом этого индейца, так вот, он-то мне и сказал, что град лежит между истоками Корантейна и Такуту. Там огромные, совершенно неисследованные пространства. Мне очень хотелось побывать в тех местах. Историю вопроса я тоже изучил, так что мне более или менее понятно, почему там возник град, — в начале пятнадцатого века, когда к власти в Перу пришли инки, оттуда началась миграция. О ней упоминают все ранние испанские документы, так что предание явно имело широкое распространение. Один из младших царьков взбунтовался и увел народ в леса. У большинства племен сохранилось в той или иной форме сказание о чужом племени, которое проходило через их земли.

— Как вы думаете, а какой он, этот град?

— Трудно сказать. Каждое племя называет его по-своему. Пай-ваи называют его Блестящий или Сверкающий, арекуны — Многоводный, патамоны — Пестрокрылый, а варау, как ни странно, называют его тем же словом, что и любимое ими Душистое Варенье. Разумеется, нельзя предсказать, как цивилизация могла развиваться или деградировать, пребывая в изоляции пять веков.

Прежде чем уйти из Гревилля, Тони изорвал все проспекты — он сговорился участвовать в экспедиции доктора Мессинджера.

— И много вы в экспедиции ездите?

— Нет, по правде говоря, первый раз.

— А что, наверное, это интереснее, чем кажется со стороны, — признал компанейский пассажир, — иначе с чего бы все вдруг стали в экспедиции ездить?

Корабль — если при его постройке соображения удобства вообще играли какую-то роль — предназначался для тропиков. В курительном салоне было несколько холоднее, чем на палубе. Тони прошел в каюту, достал пальто и шапку и вернулся на корму, где просидел до самого ужина. Ночь стояла беззвездная, и за пределами маленького, ярко освещенного круга возле корабля не было видно ни зги, только одинокий маяк посылал сигналы — короткий-длинный, короткий-длинный слева по носу. Гребни волн отражали огни прогулочной палубы и, на миг озарившись их светом, проваливались в черную бездну. Проснулись и завыли гончие.

Вот уже несколько дней Тони не думал о событиях последних недель. Мысли его занимал град — Сверкающий, Многоводный, Пестрокрылый, Душистое Варенье. Он стоял у него перед глазами. Град был построен в готическом стиле: с флюгерами и башенками, горгульями, зубчатыми стенами, крестовыми сводами и каменной резьбой, беседками и террасами — словом, преображенный Хеттон, где вымпелы и стяги развевал легкий ветерок и все мерцало и переливалось; коралловая крепость венчала поросший маргаритками зеленый холм, вокруг него журчали ручейки и шелестели рощи; не пейзаж, а гобелен, со множеством геральдических и фантасмагорических зверей и непропорционально огромных, симметрично расположенных цветов.

Корабль, мотаясь из стороны в сторону по темным водам, прокладывал дорогу к этому лучезарному святилищу.

— Интересно, присматривает ли кто за псами, — сказал компанейский пассажир, выныривая из-под локтя у Тони, — справлюсь-ка я завтра у казначея. Мы могли бы их понемногу прогуливать. А то они своим воем тоску нагоняют.

На следующий день они вышли в Атлантический океан. Из мрачных темных бездн вздымались тяжеловесные валы. Испещренные пеной гребни напоминали горы, где на вершинах еще сохранился не поддавшийся оттепели снег. Свинцово-серые и дымчатые при свете солнца, грязно-зеленые и болотные, как солдатские мундиры, по небу тускло-стального цвета ветер гнал пухлые облака, выпускавшие солнце не больше чем на полчаса. На их фоне медленно мотались мачты, нос вздыбливался и нырял под линию горизонта. Компанейский пассажир выгуливал по палубе гончих. Гончие, натягивая цепи, рвались обнюхивать шпигаты; он ковылял за ними, раскачиваясь на ходу. Он не расставался с биноклем и время от времени обозревал в него морские просторы; проходя мимо Тони, он неизменно предлагал ему бинокль.

— Говорил с радистом, — сказал он. — Около одиннадцати пойдем совсем близко от Ярмутского замка[26].

Почти никто из пассажиров не гулял. Те, кто вышел на палубу, уныло лежали в шезлонгах с подветренной стороны, укутавшись пледами. Доктор Мессинджер остался в каюте. Тони заглянул к нему и нашел его весьма вялым: доктор принимал большие дозы снотворного. К вечеру ветер покрепчал, и к утру начался шторм; иллюминаторы задраили, и все бьющиеся предметы составили на пол; внезапно пароход накренился, и в «Музыкальном салоне и кабинете» грохнулась дюжина чашек. В эту ночь почти никто на борту не спал; обшивка трещала, грузы кидало от стены к стене. Тони накрепко привязал себя к койке спасательным поясом и думал о граде.

…Ковры и балдахины, гобелены и бархат, подъемные ворота и бастионы, во рву водяная птица, по его берегам лютики, павлины волочат роскошные хвосты по лужайкам; высоко над головой в небе — сплошной сапфир и лебяжий пух; на белоснежной башенке звонят серебряные колокола.

Дни тусклые и утомительные, соленый ветер и промозглый туман, вой сирены и непрерывный скрежет и лязг металла. Но после Азорских островов все это осталось позади. Натянули тенты, пассажиры перебрались на наветренную сторону. Жаркий полдень, качки как не бывало, плеск синих вод о борт корабля, тянущихся сеткой ряби до самого горизонта, граммофоны и метание колец через сетку; взлетающие ослепительными параболами рыбы («Эрни, скорее сюда, смотри, там акула». — «Это не акула, это дельфин». — «А мистер Бринк сказал, что это морская свинья». — «Вот, вот он опять». — «Ох, был бы у меня аппарат»); прозрачная гладь вод, мотор работает четко, ровно; к гончим, когда они носятся по палубе, тянется множество рук. Под оглушительный хохот мистер Бринк заявляет, что мог бы прогуливать лошадь и даже — давши волю фантазии — быка. Мистер Бринк сидел в развеселой компании за столом казначея.

Доктор Мессинджер покинул каюту, стал появляться на палубе и в столовой. Появилась и жена архидиакона; она была гораздо светлее мужа. По другую руку от Тони сидела девушка по имени Тереза де Витрэ. Она раз-другой привлекла его внимание еще в непогожие дни: потерянная фигурка среди мехов, подушек и пледов; бледное личико с широко расставленными темными глазами. Она сказала:

— Эти последние дни — такой ужас! Я видела, вы перенесли их на ногах. Как я вам завидовала.

— Теперь обязательно установится хорошая погода. — И неизбежное: — Далеко едете?

— В Тринидад. Это моя родина… Я пыталась догадаться по списку пассажиров, кто вы.

— Ну и как, кто же я?

— Я решила, что вы… полковник Стрэппер.

— Неужели я выгляжу таким старым?

— А разве полковники старые? Я не знала. В Тринидаде их нечасто встречаешь. Но теперь я знаю, кто вы: я спросила старшего стюарда. Пожалуйста, расскажите о вашем путешествии.

— Расспросите лучше доктора Мессинджера. Он знает об этом куда больше меня.

— Нет, расскажите вы.

Ей было восемнадцать, миниатюрная, смуглая, с маленьким, сужающимся к нежному подбородку личиком, на котором прежде всего обращали на себя внимание серьезные глаза и высокий лоб. Она совсем недавно превратилась из пухлой школьницы в девушку и теперь не двигалась, а порхала, словно только что сбросила с себя тяжелую ношу, а новые тяготы еще не успели ее утомить. Она проучилась два года в парижском пансионе.

«…Кое-кто из девочек прятал у себя в комнатах помаду и румяна и по ночам красился. А одна девочка, ее звали Антуанетта, пошла так к мессе в воскресенье. Она жутко поскандалила с мадам де Сюплис, и ей пришлось до конца семестра уйти из школы. На такое у нас никто не отваживался. Все ей завидовали… Только она была некрасивая и вечно жевала конфеты…»

«…Я еду домой, чтобы выйти замуж… Нет, я еще не помолвлена, понимаете, у нас не так уж много молодых людей, за которых я могу выйти замуж. Мой муж непременно должен быть католиком и местным уроженцем. Я не могу выйти замуж за чиновника и уехать с ним в Англию. Но выйти замуж ничего не стоит, потому что у меня нет братьев и сестер, а дом моего отца один из лучших в Тринидаде. Вы обязательно должны его увидеть. Дом каменный, за городом. Моя семья переселилась в Тринидад во время Французской революции. У нас есть еще две-три богатые семьи, и я выйду замуж в одну из них. Дом перейдет нашему сыну. Выйти замуж мне ничего не стоит…»

Она носила маленькое пальто модного в том сезоне покроя и никаких украшений, кроме нитки жемчуга.

«…У мадам де Сюплис жила одна девочка из Америки, она была помолвлена. Жених ей даже подарил кольцо с большим бриллиантом, но она могла надевать его только ночью в постели. А потом она получила от жениха письмо, он ей сообщал, что женится на другой. Как она плакала. И мы все читали письмо, и почти все плакали… Но у нас в Тринидаде выйти замуж ничего не стоит».

Тони рассказал ей об экспедиции; о переселенцах из Перу в средние века, об их нескончаемых караванах, пробиравшихся через горы и леса, о ламах, навьюченных изделиями искусных ремесленников, о постоянно просачивающихся на побережье слухах, которые заманивали в леса искателей приключений; о том, как они поднимутся по реке, проберутся через заросли по индейским тропам и нехоженым землям; о реке, которая, по словам доктора Мессинджера, пересечет их путь; о том, как они соорудят там каноэ из коры и снова пойдут по воде; и о том, как наконец они подступят к стенам града, точно викинги к Византии.

— Конечно, — добавил он, — вполне возможно, что никакого града там нет. Но путешествие в любом случае обещает быть интересным.

— Жаль, что я не мужчина, — сказала Тереза де Витрэ.

После обеда они танцевали на палубе под граммофон, и девушка потягивала лимонад через две соломинки на скамейке рядом с баром.

В эту неделю морская синь с каждым днем становилась все прозрачней и спокойней, солнце светило все жарче, оно обласкивало корабль и пассажиров и приносило с собой веселье и непринужденность, отражалось в синих водах тысячами блестящих точек и, когда вы высматривали вдали дельфинов и летающих рыб, слепило глаза; прозрачная синь на отмелях, где на много саженей вглубь видно дно, устланное серебряным песком и обточенной галькой; томный теплый сумрак под тентами; корабль скользил среди пустынных горизонтов по огромному синему, искрящемуся на солнце кругу.

Тони и мисс де Витрэ метали кольца, толкали диски, забрасывали веревочные петли в стоявшее неподалеку ведро. («Мы поедем на небольшом пароходе, — говорил доктор Мессинджер в Лондоне, — чтобы избежать этих дурацких палубных игр».) Тони угадал ход судна и дважды сорвал тотализатор: приз был восемнадцать шиллингов. Он купил мисс де Витрэ шерстяного зайца у судового парикмахера.

Тони редко кого называл «мисс». Насколько помнил, он не обращался так ни к кому, кроме мисс Тендрил. Но Тереза сама первая назвала его Тони, прочтя выгравированное почерком Бренды имя на его портсигаре.

— Какое совпадение, — сказала она, — так звали человека, который не женился на той американской девушке у мадам де Сюплис.

После чего они стали называть друг друга по имени, к вящему удовольствию остальных пассажиров, которые, за неимением других развлечений, следили за развитием их романа.

— Просто не верится, неужели это тот самый корабль, что в ненастные дни, — сказала Тереза.

Они подошли к первому острову; за зеленым поясом пальм виднелись лесистые холмы и лепящийся вдоль залива городок. Тереза и Тони сошли на берег купаться. Тереза плавала плохо, нелепо высовывала голову из воды.

— В Тринидаде по-настоящему негде купаться, — объяснила она.

Они полежали на твердом серебристом пляже; затем Тони нанял тряскую двуконку, и они отправились в город мимо жалких развалюх, из которых выскакивали черные мальчишки — попрошайничать или покачаться на оси среди клубов белой пыли. Обедать в городе было негде, и на закате они вернулись на пароход. Пароход стоял на рейде, но в перерывах, когда не работала лебедка, на палубу, куда они вышли после обеда, с улиц доносились болтовня и пение. Они стояли, перегнувшись через перила, и Тереза взяла Тони под руку, на палубах кишели пассажиры, коммивояжеры и чернявые человечки со списками грузов. Танцев в этот вечер не было. Они поднялись на шлюпочную палубу, и Тони поцеловал Терезу.

Доктор Мессинджер вернулся на борт последним катером. Он встретил в городе знакомого. Ему в высшей степени не нравилась растущая дружба Тони и Терезы, и в качестве предостережения он рассказал Тони, как его друга пырнули ножом где-то на задворках Смирны; вот, мол, что ждет тех, кто путается с женщинами.

На островах налаженная жизнь корабля расстроилась. На смену одним пассажирам пришли другие; черный архидиакон, пожав руки всем пассажирам, сошел на берег, в последнее утро его жена, потрясая кружкой, призывала жертвовать на ремонт органа. Капитан так ни разу и не появился в столовой. Даже первый приятель Тони прекратил переодеваться к обеду; в каютах стояла страшная духота: их весь день держали закрытыми.

На Барбадосе Тони и Тереза снова купались, потом объехали остров, посещая похожие на замки церкви. Обедали они в загородной гостинице, высоко над морем, ели летающую рыбу.

— Вы должны обязательно побывать у меня дома — отведать настоящей креольской кухни, — сказала Тереза. — У нас в семье сохранились традиции старинной плантаторской кухни. Вы должны познакомиться с мамой и папой.

С террасы гостиницы были видны огни их корабля; по ярко освещенным палубам шныряли крохотные фигурки, светился двойной ряд иллюминаторов.

— Послезавтра будем в Тринидаде, — сказал Тони.

Они поговорили об экспедиции, и Тереза сказала, что она наверняка будет очень опасной.

— Мне совсем не нравится ваш доктор Мессинджер, — сказала Тереза. — Ну ничуточки.

— А вам придется выбирать мужа.

— Да. Их всего семь. Мне нравился один, его зовут Оноре, но я целых два года не видела его. Он учился на инженера. И еще один есть. Его зовут Мендоса, он очень богатый, но не коренной тринидадец. Его дед приехал с Доминики, и, по слухам, в нем есть цветная кровь. Скорее всего, я выйду за Оноре. Мама всегда упоминала о нем в письмах, и он посылал мне разные подарки к Рождеству и к именинам. Довольно глупые, потому что в Порт-оф-Спейне нет хороших магазинов.

Чуть погодя она сказала:

— Вы ведь будете возвращаться через Тринидад, правда? Так что я вас еще увижу. Вы долго пробудете в лесах?

— Вы, наверное, к тому времени уже выйдете замуж.

— Тони, а почему вы так и не женились?

— Да я женат.

— Женат?

— Да.

— Вы дразнитесь.

— Да нет, правда же. Во всяком случае, был женат.

— А.

— Вы удивлены?

— Да нет. Просто мне почему-то казалось, что вы не женаты. А где она?

— В Англии. Мы поссорились.

— А… Сколько сейчас времени?

— Еще рано.

— Пора возвращаться.

— Вы действительно хотите вернуться?

— Да, пожалуйста. Мы прекрасно провели день.

— Вы это сказали так, словно прощаетесь.

— Разве? Да нет.

Чернокожий шофер домчал их до города. Они сели в лодку и, медленно покачиваясь, поплыли к пароходу. Днем в припадке веселости они купили вместе чучело рыбы. Тереза вспомнила, что забыла его в гостинице.

— Это не важно, — сказала она.

Но морская синь радовала глаз лишь до Барбадоса. Ближе к Тринидаду море помутнело, потускнело. Ориноко нес с материка взбаламученную грязь. Тереза паковала вещи и весь день не выходила из каюты.

Назавтра она наспех попрощалась с Тони. Отец выехал ей навстречу на посыльном судне. Он был жилистый, загорелый, с длинными седыми усами. В панаме, элегантном шелковом костюме и с манилой в зубах он выглядел типичным работорговцем прошлого века. Тереза не представила его Тони. «Так, познакомились здесь, на корабле», — очевидно объяснила она.

Тони увидел ее на следующий день в городе, она ехала с дамой, очевидно с матерью. Она помахала ему рукой, но не остановилась.

— Жутко замкнутые эти старые креольские семейства, — заметил пассажир, первым подружившийся с Тони и теперь снова прибившийся к нему. — Почти все бедны как церковные крысы, а нос дерут будь здоров. Не сосчитать, сколько раз со мной так бывало, — подружишься с креолом на корабле, а как придешь в порт — прости-прощай. Думаете, они вас пригласят к себе в дом? Да ни в жизнь.

Тони провел два дня со своим первым другом — у того были деловые знакомые в городе. На второй день пошел дождь, и они безвыходно просидели на террасе гостиницы. Доктор Мессинджер наводил какие-то справки в сельскохозяйственном институте.

Море между Тринидадом и Джорджтауном было грязное; освобожденный от груза пароход кренился под ударами волн. Доктор Мессинджер снова удалился в кабину. Непрерывно моросил дождь; окутанный легкой дымкой корабль, казалось, плывет по бурой лужице; сквозь дождь регулярно доносились звуки сирены. На корабле осталось всего с десяток пассажиров, и Тони безутешно ходил по опустевшим палубам или одиноко сидел в музыкальном салоне, и мысли его убегали по запретным тропам к высокой вязовой аллее и распускающимся рощам Хеттона.

На следующий день они вошли в устье Демерары. Таможенные сараи пропитались густыми испарениями сахара, все звуки заглушало жужжание пчел. Выгрузка товаров сопровождалась томительно длинными формальностями. Доктор Мессинджер взял их на себя, а Тони закурил сигару и вышел на набережную. В устье стояли на причале мелкие транспортные суда всех родов и видов; дальний берег порос зеленой бахромкой древокорня; из-за пышных пальм выглядывали железные крыши городских домов; после недавнего дождя с земли поднимался пар. Ухали враз черные грузчики; вестиндцы деловито сновали взад-вперед с накладными и списками фрахтов. Наконец доктор Мессинджер объявил, что все улажено и они могут идти в гостиницу.

II

Фонарь стоял на земле между двумя гамаками; окутанные белыми москитными сетками, они походили на гигантские коконы шелкопряда. Было восемь часов, солнце зашло два часа назад; реку и лес давно объяла темнота. Ревуны затихли, зато окрестные квакши завели хором свою бесконечную хриплую песню; проснулись птицы, они перекликались и пересвистывались, и где-то из глуби леса вдруг доносился протяжный стон, за ним громовой раскат — это падало засохшее дерево.

Шестеро негров — личный состав лодки — сидели неподалеку на корточках вокруг костра. Дня три назад они набрали кукурузных початков на заброшенной ферме, погребенной под напором дикой растительности. (В буйной поросли, поглотившей ферму, то и дело встречались чужеродные растения — плодовые и злачные, пышно разросшиеся и дичающие.) Негры пекли початки на углях.

Костер и фонарь вместе давали мало света; они смутно обрисовывали очертания ветхой кровли над головой, сгруженные с лодки товары, на которых кишмя кишели муравьи, подрост, наступающий на вырубку, а за ними высоченные колонны стволов, вздымающихся над головой и исчезающих в темноте.

Летучие мыши гроздьями свисали с кровли, как тронутые гнилью плоды; бегали гигантские пауки, оседлывая на скаку свои тени. Здесь когда-то жили собиратели каучука. Дальше торговцы с побережья не проникали. Доктор Мессинджер обозначил стоянку на карте треугольником и поименовал ее «Первый опорный лагерь» крупными красными буквами.

Первый этап путешествия закончился. Десять дней их плоскодонка, пыхтя мотором, поднималась вверх по течению. Раз или два они миновали речные пороги (тут подвесному мотору приходилось помогать; гребцы враз взмахивали веслами под команду капитана; боцман на носу длинным шестом отталкивался от камней). На закате они разбивали лагерь на песчаных отмелях или вырубали для него площадку в лесных чащобах. Раз-другой они наткнулись на хижину, брошенную собирателями каучука или золотоискателями.

Целый день Тони и доктор Мессинджер валялись среди грузов под самодельным навесом из пальмовых листьев; иногда в жаркие утренние часы они засыпали. Ели они из банок прямо в лодке, пили ром, смешанный с буроватой, но прозрачной речной водой. Ночи казались Тони нескончаемыми: двенадцать часов тьмы, шум посильнее, чем на городской площади, — визг, рев, рык обитателей леса. Доктор Мессинджер мог определять время по тому, в каком порядке следуют звуки. Читать при свете фонаря не удавалось. После томительно отупляющих дней они забывались чутким, недолгим сном. Говорить было не о чем: все переговорено за день, в жаркой тени навеса, среди грузов. Тони лежал без сна, чесался.

С тех пор как они покинули Джорджтаун, у него ныло и болело все тело. Солнце, отражающееся от воды, сожгло ему лицо и шею; кожа висела клочьями — он не мог бриться. Жесткая щетина колола горло. Каждый оставшийся незащищенным кусочек кожи искусали мухи кабури. Они проникали сквозь петли рубахи и шнуровку бриджей, а когда по вечерам он переодевался в брюки, москиты впивались в лодыжки. В лесу он подцепил кровососов, они заползли под кожу и копошились там; горькое масло, которым доктор Мессинджер пользовал от них, в свою очередь, вызывало сыпь. По вечерам, умывшись, Тони прижигал кровососов сигаретой, но от ожогов оставались зудящие шрамы; оставляли шрамы и песчаные блохи — один из негров выковыривал их у него из-под ороговевшей кожи на пятках, подушечек пальцев и ногтей на ногах. От укуса марабунты на левой руке вздулась шишка.

Тони так расчесывал укусы, что рама, к которой крепились гамаки, сотрясалась. Доктор Мессинджер переворачивался на другой бок, говорил: «Бога ради». Сначала Тони старался не чесаться, потом пытался чесаться тихо, потом в бешенстве чесался что есть мочи, раздирая кожу. «Бога ради», — говорил доктор Мессинджер.

«Полдевятого, — думал Тони. — В Лондоне гости начинают съезжаться к ужину». В эту пору в Лондоне, что ни вечер, дают приемы. (Когда-то, когда Тони лез из кожи вон, чтобы стать женихом Бренды, он ходил на все приемы подряд. Если они ужинали в разных домах, он перед ужином слонялся у подъезда, высматривая Бренду в толпе, слонялся он там и после ужина, ожидая, когда ее можно будет проводить домой. Леди Сент-Клауд помогала ему изо всех сил. Поженившись — до смерти отца Тони они два года жили в Лондоне, — на приемы они ходили реже, всего раза два в неделю, не считая того шалого месяца, когда Бренда оправилась после родов Джона Эндрю.) Тони стал представлять себе гостей, съезжающихся сейчас в Лондоне на ужин, и среди них Бренду, и как она широко раскрытыми глазами смотрит на каждого входящего. Если еще топят, она постарается сесть поближе к камину. Но топят ли в конце мая? Он не мог припомнить. В Хеттоне в любой сезон почти всегда топили по вечерам.

Потом, начесавшись всласть, Тони вспомнил, что в Англии сейчас не половина девятого. Пять часов разницы во времени. В дороге они постоянно переставляли часы. Солнце встает на востоке. Англия к востоку от Америки, так что ему и доктору Мессинджеру солнце достается позже. Им оно достается из вторых рук и уже слегка замусоленное, после того как им вдоволь попользовались Полли Кокперс, миссис Бивер и княгиня Абдул Акбар… Совсем как Поллины платья, которые Бренда скупала по десять-пятнадцать фунтов за штуку… Он заснул.

Проснувшись через час, он услышал, как доктор Мессинджер ругается, и увидел, что тот сидит на гамаке верхом и обрабатывает йодом и бинтами большой палец ноги.

— Кровосос до меня добрался. Я, должно быть, во сне прислонил ногу к сетке. Бог знает, сколько он над ней трудился, прежде чем я проснулся. Говорят, лампа должна их отпугивать, но почему-то не отпугивает.

Негры что-то жевали у костра — они не ложились.

— Кровосос тут злой-злой, — сказал негр. — Потому наша сидит огонь.

— Чтоб тебе, так недолго и заболеть, — сказал доктор Мессинджер. — Они, наверное, высосали у меня не один литр крови.

Бренда и Джок танцевали у Энкориджей. Прием близился к концу, ряды гостей редели, и в первый раз за вечер можно было танцевать в свое удовольствие. Увешанная гобеленами бальная зала освещалась свечами. Леди Энкоридж только что с реверансами проводила последнего члена королевской семьи.

— Если бы ты знал, до чего я ненавижу засиживаться в гостях, — сказала Бренда, — но было бы слишком жестоко увести моего мистера Бивера. Он на седьмом небе, что попал сюда, и мне было не так-то легко устроить, чтобы его пригласили… Кстати говоря, — добавила она чуть погодя, — наверное, на следующий год мне и самой не попасть на такой прием.

— Вы доведете развод до конца?

— Не знаю, Джок. Это не от меня зависит. Вся штука в том, чтобы удержать мистера Бивера. Он стал очень нравным в последнее время. Приходится чуть не каждую неделю подкидывать ему один-другой великосветский прием, а если развод состоится, ни о каких приемах не может быть и речи. Есть известия о Тони?

— Давно не было. Я получил от него телеграмму по прибытии. Он уехал в экспедицию с каким-то жуликом-доктором.

— А это не опасно?

— Не думаю. Весь мир цивилизовался — куда ни ткнись, повсюду прогулочные автомобили и куковские агентства.

— Да, наверно, ты прав… Надеюсь, Тони не хандрит. Мне неприятно думать, что ему плохо.

— Он, надо полагать, понемногу свыкается.

— Очень хочется верить. Ты же знаешь, как я люблю Тони, хотя он ужасно обошелся со мной.

В двух-трех километрах от лагеря находилась индейская деревушка. Там Тони и доктор Мессинджер рассчитывали набрать носильщиков для перехода в край пай-ваев — до него было километров триста, а то и больше. Негры жили у реки и на индейскую территорию идти не могли. Их предполагалось отправить обратно с той же лодкой.

На заре Тони и доктор Мессинджер выпили по чашке горячего какао, заели его сухарями и остатками открытых с вечера мясных консервов. Потом направились в деревню. Один чернокожий шел впереди, расчищая путь мачете. Вслед за ним друг другу в затылок шагали доктор Мессинджер и Тони; второй чернокожий плелся сзади; он нес образчики товаров — дешевое бельгийское ружье, несколько рулонов набивного ситца, ручные зеркальца в пестрых пластмассовых рамах, флакончики резко пахнущей помады для волос.

Заросшую, полузаброшенную тропу то и дело преграждали упавшие стволы; они перешли вброд по колено в воде через два ручейка, впадавшие в большую реку; жесткую вязь оголенных корней под ногами сменяла сырая и скользкая лиственная прель.

Вскоре они подошли к деревне. Она возникла перед ними неожиданно, едва они вынырнули из кустов на широкую вырубку. На ней раскинулось восемь-девять круглых глинобитных хижин, крытых пальмовыми листьями. Вокруг не было ни души, но два-три тонких столбика дыма, поднимавшихся прямо к небу в прозрачном утреннем воздухе, свидетельствовали, что люди здесь есть.

— Очень все испугали, — сказал негр.

— Пойди приведи кого-нибудь, надо поговорить, — сказал доктор Мессинджер.

Негр подошел к низкой двери ближнего домика, заглянул внутрь.

— Совсем пусто, одна женщина, — доложил он, — себя одеть. Иди скорей сюда! — прокричал он в темноту. — Хозяин твой говорить.

Наконец из хижины, явно робея, выползла старуха, одетая в засаленное коленкоровое платье, явно приберегаемое для торжественных случаев. Она подковыляла к ним на кривых ногах. Ее лодыжки обматывали ряды голубых бус. Прямые волосы были всклокочены; она несла, не спуская с нее глаз, глиняную миску, наполненную какой-то жидкостью. В нескольких метрах от Тони и доктора Мессинджера поставила миску на землю и, по-прежнему не поднимая глаз, пожала им руки. Потом наклонилась, взяла миску и поднесла ее доктору Мессинджеру.

— Кассири, — объяснил он. — Местное питье из перебродившей маниоки.

Отхлебнул несколько раз и передал миску Тони. В ней колыхалась густая фиолетовая жижа. Когда Тони отпил несколько глотков, доктор Мессинджер объяснил:

— Способ изготовления этого напитка очень любопытен. Женщины пережевывают корень и сплевывают жвачку в выдолбленный ствол.

Он обратился к женщине на вапишане. Тут она впервые подняла на него глаза. На ее смуглом, монголовидном лице ничего не отразилось — ни понимания, ни любопытства.

Доктор Мессинджер повторил вопрос, расширив его. Женщина взяла миску у Тони и поставила на землю.

Тем временем из соседних хижин повысовывались другие лица. Но выйти к ним решилась лишь одна женщина. Очень грузная, она победительно улыбалась гостям.

— Здравствуй, — сказала она. — Как живешь? Я Роза. Хорошо говорю англиски. Я давать два года мистер Форбс. Подари сигарета.

— Почему эта женщина нам не отвечает?

— Она не говорит англиски.

— Но я же говорил с ней на вапишане.

— Она макуши. Здесь вся макуши.

— А. Я не знал. А где мужчины?

— Мужчина вся ушла три дня охота.

— Когда они вернутся?

— Она ушла за кабан.

— Когда они вернутся?

— Нет кабан. Много кабан. Мужчина вся охота. Дай сигарета.

— Послушай, Роза, мне надо пройти к пай-ваям.

— Нет, тут макуши. Вся-вся макуши.

— Но нам нужно к пай-ваям.

— Нет, тут вся макуши. Дай сигарета.

— Безнадежно, — сказал доктор Мессинджер. — Придется ждать возвращения мужчин.

Он вынул из кармана пачку сигарет.

— Смотри, — сказал он, — сигареты.

— Дай.

— Когда мужчины вернутся с охоты, ты придешь к реке и скажешь мне. Поняла?

— Нет, мужчина вся охота. Дай сигарета.

Доктор Мессинджер дал ей сигареты.

— Что твой есть еще? — спросила она.

Доктор Мессинджер указал на тюк — второй негр положил его на землю.

— Дай, — сказала она.

— Когда мужчины вернутся, я тебе много чего дам, если мужчины проводят меня к пай-ваям.

— Нет, тут вся макуши.

— Да, так толку не добиться, — сказал доктор Мессинджер. — Придется возвратиться в лагерь и ждать. Мужчины ушли три дня назад. Непохоже, чтобы они задержались надолго… Какая жалость, что я не говорю на макуши.

Их колонна развернулась и в том же порядке ушла из деревни. В лагерь они прибыли в десять по Тониным часам.

Когда на реке Ваурупанг было десять часов, в Вестминстере приступили к обсуждению запросов. Джок, понукаемый избирателями, давным-давно подал свой запрос. Его поставили на обсуждение сегодня утром.

— Номер двадцатый, — сказал он.

Лишь немногие члены парламента обратились к повестке дня.

№ 20

«Запросить министра сельского хозяйства, не собирается ли достопочтенный член парламента в связи с демпинговым ввозом чушек из России, наводнивших нашу страну, рассмотреть вопрос об изменении модификации томасовских чушек с принятого утолщения в два с половиной дюйма в объеме на два дюйма».

За министра ответил его заместитель:

— Запрос внимательнейшим образом изучается. Как, несомненно, известно достопочтенному члену, вопрос о ввозе чушек надлежит рассматривать департаменту, ведающему спортом, а не сельским хозяйством. Что же касается томасовских чушек, я должен напомнить достопочтенному члену, что, как ему, без сомнения, известно, параметры вышеуказанной чушки должны соответствовать требованиям коптильщиков, чушки же из России имеют другое предназначение и к томасовским чушкам прямого отношения не имеют. Этим вопросом занимается специальный комитет, он представит доклад в свое время.

— Не собирается ли достопочтенный член рассмотреть вопрос об увеличении максимальной толщины заплечий?

— Запрос должен быть представлен заблаговременно.

В этот день Джок покинул палату с чувством удовлетворения: он сознавал, что на славу потрудился для своих избирателей.

Через двое суток индейцы вернулись с охоты. Время в их ожидании тянулось тоскливо. Доктор Мессинджер каждый день по нескольку часов проверял товары. Тони уходил в лес с ружьем, но дичь куда-то разбежалась. Одному из негров сильно поранил ногу скат, после чего они прекратили купаться и мылись в цинковом ведре. Едва весть о возвращении индейцев достигла лагеря, Тони и доктор Мессинджер отправились в деревню, но там уже шел пир горой, и мужчины были мертвецки пьяны. Они возлежали в гамаках, а женщины сновали взад-вперед от одного к другому, разнося тыквы с кассири. Пахло жареной свининой.

— Раньше чем через неделю они не протрезвеют, — сказал доктор Мессинджер.

Всю неделю негры слонялись по лагерю: иногда они стирали одежду и раскладывали ее на планширах лодки сушиться на солнышке, иногда отправлялись удить рыбу и возвращались с внушительной добычей, надетой на палку (рыба была резиноподобной и безвкусной), а по вечерам пели песни у костра. Пострадавший от ската не вылезал из гамака, он громко стонал и все время требовал дать ему лекарство.

На шестой день появились индейцы. Они пожали всем по очереди руки, затем отошли на край опушки и уставились на лагерное оборудование. Тони пытался их сфотографировать, но они убегали, хихикая, как школьницы. Доктор Мессинджер разложил на земле товары, приобретенные для обменных операций.

На закате индейцы удалились, но на седьмой день явились вновь, в расширенном составе. Пожаловало все население деревни. Роза присела на гамак Тони под пальмовым навесом.

— Дай сигарета, — сказала она.

— Скажи им, я хочу, чтобы мужчины повели меня к пай-ваям, — попросил доктор Мессинджер.

— Пай-вай — плохой. Макуши пай-вай не ходить.

— Скажи им, мне нужно десять мужчин. Я дам им ружья.

— Дай сигарета…

Переговоры продолжались два дня. В конце концов двенадцать человек согласились идти, семеро из них потребовали, чтобы их сопровождали жены. Одной из жен оказалась Роза. Когда все было улажено, в деревне состоялась пирушка, и индейцы снова перепились. Однако на этот раз они пришли в чувство быстрее, потому что женщины не успели наготовить достаточно кассири. Через три дня караван смог отправиться в путь.

У одного из индейцев было длинное, заряжающееся с дула ружье, у остальных — луки и стрелы; они шли нагишом, лишь в красных набедренных повязках. Женщины надели засаленные коленкоровые платья — много лет назад они получили их в дар от странствующего священника и хранили специально для такого рода оказий; за спиной они несли плетеные корзины, которые придерживались охватывающим лоб лыком. Таким образом они перетаскивали самые тяжелые грузы, включая продовольствие для себя и мужчин. Роза вдобавок к корзине волокла и зонтик с погнутой серебряной ручкой, память о сожительстве с мистером Форбсом.

Негры уплыли вниз по течению на побережье. Груду провианта в прочных жестяных ящиках оставили под развалившимся навесом у берега.

— Тут его никто не возьмет. В случае чего мы всегда можем послать за грузом от пай-ваев, — сказал доктор Мессинджер.

Тони и доктор Мессинджер шли следом за мужчиной с ружьем — он указывал путь; за ними вереницей, растянувшейся по лесу чуть не на километр, брели индейцы.

— Теперь карта нам ни к чему, — сказал доктор Мессинджер с облегчением.

(Сверните карту — отныне она вам не понадобится сколько там бишь лет, сказал Вильям Питт…[27] Слова доктора Мессинджера напомнили Тони школу, перепачканные чернилами парты, раскрашенную картинку, изображающую набег викингов, и учителя истории мистера Троттера, который щеголял в галстуках ядовитой расцветки.)

III

— Мамчик, Бренда хочет поступить на работу.

— Зачем?

— Ну за тем же, за чем и все: не хватает денег, нечего делать. Она просила узнать, не могла бы она пригодиться тебе в лавке.

— Ну… трудно сказать. В любое другое время я оторвала бы такую продавщицу с руками и ногами… а теперь не знаю… При сложившихся обстоятельствах, мне так кажется, это вряд ли удобно.

— Я сказал, что спрошу, только и всего.

— Джон, ты никогда со мной не делишься, и мне не хотелось бы, чтобы ты думал, будто я вмешиваюсь, но скажи, что все-таки вы с Брендой намерены делать дальше?

— Не знаю.

— Ты никогда со мной не делишься, — повторила миссис Бивер. — Но до меня доходят всякие слухи. Развод будет?

— Не знаю.

Миссис Бивер вздохнула:

— Что ж, мне пора на работу. Где ты обедаешь?

— У Брэтта.

— Бедняжка. Между прочим, мне казалось, что ты подал в Браун-клуб.

— Они мне ничего не сообщали. Не знаю, были у них выборы или нет.

— Твой отец состоял членом этого клуба.

— По-моему, я не пройду… И все равно, мне это не по карману…

— Ты меня беспокоишь, Джон. И мне кажется, что те надежды, которые я питала перед Рождеством, не оправдываются.

— Мой телефон. Может, это Марго. Она уж бог знает сколько никуда меня не приглашала.

Но это была всего лишь Бренда.

— К сожалению, у мамы нет для тебя работы, — сказал он.

— Да ладно. Надеюсь, так или иначе все образуется. Пора бы фортуне повернуться ко мне лицом.

— Да и ко мне тоже. Ты спрашивала Аллана о Браун-клубе?

— Да, спрашивала. Он говорит, что на прошлой неделе приняли десять человек.

— Значит, меня прокатили?

— Откуда мне знать. Когда заходит речь о клубах, мужчин не поймешь.

— Я рассчитывал, что ты заставишь Аллана и Реджи поддержать меня.

— Я их просила. Да и какое это имеет значение? Хочешь поехать на уик-энд к Веронике?

— Мне так кажется, я вряд ли поеду…

— Я была бы очень рада.

— У нее такой паршивый домишко… и потом, мне так кажется, что Вероника плохо ко мне относится. А кто там будет?

— Я буду.

— А… ладно, я тебе дам знать.

— Я тебя увижу сегодня вечером?

— Я тебе дам знать.

— О господи, — сказала Бренда, вешая трубку. — Теперь он взъелся на меня. А разве я виновата, что его в Брауне прокатили? Кстати говоря, я уверена, что Реджи и в самом деле пытался помочь.

У нее сидела Дженни Абдул Акбар. Она каждое утро прямо в халате переходила лестничную площадку, и они читали газету вместе. Халат у Дженни был из полосатого берберского шелка.

— Пойдем уютненько пообедаем в «Ритце», — предложила она.

— В «Ритце» вовсе не уютно в обеденное время, да и обед обходится в восемь и шесть. Я уже три недели не решаюсь получить по чеку, Дженни. Неприятно иметь дело с юристами. Я впервые в таком положении.

— Не знаю, что бы я сделала с Тони. Это же надо — оставить тебя на мели!

— Что толку поносить Тони? Вряд ли он так уж развлекается в Бразилии, или где он там.

— Я слышала, в Хеттоне встраивают дополнительные ванные — и это когда ты буквально голодаешь. И вдобавок он даже не заказал их у миссис Бивер.

— Вот уж это и в самом деле некрасиво.

Немного погодя Дженни отправилась переодеваться, а Бренда позвонила в кулинарию за углом и попросила прислать ей сэндвичи. Сегодня она не встанет с постели; теперь ей случалось проводить так по два-три дня в неделю. А что, если Аллан, как водится, выступает, тогда Марджори может позвать ее на обед. У Хелм-Хаббардов сегодня вечером ужин, но Бивер не зван. А пойти туда без него — полный разрыв… Да, кстати говоря, скорей всего Марджори приглашена туда. Что ж, я всегда могу пообедать сэндвичами. У них есть самые разные. Спасибо хоть за эту лавчонку за углом. Она читала недавно вышедшую биографию Нельсона; биография длинная, ее хватит далеко за полночь.

В час пришла Дженни попрощаться (у нее был ключ от Брендиной квартиры), приодетая для уютненького обеда в «Ритце».

— Позвала Полли и Суки, — сказала она. — Закатимся в Дейзину забегаловку. Какая жалость, что ты не идешь.

— Я-то? Да ладно, — сказала Бренда и подумала: «Могла б раз в кои-то веки догадаться поставить подруге обед».

Они шли две недели, делая в среднем по двадцать километров в день. Иногда гораздо больше, иногда гораздо меньше; выбирал место для лагеря индеец, шедший впереди: выбор его определялся наличием воды и злых духов.

Доктор Мессинджер составлял по компасу карту маршрута. Это давало ему пищу для размышлений. Каждый час он снимал показания с анероида. Вечерами, если на привал останавливались не слишком поздно, он при последних лучах угасающего солнца составлял подробную карту. «Пересохшее русло, три заброшенные хижины, каменистая почва»…

— Теперь мы в бассейне Амазонки, — объявил он в один прекрасный день с удовлетворением, — видите, вода бежит на юг.

Но они чуть не сразу наткнулись на ручей, который тек в обратном направлении.

— Весьма любопытно, — сказал доктор Мессинджер. — Это открытие имеет научную ценность.

На следующий день они перешли вброд четыре ручья: одни текли на север, другие на юг. Карта начала принимать фантастические очертания.

— Как называются эти ручьи? — спросил Розу доктор Мессинджер.

— Макуши называть его Ваурупанг.

— Нет-нет, не ту реку, где наш первый лагерь. Эти реки.

— Ваурупанг.

— Вот эту вот реку.

— Макуши всё называть Ваурупанг.

— Безнадежно, — сказал доктор Мессинджер.

Им приходилось продираться через сплошной кустарник; у берегов тропа заросла, ее то и дело перегораживали стволы упавших деревьев; углядеть и запомнить их мог только индеец; иногда они проходили крохотными участками пересохшей саванны; сквозь растрескавшуюся землю пучками пробивалась пожухлая трава; полчища ящериц стремглав пускались наутек при их приближении; трава шуршала под ногами, как газета; на этих огражденных стеной леса участках стояла палящая жара. Иногда, чтоб их прохватывало ветерком, они влезали на холм по осыпающейся, больно бьющей по ногам гальке, ложились после этих мучительных восхождений с подветренной стороны и лежали, пока мокрая одежда не начинала холодить тело; отсюда были видны другие холмы, оставленные позади полосы леса и шеренга носильщиков, идущая следом. Подойдя, все, и мужчины, и женщины, опускались на сухую траву и опирались на свой груз; когда показывался замыкавший шеренгу, доктор Мессинджер подавал команду, и они снова пускались в путь, продираясь сквозь плотное кольцо зеленых чащоб.

Тони и доктор Мессинджер почти не разговаривали друг с другом как на марше, так и во время передышек, потому что всегда были на пределе сил и едва не валились с ног от усталости. По вечерам, умывшись и переодевшись в сухие рубашки и фланелевые брюки, они перебрасывались парой фраз, в основном о том, сколько километров сегодня прошли, где предположительно находятся и как сбили ноги. Выкупавшись, они пили ром с водой; на ужин обычно ели мясные консервы с рисом или клецками. Индейцы ели кашу из кассавы, копченое мясо кабана, а временами лакомились добытыми по пути деликатесами: броненосцами, ящерицами, жирными белесыми червями, живущими на пальмах. Женщины захватили с собой вяленую рыбу — ее хватило на восемь дней; рыба воняла с каждым днем все сильнее, пока наконец ее не съели; но потом и от них, и от их товаров разило рыбой; правда, со временем вонь стала слабее, смешалась с общим нераспознаваемым запахом лагеря.

В этой местности индейцы не селились. В последние пять дней июня стала ощущаться нехватка воды. Ручьи по большей части пересохли — приходилось обследовать их русла в поисках тепловатых стоячих луж. Но через две недели они снова вышли к реке, полноводно и стремительно несущей свои волны на юго-восток. Здесь начинался край пай-ваев; доктор Мессинджер поименовал эту стоянку «Второй опорный лагерь». Над рекой тучами носились мухи кабури.

— Джон, я думаю, тебе пора отдохнуть.

— Отдохнуть от чего, мамчик?

— Ну, переменить обстановку. Я в июле еду в Калифорнию. К Фишбаумам — не к тем, что в Париже, а к миссис Арнольд Фишбаум. Я думаю, было б хорошо, если б ты поехал со мной.

— Да, мамчик.

— Ты б хотел со мной поехать, а?

— Я-то? Конечно хотел.

— Ты перенял у Бренды ее манеру выражаться. Мужчине так говорить смешно.

— Извини, мамчик.

— Отлично, значит, решено.

На закате кабури исчезли. Но весь день от них не было спасения; они набрасывались на обнаженные участки кожи, как мухи на варенье; их укусы давали себя знать, только когда, насытившись, они отваливались, оставляя алый болезненный кружок с черной точечкой в центре. Тони и доктор Мессинджер не снимали специально привезенных из Англии нитяных перчаток и шляп с миткалевыми сетками. Позже они подрядили двух женщин, те садились на корточки у гамаков и обмахивали их ветками; мух разгоняло легчайшее дуновение, но стоило Тони и доктору Мессинджеру задремать, как женщины откладывали опахала, мухи накидывались на путешественников с удесятеренной энергией, и те тут же просыпались. Индейцы относились к насекомым так же покорно, как коровы к слепням; лишь иногда в приступе раздражения они хлопали себя по лопаткам и ляжкам.

С наступлением темноты становилось легче; в этом лагере москитов почти не было, зато всю ночь напролет они слышали, как кровососы машут крыльями и тычутся в сетку.

Индейцы ни за что не желали здесь охотиться. Они уверяли, что тут нет дичи, но доктор Мессинджер говорил, что они боятся пай-вайских злых духов. Провизия уходила куда быстрее, чем рассчитывал доктор Мессинджер. Уследить за провиантом во время переходов было невозможно. Они недосчитались мешка кассавы, полмешка сахара и мешка риса. Доктор Мессинджер ввел пайки: он раздавал еду сам и строго отмерял продукты эмалированной кружкой; но женщины все равно изловчались за его спиной подобраться к сахару. Они с Тони прикончили весь ром, кроме одной бутылки, оставленной на всякий пожарный случай.

— Консервы — это неприкосновенный запас, их трогать нельзя, — брюзжал доктор Мессинджер. — Придется мужчинам отправиться на охоту.

Но мужчины выслушали приказ с безучастным выражением на опущенных долу лицах и не тронулись из лагеря.

— Здесь нет птица, нет зверь, — объяснила Роза. — Вся ушла. Можно поймать рыба.

Но индейцы не желали себя утруждать и не поддавались ни на какие уговоры. Они видели, что на берегу громоздятся груды мешков и тюков с едой; чего торопиться — вот иссякнут запасы, тогда можно и охотиться, и рыбу удить.

А пока надо было строить каноэ.

— Это явно бассейн Амазонки, — сказал доктор Мессинджер. — Речка эта, скорее всего, впадает если не в Риу-Бранку, так в Риу-Негро. Пай-ваи селятся по берегам, а град, судя по всему, расположен на одном из притоков где-то ниже по течению. В первой же пай-вайской деревушке мы раздобудем проводников.

Каноэ сооружали из коры. Три дня ушло на то, чтобы отыскать четыре прямых дерева подходящего возраста и свалить их. Обрабатывали деревья прямо на месте. Кору обдирали ножами с широкими лезвиями; на это ушла еще неделя. Индейцы работали терпеливо, но сноровки у них не было, и, снимая с одного дерева кору, они повредили ее. Тони и доктор Мессинджер ничем не могли помочь им: они провели эту неделю, охраняя сахар от женщин. Мужчины бесшумно двигались по лагерю и близлежащим зарослям. Они беззвучно раздвигали голыми плечами дремучий подлесок; под их босыми ногами не шуршали опавшие листья; речи их были коротки и почти неслышны, болтали и пересмеивались одни женщины; за работой индейцы иногда ухали в такт; развеселились они всего раз: у одного индейца — он обдирал ствол — соскользнул нож и врезался в мякоть пальца. Доктор Мессинджер обработал рану йодом и забинтовал. После этого женщины не давали ему прохода, они то и дело показывали ему царапины на руках и ногах и просили помазать йодом.

С двумя деревьями удалось покончить за один день; на третье ушел весь следующий день (это было то самое, у которого повредили кору), а на четвертое — еще два: оно было больше других. Когда последние волокна обрубили, четверо мужчин встали вокруг ствола и сняли кору целиком. Она тут же скрючилась, образовав полый цилиндр, мужчины отнесли его к реке и спустили на воду, привязав лозой к дереву.

После того как кора была готова, сделать из нее каноэ не составляло сложности. Четверо мужчин растягивали кору, двое других укрепляли распоры. Концы не заделывали, а слегка загибали, так чтобы они поднимались над водой (при полной загрузке каноэ погружалось всего на три-пять сантиметров). Потом мужчины принялись за однолопастные весла; сделать их тоже не составляло сложности.

Каждый день доктор Мессинджер спрашивал Розу:

— Когда лодки будут готовы? Спроси мужчин.

И она отвечала:

— Вот сейчас.

— Сколько еще дней понадобится — четыре, пять — сколько?

— Совсем мало. Лодка кончить вот сейчас.

Когда стало ясно, что работы близятся к концу, доктор Мессинджер занялся подготовкой к отъезду. Он разобрал запасы, разбив грузы первой необходимости на две группы; они с Тони будут сидеть в разных лодках, каждый берет с собой ружье и патроны, фотоаппарат, рацион консервов, товары для обмена и личные вещи. На третье каноэ, где должны были плыть одни индейцы, грузились мука, рис, сахар, кассава и еда для индейцев. Каноэ явно не могло увезти все товары, и выше, на берегу, оставили аварийный фонд.

— С нами пойдут восемь человек. Четверо останутся с женщинами охранять лагерь. Главное, добраться до пай-ваев, дальше все пойдет как по маслу. Тогда макуши могут отправиться домой. Думаю, наших запасов они не разграбят. Здесь нет ничего такого, на что бы они позарились.

— А не взять ли нам с собой Розу, чтобы она нам переводила?

— Да, надо ее взять. Я ей скажу.

К вечеру было готово все, кроме весел. И едва спустилась благословенная тьма, Тони и доктор Мессинджер сбросили перчатки и сетки, действовавшие весь день им на нервы, и затребовали Розу на ту половину лагеря, где они спали и ели.

— Роза, мы решили взять тебя с собой вниз по реке. Ты нам нужна, чтобы говорить с мужчинами. Поняла?

Роза молчала; на лице ее, освещенном снизу стоявшим на ящике фонарем, ничего не отразилось — заслоненные высокими скулами глаза, прямые, нечесаные космы, редкая вязь татуировки на лбу и губах, бочкообразная фигура в засаленном ситцевом платье, коричневые ноги колесом.

— Поняла?

Но она и на этот раз промолчала; казалось, она всматривается поверх их голов в темную чащу, но глаза ее крылись в тени.

— Послушай, Роза, все женщины и четверо мужчин останутся здесь, в лагере. Восемь человек поплывут на лодках до деревни пай-ваев. Ты поедешь в лодке. Как только мы приедем к пай-ваям, ты и восемь мужчин вернетесь на лодках назад в лагерь. И потом все вместе назад к макуши. Поняла?

Наконец Роза заговорила:

— Макуши пай-вай не ходить.

— Я вас не прошу идти к пай-ваям, а прошу пойти с нами, довести нас до пай-ваев. Потом вы вернетесь к макуши. Поняла?

Роза подняла руку и очертила в воздухе круг, охватывающий лагерь, дорогу, по которой они пришли, широко раскинувшуюся саванну позади.

— Макуши там, — сказала она. Потом подняла другую руку и махнула в сторону скрытого от глаз края по течению реки. — Пай-вай там, — сказала она. — Макуши пай-вай не ходить.

— Послушай, Роза. Ты разумная, культурная женщина. Ты прожила два года с черным джентльменом мистером Форбсом. Ты любишь сигареты…

— Дай сигарета.

— Ты поедешь с мужчинами в лодках, и я дам тебе много-много сигарет.

Роза невозмутимо смотрела перед собой и молчала.

— Послушай. С тобой едут твой муж и еще семь мужчин, они не дадут тебя в обиду. Как же мы будем разговаривать с мужчинами без тебя?

— Мужчина не ходить, — сказала Роза.

— Разумеется, мужчины идут с нами. Вопрос только в том, идешь ли ты?

— Макуши пай-вай не ходить, — сказала Роза.

— Господи, — устало сказал доктор Мессинджер, — ладно, поговорим об этом утром.

— Дай сигарета.

— Что же будет, если она не пойдет?

— То ли еще будет, если никто из них не пойдет, — сказал Тони.

Назавтра лодки были готовы. К полудню их спустили в воду и поставили на прикол. Индейцы молча занялись приготовлением обеда. Тони и доктор Мессинджер ели язык, вареный рис и консервированные персики.

— С запасами полный порядок, — сказал доктор Мессинджер, — нам их хватит по меньшей мере на три недели, а до пай-ваев мы доберемся за день-два, не больше. Выходим завтра.

Ружья, рыболовные крючки и рулоны ситца — жалованье индейцам — они оставили в деревне. И все равно у них набралось с полдюжины ящиков с «обменным фондом», которые могли пригодиться на последующих стадиях путешествия. По местной системе цен нога кабана стоила пригоршню дроби или двадцать ружейных пистонов; за упитанную птицу требовали бусы.

Около часа, когда с обедом было покончено, доктор Мессинджер призвал Розу.

— Завтра выходим, — сказал он.

— Да, вот сейчас.

— Передай мужчинам, что я сказал тебе вчера вечером. Восемь человек едут в лодках, остальные ждут здесь. Ты тоже едешь в лодке. Передай мужчинам.

Роза ничего не сказала.

— Поняла?

— Мы не ходить лодка, — сказала она. — Мы ходить туда. — И она указала рукой на тропинку, по которой они пришли. — Завтра-послезавтра мы ходить назад деревня.

Последовала долгая пауза, наконец доктор Мессинджер сказал:

— Скажи мужчинам, пусть идут сюда… Не имеет смысла им угрожать, — бросил он Тони, когда Роза, переваливаясь, пошла к костру. — Народец они чудной, боязливый. Если им угрожать, они перепугаются, удерут, и мы останемся на мели. Не беспокойтесь, я сумею их убедить.

Они видели, как Роза что-то говорила у костра, однако никто из индейцев не сдвинулся с места. Передав поручение, Роза тоже замолкла, уселась на корточки, зажала между коленей голову одной из женщин. Увлеклась поиском вшей, но доктор Мессинджер призвал ее, прервав это занятие.

— Надо подойти к ним, поговорить.

Некоторые индейцы лежали в гамаках. Другие сидели на корточках — засыпали землею костер. Они уставились свинячьими глазами-щелочками на Тони и доктора Мессинджера.

Одна Роза не проявила к ним никакого интереса, так и не повернула головы — вся ушла в работу, ее пальцы деловито шныряли, извлекали из волос подруги вшей, давили их.

— В чем дело? — спросил доктор Мессинджер. — Я просил тебя привести мужчин.

Роза молчала.

— Значит, макуши трусы. Они боятся пай-ваев.

— Все маниок, — сказала Роза, — пора копать маниок. Не то плохой.

— Послушай. Мне нужны мужчины на одну-две недели. Не больше. Потом я их отпущу. Они пойдут домой.

— Пора копать маниок. Макуши копать маниок до большой дождь. Мы ходить сейчас домой.

Доктор Мессинджер и Тони вскрыли один из ящиков и разложили товары на одеяле. Они выбирали эти вещи вместе в дешевом магазинчике на Оксфорд-стрит. Индейцы в полном молчании следили за демонстрацией. Из ящика появлялись флакончики духов и пилюль, яркие пластмассовые гребенки, утыканные стекляшками, зеркала, перочинные ножи с затейливыми алюминиевыми ручками, ленты, ожерелья и более солидный обменный товар в виде топоров, мелких патронных гильз и плоских красных пороховниц с черным порохом.

— Дай мне, — сказала Роза, выбрав бледно-голубую розетку, сувенир лодочных гонок, — дай мне, — повторила она, покапав на ладонь духами и вдыхая их запах.

— Каждый, кто пойдет на лодках, может взять три вещи из этого ящика.

Роза монотонно отвечала:

— Наша вот сейчас копать маниок.

— Ничего не получается, — сказал доктор Мессинджер, ухлопав полчаса на бесплодные переговоры. — Придется пустить в ход мышей. Я хотел попридержать их для пай-ваев. Жаль. Но вы увидите, против мышей им не устоять. Я индейцев знаю как свои пять пальцев.

Мыши обошлись довольно дорого: в три шиллинга шесть пенсов штука, и Тони живо вспомнил, как он оторопел, когда мышей запустили по полу в отделе игрушек.

У мышей немецкого производства размером с крупную крысу, весьма броско расписанных зелеными и белыми пятнами, были выпученные стеклянные глаза, жесткие усы и кольчатые бело-зеленые хвосты; передвигались они на скрытых колесиках, и при беге внутри корпуса у них звенели колокольчики. Доктор Мессинджер вынул одну мышь из коробки, развернул папиросную бумагу и поднял игрушку повыше для всеобщего обозревания. Внимание зрителей ему привлечь удалось, что да, то да. Тогда он завел мышь. Индейцы заметно насторожились.

Лагерь располагался на застывшей, как камень, глиняной площадке — при разливе реки она затоплялась. Доктор Мессинджер поставил игрушку на землю и запустил: весело позванивая, мышь покатилась к индейцам. Тони было испугался, что она перевернется или застрянет у какого-нибудь корня, но механизм работал отлично, и, к счастью, мышь не встретила на своем пути никаких помех. Эффект превзошел все ожидания. Послышались громкие вздохи, сдавленные, полные ужаса восклицания, пронзительный женский визг — и индейцы пустились врассыпную; босые коричневые подошвы еле слышно топтали опавшую листву; голые ноги неслышно, точно нетопыри, раздвигали подлесок; ветхие ситцевые платья раздирались в клочья о колючие кустарники. Не успела мышь, звеня колокольчиками, домчать до ближайшего индейца, а лагерь уже опустел.

— Фу ты, черт, — сказал доктор Мессинджер, — результат оправдал мои ожидания.

Во всяком случае, явно их превзошел.

— Ничего страшного. Они вернутся. Я индейцев знаю как свои пять пальцев.

Но к закату индейцы не появились. И весь день напролет Тони и доктор Мессинджер, обмотавшись от кабури сетками, изнывая от жары, провалялись в гамаках. Пустые каноэ лежали на глади реки; заводных мышей убрали в ящик. Когда солнце зашло, доктор Мессинджер сказал:

— Пожалуй, надо развести костер. Они вернутся, как только стемнеет.

Они смели землю со старых углей, принесли сучьев, развели костер и зажгли фонарь.

— Не мешало бы поужинать, — сказал Тони.

Они вскипятили воду и сварили какао, открыли банку лососины, прикончили оставшиеся с обеда персики. Потом закурили трубки и натянули на гамаки противомоскитные сетки. И все это почти без слов. А немного погодя решили лечь.

— К утру все как один будут здесь, — сказал доктор Мессинджер. — Нравный народец.

Вокруг раздавались свист и хрип лесных обитателей; и пока ночь переходила в утро, каждый час одни голоса приходили на смену другим.

В Лондоне занимался рассвет, прозрачный и нежный, дымчато-сизый и золотистый, предвестник хорошей погоды; фонари тускнели и гасли, по пустынным улицам струилась вода, и восходящее солнце расцвечивало извергающиеся из водоразборных кранов потоки; мужчины в комбинезонах крутили жерла шлангов, и струи взлетали фонтанами и ниспадали водопадами в сверкании солнечных лучей.

— Давай попросим открыть окно, — сказала Бренда. — Здесь душно.

Официант отдернул занавески, распахнул окна.

— Смотри, совсем светло, — заметила она.

— Шестой час. Не пора ли по домам?

— Да.

— Еще неделя — и приемам конец, — сказал Бивер.

— Да.

— Ну что ж, пошли.

— Ладно. Ты не можешь заплатить? У меня совсем нет денег.

Они зашли после гостей позавтракать в клуб к Дейзи. Бивер заплатил за копченую селедку и чай.

— Восемь шиллингов, — сказал он. — И Дейзи еще хочет, чтобы к ней ходили. При таких-то ценах.

— Да, и впрямь недешево… Значит, ты все-таки едешь в Америку?

— Придется. Мама уже взяла билеты.

— И все, что я тебе сегодня говорила, не играет никакой роли?

— Дорогая, не заводись. Ну сколько можно. Ты же знаешь, выхода у нас нет. К чему портить нашу последнюю неделю?

— Но ведь тебе было хорошо летом, правда?

— Разумеется… Ну так как, пошли?

— Пошли. И не трудись меня провожать.

— Ты правда не обидишься? Придется делать большой крюк, и потом уже поздно.

— Обижусь, не обижусь — какая разница.

— Бренда, дорогая, ради бога… Зачем ты заводишься? Это на тебя не похоже.

— А я никогда особенно не умела себя поставить.

Индейцы вернулись ночью, пока Тони и доктор Мессинджер спали; маленький народец молча выполз из укрытий; женщины оставили платья в кустах, чтоб ненароком задетая ветка не выдала их; обнаженные тела бесшумно пробирались через подлесок; луна зашла, и площадку освещали лишь тлеющие угли костра и фонарь. Они собрали плетеные корзины, свою долю кассавы, луки и стрелы, ружье и ножи; свернули гамаки в тугие тючки. Взяли только то, что принадлежало им. И уползли, пересекая тени, назад во тьму.

Проснувшись, Тони и доктор Мессинджер сразу поняли, что произошло.

— Положение серьезное, — сказал доктор Мессинджер, — но не безнадежное.

IV

Четыре дня подряд Тони и доктор Мессинджер плыли вниз по течению. Они сидели на концах шаткого каноэ, изо всех сил стараясь сохранять равновесие; между ними громоздилась груда жизненно необходимых запасов; остальные вместе с двумя каноэ были оставлены в лагере — они пошлют за ними, едва заручатся помощью пай-ваев. Но даже этот необходимый минимум, выбранный доктором Мессинджером, был слишком тяжел для каноэ, и оно осело; от любого неосторожного движения вода переплескивалась через борта, грозя потопом; править было нелегко, и они продвигались крайне медленно, в основном довольствовались тем, что держали каноэ по течению.

На пути им дважды встречались водопады, тут они подтягивали лодку к берегу, разгружали и, придерживая руками, шли рядом, то проваливаясь по пояс, то переползая через валуны, пока течение не утихомиривалось. Тогда они ставили каноэ на прикол и сквозь заросли переносили грузы в лодку. Но в основном река была широкой, спокойной; на темной глади воды четко отражались растущие по обоим берегам деревья — они вырастали из подлеска и венчались цветущей кроной где-то в вышине, в полусотне, а то и больше метров над головой. Местами реку сплошь усыпали опавшие лепестки; они долго плыли среди них лишь немногим быстрее течения — могло показаться, что они присели отдохнуть на цветущем лугу. По ночам они растягивали брезент на участках берега посуше или вешали гамаки в лесу. Лишь мухи кабури да изредка аллигаторы, застывшие словно статуи, нарушали мирное течение их дней.

Они внимательно оглядывали берега, но никаких признаков человеческого жилья не появлялось.

Потом Тони подхватил лихорадку. Она напала на него совершенно неожиданно, на четвертый день. Когда они остановились в полдень на привал, он прекрасно себя чувствовал и даже подстрелил олененка, который пришел к другому берегу на водопой; а через час его трясло так, что ему пришлось отложить весло, голова у него горела, руки и ноги окоченели, к заходу солнца он начал бредить.

Доктор Мессинджер измерил Тони температуру — оказалось, сорок градусов. Он дал Тони двадцать пять гранов хинина и разложил костер так близко от гамака, что тот к утру обуглился и закоптился. Он велел Тони закутаться как следует в одеяло и не раскрываться, и ночью Тони то и дело просыпался весь в поту, его мучила жажда, и он кружка за кружкой хлебал речную воду. Ни вечером, ни на следующее утро он не мог есть.

Однако наутро температура упала. Он чувствовал себя слабым и изможденным, но все же смог сесть в лодку и даже понемногу грести.

— Это ведь просто приступ, он пройдет? — сказал Тони. — Завтра я буду совершенно здоров, верно?

— Надо надеяться, — сказал доктор Мессинджер.

В полдень Тони выпил какао и съел чашку риса.

— Чувствую себя как нельзя лучше, — сказал он.

— Вот и прекрасно.

В эту ночь его снова трепала лихорадка. Они разбили лагерь на песчаной отмели. Доктор Мессинджер грел камни и прикладывал их к ногам и к пояснице Тони. Он почти всю ночь не спал — подбрасывал дрова в костер и снова и снова наполнял водой кружку Тони. На рассвете Тони подремал с час и почувствовал себя лучше; он то и дело принимал хинин, отчего в ушах раздавался глухой звон, словно он припал ухом к одной из тех раковин, в которых, как ему говорили в детстве, слышен шум прибоя.

— Надо ехать, — сказал доктор Мессинджер. — Мы наверняка недалеко от деревни.

— Я ужасно себя чувствую. Может, лучше подождать денек, пока я не поправлюсь окончательно.

— Ждать нет смысла. Надо ехать. Вы доберетесь до каноэ, как вы думаете?

Доктор Мессинджер понимал, что Тони прихватило надолго.

Почти все утро Тони пролежал без движения на носу. Грузы переместили — и он мог вытянуться во весь рост. Потом его снова затрясла лихорадка, да так, что застучали зубы. Тони сел, уткнув голову в колени, его бил озноб, полуденное солнце обжигало лоб и щеки. Деревни все не было видно.

День уже клонился к концу, когда он впервые увидел Бренду. Какое-то время он разглядывал странный предмет посреди лодки, где раньше были свалены запасы; потом понял, что там сидит человек.

— Значит, индейцы вернулись? — спросил он.

— Да.

— Я знал, что так и будет. Очень глупо с их стороны испугаться игрушки. Остальные, очевидно, вернутся следом.

— Да, по-видимому. Постарайся лежать тихо.

— Вот дура-то, испугалась заводной мыши, — презрительно обратился Тони к женщине в лодке.

И тут он увидел, что это Бренда.

— Извини, — сказал он. — Я не знал, что это ты. Ты бы никогда не испугалась заводной мыши.

Она не ответила. Сидела ссутулившись, как частенько сидела над миской хлеба с молоком, когда возвращалась в былые дни из Лондона.

Доктор Мессинджер отвел лодку к берегу. Помог Тони выбраться на берег — каноэ при этом чуть не перевернулось. Бренда самостоятельно вышла на берег. Ступала изящно и уверенно, не колебля лодки.

— Вот что значит уметь держать себя, — сказал Тони. — Знаете, мне как-то попалась анкета, которую заполняют при найме на работу в одну американскую фирму, так вот, там есть вопрос: «Умеете ли вы держать себя?»

Бренда ждала его на берегу.

— И самое глупое в этом вопросе, что приходится принимать на веру слова претендента, — старательно объяснял он. — Ведь если ты сам считаешь, что умеешь себя держать, — разве это доказательство?

— Посидите тихо, пока я привешу гамак.

— Да, я посижу здесь с Брендой. Я так рад, что она смогла приехать. Она, по-видимому, успела на три восемнадцать.

Она провела с ним всю ночь и следующий день. Он без умолку разговаривал с ней, однако она отвечала редко и загадочно. Следующим утром с него опять градом лился пот. Доктор Мессинджер развел большой костер прямо у гамака и закутал Тони в свое одеяло. За час до рассвета Тони уснул, когда же он проснулся, Бренды не было и следа.

— Вот вы и опять пришли в норму.

— Слава богу. Здорово меня прихватило? Я почти ничего не помню.

Доктор Мессинджер разбил некое подобие лагеря. Он вырубил квадратик подлеска размером с комнатенку. Повесил друг против друга гамаки. Груз вытащил на берег и аккуратной кучкой сложил на брезенте.

— Как вы себя чувствуете?

— Как нельзя лучше. — Тони выбрался из гамака и тут обнаружил, что у него подгибаются ноги. — Удивляться нечему, я ведь ничего не ел. Наверное, пройдет день-два, прежде чем я приду в себя.

Доктор Мессинджер ничего не ответил: он медленно переливал чай из кружки в кружку, чтобы избавиться от чаинок, потом разболтал в нем столовую ложку сгущенного молока.

— Попробуйте выпить.

Тони с удовольствием выпил чай и съел несколько сухарей.

— Мы сегодня поедем дальше? — спросил он.

— Надо подумать. — Доктор Мессинджер отнес кружки на берег, помыл их в реке. Вернувшись, он сказал: — Пожалуй, лучше вам прямо сказать, как обстоят дела. Не стоит думать, будто вы поправились, только потому, что сегодня лихорадка вас не трясет. Так всегда бывает. Один день трясет, другой отпускает. Это может тянуться неделю, а то и больше. Надо смотреть правде в глаза. Везти вас в каноэ слишком большой риск. Позавчера мы из-за вас несколько раз чуть не перевернулись.

— Мне померещился один знакомый человек.

— Вам много чего мерещилось. И этому нет конца. А провизии у нас всего на десять дней. Особых оснований тревожиться нет, но забывать об этом не следует. Кроме того, вам нужна крыша над головой и постоянный уход. Если бы мы были в деревне…

— Боюсь, я причиняю вам массу хлопот.

— Не в этом дело. Сначала надо решить, как лучше всего поступить.

Но Тони так устал, что не мог думать; час-другой он дремал. Когда он проснулся, доктор Мессинджер расширял вырубку:

— Я хочу натянуть брезентовый навес.

(Эта стоянка получила название: «Вынужденный опорный лагерь».)

Тони безучастно следил за доктором. Немного погодя Тони сказал:

— Послушайте, а почему бы вам не оставить меня здесь и не спуститься за помощью вниз по реке?

— Я уже думал об этом. Слишком рискованно.

Днем Бренда вернулась, и Тони снова трясся и метался в гамаке.

Когда Тони в следующий раз очнулся, он увидел, что у него над головой натянут брезентовый навес.

Он спросил:

— И давно мы здесь?

— Всего три дня.

— Который час?

— Около десяти утра.

— Ужасно себя чувствую.

Доктор Мессинджер дал ему супу.

— Меня весь день не будет — я спущусь вниз по реке, — сказал он, — посмотрю, нет ли поблизости деревни. Не хотелось бы вас оставлять, но стоит рискнуть. Пустое каноэ пойдет быстрее. Лежите тихо. Не вылезайте из гамака. Я вернусь до темноты. И, надо надеяться, с индейцами — они нам помогут.

— Отлично, — сказал Тони и заснул.

Доктор Мессинджер пошел к берегу, отвязал каноэ; с собой он взял ружье, кружку и запас провизии на день. Сел на корму, оттолкнулся от берега, течение подхватило лодку — несколько взмахов веслами, — и вот он уже на середине реки.

Солнце стояло высоко, его отражение в воде слепило глаза, обжигало кожу; доктор Мессинджер греб неторопливо, равномерно, но течение волокло лодку вперед. Вдруг русло сузилось, и река чуть не два километра неслась так стремительно, что доктору Мессинджеру только и оставалось, что рулить веслом, потом лес, стоявший стеной по обоим берегам, расступился, и лодку внесло в огромное озеро, где ему пришлось грести изо всех сил, чтобы хоть немного сдвинуться с места; он вертел головой налево, направо, в надежде увидеть где-то струйку дыма, пальмовую крышу, крадущуюся по подлеску темнокожую фигуру, скот, пришедший на водопой, — словом, какой-то признак жизни. Нигде ничего. Но вот русло расширилось, он вынул полевой бинокль и изучил поросшие лесом берега. Нигде ничего.

Потом русло снова сузилось, и каноэ помчалось вперед, увлекаемое быстрым течением. Впереди гладь воды прерывалась порогами, вода бурлила и клубилась; глухой монотонный рокот предупреждал, что за порогами водопад. Доктор Мессинджер погреб к берегу. Течение было сильным, и доктор Мессинджер греб что есть силы, но за десять метров до порогов лодка зарылась носом. Над водой тут свисали густые ветки терновника, каноэ проскользнуло под ними и врезалось в берег; доктор Мессинджер, не сдвигаясь с места, осторожно пригнулся и потянулся к ветке над головой. И тут с ним и случилась беда: лодка понеслась вниз кормой по течению, и не успел он схватить весло, как лодку поволокло бортом по взбаламученным водам; и там, крутясь и кувыркаясь, она зигзагами помчалась к водопадам. Доктора Мессинджера вышвырнуло в реку; местами там было совсем мелко; он пытался ухватиться за отполированные, как слоновая кость, камни, но рука срывалась, он дважды перевернулся, очутился на глубоком месте, попытался плыть, снова был выброшен на валуны, снова попытался взять их на абордаж, но на его пути встал водопад.

Водопад по местным понятиям был невидный — он низвергался метров с трех, а то и меньше, но доктору Мессинджеру и этого хватило. У подножия водопада вспененный поток сменился большой, почти неподвижной заводью, осыпанной лепестками с цветущих по берегам деревьев. Шляпа доктора Мессинджера медленно поплыла к Амазонке, воды сомкнулись над его лысой головой.

Бренда отправилась к семейному поверенному в делах.

— Мистер Грейсфул, — сказала она. — Мне необходимо получить хотя бы еще немного денег.

Мистер Грейсфул грустно посмотрел на нее:

— По моему мнению, с этим вопросом вам следовало бы обратиться в банк. Насколько мне известно, принадлежащие вам ценные бумаги положены на ваше имя и дивиденды банк выплачивает вам.

— Похоже, что теперь никогда не выплачивают дивиденды. И потом, право же, очень трудно жить на такую мизерную сумму.

— Разумеется. Разумеется.

— Мистер Ласт передал вам все полномочия, не так ли?

— Мои полномочия весьма ограниченны, леди Бренда. Я получил указание оплачивать жалованье служащим в Хеттоне и все расходы, связанные с содержанием поместья: мистер Ласт встраивает новые ванные и восстанавливает лепнину в малой гостиной. Но, увы, снимать деньги с банковского счета мистера Ласта для других надобностей не в моей власти.

— Но, мистер Грейсфул, я уверена, что он не собирался задерживаться за границей так надолго. Не хотел же он, чтобы я осталась на мели? Правда ведь не хотел?

Мистер Грейсфул помолчал, слегка поерзал на стуле.

— Откровенно говоря, леди Бренда, боюсь, что именно таковы были его намерения. Я поднял этот вопрос незадолго до его отъезда. Он был неколебим.

— Но неужели ему позволят так со мной поступить? То есть, я хочу сказать, неужели брачный контракт не дает мне никаких прав или что-нибудь в этом роде?

— Вы можете что-то потребовать лишь через суд. Вам, наверное, удастся найти поверенных, которые посоветуют предпринять подобный шаг. Но я не из их числа. Мистер Ласт будет биться до последнего, и, я думаю, при сложившихся обстоятельствах суд вынесет решение в его пользу. В любом случае это будет затяжной, дорогостоящий и несколько сомнительный процесс.

— А, понимаю… ну что ж, раз так, значит так, правда?

— Да, похоже, что так.

Бренда встала.

Лето было в разгаре, сквозь открытые окна виднелись купающиеся в солнечных лучах сады Линкольнз-инн.

— И еще одно. Не знаете ли вы, то есть не можете ли вы сказать, мистер Ласт написал другое завещание?

— К сожалению, я не имею права обсуждать завещание мистера Ласта.

— По-видимому, нет. Извините, если задала неделикатный вопрос. Я просто хотела знать, на что мне рассчитывать.

Она застыла на полдороге к двери — вид у нее, несмотря на яркое летнее платье, был совершенно потерянный.

— Наверное, я могу вам кое-что сказать, чтобы вы знали, чем руководствоваться. Предполагается, что Хеттон отойдет родственникам мистера Ласта — семье Ричарда Ласта из Принсес-Ризборо. Зная характер и взгляды мистера Ласта, вы могли бы предвидеть, что он наверняка завещает состояние вместе с поместьем, дабы оно содержалось в подобающем, по мнению мистера Ласта, виде.

— Да, — сказала Бренда. — Могла бы и догадаться. Ну что ж, до свидания.

И она очутилась на ярком солнечном свету совсем одна.

Весь день Тони провел совсем один, то и дело у него пропадало ощущение времени. Он немного поспал, раз-другой вылез из гамака, но ноги у него подкашивались и перед глазами все плыло. Он попытался проглотить что-нибудь из еды, оставленной доктором Мессинджером, но безуспешно. Только когда стемнело, он понял, что день прошел. Зажег фонарь, стал собирать дрова для костра, но сучья падали из рук и каждый раз, когда нагибался, у него темнело в глазах, так что после нескольких попыток он в сердцах швырнул охапку на землю и залез обратно в гамак. А там, укутавшись в одеяло, заплакал.

Через несколько часов после наступления темноты лампа стала гореть совсем тускло; Тони, с трудом нагнувшись, потряс ее. Лампу надо было залить. Он знал, где керосин, и пополз туда, сначала держась за гамак, потом — за ящики. Нашел канистру, вынул затычку, стал наливать лампу, но руки у него тряслись, он лил керосин на землю, а голова так кружилась, что пришлось закрыть глаза; канистра перевернулась и с тихим журчанием вытекла. Осознав, что случилось, Тони снова заплакал. Залез в гамак, и через несколько минут пламя совсем ослабло, мигнуло и погасло. От рук и намокшей земли разило керосином, Тони лежал в темноте и плакал.

Перед рассветом лихорадка вернулась, и настырная шайка призраков снова морочила ему голову.

Бренда проснулась в таком подавленном настроении, что хуже некуда. Предыдущий вечер она просидела одна в кино. После кино она проголодалась — ей не удалось толком поесть, — но у нее не хватило духу пойти одной в ресторан. Она купила в кафе мясной пирог и понесла домой. Выглядел он очень привлекательно, но, приступив к еде, она обнаружила, что у нее начисто пропал аппетит. Когда она проснулась, ей бросились в глаза остатки пирога на туалетном столике.

Стоял август, она осталась в городе одна. Бивер в этот день высаживался в Нью-Йорке. (Он послал ей телеграмму с полпути, что путешествие идет прекрасно.) Больше она о нем не слышала. Парламент распустили, и Джок Грант-Мензис поехал с ежегодным визитом к старшему брату в Шотландию; Марджори и Аллан в последний момент сели на яхту лорда Мономарка и теперь в неге и роскоши плыли вдоль берегов Испании, посещая бои быков (мало того, они еще поручили ей присмотреть за Джинном). Мать ее жила у Женевского озера в шале, которое ей всегда отдавала на лето леди Энкоридж. Полли была всюду и везде. Дженни Абдул Акбар и та путешествовала вдоль берегов Балтики.

Бренда развернула газету и прочла статью молодого журналиста, в которой сообщалось, что лондонский сезон, в прежнем понимании, отжил свой век; теперь все слишком заняты, и довоенные обычаи отходят в прошлое; теперь не устраивают больше балов, а развлекаются с меньшим размахом, зато без передыха; теперь август в Лондоне — самое веселое время (каждый год он писал одно и то же, лишь слегка переставляя слова). Бренду эта статья не утешила.

Вот уже много недель, хоть Тони и ужасно с ней поступил, она пыталась не сердиться на него, но тут не выдержала и, зарывшись в подушку, зарыдала от негодования и жалости к себе.

В Бразилии она носила драное ситцевое платье того же фасона, что и Роза. Оно ей, пожалуй, даже шло. Тони долго наблюдал за ней, прежде чем заговорить:

— Почему ты так оделась?

— Тебе не нравится? Я купила это платье у Полли.

— Уж очень оно грязное.

— Так ведь Полли много путешествует. А теперь вставай, тебе пора на заседание Совета графства.

— Разве сегодня среда?

— Нет, но в Бразилии другое время, ты что, не помнишь?

— Мне не доехать до Пигстэнтона — он слишком далеко. Я должен остаться здесь, пока не приедет доктор Мессинджер. Я болен. Он велел мне не трогаться с места. Я жду его сегодня вечером.

— Но Совет графства прибыл в полном составе. Лихая блондинка привезла их на своем самолете.

Все и впрямь были в сборе. На председательском месте восседал Реджи Сент-Клауд. Он сказал: «Я требую, чтобы Милли вывели из комитета. У нее дурная репутация».

Тони отвел его доводы:

— У нее есть дочь. Она имеет ничуть не меньше прав заседать в Совете, чем леди Кокперс.

— К порядку, — сказал мэр, — джентльмены, призываю вас придерживаться обсуждаемой темы. Нам предстоит решить вопрос о расширении Бейтон-Пигстэнтонского шоссе. Поступают жалобы, что зеленым автобусам[28] поворот на Хеттонском перекрестке небезопасен.

— Зеленым крысам?

— Я сказал: зеленым крысам. Заводным зеленым крысам. Они нагнали страху на деревню, и многие покинули свои дома.

— Я покинул свой дом, — сказал Реджи Сент-Клауд. — Меня выжили из дому заводные зеленые крысы.

— Прошу соблюдать тишину, — сказала Полли Кокперс. — Вношу предложение, чтобы мистер Ласт обратился к собравшимся с речью.

— Правильно, правильно.

— Дамы и господа, — сказал Тони, — прошу извинить меня: я болен и не могу вылезти из гамака. Доктор Мессинджер оставил твердые распоряжения.

— Винни хочет купаться.

— В Бразилии купаться запрещено. В Бразилии купаться запрещено, — подхватило крик собрание. — В Бразилии купаться запрещено.

— Но вы же съели два завтрака.

— К порядку, — сказал мэр. — Лорд Сент-Клауд, я предлагаю поставить вопрос на голосование.

— Мы должны решить вопрос, следует ли подряд на расширение Хеттонского перекрестка отдать миссис Бивер. Ее смета самая дорогая, зато, насколько я понимаю, она предусматривает постройку обшитой хромированными панелями стены на юге деревни…

— …и два завтрака, — подсказала Винни.

— …и два завтрака для рабочих. Кто за это предложение, поквохчите, как куры, кто против, скажите: гав-гав.

— В высшей степени неподобающее предложение, — сказал Реджи. — Что подумают слуги?

— Надо что-то предпринять, пока не сообщили Бренде.

— Мне-то? Да ладно.

— В таком случае предложение принимается.

— Я очень рада, что миссис Бивер получила подряд, — сказала Бренда. — Понимаете, я люблю Джона Бивера. Я люблю Джона Бивера. Я люблю Джона Бивера.

— Это решение комитета?

— Да, комитет постановляет: она любит Джона Бивера.

— Решение принято единогласно.

— Я против, — сказала Винни. — Он съел два завтрака.

— …подавляющим большинством голосов.

— Почему вы переодеваетесь? — спросил Тони: они облачались в охотничьи фраки.

— У нас сбор. Сегодня съезжаются соседние стаи.

— Но летом же нет охоты.

— В Бразилии время другое, и здесь купаться запрещено.

— Я вчера видел лисицу в Брутонском лесу. Заводную зеленую лисицу с колокольчиком внутри; когда она бежит, колокольчик позванивает. Она на них такого страху нагнала, что они убежали; берег опустел, и теперь купаться запрещено всем, кроме Бивера. Ему разрешено купаться каждый день, потому что в Бразилии другое время.

— Я люблю Джона Бивера, — сказал Эмброуз.

— А я и не знал, что вы здесь.

— Я пришел напомнить вам, что вы больны, сэр. Вы ни при каких обстоятельствах не должны покидать гамак.

— Но как же я попаду в град, если останусь здесь?

— Град будет подан в библиотеку, сэр.

— Да, именно в библиотеку. Не имеет смысла обедать в столовой, раз ее милость будет жить в Бразилии.

— Я передам ваш приказ на конюшню, сэр.

— Но мне не нужен пони. Я велел Бену продать его.

— Вам придется проехать в курительную верхом, сэр. Доктор Мессинджер взял каноэ.

— Отлично, Эмброуз.

— Благодарю вас, сэр.

Комитет в полном составе поскакал по аллее, за исключением полковника Инча — он свернул на другую дорогу и теперь трусил по направлению к Комптон-Ласт. Тони и миссис Рэттери остались одни.

— Гав-гав, — сказала она, собирая карты. — Решение принято.

Тони оторвал взгляд от карт и увидел за деревьями крепостной вал и зубчатые стены града, он был совсем рядом. Геральдический флаг на надворной башне трепал тропический ветер. Тони с трудом сел, сбросил одеяла. Лихорадка придавала ему сил. Он продирался сквозь кусты терновника; из-за блистающих стен неслась музыка: не то процессия, не то карнавальное шествие обходило стены. Тони налетал на стволы деревьев, спотыкался о корни, путался в ниспадающих лозах, но, превозмогая боль и усталость, шел вперед.

Наконец он выбрался на опушку. Перед ним распахнулись ворота; со стен трубили трубачи, с бастиона на бастион на все четыре стороны света передавали весть о его приходе; в воздухе кружились лепестки миндального и яблоневого цвета, устилая путь ковром, как после летней бури в садах Хеттона. Золоченые купола и белоснежные шпили сверкали под солнечными лучами.

— Град подан, — объявил Эмброуз.

6. Du côté de chez Todd[29]

Хотя мистер Тодд прожил на Амазонасе[30] лет шесть, никто не подозревал о его существовании, кроме нескольких семей пай-ваев. Дом его стоял на клочке саванны, одном из крохотных, километров пять в поперечнике, поросших травой песчаных островков, изредка попадающихся в здешних чащобах.

Ручеек, орошавший его, не значился ни на одной карте; он бежал через пороги, грозный, чуть не весь год непроходимый, и впадал в верховья реки, той самой, где доктора Мессинджера и постигла беда. Никто из обитателей здешних краев, кроме мистера Тодда, слыхом не слыхивал ни о правительстве Бразилии, ни о правительстве Нидерландской Гвианы, хотя не одно, так другое время от времени предъявляло на них права.

Дом мистера Тодда был больше домов его соседей, но в остальном ничем от них не отличался — те же плетеные, обмазанные глиной стены по грудь высотой, тот же глинобитный пол. Ему принадлежало примерно с полдюжины голов заморенного скота, щипавшего траву в саванне, плантации маниоки, несколько банановых и манговых деревьев, собака и единственный в этом краю одноствольный дробовик. Немногие товары из цивилизованного мира, в которых он нуждался, попадали к нему по длинной торговой цепочке, переходили из рук в руки, обменивались на двунадесяти языках, пока не достигали конца одной из длиннейших нитей коммерческой паутины, раскинувшейся от Манауса до неприступных лесных дебрей.

Как-то, когда мистер Тодд набивал патроны, к нему пришел пай-вай и сообщил, что по лесу бредет белый человек — один и совсем больной. Мистер Тодд кончил набивать патроны, зарядил дробовик, положил готовые патроны в карман и отправился в указанном пай-ваем направлении.

Когда мистер Тодд подошел к пришельцу, тот уже выбрался из лесу и сидел на опушке — видно было, что он совсем плох. Босой, с непокрытой головой, в лохмотьях, которые лишь чудом держались на мокром от пота теле; израненные ноги распухли, сквозь прорехи просвечивала кожа в полузарубцевавшихся укусах насекомых и кровососов; безумные от лихорадки глаза. Он разговаривал сам с собой — явно в бреду, но, едва мистер Тодд обратился к нему по-английски, тут же замолк.

— Вот уже много дней со мной никто не говорил, — сказал Тони. — Другие даже остановиться не хотели… Катили себе мимо на велосипедах… Я устал… Сначала Бренда шла со мной, но потом испугалась заводных мышей, села на каноэ и уплыла. Пообещала вернуться к вечеру, но не вернулась. Наверное, гостит у новых друзей в Бразилии… Она здесь не появлялась, нет?

— Здесь издавна не возникали чужеземцы, вы — первый.

— Перед уходом она надела цилиндр. Так что вы бы обязательно ее заметили. — Тони обратился к кому-то рядом с мистером Тоддом, хотя там никого не было.

— Видите дом на той стороне? Как по-вашему, вы сможете до него добраться? Если нет, я пришлю индейцев — они вас донесут.

Тони, прищурившись, поглядел на стоявшую на другом краю саванны хижину мистера Тодда.

— Архитектурное решение привязано к местности, — сказал он, — постройка выполнена целиком из здешних материалов. Только не показывайте ее миссис Бивер, не то она обошьет ее хромированными панелями снизу доверху.

— Соберите свои силы и идите.

Мистер Тодд, придерживая Тони за спину, рывком могучей руки поставил его на ноги.

— Я поеду на вашем велосипеде. Это ведь мимо вас я только что проехал?.. Нет, у вас борода другого цвета. У того борода была зеленая… зеленая, как мышь.

Мистер Тодд по поросшим травой пригоркам повел Тони к дому.

— Мы пойдем прямым путем. Как мы придем, я вам дам одно зелье, чтобы вас улучшить.

— Вы очень добры… страшно неприятно, знаете ли, когда жена уплывает на каноэ бог знает куда. Но это было давным-давно. А с тех пор я ничего не ел. — Немного погодя Тони сказал: — Слушайте, ведь вы англичанин. Я тоже англичанин. Моя фамилия Ласт.

— Ну что ж, мистер Ласт, теперь ничем больше не затрудняйте себя. Вы больны, нелегко пробивали себе дорогу. Я проявлю о вас заботу.

Тони огляделся:

— Вы все англичане?

— Да-да, все.

— А та брюнетка замужем за мавром… Мне очень повезло, что вас всех встретил. Вы, наверно, члены велоклуба?

— Да.

— Ну что ж, дальше ехать я не могу — устал… всегда недолюбливал велосипеды… что бы вам, ребята, не достать мотоциклы — сами понимаете, они и быстрее, и шуму от них больше… Давайте остановимся здесь.

— Нет, мы должны дойти хотя бы до дома. До него путь недалекий.

— Отлично… Здесь вам, наверное, сложно раздобыть бензин.

Они плелись еле-еле, но в конце концов все же добрели до дома.

— Укладывайте себя в гамак.

— Так и Мессинджер говорил. Он влюблен в Джона Бивера.

— Я вам кое-что принесу.

— Вы очень добры. Завтрак, как всегда, на подносе, — кофе, тосты, фрукты. И утренние газеты. Если ее милость уже звонила, я буду завтракать в ее комнате…

Мистер Тодд прошел в другую комнату и вытащил из-под груды шкур жестяную канистру. Она была доверху набита смесью сухих листьев и коры. Мистер Тодд отсыпал пригоршню и вышел во двор к костру. Когда он возвратился, гость сидел верхом в гамаке, прямой как палка, и ворчал:

— Это все-таки невежливо, и к тому же вы бы лучше меня слышали, если стояли бы смирно, когда я обращаюсь к вам, а не ходили кругами. Я говорю для вашей же пользы… Знаю, вы друзья моей жены, вот почему вы не желаете слушать меня. Но вы об этом еще пожалеете. Она вас не обидит, не повысит голоса, ни в чем не упрекнет. Она надеется, что вы останетесь друзьями. Но она от вас уйдет. Потихоньку скроется посреди ночи. Унесет гамак и свою долю кассавы… Слушайте меня. Знаю, я не очень умен, но это еще не повод для того, чтобы вести себя так неучтиво. Давайте убивать наиболее щадящим манером. Я вам расскажу, что узнал в лесу, где время течет иначе. Никакого града нет. Миссис Бивер обшила его хромированными панелями и разбила на квартирки. Три гинеи в неделю за все с отдельной ванной. В самый раз для низкопробных романов. И Полли тоже там. Они с миссис Бивер под обломками зубчатых стен…

Придерживая голову Тони, мистер Тодд поднес ему тыкву-горлянку с травяным отваром. Тони отхлебнул и отвернулся.

— Какая гадость, — сказал он и залился слезами.

Мистер Тодд стоял рядом, держал тыкву наготове. Немного погодя Тони сделал еще несколько глотков, морщась и кривясь, — такой горькой оказалась настойка. Мистер Тодд не отходил от Тони, пока тот не допил ее, потом выплеснул осадок на земляной пол. Тони лег в гамак, беззвучно зарыдал. И вскоре заснул глубоким сном.

Хворь долго не отпускала Тони. Сначала дни просветления и дни бреда чередовались, потом температура упала, и он не терял сознание, даже когда был совсем плох. Лихорадка трепала его все реже, под конец перейдя на обычный для тропиков цикл — при нем приступы перемежались долгими периодами относительного благополучия. Мистер Тодд постоянно пичкал его травяными настоями.

— Гадость ужасная, — говорил Тони, — но польза от них большая, ничего не скажешь.

— В лесу есть зелья на любой случай, — говорил мистер Тодд. — Одни лечат, другие увечат. Моя мать была индианка, она мне показывала многие зелья. Остальное я мало-мальски узнал от жен. Травы всякие есть, и чтобы вылечить, и чтобы наслать лихорадку, и чтобы извести, и чтобы свести с ума, и чтобы отогнать змей, и чтобы усыпить рыбу — потом ее можно собирать из реки руками, все равно как плоды с деревьев. А есть зелья, которые и мне незнакомы. Говорят, ими можно воскресить покойника, когда он уже начинал смердеть, но я этого не видел.

— А вы действительно англичанин?

— У меня отец англичанин, во всяком случае барбадосец. Он приехал в Гвиану, имея цель быть миссионером. Он имел белую жену, но бросил ее в Гвиане и отправился искать золото. Вот тогда он и свелся с моей матерью. Пай-вайские женщины уродливые, зато верные. У меня их было много. Здесь, в саванне, почти все мужчины и женщины — мои дети. Поэтому они меня слушаются, ну и потому, что у меня есть ружье. Мой отец умер в препочтенном возрасте. Всего двадцать лет прошло, как он умер. Его хорошо образовали. Вы умеете читать?

— Разумеется.

— Не каждый был так осчастливлен. Я вот не умею.

Тони виновато засмеялся.

— У вас, наверное, не было случая научиться.

— Да, это так точно. У меня очень много книг. Я вам их дам, когда вы исправитесь. Пять лет назад у меня жил один англичанин, по крайней мере негр, но его хорошо образовали в Джорджтауне. Он умер. Он мне каждый день читал, пока не умер. И вы будете читать, когда исправитесь.

— С превеликим удовольствием.

— Да-да, вы мне будете читать, — повторил мистер Тодд, склонясь над тыквой.

Пока Тони выздоравливал, он почти не разговаривал с хозяином, а лежал в гамаке, уставясь на пальмовую кровлю, и думал о Бренде. Дни — каждый точно по двенадцать часов — шли, неотличимые один от другого. На закате мистер Тодд отправлялся спать, оставив маленький светильник — самодельный фитиль, свисавший из плошки с говяжьим жиром, — чтобы отпугивать кровососов.

Когда Тони в первый раз вышел из дому, мистер Тодд повел его погулять вокруг фермы.

— Я покажу вам могилу негра, — сказал он, подводя Тони к холмику, обсаженному манговыми деревьями. — Он был очень добрый. Каждый день до своей смерти читал мне два часа подряд. Я хочу вознести на его могиле крест, отметить его смерть и ваш приход — красивая мысль. Вы верите в Бога?

— Наверное. Я как-то не думал над этим.

— А я очень много думал и еще не решил… Диккенс верил.

— Наверное.

— Да-да, это очевидно во всех его книгах. Вы переубедитесь.

Днем мистер Тодд начал сооружать крест на могилу негра. Под его рубанком твердое дерево скрежетало и звенело, как железо.

И вот наконец, когда Тони уже шесть-семь ночей кряду не била лихорадка, мистер Тодд сказал:

— Теперь, я думаю, вы улучшились и можете посмотреть книги.

В одном конце хижины к свесу крыши было приделано некое подобие помоста, тем самым образовав нечто вроде чердака. Мистер Тодд вскарабкался наверх по приставной лестнице. Тони полез за ним, шатаясь от слабости. Мистер Тодд пристроился на помосте; Тони остановился на последней ступеньке и оглядел чердак. Перед ним громоздились тюки, перетянутые тряпками, пальмовыми листьями и сыромятными веревками.

— Очень трудно не пропустить к ним червей и муравьев. Две связки совсем сгинули. От них, правда, помогает одно масло, индейцы умеют его делать.

Он развернул ближайшую пачку и передал Тони переплетенную в телячью кожу книгу.

Это было одно из первых американских изданий «Холодного дома».

— С чего начать, не имеет важности.

— Вам нравится Диккенс?

— Ну конечно, не может быть иначе. Нравится — это слабо сказать, ведь я только их и слышал. Сначала мне читал отец, после него негр… теперь вы. Я их слышал не один раз, но я с ними никогда не скучаю: всегда узнаешь и замечаешь что-то новое — столько людей, столько разных событий, столько разных слов… У меня есть все книги Диккенса, кроме тех, которые отведали муравьи. Чтобы прочесть их, два года мало.

— Столько я у вас не пробуду, — беспечно сказал Тони.

— Надеюсь, это ошибка. Какая радость снова их услышать. Мне кажется, каждый раз они мне причиняют все больше удовольствия.

Первый том «Холодного дома» спустили вниз, и днем состоялось первое чтение.

Тони всегда любил читать вслух — в первый год после свадьбы он прочел Бренде несколько книг одну за другой, пока в минуту откровенности она не созналась, что для нее это сущая пытка. Читал он и Джону Эндрю зимой под вечер, когда мальчик ужинал в детской перед камином. Но такого слушателя, как мистер Тодд, у него еще не было.

Старик сидел верхом в гамаке напротив Тони — сверля его глазами и беззвучно шевеля губами, он повторял каждое слово. Когда в романе появлялся новый персонаж, он говорил: «Скажите еще раз его имя, я его забыл» или «Как же, как же, я ее помню. Она потом умрет, бедная». Он то и дело прерывал Тони вопросами, но вовсе не о деталях быта, что было бы естественно — порядки в канцелярском суде или общественные отношения в ту пору были ему явно непонятны, но, по-видимому, нисколько его не занимали, — а только о персонажах.

— Объясните мне, почему она это сказала. Она правда так думает? Она упала в обморок, оттого что ее нагрел камин или оттого, что прочла в этом письме?

Он от души смеялся всем шуткам, смеялся он и во многих других местах, которые Тони вовсе не казались смешными, просил повторить их по два-три раза, а позже, когда они читали про страдания бедняков в «Одиноком Томе», слезы скатывались у него по щекам на бороду. Замечания он отпускал самые незамысловатые: «По-моему, Дедлок очень гордый человек» или «Миссис Джеллиби не в достаточном количестве заботится о своих детях».

Тони получал от чтения почти такое же удовольствие, как и мистер Тодд.

К концу первого дня старик сказал:

— Вы прекрасно читаете и произносите несравнительно лучше негра. И потом вы лучше объясняете. Я могу подумать, что я снова с отцом.

После каждого сеанса он учтиво благодарил гостя:

— Я получил сегодня огромное удовольствие. Какая печальная глава. Но, если память меня не уводит, все повернется хорошо.

Однако, когда они принялись за второй том, Тони начали приедаться восторги старика, к тому же он окреп, и им овладело беспокойство. Он не раз заводил разговор об отъезде, расспрашивал о каноэ, дождях и можно ли достать проводников. Но мистер Тодд делал глухое ухо и на вопросы не отвечал.

Однажды, перелистывая оставшиеся страницы «Холодного дома», Тони сказал:

— А до конца книги еще далеко. Надеюсь, я успею ее дочитать до отъезда.

— Разумеется, — сказал мистер Тодд, — не беспокойте себя зря. У вас с достатком хватит времени ее закончить.

И Тони впервые уловил в словах хозяина некую угрозу. Вечером, перед закатом, за нехитрым ужином из кассавы и вяленой говядины, Тони возобновил разговор об отъезде:

— Знаете ли, мистер Тодд, пора бы мне вернуться к цивилизации. Я и так слишком злоупотребил вашим гостеприимством.

Мистер Тодд склонился над тарелкой, хрупая кассавой, и ничего не ответил.

— Как по-вашему, скоро мне удастся достать лодку?.. Я говорю, скоро мне удастся достать лодку, как по-вашему? Я вам бесконечно благодарен за все, что вы для меня сделали…

— Друг мой, если я и помогал вам, вы чрезмерно заплатили мне чтением Диккенса. И не надо больше об этом говорить.

— Что ж, очень рад, что вы получили удовольствие от наших чтений. Я тоже, однако мне и в самом деле пора подумать о возвращении…

— Вот-вот, — сказал мистер Тодд, — тот негр был точно такой. Только об этом и думал. Но умер здесь…

Назавтра Тони дважды заводил разговор об отъезде, но хозяин всячески увиливал. В конце концов Тони сказал:

— Извините, мистер Тодд, но мне настоятельно необходимо получить от вас ответ. Когда я смогу достать лодку?

— Здесь нет лодки.

— Ну и что — индейцы могут ее построить.

— Вам придется выждать дождей. Сейчас в реке нет достаточно воды.

— И долго надо ждать?

— Месяц… два…

Они докончили «Холодный дом» и близились к развязке «Домби и сына», когда пошли дожди.

— Мне пора готовиться к отъезду.

— Нет-нет, это невозможно. Индейцы не делают лодки в сезон дождей — у них водится такое суеверие.

— Вы могли бы меня предупредить.

— Разве я это не упомянул? Совсем выронил из головы.

На следующее утро, пока мистер Тодд хлопотал по хозяйству, Тони, изобразив по мере сил, что слоняется без дела, ушел через саванну к индейским хижинам. На пороге одной из них сидела группа пай-ваев. Когда Тони подошел, они не подняли на него глаз. Он обратился к ним на макуши: за время путешествия ему удалось перенять несколько слов, но пай-ваи никак не обнаружили, понимают они его или нет. Тогда он нарисовал на песке каноэ, знаками показал, как работает плотник, потыкал пальцами от них в себя, затем нацарапал на песке контуры ружья, шляпы, некоторых других узнаваемых предметов обмена и знаками же показал, что передаст эти вещи им. Одна из женщин захихикала, остальные продолжали сидеть с тем же непроницаемым видом, и он ушел, так ничего и не добившись.

В полдень за обедом мистер Тодд сказал:

— Мистер Ласт, индейцы сообщили мне, что вы хотели переговорить с ними. Проще сказать им все через меня. Вы понимаете, правда ведь, что они ничего не сделают без спроса у меня. Они считают себя, и во многих случаях вполне основательно, моими детьми.

— Да, кстати говоря, я спрашивал их, как достать каноэ.

— Так они мне дали понять… А теперь, если вы поели, мы могли бы прочесть еще одну главу. Меня очень прихватила эта книга.

Они закончили «Домби и сына». Почти год прошел с тех пор, как Тони покинул Англию; мрачное предчувствие, что его заточению не будет конца, пронзило его с особой силой, когда он нашел между страницами «Мартина Чезлвита» исписанный каракулями документ:

1919 год.

Я Джеймс Тодд из Бразилии абищаю Барнабасу Вашингтону из Джорджтауна если он закончет книгу то ись Мартин Чезлвит отпустить его как кончет.

За сим следовал жирно выведенный карандашом крест, а после него: «Крест поставил мистер Тодд подписал Барнабас Вашингтон».

— Мистер Тодд, — сказал Тони, — я должен поговорить с вами откровенно. Вы спасли мне жизнь, и, когда я вернусь к цивилизации, я постараюсь вознаградить вас как можно щедрее. Я дам вам все, чего вы пожелаете, в пределах моих возможностей, конечно. Но сейчас вы держите меня здесь против моей воли. Я требую, чтобы вы меня отпустили.

— Кто вас держит, друг мой? Вас ведь ничто не вяжет. Уходите когда хотите.

— Вы отлично знаете, что мне не уйти без вашей помощи.

— В таком случае вам придется подмасливать старика. Прочтите мне еще главу.

— Мистер Тодд, я готов поклясться чем угодно: когда я доберусь до Манауса, я подыщу кого-то взамен себя. Найму человека, и он будет читать вам весь день напролет.

— Но мне никто не нужен. Вы прекрасно читаете.

— Сегодня я читал в последний раз.

— Я думаю, нет, — вежливо сказал мистер Тодд.

Вечером к ужину принесли одну тарелку с вяленым мясом и кассавой, и ел только мистер Тодд, а Тони лежал, подняв глаза к потолку, и молчал.

Назавтра в полдень опять подали только одну тарелку; мистер Тодд ел, положив на колени взведенное ружье. И Тони начал «Мартина Чезлвита» с того места, где остановился.

Недели уныло тянулись одна за другой. Они прочли «Николаса Никльби», «Крошку Доррит», «Оливера Твиста». Потом в саванну забрел полукровка-золотоискатель, из племени тех одиноких бродяг, что скитаются всю жизнь по лесам, моют золото в мелких ручейках, набивают висящий на шее кожаный мешочек унция за унцией и в результате чуть не все погибают от лишений и голода, накопив золотишка сотен на пять долларов. Мистера Тодда раздосадовал приход золотоискателя, тем не менее он дал ему кассавы и tasso[31] и через час выдворил, но за этот час Тони успел нацарапать свое имя на клочке бумаги и сунуть его золотоискателю.

С тех пор он жил надеждой. Дни шли по однажды заведенному распорядку: на восходе солнца — кофе; утром, пока мистер Тодд копался на ферме, Тони слонялся без дела; в полдень — кассава и tasso, днем — Диккенс, на ужин — кассава, tasso, иногда какой-нибудь фрукт; с заката до рассвета — тишина, в тусклом свете фитиля, плавающего в говяжьем жиру, не разглядеть пальмовой кровли над головой; но Тони был спокоен: он жил надеждой.

Когда-нибудь в этом году, а не в этом, так в следующем, золотоискатель забредет в бразильскую деревушку и расскажет о нем. Злоключения экспедиции Мессинджера не могли пройти незамеченными. Тони живо представлял себе, с какими шапками выходили тогда газеты: наверное, поисковые партии и по сию пору прочесывают места, где он проходил; в любой день в саванне может зазвучать английская речь и, ломая заросли, к нему прорвется буйная ватага искателей приключений.

Даже когда он читал, губы его машинально воспроизводили напечатанный текст, а мысли уносились далеко-далеко от нетерпеливого и безумного хозяина; он представлял в картинах свое возвращение домой и постепенный возврат к цивилизации (он бреется и покупает новую одежду в Манаусе, отправляет телеграмму с просьбой выслать деньги, получает в ответ поздравления, неспешно в свое удовольствие плывет на пароходе по реке до Белена, на большом лайнере через океан в Европу; смакует отличный кларет, свежее мясо и весенние овощи; он несколько робел встречи с Брендой и не знал, как себя с ней вести… «Милый, тебя так долго не было; ты обещал вернуться раньше. Я боялась, уж не пропал ли ты…»).

Тут его прервал мистер Тодд:

— Не могу ли я отяжелить вас — прочтите еще раз этот отрывок. Я всегда имею от него огромное удовольствие.

Неделя шла за неделей; спасатели не объявлялись, но надежда на завтрашний день помогала Тони пережить сегодняшний; в нем даже пробудилось что-то вроде симпатии к своему тюремщику, вот почему, когда тот после долгих переговоров с индейцем из соседней деревни предложил пойти на праздник, Тони согласился.

— В этот день у местных праздник, — объяснил мистер Тодд. — Они уже изготовили пивари. Возможно, вам оно не будет вкусным, но его стоит испробовать. Сегодня вечером мы пойдем в гости.

Как и было договорено, после ужина они присоединились к индейцам, которые собрались у очага в одной из хижин по другую сторону саванны. Индейцы с вялым монотонным пением по очереди прикладывались к большой тыкве-горлянке с какой-то жидкостью и передавали ее из рук в руки. Тони и мистеру Тодду отвели гамаки, принесли каждому по плошке.

— Надо сразу выпить все до дна. Такой здесь обычай.

Тони, стараясь не распробовать, залпом выпил темную жижу. Но пойло было не такое уж противное, крепкое и мутное, как почти все напитки, которыми его угощали в Бразилии, зато с привкусом меда и черного хлеба. Он раскинулся в гамаке, испытывая давно забытое блаженство. А что, если в это самое время поисковая партия разбила лагерь в нескольких часах ходьбы отсюда? Он согрелся, его стало клонить ко сну. Песня то набирала темп, то снова замирала, и так до бесконечности, как литургия. Ему поднесли еще одну горлянку с пивари, он и ее осушил до дна. Когда пай-ваи начали танцевать, он раскинулся в гамаке и стал наблюдать за мечущимися по кровле тенями. Потом закрыл глаза, вспомнил Англию, Хеттон и заснул.

Проснулся он в индейской хижине с таким ощущением, словно сильно переспал. Он взглянул на солнце и понял, что дело идет к вечеру. Поискал глазами часы, но, к его удивлению, на руке их не оказалось. По-видимому, оставил дома перед вечеринкой, решил он. Наверное, здорово перепил вчера. Коварное пойло.

У него болела голова, и он испугался, как бы лихорадка не вернулась. Встал и обнаружил, что с трудом держится на ногах; его шатало, в голове был сумбур, как в те первые недели, когда он пошел на поправку. Пока он пересекал саванну, ему пришлось не раз останавливаться, закрывать глаза, глубоко дышать. Когда он пришел домой, мистер Тодд был уже там.

— А, друг мой, вы припоздали на наши чтения. У нас не найдется и полчаса до темноты. Как вы себя ощущаете?

— Мерзко. Мне нехорошо от этого пойла.

— Я вам кое-что дам, и вы сделаетесь лучше. В лесу есть всякие зелья — и чтобы разбудить, и чтобы усыпить.

— Вы не видели мои часы?

— Вы их схватились?

— Да. Мне казалось, я их надел. Знаете, я ведь никогда так долго не спал.

— Да-да, разве что в возрасте младенца. Знаете, сколько вы спали? Два дня.

— Чепуха. Не может быть.

— Нет, правда. Вы очень долго спали. Это большая жалость, потому что вы миновали наших гостей.

— Гостей?

— Ну конечно. Надо сказать, я очень развеселился, пока вы спали. Три человека издалека. Англичане. Это очень большая жалость, что вы их миновали. И для них тоже: им так хотелось повидать вас. Но что я мог сделать? Вы спали могильным сном. Они приехали очень издалека, чтобы найти вас, и раз уж вы не могли их повстречать, я решил, что вы не рассердитесь, если я отдам им ваши часы на память о вас. Они желали отвезти что-нибудь ваше в Англию: там за сведения о вас их обещали благодарить. Часы их очень обрадовали. И еще они сделали несколько фотографий крестика, которым я заметил ваше прибытие. Он их тоже очень обрадовал. Их все радовало. Но я не полагаю, что они к нам еще раз приедут, — у нас здесь очень одиноко… кроме чтения, никаких радостей… Я не полагаю, чтобы к нам еще кто-то приехал… Не надо, не надо так, я вам дам одно зелье, оно вас улучшит. У вас больная голова, верно?.. Сегодня мы не будем читать Диккенса… Зато завтра, послезавтра и послепослезавтра… Давайте перечитаем еще раз «Крошку Доррит». Там есть такие места, когда я их слышу, я не могу осушать слезы.

7. Английская готика III

Легкий ветерок в осыпанных росой садах; холодное солнце над лугами и рощами; в аллее на вязах набухли почки; зима в этом году была мягкая, и весна пришла рано.

В вышине часы в окружении горгулий и крестоцветов торжественно отбили четырнадцать ударов. Была половина девятого. Последнее время часы капризничали. Они числились в том списке недоделок, которыми Ричард Ласт собирался заняться, едва выплатит налог на наследство, а чернобурые лисицы начнут давать прибыль.

Молли Ласт пронеслась по аллее на двухцилиндровом мотоцикле; брюки и волосы у нее были заляпаны отрубями. Она кормила ангорских кроликов.

На посыпанной гравием площадке перед домом возвышался новый памятник, обернутый флагом. Молли прислонила мотоцикл к подъемному мосту и побежала завтракать.

После воцарения Ричарда Ласта жизнь в Хеттоне приобрела более трудовой, зато и более упрощенный характер. Эмброуз остался на своем посту, но лакеев уволили; всю работу по дому выполняли Эмброуз с мальчиком и четыре служанки. Ричард Ласт именовал их «костяком нашего персонала». Когда с деньгами станет посвободнее, он наберет еще челяди, а пока к закрытым парадным апартаментам с забранными ставнями окнами прибавили столовую и библиотеку; семейство ютилось в малой гостиной, курительной и бывшем кабинете Тони. Кухонными помещениями по большей части тоже не пользовались, а в одной из буфетных поставили весьма современную и экономичную плиту.

К половине девятого все семейство, кроме копухи Агнес, которая неизменно опаздывала на несколько минут, спустилось к завтраку; Тедди и Молли уже час назад ушли из дому, она — к своим кроликам, он — к чернобурым лисицам. Тедди исполнилось двадцать два, он жил дома. Питер еще учился в Оксфорде.

Завтракали все вместе в малой гостиной. Миссис Ласт сидела во главе стола по одну сторону, ее муж — по другую. Между ними шел оживленный обмен чашками, тарелками, баночками с медом и письмами — их передавали через весь стол из рук в руки.

Миссис Ласт сказала:

— Молли, опять у тебя в волосах отруби.

— Да ну, все равно придется прибираться перед балаганом.

Мистер Ласт сказал:

— Балаганом? Неужели для вас, дети, нет ничего святого?

Тедди сказал:

— В смердятниках опять стряслась беда. Сучке, которую мы купили в Оукхэмптоне, ночью отгрызли хвост. Не иначе как просунула ненароком в соседнюю клетку. Те еще птицы эти лисы.

Последней вошла Агнес, чистенькая благоразумная девочка с большими серьезными глазами за круглыми стеклами очков. Она поцеловала мать и отца.

— Прошу прощения, если опоздала, — сказала она.

— Если, — сказал мистер Ласт благодушно.

— Долго протянется этот спектакль? — спросил Тедди. — Мне надо смотаться в Бейтон, раздобыть кроликов для лисиц. Чиверс сказал, что держит для меня пятьдесят штук наготове. Тут на них не настреляешься. Прожорливые твари.

— К половине двенадцатого все кончится. Мистер Тендрил не будет читать проповеди. А это уже неплохо. Ему втемяшилось, что Тони погиб в Афганистане.

— Пришло письмо от Бренды. Она очень сожалеет, что не может приехать на освящение.

— А.

Все замолкли.

— Она пишет, что Джоку сегодня непременно нужно быть в парламенте.

— А.

— Могла бы и без него пожаловать, — сказала Молли.

— Она шлет привет нам и Хеттону.

Все опять замолкли.

— А по-моему, так даже лучше, — сказала Молли. — Уж кому-кому, а ей корчить скорбящую вдову не пристало, она чуть не сразу снова выскочила замуж.

— Молли!

— Да ты и сама так думаешь.

— Что бы мы ни думали о Бренде, я не разрешаю тебе так о ней говорить. Она имела полное право выйти замуж, и, я надеюсь, они с мистером Грант-Мензисом очень счастливы.

— Она нас всегда принимала лучше не надо, когда жила здесь, — сказала Агнес.

— Надо думать, — сказал Тедди. — Это в нашем-то доме.

В одиннадцать часов все еще стояла прекрасная погода, хоть и поднялся ветер — он трепал программу богослужения и чуть было не сорвал до времени флаг с памятника. Присутствовали несколько родственников: леди Сент-Клауд, тетка Фрэнсис и семейство захудалых Ластов, которых никак не обогатило исчезновение Тони. Явились в полном составе домочадцы и работники фермы, кое-кто из арендаторов, большинство деревенских, а также с десяток соседей и среди них полковник Инч: Ричард Ласт и Тедди в этом году постоянно охотились с пигстэнтонцами. Мистер Тендрил отслужил короткую службу, его зычный голос перекрывал вой ветра. Он дернул за веревку, флаг сполз без сучка без задоринки, открыв памятник.

Он являл собой простую плиту из местного камня с надписью:

ЭНТОНИ ЛАСТ из ХЕТТОНА,

ИССЛЕДОВАТЕЛЬ

Родился в Хеттоне (1902 г.)

Умер в Бразилии (1934 г.)

Когда местные разошлись, а родственники удалились в дом посмотреть на новые сберегающие труд усовершенствования, Ричард Ласт и леди Сент-Клауд остались на площадке одни.

— Я рад, что мы поставили памятник, — сказал он. — Мне бы самому не додуматься, если бы не миссис Бивер. Как только в газетах появилось сообщение о гибели Тони, она мне тут же написала. Я с ней раньше не был знаком. Разумеется, мы многих друзей Тони не знали.

— Так это ее идея?

— Да, она написала, что, будучи близким другом Тони, знает, как приятно было бы покойному иметь памятник в Хеттоне. Она была очень любезна — даже хотела взять на себя переговоры с подрядчиками. У нее, правда, были более грандиозные планы. Она предлагала приспособить домашнюю церковь под поминальную часовню. Но я думаю, такой памятник пришелся бы Тони больше по вкусу. Камень из нашей каменоломни и обтесан нашими работниками.

— Да, и я думаю, что такой памятник пришелся бы ему больше по вкусу, — сказала леди Сент-Клауд.

Тедди выбрал своей спальней Галахада. Он отделался от домашних и помчался наверх снять черный костюм. Через десять минут он уже гнал машину к Чиверсу. К обеду он вернулся с кроликами. Они были освежеваны и связаны за ноги по четыре штуки.

— Идешь в смердятники? — спросил он Агнес.

— Нет, приглядываю за тетей Фрэнсис. Она запорола новый котел, и мама рвет и мечет.

Звероферма располагалась прямо за конюшнями, позади них тянулся ряд проволочных клеток с посыпанными землей и золой проволочными полами, чтобы зверьки не прорыли ходов наружу. Лис содержали попарно, некоторые были более или менее прирученные, и все равно с ними приходилось быть начеку: Тедди и Бена Хэккета — он помогал на ферме — за зиму не раз сильно покусали.

Завидев Тедди с кроликами, лисицы кинулись к дверцам клеток. Лиса, которой отгрызли хвост, вроде не слишком пострадала от этой утраты.

Тедди горделиво и нежно обозрел своих подручных. С их помощью он надеялся возродить Хеттон в том великолепии, которое он знавал во времена кузена Тони.

Мерзкая плоть

«В нашей стране, — сказала Алиса, все еще не успев отдышаться, — если бежать очень долго и очень быстро, вот как мы сейчас, обычно попадаешь в какое-нибудь другое место».

«Значит, у вас очень медленная страна, — сказала королева. — А здесь, ты сама видишь, твоего бега хватает только на то, чтобы остаться на том же месте. А если хочешь попасть в другое место, нужно бежать по крайней мере вдвое быстрее!»

«Если бы я была не настоящая, — сказала Алиса, готовая рассмеяться сквозь слезы, до того все это было нелепо, — я бы не могла плакать».

«Ты, надеюсь, не воображаешь, что это настоящие слезы?» — перебил ее Твидлдум весьма презрительным тоном.

Льюис Кэрролл. Зазеркалье

Глава 1

Всем было ясно, что качки не миновать.

Отец Ротшильд, иезуит, с чисто восточным фатализмом поставил свой чемодан в углу бара и вышел на палубу. (Чемодан был небольшой, из поддельной крокодиловой кожи. Инициалы, выдавленные на нем готическим шрифтом, были не отца Ротшильда — он в то утро попросил на время чемодан у лакея французской гостиницы, где провел ночь. Содержимое его составляло кое-какое белье, шесть очень нужных новых книг на шести языках, накладная борода и школьный географический атлас с испещренным пометками указателем.) Выйдя на палубу, отец Ротшильд облокотился о поручни, подпер ладонями подбородок и стал смотреть, как по трапу поднимаются пассажиры, все, как один, со сдержанно-опасливым выражением на лицах.

Большинство этих лиц было иезуиту знакомо, так как он обладал счастливой способностью запоминать все, что можно было узнать, обо всех, кто мог представлять хоть какой-то интерес. Язык его чуть высунулся наружу, и, не будь мысли пассажиров так заняты багажом и погодой, кто-нибудь из них мог бы заметить, как он похож на те гипсовые копии с химер собора Парижской богоматери, которые можно увидеть в витринах художественных магазинов, где они, покрашенные в цвет «старой слоновой кости», пытливо глядят на вас из-за наборов кистей и трафаретов, разноцветного пластилина и тюбиков с акварельными красками. Высоко над его головой, на фоне темнеющего неба, проплыл видавший виды «паккард» миссис Мелроз Оранг, неся на себе пыль трех континентов, а на палубу поднялась во главе своих ангелов сама миссис Мелроз Оранг, знаменитая проповедница.

— Вера!

— Здесь, миссис Оранг.

— Любовь!

— Здесь, миссис Оранг.

— Стойкость!

— Здесь, миссис Оранг.

— Непорочность… Где Непорочность?

— Непорочность плохо себя чувствует, миссис Оранг. Она ушла в каюту.

— От этой девчонки больше забот, чем толку. Чуть нужно заняться вещами, как она чувствует себя плохо. Остальные все здесь? Кротость, Оглядка, Доброта, Праведная Обида, Справедливость, Святая Тревога?

— Святая Тревога потеряла крылья, миссис Оранг. Она в поезде заговорилась с одним джентльменом… Ах, вот она.

— Нашла? — спросила миссис Оранг.

Святая Тревога так запыхалась, что могла только кивнуть головой. (Ангелы носили свои крылья в узких черных картонках, похожих на футляр для скрипки.)

— Хорошо, — сказала миссис Оранг. — И пожалуйста, не выпускай их из рук и поменьше разговаривай с джентльменами в поездах. Вы же ангелы, а не хористки, понятно?

Ангелы сокрушенно сбились в кучку. Ужасно, когда миссис Оранг бывает такая. Ох и зададут же они Непорочности и Святой Тревоге, когда останутся одни, в ночных рубашках! Мало того что всех будет тошнить от качки, так еще миссис Оранг шпыняет.

Заметив, как они расстроены, миссис Оранг смягчилась и заулыбалась. В «обаянии» ей нельзя было отказать.

— Ну, девочки, — сказала она, — мне нужно идти. Говорят, будет сильно качать, но вы не верьте. Если на душе спокойно, то и желудок не подведет. И помните, если все-таки станет мутить — пойте. Это самое лучшее средство.

— До свидания, миссис Оранг, спасибо. — Они сделали грациозный книксен, повернулись и дружно засеменили на корму, во второй класс. Миссис Оранг проводила их благосклонным взглядом, а потом, расправив плечи (ни дать ни взять бывалый моряк, только бороды маловато), решительно зашагала в бар первого класса, расположенный на носу.

На борт всходили и другие выдающиеся личности, тоже очень недовольные погодой; чтобы уберечься от ужасов морской болезни, они прибегли к различным видам цивилизованного знахарства, но веры им недоставало.

Были здесь мисс Рансибл, и Майлз Злопрактис, и весь Цвет Нашей Молодежи. Они весело провели утро, обклеивая друг другу животы полосками липкого пластыря (как мисс Рансибл при этом повизгивала!).

Был здесь и достопочтенный Уолтер Фрабник, член парламента и на прошлой неделе — премьер-министр. Перед утренним завтраком мистер Фрабник выпил две максимальные дозы некоего хлорного препарата (после чего завтрак не лез ему в горло), а потом в поезде, совсем упав духом, допил весь флакон. Он двигался как во сне, сопровождаемый по пятам двумя откровенными детективами. Они побывали с ним в Париже и знали о его тамошних делах все, что стоило знать, — по крайней мере с точки зрения романиста. (Между собой они называли его Достопочтенный Бабник, но это было скорее остроумной игрой на его фамилии, чем порицанием его любовных интрижек, в которых он, если говорить начистоту, проявлял изрядную робость, а то и поддавался паническому страху.)

Леди Троббинг и миссис Блекуотер, сестры-близнецы, чей портрет кисти Милле был недавно продан на аукционе у Кристи за рекордно низкую цену, сидели на палубной скамейке тикового дерева, ели яблоки и пили то, что леди Троббинг со старомодной игривостью называла «шипучкой», а миссис Блекуотер именовала более эксцентрично — «шампань», произнося это слово в нос, на французский лад.

— Посмотри, Китти, ведь это мистер Фрабник, тот, что на прошлой неделе был премьер-министром.

— Не может быть, Фанни, где?

— А вон, чуть впереди тех двух мужчин в котелках, рядом со священником.

— Да, похоже на его фотографии. Какой у него странный вид!

— В точности так выглядел покойный Троббинг… весь тот последний год.

— …А мы ведь не подозревали, пока кто-то не нашел флаконы под половицей в его гардеробной… а то мы все думали, что он просто пьет…

— По-моему, в наши дни премьер-министры были маркой выше, ты не находишь?

— Говорят, на мистера Фрабника имеет влияние только одна особа…

— Из японского посольства…

— Разумеется, милочка, только не говори так громко… Но серьезно, Фанни, как ты думаешь, мистер Фрабник действительно такой?

— Фигура у него для его возраста вполне хорошая.

— Да, но его возраст и этот явно полнокровный тип так часто бывают обманчивы. Еще бокал? Не пожалеешь, когда мы отчалим.

— А я думала, мы уже плывем.

— Чудачка ты, Фанни, такие уморительные вещи говоришь.

И пьяненькие старушки, давясь от беззвучного смеха, под ручку отправились вниз, в свою каюту.

Из остальных пассажиров одни заткнули уши ватой, другие надели темные очки, а кое-кто ел сухари из бумажных пакетов — говорят же, что индейцы едят змеиное мясо, чтобы перехитрить врага. Миссис Хуп лихорадочно твердила формулу, которой обучил ее в Нью-Йорке один йог. Немногочисленные «морские волки», чей багаж пестрел ярлыками многих плаваний, расхаживали по палубе, вызывающе попыхивая короткими вонючими трубками и подбирая партнеров для партии в бридж.

За две минуты до того, как пароход должен был отойти, когда уже раздавались вокруг первые предупредительные свистки и возгласы, по трапу поднялся молодой человек с чемоданом. Ничего примечательного в его внешности не было. Он выглядел в точности так, как выглядят подобные ему молодые люди; свой чемодан, до противности тяжелый, он нес сам, потому что у него не осталось ни одного франка да и почти никакой другой валюты. Он прожил два месяца в Париже, где писал книгу, а теперь возвращался домой, потому что сделал по почте предложение и получил согласие. Звали его Адам Фенвик-Саймз.

Отец Ротшильд приветливо ему улыбнулся.

— Едва ли вы меня помните, — сказал он. — Мы познакомились пять лет назад в Оксфорде, на завтраке у декана Баллиол-колледжа. Мне будет интересно прочесть вашу книгу, когда она выйдет, — сколько я понимаю, это автобиография? И разрешите мне одним из первых поздравить вас с вашей помолвкой. Боюсь, вы убедитесь, что ваш тесть несколько чудаковат… и забывчив. Этой зимой он перенес сильный бронхит, дом — сплошные сквозняки, непомерно велик по нашим временам. Ну что ж, пойду к себе. На море волнение, а я плохо переношу качку. Встретимся двенадцатого у леди Метроленд, а если посчастливится, то и раньше.

Адам не успел ничего ответить — иезуит уже исчез. Вдруг голова его опять возникла рядом.

— Здесь находится одна весьма опасная и неприятная женщина, некая миссис Оранг.

Он опять скрылся из глаз, и почти тотчас же пароход заскользил прочь от пристани, к выходу из порта.

Началась качка, то бортовая, то носовая, а то пароход, весь дрожа, замирал на месте, над бездной черной воды, после чего низвергался, как вагонетка на «американских горках», в безветренную глубину и снова взлетал прямо в пасть к урагану; то он прорывал себе путь, судорожно тыкаясь носом, как терьер в кроличьей норе, то падал камнем, как лифт. Этот последний его трюк доставлял пассажирам больше всего мучений.

— Ой, — стонал Цвет Нашей Молодежи. — Ой! Ой! Ой!

— Точно из тебя сбивают коктейль, — сказал Майлз Злопрактис. — Ну и лицо у вас, деточка, — оттенка нильской воды.

— Это же заболеть можно, — сказала мисс Рансибл и, что редко с ней случалось, попала в точку.

Китти Блекуотер и леди Троббинг лежали одна над другой на своих койках, содрогаясь от парика до пят.

— Как ты думаешь, неужели это шампань…

— Китти.

— Да, милочка?

— Китти, мне кажется… нет, я уверена, у меня есть где-то нюхательные соли… Китти, я подумала, тебе там ближе… А мне отсюда слезать просто небезопасно… как бы не сломать ногу…

— А ты не боишься, что после шампань…

— Но они мне нужны. Конечно, милочка, если это тебе затруднительно…

— Мне ничего не затруднительно, ты же знаешь. Но помнится, нет, я даже совершенно ясно помню, что нюхательные соли ты не укладывала.

— Ну, Китти, ну пожалуйста… тебе же будет жалко, если я умру… Ой!

— Но я видела нюхательные соли на твоем туалетном столике уже после того, как твои вещи снесли вниз. Помню, я еще подумала, надо захватить их, а потом замешкалась с чаевыми, так что, понимаешь…

— Я… их… сама уложила… Вместе со щетками… Китти, противная!

— Как не стыдно, Фанни!

— Ой! Ой! Ой!

Для отца Ротшильда все плавания были равны. Он размышлял о муках святых угодников, об изменчивости человеческой природы, о Четырех Последних Вещах[32] и время от времени повторял про себя отрывки из покаянных псалмов.

Лидер оппозиции его величества лежал, погруженный в сладостный транс, созерцая роскошные восточные видения: домики из раскрашенной бумаги; золотые драконы и цветущий миндаль; золотые фигурки и миндалевидные глаза, смиренные и ласкающие; крохотные золотые ножки среди цветов миндаля; раскрашенные чашечки, полные золотого чая; золотой голос, поющий за ширмой из раскрашенной бумаги; смиренные, ласкающие золотые ручки и глаза формой как миндаль, а цветом как ночь.

Два совсем обмякших детектива, дежуривших у его каюты, покинули свой пост.

— Если он и при такой качке сумеет набедокурить, молодец будет, — решили они. — Грех было бы ему мешать.

Пароход скрипел всей обшивкой, хлопали двери, падали чемоданы, выл ветер; винт, то взлетая над водой, то зарываясь в волны, бешено крутился, и шляпные картонки сыпались с полок, как спелые яблоки. Но сквозь весь этот рев и грохот из дамского салона второго класса звучали отчаянные голоса ангелов миссис Оранг — они пели, пели в унисон, исступленно, надрывно, словно сердца их готовы были разлететься вдребезги, а рассудок помрачиться, — пели знаменитый гимн сочинения миссис Оранг «Агнец Божий — барашек что надо».

Капитан и первый помощник сидели в рубке и увлеченно решали кроссворд.

— Похоже, ветер свежеет, того гляди погода испортится, — сказал капитан. — Вечером может и покачать.

— Не всегда же бывает так тихо, как сейчас, — сказал первый помощник. — Хищное млекопитающее. Слово из восемнадцати букв. Просто непонятно, как они такое выдумывают.

Адам Фенвик-Саймз сидел с морскими волками в курительной, пил третий стакан виски и гадал, когда ему окончательно станет плохо.

Уже сейчас он ощущал какую-то тяжесть в затылке. Плыть еще тридцать пять минут, а скорее всего, и больше, раз ветер встречный.

Наискосок от него сидел болтливый, объездивший весь свет журналист и рассказывал ему неприличные анекдоты. Время от времени Адам вставлял более или менее подходящие к случаю замечания вроде «Да, здорово», или «Это надо запомнить», или «Ха-ха-ха», но по-настоящему что-либо воспринимать он был не способен.

Корабль взлетел — выше, выше, выше, а потом как-то наискось ухнул вниз. Адам успел схватить свой стакан и спасти содержимое. Потом закрыл глаза.

— А вот этот годится и для дамских ушей, — сказал журналист.

За спиной у них четыре коммивояжера играли в карты. Сначала игра шла весело — когда карты, стаканы и пепельница летели на пол, они только приговаривали: «Вот это тряхнуло!» и «Держись, гвардейцы!» — но за последние десять минут заметно притихли. Тишина была неуютная.

— …И сорок за тузы и двести пятьдесят. Роббер. Ну что, опять тянуть или останемся так?

— А может, сделаем небольшой перерыв? Стол все время куда-то едет, я даже устал.

— Э, Артур, тебя уж не тошнит ли?

— Ничего не тошнит, просто устал.

— Конечно, если Артура тошнит…

— Кто бы подумал, что нашего Артура будет тошнить?

— Да не тошнит меня вовсе. Устал немножко, и все. Но если вы хотите продолжать — пожалуйста, я вам игру портить не собираюсь.

— Молодчина, Артур. И нисколько его не тошнит. Эй, Билл, не зевай, карты сейчас упадут. Опять нас подымает.

— Может, повторим, друзья? Того же?

— Того же.

— Твое здоровье, Артур. Ваше здоровье. Чтобы не в последний.

— Кто сдает? Ведь последним сдавали вы, мистер Гендерсон?

— Да, теперь сдавать Артуру.

— Тебе сдавать, Артур. Гляди веселей, приятель.

— Перестань! Разве можно так хлопать человека по спине!

— Не спутай карты, Артур!

— Попробуй не спутать, когда тебя так хлопнули по спине. Устал я.

— Ну вот, у меня оказалось пятнадцать карт.

— А этот вы слышали? — сказал журналист. — Как один человек из Абердина очень любил бриллианты, до того любил, что, когда надумал жениться, выбрал жену с солитером. Здорово, а? Понимаете, у нее был солитер, а он, понимаете, любил бриллианты. А жил в Абердине. Ловко, ничего не скажешь.

— Знаете, я, пожалуй, выйду ненадолго на палубу. Здесь что-то душновато.

— И не думайте. Там все время заливает. Или, может быть, вас мутит?

— Ни капельки не мутит. Я просто подумал, что на свежем воздухе… О черт, да когда же это кончится?

— Держитесь, дружище. Я бы на вашем месте не стал прогуливаться. Лучше сидеть, как сидели. Глоток виски, вот что вам требуется.

— Меня не мутит. Просто здесь душно.

— Правильно, дружище. Уж вы мне доверьтесь.

Игра в бридж явно не клеилась.

— Эй, мистер Гендерсон, это еще что за пика?

— Туз, а то что же?

— Вижу, что туз. Я про то говорю, что нельзя вам было брать взятку козырем, когда у вас на руках была пика.

— Почему это нельзя было козырем? Ведь пошли-то с козыря.

— Ничего подобного. Артур пошел с пики.

— Нет, с козыря. Так ведь, Артур?

— Артур пошел с пики.

— Не мог он пойти с пики, а то зачем бы ему класть червонку на моего короля пик, когда я думал, что у него дама. Нет у него пик.

— Почему это у меня нет пик? У меня дама.

— Артур, старина, тебя, видно, и вправду тошнит.

— Ничего не тошнит, просто устал. Ты бы тоже устал, если б тебя так хлопнули по спине… В общем, хватит с меня этой забавы. Вот видите, опять карты разлетелись.

На этот раз никто не дал себе труда их собрать. Вскоре мистер Гендерсон сказал:

— Странно, с чего это у меня вдруг перед глазами все поплыло? Наверно, что-нибудь съел не то. С этими заграничными блюдами всегда такая история — намешают бог весть чего.

— А знаете, у меня тоже, оказывается, самочувствие не ахти. Вентиляция на этих пароходах ни к черту.

— Да-да. Вентиляция. Это вы верно заметили. В этом все дело.

— Странная вещь. Меня, имейте в виду, никогда не укачивает, но иногда морские переезды плохо на меня действуют.

— Вот и со мной так же.

— Вентиляция… безобразная.

— Уж поскорей бы очутиться в Дувре. «Родина, милая родина». Верно я говорю?

Адам крепко ухватился за обитый медью край столика, и ему стало легче. Нет, не допустит он, чтобы его вырвало, во всяком случае, пока на него пялится этот журналист. Теперь-то уж скоро, скоро покажется берег.

В это-то время, когда настроение в курительном салоне упало до нуля, там опять появилась миссис Оранг. Секунды три она балансировала между вращающейся дверью и ускользающим косяком, а как только судно немного выровнялось, зашагала к стойке, широко расставляя ноги и сунув руки в карманы толстого жакета.

— Рома. Двойную порцию, — сказала она и с обаятельной улыбкой обвела глазами жалкую горстку мужчин, сидевших в салоне. — Ой, мальчики, какой у вас расстроенный вид. В чем дело? Душа тоскует или пароход не хочет стоять смирно?.. Качает? Ну ясно, качает. Но я вот что у вас спрошу. Ежели вы за какой-нибудь час так расклеились от морской болезни («Не морская болезнь, а вентиляция», — машинально пробормотал мистер Гендерсон), так что же с вами будет, когда вы пуститесь в далекое странствие, которое всех нас ожидает? Чисты ли вы перед богом? — вопросила миссис Оранг. — Готовы ли вы к смерти?

— А то нет? — сказал Артур. — Я последние полчаса только об этом и думаю.

— Так вот, мальчики, знаете, чем мы с вами сейчас займемся? Мы с вами споем песню. («О господи», — сказал Адам.) Вам, может, кажется, что не споем, а вот споем. От нее и душе и телу будет польза. Это песня надежды. Не очень-то много сейчас говорят о надежде, правда? О вере — сколько угодно, о любви — пожалуйста. А про надежду забыли. Ныне в мире есть только одно истинное зло — безнадежность. Я Англию как свои пять пальцев знаю, и я вам прямо говорю, мальчики, — у меня есть для вас нужный товар. Вам требуется надежда. Я вам ее предлагаю. Ну-ка, бармен, раздайте всем эти листки. Там на обороте слова песни. Вот так. А теперь давайте хором. Сумеете меня перепеть, бармен, заработаете пять шиллингов. Нет — пять шиллингов с вас. Ну, мальчики, дружно!

Миссис Оранг запела звучным голосом и очень внятно. Руки ее поднимались, трепетали и падали в такт песне. Бармен повиновался ей сразу. Слова он немного перевирал, но уверенная сила его голоса на низких нотах была заразительна. Следующим вступил журналист, потом Артур, сжав зубы, стал подтягивать мелодию. Скоро уже пели все, пели как оглашенные, и надо сказать, что им действительно стало легче.

Отец Ротшильд услышал их и повернулся лицом к стене.

Их услышала Китти Блекуотер.

— Фанни!

— Да?

— Фанни, милочка, ты слышишь — поют?

— Да, милочка, благодарю.

— Фанни, милочка, а это не молебен? А то звучит похоже на песнопения. Может, мы в опасности, как ты думаешь? Фанни, может быть, мы идем ко дну?

— Вполне возможно. Туда и дорога.

— Фанни, какие ты ужасные вещи говоришь! Но ведь мы бы почувствовали, если бы пароход на что-нибудь наскочил? Фанни, милочка, если хочешь, я сейчас поищу твои нюхательные соли.

— Стоит ли, милочка, ведь ты сама видела, что они остались на моем туалете.

— Я могла ошибиться.

— Ты же сказала, что сама видела…

Их услышал капитан.

— Сколько ни плаваю, — сказал он, — до сих пор от этих миссионеров с души воротит.

— Слово из шести букв, — сказал первый помощник, — первые буквы «кб», означает «применяется при астрономических вычислениях».

— Не может быть, чтобы «кб», — сказал капитан, подумав.

Их услышал Цвет Нашей Молодежи.

— Как на первых вечерах в семнадцать лет, — сказала мисс Рансибл. — Тебя тошнит, а другие поют.

Их услышала миссис Хуп. «Хватит с меня теософии, — решила она. — Присмотрюсь-ка я, пожалуй, к католикам».

На корме, в салоне второго класса, где качка ощущалась сильнее всего, их услышали ангелы. Сами они уже давно перестали петь.

— Опять она за свое, — сказала Праведная Обида.

Один только мистер Фрабник лежал в безмятежном забытьи, и в мозгу его проплывали чарующие видения — нежные голоса, такие ласкающие, такие смиренные, и темные глаза цвета ночи, а формой как миндаль, над раскрашенными бумажными ширмами, и золотые фигурки, такие гибкие, пружинистые, принимающие столь неожиданные позы.

В курительной все еще пели, когда пароход, почти точно по расписанию, вошел в дуврский порт. И тут миссис Оранг, следуя своему неизменному правилу, пустила, так сказать, шапку по кругу и собрала около двух фунтов стерлингов, не считая собственных пяти шиллингов, которые ей, впрочем, возместил бармен. «Спасение души не идет впрок, когда дается бесплатно» — таково было ее любимое изречение.

Глава 2

— Что имеете предъявить?

— Крылья.

— Ношеные?

— Конечно.

— Тогда все в порядке. Проходите.

— Праведной Обиде всегда все улыбаются, — пожаловалась Стойкость Доброте. — А между прочим, хорошо опять очутиться на суше.

Нетвердыми шагами, но с воскресшими надеждами пассажиры уже покинули пароход.

Отец Ротшильд помахал дипломатическим паспортом и исчез в огромном автомобиле, высланном его встретить. Остальные толкались со своими чемоданами у барьера, стараясь привлечь внимание таможенных чиновников и мечтая о чашке чаю.

— У меня припрятано полдюжины, высшей марки, — откровенничал журналист. — В такую погоду они обычно не придираются.

И правда, вскоре багаж его уже был погружен, а сам он с удобством устроился в вагоне первого класса (расходы его, само собой, оплачивала газета).

Адам дожидался своей очереди довольно долго.

— У меня только старая одежда и книги, — сказал он.

Это были опрометчивые слова — вялое равнодушие чиновника как ветром сдуло.

— Книги? А какие у вас книги, позвольте спросить?

— Смотрите сами.

— И посмотрю. Скажи пожалуйста, книги!

Адам, чуть не падая от усталости, расстегнул ремни и отпер чемодан.

— Так, — сказал таможенный грозно, словно подтвердились его худшие подозрения. — Книги у вас есть, это я вижу.

Одну за другой он стал доставать их из чемодана и складывать стопкой перед собой. На томик Данте он взглянул прямо-таки с отвращением.

— Французская? Так я и думал, небось сплошные пакости. Так, а теперь я проверю эти ваши книги (как это было сказано!) по своему списку. Министр внутренних дел — он насчет книг знаете какой строгий. Если мы не можем искоренить литературу у себя дома, мы можем хотя бы добиться, чтобы ее не ввозили к нам из-за границы. Это он сказал на днях в парламенте, и правильно сказал… Стоп, а это что, позвольте спросить?

Осторожно, точно опасаясь, что она вот-вот взорвется, он вытащил и положил перед собой толстую пачку исписанных на машинке листов.

— Это тоже книга, — сказал Адам. — Я ее сам только что написал. Это мои мемуары.

— Вот оно как? Ну, я их тоже захвачу к начальнику. И вы со мной проходите.

— Но мне нужно поспеть на поезд…

— Пошли, пошли, бывают вещи и похуже, чем опоздать на поезд, — намекнул он зловеще.

Они проследовали во внутреннее помещение, где стены были увешаны отобранной у пассажиров порнографией и какими-то инструментами непонятного назначения. Из соседней комнаты неслись вопли и визги мисс Рансибл, которую приняли за известную аферистку, промышляющую продажей контрабандных драгоценностей, и передали на предмет личного обыска двум свирепого вида досмотрщицам.

— Ну, что у вас там с книгами? — спросил начальник.

По длинному печатному списку, в котором первым значилось «Аристотель. Сочинения (иллюстрированное издание)», они сверили книги Адама, старательно, одну за другой, по складам читая заглавия.

Через кабинет прошла мисс Рансибл, на ходу манипулируя губной помадой и пудрой.

— Адам, миленький, как же я вас не видела на пароходе. Ой, если б я могла вам рассказать, что они там со мной делали… Где только не искали, это со стыда сгореть можно. Точно у врача, и такие злющие старухи, чем-то напоминают вдовствующих герцогинь. Как только попаду в Лондон, сейчас же позвоню всем министрам и во все до одной газеты и сообщу им такие подробности…

Начальник между тем читал рукопись Адама, время от времени издавая смешок, не то победоносный, не то язвительный, но, в общем, непритворно восхищенный.

— Прочитай-ка вот это, Берт, — сказал он. — Здорово закручено, а?

Наконец он собрал листы в пачку, перевязал тесемкой и отложил в сторону.

— Так вот, — сказал он. — Книги по архитектуре и словарь можете взять. И книги по истории, так и быть, тоже забирайте. Но вот эта книга, по экономике, подходит под рубрику «Подрывная пропаганда», она останется у нас. И этот самый «Purgatorio»[33] мне что-то не нравится, ее мы тоже оставим здесь до выяснения. А уж что касается ваших мемуаров, так это чистейшая порнография, мы ее незамедлительно сожжем.

— Боже милостивый, да там нет ни одного слова… вы, наверно, не так поняли…

— Еще чего. Уж я-то знаю, что порнография, а что нет, иначе меня бы тут не держали.

— Но вы поймите, от этой книги зависит мой хлеб насущный!

— А мой хлеб насущный зависит от того, чтобы не пропускать такую пакость в Англию. Так что топайте отсюда, не то ответите перед полицейским судом.

— Адам, миленький, не спорьте, а то мы опоздаем на поезд.

Мисс Рансибл взяла его под руку и потащила на платформу, а по дороге рассказала, на какой замечательный вечер она сегодня приглашена.

— Тошнило? Кого это тошнило?

— Да тебя же, Артур.

— Ничего подобного… просто устал.

— Одно время там действительно стало душно.

— Просто чудо, как эта тетка нас взбодрила. На будущей неделе она выступает в Альберт-холле.

— А что, можно и сходить. Вы как считаете, мистер Гендерсон?

— Она говорит, у нее труппа ангелов. Наряжены, с белыми крыльями, красота. Да если на то пошло, она и сама недурна.

— Ты сколько положил ей в тарелку, Артур?

— Полкроны.

— И я тоже. Странное дело, никогда я раньше не отдавал полкроны вот так, ни за что. Она, черт ее возьми, как-то их из тебя вытягивает.

— В Альберт-холле тоже небось придется раскошелиться.

— Скорее всего, но уж больно охота посмотреть на разряженных ангелов, верно я говорю, мистер Гендерсон?

— Фанни, смотри, ведь это Агата Рансибл, дочка бедной Виолы Казм.

— Не понимаю, как это Виола пускает ее всюду одну. Будь она моей дочерью…

— Твоей дочерью, Фанни?

— Китти, как не стыдно!

— Прости, милочка, я только хотела сказать… Кстати, ты давно о ней не слыхала?

— Последние вести были совсем плохие, Китти. Она уехала из Буэнос-Айреса. Видимо, окончательно порвала с леди Метроленд. Теперь, говорят, разъезжает с какой-то труппой.

— Какая жалость, милочка, зря я об этом заговорила. Но всякий раз, как я вижу Агату Рансибл, я невольно думаю… Нынешние девушки так много знают… Нам-то, Фанни, приходилось до всего доходить своим умом, это занимало столько времени… Будь у меня в юности такие преимущества, как у Агаты Рансибл… А кто этот молодой человек, с которым она шла?

— Не знаю, и, честно говоря, мне не кажется… а тебе? На вид он такой сдержанный.

— У него красивые глаза. И походка хорошая.

— Возможно, если бы дошло до дела… И все же, я говорю, будь у меня в свое время такие возможности, как у Агаты Рансибл…

— Ты что ищешь, милочка?

— Смотри-ка, милочка, какие чудеса. Вот они, мои нюхательные соли, все время тут и лежали, вместе со щетками.

— Ах, Фанни, мне так совестно, если б я знала…

— Вероятнее всего, моя дорогая, ты видела на туалете другой пузырек. Может быть, это горничная его туда положила. В той гостинице все бывает, правда?

— Фанни, прости меня…

— Что тут прощать, дорогая? Ведь ты же, милая, правда видела там другой пузырек?

— Смотри-ка, а вон Майлз.

— Майлз?

— Твой сын, дорогая. Ну знаешь, мой племянник.

— Ах, Майлз! А знаешь, Китти, кажется, это и в самом деле он. Совсем перестал меня навещать, такой нехороший мальчик.

— Странный у него вид, ужасно похож на педа.

— Знаю, моя дорогая. Это для меня большое огорчение. Но я стараюсь меньше об этом думать, ведь иного трудно было и ждать при том, что представлял собой бедный Троббинг.

— За грехи отцов, Фанни…

Где-то, не доезжая Мейдстона, мистер Фрабник окончательно пришел в себя. Напротив него на диване спали оба детектива — котелки съехали на лоб, рот раскрыт, красные ручищи бессильно лежат на коленях. По стеклам барабанил дождь; в вагоне было очень холодно и стоял застарелый запах табака. Со стен глядели рекламы отвратительных живописных развалин; снаружи под дождем мелькали щиты, рекламирующие патентованные средства и собачьи галеты. «Каждая галета МОЛЛАСИН виляет хвостом», — прочел мистер Фрабник, а колеса без конца отстукивали: «Досто-почтен-ный джентль-мен, досто-почтен-ный джентль-мен…»

Адам сел в вагон вместе с Цветом Нашей Молодежи. Все они еще выглядели неважно, но сразу воспрянули духом, когда узнали, какому жестокому обращению подверглась мисс Рансибл на таможне.

— Ну, знаете ли, — заявили они, — Агата, деточка, это же просто позор! Это неслыханно, это безобразие, это недомыслие, это варварство, это ужасно, ужасно! — А потом заговорили о предстоящем вечере у Арчи Шверта.

— Кто такой Арчи Шверт? — спросил Адам.

— A-а, это уже после вашего отъезда. Жуткий человек. Его обнаружил Майлз, но с тех пор он так вознесся, что скоро перестанет нас узнавать. В общем-то, он очень милый, только безнадежно вульгарен, бедняжка. Живет в отеле «Ритц», это, по-моему, шикарно, правда?

— Он и вечер устраивает там?

— Ну что вы, милый, конечно нет. Вечер будет в доме Эдварда Троббинга. Вы же знаете, это брат Майлза, но он занят какой-то там политикой и ни с кем не знаком. Он заболел и уехал в Кению или куда-то там еще, а его дом на Хартфорд-стрит, идиотский такой дом, стоит пустой, вот мы все туда и переселились. И вы к нам вселяйтесь, очень будет весело. Дворецкий и его жена сначала были очень недовольны, но мы их угощали вином и дарили им всякие вещи, и теперь они в восторге, только и делают, что вырезают из газет заметки о нашем времяпрепровождении.

Одно плохо, что у нас нет машины. Майлз ее разбил, я имею в виду машину Эдварда, а ремонт нам абсолютно не по карману, так что скоро придется переезжать. Да и вообще там все побилось и грязь ужасная. Понимаете, прислуги в доме нет, только вот дворецкий с женой, а они теперь вечно пьяные. Такой дурной пример… Мэри Маус была ангельски добра, она нам присылала корзины с икрой и всякими вкусностями… Сегодняшний вечер Арчи, конечно, тоже устраивает на ее деньги.

— А знаете, меня что-то опять начинает тошнить.

— Ох, Майлз!

(Ох, Цвет Нашей Молодежи!)

У ангелов, ехавших в переполненном вагоне второго класса, настроение поднималось медленно.

— Опять она взяла Оглядку с собой в машину, — сказала Праведная Обида, которая когда-то в течение одной блаженной недели состояла у миссис Оранг в любимицах. — Что она в ней нашла, не понимаю… А в Лондоне хорошо, Стойкость? Я там только раз побывала, уже давно.

— Там просто рай. Магазины и вообще.

— А мужчины там какие, Стойкость?

— У тебя, Непорочность, только и есть на уме что мужчины?

— Ничего подобного. Я просто спросила.

— Как тебе сказать. Смотреть особенно не на что по сравнению с магазинами. Но польза от них есть.

— Слышали? Ай да Стойкость! Вы слышали, что она сказала? Она говорит: «Польза от них есть».

— От магазинов?

— Да нет же, дуреха, от мужчин.

— Ах, от мужчин? Да, это неплохо сказано.

И вот поезд прибыл на вокзал Виктории, и все эти пассажиры разъехались во все концы Лондона.

Адам оставил чемодан в гостинице и сразу поехал на Генриетта-стрит, к своему издателю. Рабочий день в редакции кончался, многие сотрудники уже разошлись, но Сэм Бенфлит, младший компаньон, с которым Адам всегда имел дело, по счастью, еще сидел в своем кабинете — читал в корректуре роман одной из их постоянных авторш. Это был весьма толковый, молодой еще человек, внешности элегантной, но строгой (секретарша всегда трепетала, когда входила к нему с чашкой чаю).

— Нет, это у нее не пройдет, — приговаривал он, скрепляя своей подписью протесты наборщика. — Нет, черт возьми, это не пройдет. Этак мы все из-за нее угодим за решетку. — Одной из самых ответственных его обязанностей было «подсаливать» не в меру пресные рукописи и приглушать не в меру откровенные, приводя их таким образом к единому, апробированному на данный день уровню нравственности.

Адама он приветствовал как нельзя более сердечно.

— Рад вас видеть, Адам. Как дела? Садитесь. Закуривайте. Хорошенькой погодой вас встречает Лондон. А на море как было, сносно?

— Так себе.

— Сочувствую. Хуже качки ничего не придумаешь. Может, пообедаете у меня нынче вечером? Будут кое-какие симпатичные американцы. Вы где остановились?

— В «Шепарде». У Лотти Крамп.

— Ну, там не скучно. Я десять лет стараюсь вытянуть из Лотти автобиографию. Да, кстати. Ведь вы, вероятно, привезли нам рукопись? Старик Рэмпол только на днях о ней справлялся. Неделю-то вы уже просрочили. Аннотации давно разосланы, надеюсь, вам понравились. Выпуск назначен на вторую неделю декабря, чтобы она попала в продажу за полмесяца до выхода автобиографии Джонни Хупа. Его-то раскупят мгновенно. Там есть кое-какие рискованные места, кое-что пришлось снять — вы же знаете, что такое старик Рэмпол. Джонни очень сердился. А теперь я уже предвкушаю, как буду читать вас.

— Понимаете, Сэм, тут случилась одна ужасная вещь.

— Что такое? Вы, надеюсь, не хотите сказать, что работа не кончена? Договорный срок, сами понимаете…

— Да нет, она кончена. И сгорела.

— Сгорела?

— Сгорела.

— Какой ужас. Надеюсь, вы застрахованы?

Адам рассказал ему об обстоятельствах гибели своей автобиографии. Потом наступило долгое молчание — Сэм Бенфлит размышлял.

— Я все думаю, как бы поубедительнее преподнести это старику Рэмполу.

— Мне кажется, это достаточно убедительно.

— Не знаете вы старика Рэмпола, Адам. Работать под его началом бывает трудновато. Будь моя воля, я бы сказал: «Не торопитесь. Начните сначала. Не надо волноваться». Но от старика Рэмпола никуда не денешься. Он просто помешан на договорных сроках. И вы же сами сказали… Очень это все сложно. Право же, я от души жалею, что так получилось.

— Представьте себе, я тоже.

— Есть и еще одна загвоздка. Вы ведь получили аванс? Если не ошибаюсь, пятьдесят фунтов? Да, это очень усложняет дело. Старик Рэмпол вообще против того, чтобы платить молодым авторам такие большие авансы. Не хотелось бы это говорить, но мое мнение такое: лучше всего было бы вам вернуть аванс — разумеется с процентами, это уж старик Рэмпол непременно потребует — и расторгнуть договор. Тогда, если бы вам захотелось написать книгу заново, мы бы, конечно, с радостью приняли ее к рассмотрению. Вероятно, вы… вам как, было бы сейчас вполне удобно вернуть аванс?

— И неудобно, и просто невозможно, — сказал Адам ничего не выражающим тоном.

Снова наступило молчание.

— Черт знает какая глупость, — заговорил Сэм Бенфлит. — Это просто безобразие, что таможенным чиновникам разрешают творить такой произвол. Это же совершенно невежественные люди. Понятия не имеют о свободе слова. А мы вот что сделаем. Поместим ряд писем по этому поводу на страницах «Нью стейтсмен»… Черт знает до чего глупо. Но знаете, я, кажется, нашел приемлемый выход. Вы как, успели бы написать книгу заново к тому времени, когда мы публикуем наши весенние списки? Ну вот, тогда мы расторгнем договор, а про аванс забудем. Нет-нет, голубчик, не благодарите. Будь я сам себе хозяин, я бы только так и поступал с утра до ночи. А потом заключим с вами новый договор. К сожалению, несколько менее выгодный, чем прежний. Второго такого старик Рэмпол не подпишет. Да чего же лучше, мы просто заключим с вами наш типовой договор на первый роман. У меня вот и печатный бланк под рукой. Заполнить — одна минута. Вы подпишите вот здесь.

— А условия прочесть можно?

— Сделайте одолжение. Я знаю, на первый взгляд они несколько жестки, но это наша обычная форма. В тот раз мы сделали для вас исключение. Все очень просто. За первые две тысячи экземпляров ничего, потом два с половиной процента, а после десяти тысяч — пять. Право на журнальную публикацию, на экранизацию, инсценировку, на выпуск в Америке и в колониях и на перевод мы, конечно, оставляем за собой. И конечно, следующие ваши двенадцать книг вы в первую очередь предлагаете нам на тех же условиях. В общем, все ясно до предела и не оставляет места для пререканий, отравляющих отношения между издателем и автором. Почти все наши авторы работают по таким договорам… Так, отлично. И по поводу аванса очень прошу вас больше не тревожиться. Мне все понятно. А уж старика Рэмпола я как-нибудь ублажу, в крайнем случае вычтем из моего жалованья.

— Старика Рэмпола ублажу, — задумчиво повторил мистер Бенфлит, когда за Адамом закрылась дверь. Хорошо еще, размышлял он, что ни один автор в глаза не видел старшего компаньона — благостного старичка, который раз в неделю приезжал в город на заседание правления, а делами фирмы интересовался главным образом в связи с судьбой собственной книжечки о разведении пчел, изданной двадцать лет назад и уже давно — хоть и без его ведома — снятой с продажи. В трудные минуты мистер Бенфлит нередко спрашивал себя, какие аргументы он будет пускать в ход, когда Рэмпола не станет.

Только теперь Адам вспомнил, что он помолвлен. Звали его нареченную Нина Блаунт. На станции метро он вошел в зловонную будку и позвонил ей с автомата.

— Алло.

— Алло.

— Можно попросить мисс Блаунт?

— Сейчас узнаю, дома ли она, — сказал голос мисс Блаунт. — А кто ее спрашивает? — Это была ее маленькая слабость — притворяться, будто она не сама подходит к телефону.

— Мистер Фенвик-Саймз.

— Ах…

— Иначе говоря, Адам. Как поживаешь, Нина?

— Сейчас мне что-то нездоровится.

— Бедная Нина. Можно к тебе приехать?

— Нет, милый, я как раз собралась принять ванну. Давай лучше пообедаем вместе.

— Обедать я пригласил Агату Рансибл.

— Почему?

— Ее сегодня раздевали какие-то матросы.

— Да, знаю, про это уже есть в вечерней газете… Ну тогда сделаем по-другому. Встретимся на вечере у Арчи Шверта. Ты ведь будешь?

— Обещал быть.

— Вот и хорошо. Фрак не надевай. Никто не будет во фраке, кроме Арчи.

— Да, Нина, чуть не забыл. Кажется, я все-таки не смогу на тебе жениться.

— Ну что ты, Адам, как скучно. Почему?

— Они сожгли мою книгу.

— Негодяи. А кто это «они»?

— Расскажу, когда увидимся.

— Да, непременно. До свидания, милый.

— До свидания, моя радость.

Он повесил трубку и вышел из телефонной будки. В вестибюле метро было тесно — люди спасались здесь от дождя, они стряхивали воду с зонтов и читали вечерние газеты. Через плечи ближайших соседей Адам прочел заголовки:

ЧТО ПЕРЕЖИЛА ДОЧЬ ПЭРА В ДУВРЕ.

СВЕТСКАЯ КРАСАВИЦА ПРЕДЪЯВЛЯЕТ СЕРЬЕЗНЫЕ ОБВИНЕНИЯ.

ДОСТОПОЧТ. АГАТА РАНСИБЛ ЗАЯВИЛА: «СО СТЫДА СГОРЕТЬ МОЖНО».

— Бедняжечка, — возмущалась рядом с ним какая-то пожилая женщина. — Вот уж безобразие так безобразие. И личико у нее такое милое. Я вчера только видела ее портрет в газете. Всюду им надо нос совать, такие бессовестные. А отцу-то ее каково? Видишь, Джейн, тут и про него прописано: «В интервью, данном им сегодня вечером в Карлтон-клубе, лорд Казм…» — это ее папаша — «сказал, что отказывается сделать какое-либо определенное заявление. „Мы этого так не оставим“, — добавил он». И правильно добавил, неужто это можно так оставить! Душа болит за девушку, ну точно она моя родная дочь. Столько раз ее портрет видела, а наша Сара ведь ходила по вторникам убирать черную лестницу в том доме, где раньше ее тетка жила — та, что прошлый год развелась, еще такое скандальное было дело.

Адам купил газету. Теперь всех денег у него осталось ровно десять шиллингов. Идти пешком в такой дождь не хотелось, и он доехал в битком набитом поезде метро до Дувр-стрит, а оттуда пробежал по лужам до отеля «Шепард» (который мы, применительно к настоящему повествованию, условно поместили на углу Хэй-Хилла).

Глава 3

Лотти Крамп, хозяйка гостиницы «Шепард» на Дувр-стрит, в неизменном сопровождении своих двух скотчтерьеров, служит нам отрадным напоминанием о том, что наследие блестящей эпохи Эдуарда — это не только леди Энкоредж и миссис Блекуотер. Лотти — видная женщина, неподвластная влиянию житейских невзгод и отказывающаяся замечать те общественные перемены, что так волнуют ее более наблюдательных сверстниц из высшего света. Когда началась война, Лотти сняла со стены фотографию кайзера с собственноручной надписью и не без торжественности перевесила ее в уборную для мужской прислуги. На этом ее боевые действия закончились. С тех пор она познала свою долю забот — подоходный налог, ограничения продажи спиртных напитков, молодые люди, чьи отцы были ее добрыми друзьями, сующие ей фальшивые чеки, — но все это быстро забывалось. Человек, задыхающийся от современности, если только лицо его нравится Лотти, и теперь еще может в любую минуту прийти в гостиницу «Шепард» и жадными, целительными глотками вдыхать холодный и чистый воздух довоенной незыблемости.

Здание гостиницы имеет простой кирпичный фасад с небольшим фронтоном и широкий, простой парадный подъезд. Внутри оно напоминает загородный дом. Лотти обожает распродажи и всякий раз, как идет с молотка еще одно родовое гнездо времен ее молодости, старается унести что-нибудь к себе на память о прошлых днях. В гостинице тесно от мебели, частью прекрасной, частью невообразимо уродливой; там полно красного плюша, и красной кожи, и всевозможных свадебных подарков восьмидесятых годов, в особенности тех механических приспособлений, украшенных монограммами и гербами, что связываются в нашем представлении с сигарами. Так и кажется, что в ванной там должны быть свалены крокетные молотки и клюшки для поло, в нижнем ящике комода — детские игрушки, а в коридорах между обитыми сукном, пропахшими сыростью дверьми — велосипед, и трость из тех, что превращаются в пилу, и план поместья, и старинная, с торчащей соломой мишень для стрельбы из лука. (На самом же деле если вы что и обнаружите в своем номере, так только пустую бутылку от шампанского или смятую ночную кофточку.)

Прислуга здесь, как и мебель, старая и побывавшая в услужении у знати. Метрдотель Додж — он теперь туг на ухо, подслеповат и замучен подагрой — когда-то был дворецким у Ротшильдов. Более того, он не раз качал на коленях отца Ротшильда, когда тот в раннем детстве приезжал со своим отцом (одно время пятнадцатым по богатству человеком в мире) навестить еще более богатых родичей; но не в характере Доджа было бы притворяться, будто он питал симпатию к будущему иезуиту, который уже тогда был «смышлен не по летам», любил задавать мудреные вопросы и отличался редкостной проницательностью в распознавании всякой лжи и преувеличений.

Кроме Доджа, там имеются несчетные старые горничные, которые с утра до ночи трусят взад-вперед с кувшинами горячей воды и чистыми полотенцами. Имеется там и молодой итальянец, который выполняет почти всю работу и выслушивает оскорбительную ругань Лотти — она как-то застала его в ту минуту, когда он пудрил себе нос, и не дает ему об этом забыть. Это чуть ли не единственный эпизод из ее личной жизни, который она предала широкой гласности.

В гостиной Лотти, этом главном средоточии жизни «Шепарда», размещается богатое собрание снимков мужской половины едва ли не всех царствующих фамилий Европы (кроме бывшего германского императора, так и оставшегося в изгнании, несмотря на то что в связи с его вторым браком отношение к нему заметно потеплело). Здесь запечатлены на фотографиях молодые мужчины, верхом берущие барьеры, пожилые мужчины — победители на «классических» скачках, отдельно лошади и отдельно молодые мужчины в тесных белых воротничках и в гвардейских мундирах. Есть карикатуры работы «Шпиона» и снимки, вырезанные из иллюстрированных журналов, многие с кратким некрологом «Пал на поле боя». Есть снимки яхт с распущенными парусами и пожилых мужчин в яхтсменских кепи; есть несколько забавнейших снимков автомобилей первых марок. Есть считаное число писателей и художников, и нет ни одного актера, ибо Лотти, как истинный сноб старого закала, превыше всего ценит деньги и титулы.

Когда Адам вошел в гостиницу, Лотти стояла в холле и ругала лакея-итальянца.

— Совсем нас забыли, — сказала она. — Входите, входите. Мы тут как раз собрались выпить. Встретите многих старых знакомых.

Она повела Адама в гостиную, где сидело несколько мужчин — ни одного из них Адам раньше не видел.

— С лордом Какбишьего вы, конечно, все знакомы? — спросила Лотти.

— Мистер Саймз, — поправил Адам.

— Да, голубчик, я так и говорю. Ведь я вас знала, когда вас еще на свете не было. Как ваш батюшка, жив-здоров?

— Нет, к сожалению, умер.

— Подумать только. Я бы вам могла кое-что о нем порассказать. Ну а пока знакомьтесь. Это мистер Забылафамилию, вы его, наверно, помните. А вон тот в углу — майор, а это мистер Нукакего, а это американец, а вот король Руритании.

— Увы, бывший, — сказал печальный мужчина с бородой.

— Бедненький, — сказала Лотти, питавшая слабость к коронованным особам, даже свергнутым с престола. — Такое, право, безобразие. После войны взяли и выгнали в шею. И ни гроша в кармане. Много-то у него никогда не было. А теперь и жену его упрятали в желтый дом.

— Бедная Мария-Христина. Это правда, что миссис Крамп сказал. У нее мозги совсем нет. Она думает, все люди — бомба.

— Что правда, то правда, — горячо подхватила Лотти. — Я в субботу возила короля к ней на свидание (не хочу, чтобы он ездил третьим классом). Жалко ее до слез. Все время подпрыгивает, дрожит. Ей мерещится, что в нее что-то бросают.

— И одна вещь странная, — сказал король. — Во всех моих родных бросали бомбы, а в королева никогда. Мой бедный дядя Иосиф, его разорвало на куски в опере, моя сестра нашла три бомба в своей постели. А моя жена — никогда. Но один день горничная причесывала ее перед обедом и говорит: «Ваше величество, повар брал урок от повара французской миссии…» Еда в моем доме не была, как вы говорите, шик. Баранина горячая, завтра баранина холодная, потом та же баранина опять горячая, но вкус хуже, не шик, вы понимаете… «Он брал урок от французского повара, — говорит горничная, — и приготовил одна большая бомба. Это сюрприз к обеду сегодня, для шведский посланник». Тогда бедная королева сказал «ах», вот так, и теперь ее бедные мозги перепутался.

Бывший король Руритании тяжело вздохнул и закурил сигару.

— Ну что ж, — сказала Лотти, смахнув слезу, — давайте выпьем. Вот вы, ваша честь, судья Каквастам, может, угостите общество?

Американец, которого, как и остальных слушателей, рассказ экс-короля взволновал до глубины души, ответил с поклоном:

— Я почту за большую честь, если его величество, и вы, миссис Крамп, и все присутствующие джентльмены…

— Вот и молодец, — сказала Лотти. — Эй, где там мой сказочный принц? Опять небось пудрится. Ну-ка, Нэнси, отложи косметику и иди сюда.

Итальянец появился на пороге.

— Бутылку вина, — сказала Лотти. — Запишешь на судью Какего. (В гостиной у Лотти «вино», если сорт не оговорен особо, означает шампанское. Еще там процветает таинственная игра в кости, где каждая партия кончается тем, что кто-нибудь преподносит по бутылке вина каждому из участников. Впрочем, Лотти — справедливая душа: выписывая счета своим постояльцам, она обычно устраивает так, что за все платят самые богатые.)

После третьей или четвертой бутылки Лотти сказала:

— А знаете, кто сегодня обедает у нас наверху? Премьер-министр.

— Я никогда не любил премьер-министров. Они все говорят, говорят, говорят. «Сэр, вам надо подписать вот это». «Сэр, вам надо поехать сюда и туда». «Сэр, вам надо застегнуть эту пуговицу, прежде чем дать аудиенция черному послу из Либерии». Ха! После войны мой народ дал мне по шапке, но моего премьер-министра они выбросили из окна, прямо бух — и на землю. Ха-ха.

— Причем обедает не один, — сказала Лотти, очень хитро подмигнув.

— Кто, сэр Джеймс Браун? — спросил майор, шокированный, несмотря ни на что. — Быть не может.

— Нет, фамилия ему Фрабник.

— Он не премьер-министр.

— Нет, премьер. Я в газете читала.

— Нет, не премьер. Он ушел с поста на прошлой неделе.

— Ну и чудеса. Все время они меняются. Просто сладу с ними нет. Додж! Додж! Как зовут премьер-министра?

— Простите, мэм, не расслышал.

— Как зовут премьер-министра?

— Нет, мэм, нынче не ожидается. Мне, во всяком случае, ничего не сообщали.

— Невозможный старик. Как зовут премьер-министра?

— О, прошу прощения, мэм, я вас не понял. Сэр Джеймс Браун, мэм, баронет. Очень приятный человек, так мне говорили. Консерватор, если не ошибаюсь. Они из Глостершира, как будто так.

— Ну, что я говорила? — торжествующе воскликнула Лотти.

— Это очень удивительная вещь, ваш конституция, — сказал бывший король Руритании. — В детстве меня все время обучали только британская конституция. Мой домашний учитель был раньше учитель в вашей школе Итон. А теперь, когда я приехал в Англию, тут все время новый премьер-министр, и никто не знает, который какой.

— Понимаете, сэр, — сказал майор, — это все по вине либералов.

— Либералы? Да. У нас тоже были либералы. Я вам расскажу. Я имел одна золотая вечная ручка. Мой крестный, добрый эрцгерцог Австрийский, подарил мне одна золотая вечная ручка с орлами. Я любил моя золотая вечная ручка. — Король прослезился. Ему теперь не часто доводилось пить шампанское. — Я очень любил моя золотая вечная ручка с маленькими орлами. И один день у нас стал министр-либерал. Граф Тампен, человек чрезвычайной скверности, миссис Крамп. Он пришел ко мне говорить, и стоял около моего секретера, и говорил слишком много — про что, я не понимал. А когда он ушел — где моя золотая вечная ручка с орлами? Тоже ушла.

— Бедный король, — сказала Лотти. — Вы не унывайте, лучше выпейте еще бокал.

— …Почту за большую честь, — сказал американец, — если ваше величество, и эти джентльмены, и миссис Крамп…

— Додж, пришлите-ка сюда моего херувимчика… Эй, ты, судья просит еще бутылку вина.

— Зачту по большую честь… почту за большую честь, если миссис величество, и эти джентльмены, и его Крамп…

— Молодец, судья. Сейчас принесут еще бутылку.

— Почту за большую Крамп, если его джентльмены, и эти величества, и миссис честь…

— Да-да, судья, все правильно. Вы там смотрите, друзья, как бы он не свалился. И пьют же эти американцы.

— …Почту за величество Крамп, если миссис джентльмен…

И его честь судья Скимп из федерального верховного суда залился громким смехом. (В оправдание всех этих людей следует напомнить, что никто из них еще не обедал.)

В комнате, между прочим, находился также некий молодой человек с усами, на вид очень тихий и корректный. До сих пор он молча пил в своем уголке, лишь изредка бросая судье Скимпу короткое «за ваше», а теперь вдруг поднялся и сказал:

— Держу пари, что вам этого не сделать.

Он выложил на стол три монеты по полпенса и не спеша подви́гал их, после чего гордо вскинул голову.

— К каждой монете я прикоснулся всего пять раз, — сказал он, — и два раза поменял их местами. Ну-ка, кто так сумеет?

— Вот это ловкость рук! — сказала Лотти. — И где только вас такому обучили?

— Один тип в поезде показал.

— Мне кажется, это нетрудно, — сказал Адам.

— А вы попробуйте. Не выйдет. Держу пари на что хотите.

— На сколько, например? — Лотти сияла, такие вещи были в ее вкусе.

— На сколько хотите. На пятьсот фунтов?

— Соглашайтесь, — сказала Лотти. — Выиграете. У него денег много.

— Идет, — сказал Адам.

Он взял монеты и тоже подвигал их по столу, а кончив, спросил:

— Ну как?

— Ах, черт побери, — сказал молодой человек. — В первый раз вижу. Я за одну неделю заработал этим фокусом уйму денег. Получите. — Он достал бумажник и протянул Адаму кредитку в пятьсот фунтов. Потом опять сел в тот же уголок.

— Одобряю, — сказала Лотти. — Сразу виден благородный человек. По этому случаю надо выпить.

И все выпили еще по бокалу.

Вскоре молодой человек опять встал с места.

— Предлагаю реванш. Орел или решка. Два из трех — выигрыш.

— Идет, — сказал Адам.

Они бросили монету по два раза, и оба раза выиграл Адам.

— Ах, черт побери, — сказал молодой человек, протягивая ему вторую кредитку. — Везет вам.

— У него денег куры не клюют, — сказала Лотти. — Тысяча фунтов для него пустяк.

Ей нравилось воображать это про всех своих постояльцев. Но в данном случае она заблуждалась. У этого молодого человека было в кармане столько денег потому, что он только что продал те немногие ценные бумаги, которые у него еще оставались, чтобы купить новый автомобиль. Вместо этого он на следующий день с горя купил подержанный мотоцикл.

Чувствуя легкое головокружение, Адам выпил еще бокал, чтобы мысли прояснились.

— Можно я схожу позвоню? — сказал он.

И позвонил Нине Блаунт.

— Это Нина?

— Адам, милый, ты уже пьян.

— Откуда ты знаешь?

— Слышу. Тебе что нужно, а то я сейчас уезжаю обедать.

— Я только хотел сказать, что пожениться мы сможем. У меня есть тысяча фунтов.

— Чудесно. А как ты их добыл?

— Расскажу, когда увидимся. Мы где обедаем?

— В «Ритце». Потом к Арчи. Милый, я очень рада, что мы поженимся.

— Я тоже. Но не надо делать из этого мелодраму.

— А я и не собиралась. К тому же ты пьян.

Он вернулся в гостиную. Мисс Рансибл уже приехала и стояла в холле, разодетая для вечера.

— Кто эта девка? — спросила Лотти.

— Она не девка. Это Агата Рансибл.

— А на вид девка… Здравствуйте, душенька, входите. Мы тут как раз собрались выпить. Вы, конечно, со всеми знакомы? Вот этот, с бородой, — король… Нет, солнышко, король Руритании. Вы не обиделись, что я приняла вас за девку, нет? Очень уж похоже, и наряд весь такой. Теперь-то я, конечно, вижу, что ошиблась.

— Дорогая моя, — сказала Агата Рансибл, — если б вы увидели меня сегодня днем… — И она стала рассказывать Лотти Крамп про свои злоключения на таможне.

— Что бы вы сделали, если бы вдруг получили тысячу фунтов? — спросил Адам.

— Тысячу фунтов, — сказал король, и глаза его затуманились от такого фантастического видения. — Ну, сначала я бы купил дом, автомобиль, и яхта, и новые перчатки, а потом основал бы в моей стране одна маленькая газета, чтобы она писала, что я должен вернуться и быть король, а потом я не знаю, что буду делать, когда опять получу веселость и великолепность.

— Но к сожалению, сэр, тысячи фунтов на все это не хватит.

— Да?.. Не хватит?.. Целой тысячи фунтов? Ну, тогда я, наверно, куплю золотая вечная ручка с орлами, какая украли либералы.

— А я знаю, что бы я сделал, — сказал майор. — Я бы поставил их на лошадь.

— На какую?

— Могу вам назвать аутсайдера, у которого есть все шансы победить в ноябрьском гандикапе. Кличка — Селезень. Пойдет в двадцати к одному, а то и меньше. Если поставить на нее тысячу и она придет, вы сразу станете богатым человеком, разве нет?

— Верно. Это идея. Вы знаете, я, пожалуй, так и сделаю. Идея просто замечательная. А как это можно сделать?

— Давайте мне вашу тысячу, я все устрою.

— Вы очень любезны.

— Ничего, ничего, пожалуйста.

— Нет, в самом деле, это очень любезно с вашей стороны. Спасибо, вот они. Вам налить?

— Нет, уж это я угощаю.

— Я первый сказал.

— Ну, тогда выпьем вместе.

— Одну минуту, мне только нужно позвонить по телефону.

Он позвонил в отель «Ритц» и попросил найти Нину.

— Милый, ты что-то очень часто звонишь.

— Нина, у меня к тебе важный разговор.

— Слушаю, милый.

— Нина, тебе что-нибудь известно про лошадь по кличке Селезень?

— Кажется, да. А что?

— Какая это лошадь?

— Никуда не годная. Она принадлежит матери Мэри Маус.

— Совсем плохая лошадь?

— Да.

— У нее нет шансов победить в ноябрьском гандикапе?

— Ни малейших. Ее, наверно, даже не выпустят. А что?

— Знаешь, Нина, выходит, что мы все-таки не сможем пожениться.

— Почему, дорогой?

— Да понимаешь, я поставил мою тысячу фунтов на Селезня.

— Очень глупо сделал. Ты не можешь взять их обратно?

— Я их отдал майору.

— Какому еще майору?

— Вдребезги пьяному. Фамилии не знаю.

— Ну так постарайся догнать его, пока не поздно. А мне надо идти, я обедаю. До свидания.

Но когда он вернулся в гостиную Лотти, майора там не было.

— Какой майор? — ответила Лотти вопросом на его вопрос. — Я тут никакого майора не видела.

— Тот, с которым вы меня познакомили. Сидел вот там, в углу.

— С чего вы взяли, что он майор?

— Вы же мне и сказали.

— Голубчик, я его в первый раз видела. Но он, пожалуй, и правда похож на майора, разве нет? Вы нам не мешайте, эта милашечка рассказывает мне ужасно интересные вещи. Аж сердце замирает, до чего безнравственные бывают люди.

Пока мисс Рансибл заканчивала свою историю (которая при каждом повторении все больше смахивала на непристойную антитурецкую пропаганду), бывший король поведал Адаму, что он тоже знавал одного майора — тот приехал из Пруссии с задачей реорганизовать руританскую армию, а потом скрылся в южном направлении, прихватив с собой все столовое серебро из офицерского собрания, жену лорда-камергера и пару подсвечников из королевской часовни.

К тому времени, как мисс Рансибл кончила, негодование Лотти достигло предела.

— Просто уму непостижимо, — сказала она. — Этакие скоты. А я ведь знала вашего батюшку, когда вас не то что на свете, даже в проекте еще не было. Сейчас же поговорю об этом с премьер-министром. — И она взялась за телефонную трубку. — Мне Фрабника, — сказала она телефонисту. — Он наверху, в двенадцатом номере, с японкой.

— Фрабник не премьер-министр, Лотти.

— Нет, премьер. Вы разве не помните, что сказал Додж?.. Алло, это Фрабник? Говорит Лотти. И вам не совестно? Лучше ничего не придумали, чем срывать платье с бедной, беззащитной девушки?

Лотти говорила еще долго.

Мистер Фрабник уже пообедал, и упреки, сыпавшиеся на него из телефона, отчасти соответствовали его настроению. Он далеко не сразу сообразил, что речь идет всего лишь о мисс Рансибл. Лотти к тому времени почти иссякла, однако закончила весьма эффектно.

— Не Фрабник вы после этого, а похабник, — сказала она, швыряя трубку. — Вот какого я о нем мнения. А теперь, может, выпьем?

Но компания ее уже распалась. Майор ушел, судья Скимп спал, уронив красивые белые волосы в пепельницу. Адам и мисс Рансибл решали, куда отправиться обедать. Вскоре остался только король. Он предложил Лотти руку с изысканной грацией, усвоенной много лет назад в далеком краю, в маленьком солнечном дворце, где огромная люстра разбрасывала звездные блестки, как бриллианты от разорванного колье, по малиновому ковру с тканым узором из монограмм и корон.

И они вдвоем проследовали в столовую.

Наверху в двенадцатом номере — апартаментах просторных и даже роскошных — мистер Фрабник уже скользил вниз с вершины отваги, на которую с таким трудом взобрался. Если бы не этот телефонный звонок, говорил он себе, он, безусловно, довел бы дело до конца. А теперь баронесса лепечет, что его, вероятно, ждут дела, и она, конечно, ему мешает, и пусть будет так любезен, вызовет ее машину.

До чего же это все трудно. По европейским понятиям приглашение пообедать вдвоем в номере «Шепарда» могло означать только одно. То, что она согласилась приехать в первый же вечер по его возвращении в Англию, исполнило его трепетной надежды. Но во время обеда она держалась так спокойно, так по-светски непринужденно. Впрочем, как раз перед тем, как зазвонил телефон, когда они только что встали из-за стола и пересели к камину — тут, несомненно, да, несомненно, чем-то таким повеяло. Но с этими восточными женщинами никогда не знаешь… Он обхватил руками колени и выговорил каким-то странным, чужим голосом, неужели ей нужно уезжать, и что так было чудесно после двух недель, и еще — совсем уже через силу — что он столько думал о ней в Париже. (Ах, куда девались слова — те сокровища речи, что он мог растрачивать как хотел, швырять в палату общин, где они сверкающими, крутящимися червонцами катились по полу! Где те несчетные фразы, что он звонкими пригоршнями рассыпал по своему избирательному округу!)

Маленькая баронесса Иосивара, сложив золотые ручки на коленях золотого вечернего платья от Пакена, сидела, куда ее послали, еще более озадаченная, чем мистер Фрабник, и ждала приказаний. Что нужно этому лукавому англичанину? Если он занят, почему не велит ей уйти? Не скажет приехать в другой раз? Если хочет, чтобы его любили, почему не подзовет ее? Почему не поднимет с этого красного плюшевого кресла и не посадит к себе на колени? Или она сегодня выглядит безобразной? Ей-то казалось, что нет. Так трудно понять, что нужно этим западным мужчинам.

И тут опять зазвонил телефон.

— Одну минуту, — сказал чей-то голос. — С вами будет говорить отец Ротшильд… — Это вы, Фрабник? Очень вас прошу, приезжайте ко мне, как только сможете. Мне нужно обсудить с вами ряд вопросов.

— Право же, Ротшильд, не понимаю, к чему это. У меня гостья.

— Баронессе следует немедленно ехать домой. У лакея, который подавал вам кофе, брат работает в японском посольстве.

— Боже мой, неужели? Но почему вы не хотите потревожить Брауна? Ведь премьер-то он, а не я.

— Вы вступаете в должность завтра… Прошу вас, как можно скорее, адрес вам известен.

— Ну хорошо, хорошо.

— О да, конечно.

Глава 4

На вечере у Арчи Шверта пятнадцатый маркиз Вэнбру, граф Вэнбру де Брендон, барон Брендон, лорд Пяти Островов и наследственный сокольничий королевства Коннот, сказал восьмому графу Балкэрну, виконту Эрдинджу, Алому рыцарю Ланкастерскому, Паладину Священной Римской империи и Шенонсосскому Герольду герцогства Аквитании: «Здоро́во. Ну и отвратный вечер. Ты что будешь о нем писать?» — потому что оба они по странной случайности вели отдел светской хроники в ежедневных газетах.

— Я уже передал материал по телефону, — сказал лорд Балкэрн. — Теперь, слава тебе господи, можно и уходить.

— А у меня что-то ни одной мысли в голове, — сказал лорд Вэнбру. — Вчера моя редакторша заявила, что ей надоело изо дня в день читать одни и те же имена, а сегодня они опять все тут, все до единого. Ну, расстроилась помолвка Нины Блаунт, но это не бог весть какая сенсация. Агата Рансибл обычно тянет на несколько абзацев, но ее завтра разгоняют на всю первую полосу в связи с этой историей на таможне.

— У меня неплохо получилось про Эдварда Троббинга, как он живет в Канаде в бревенчатой хижине, которую построил сам, с помощью одного только индейца. Меня это потому соблазнило, что Майлз сегодня наряжен индейцем. Недурно, а?

— Очень даже недурно. Можно, я это использую?

— Хижину, так и быть, возьми, но индейца оставь мне.

— А где он на самом деле обретается?

— Кажется, в Оттаве, как гость правительства.

— Кто эта страховитая женщина? Чем-то она, по-моему, знаменита. Это не миссис Мелроз Оранг? Я слышал, она должна здесь быть.

— Которая?

— Да вон, подходит к Нине.

— Ох, нет. Она никто. Сейчас ее зовут миссис Пэнраст.

— Она как будто тебя знает.

— Да, я с ней знаком всю жизнь. Она, понимаешь ли, моя мать.

— Ах, прости, мой милый. Можно я об этом упомяну?

— Лучше не надо. В семье ее терпеть не могут. Она ведь с тех пор два раза разводилась.

— Ну понятно, мой милый. Не буду.

Пять минут спустя он сидел у телефона и диктовал:

— …орхидея, точка. Абзац. Одной из самых интересных женщин в зале была миссис Пэнраст, П, Э, Н, Р, А… нет, С, система… бывшая графиня Балкэрн. Она одевается в строгом, мужском стиле, который придает такой шик многим американкам, точка. С ней был ее сын, запятая, нынешний граф Балкэрн. Лорд Балкэрн, запятая, один из немногих истинно светских молодых людей… Достопочтенный Майлз Злопрактис был в костюме индейца. В настоящее время он живет в доме своего брата лорда Троббинга, где и состоялся вчерашний вечер. Выбор этого костюма был особенно… как бы это сказать… вот, был особенно пикантным, курсив, потому что лорд Троббинг, по последним сведениям, живет сейчас в Канаде в бревенчатой хижине, которую он построил своими руками, с помощью одного-единственного слуги-индейца, точка…

Теперь вам ясно, какого рода вечер был этот вечер у Арчи Шверта.

Мисс Маус (в чрезвычайно смелом туалете от Шерюи) сидела на стуле у стены и смотрела во все глаза. Нет, никогда ей не привыкнуть к таким волнующим переживаниям! Она привела с собой подругу, некую мисс Браун, потому что гораздо интереснее, если есть с кем поговорить. Просто дух захватывает, когда на твоих глазах никчемные деньги, скопленные отцом, как по волшебству превращаются в такой блеск, и шум, и столько молодых скучающих лиц. Арчи Шверт, пробегая мимо с бутылкой шампанского, приостановился, сказал: «Мэри, как себя чувствуете, деточка, веселитесь?» — и побежал дальше.

— Это Арчи Шверт, — сказала мисс Маус своей подружке. — Удивительно интересный человек.

— Да? — отозвалась мисс Браун, которой очень хотелось выпить, только она стеснялась это сказать. — Какая ты счастливица, Мэри, знаешь столько занятных людей. А у меня совсем нет знакомых.

— И приглашения так интересно составлены, правда? Это Джонни Хуп сочинил.

— Да, наверно. Но знаешь, какой ужас, я ведь все эти имена в первый раз слышу[34].

— Ну что ты, милая, не может быть, — сказала мисс Маус и где-то очень глубоко, в неизведанных уголках своей души, ощутила легкий, непривычный трепет превосходства. Сама она несколько дней назад подробно изучила это приглашение у отца в библиотеке и теперь знала все про всех.

В этом новом для нее состоянии душевного подъема она уже готова была пожалеть, что не приехала в маскарадном костюме. Вечер назывался дикарским — Джонни написал в приглашении, что все должны нарядиться дикарями. Многие так и сделали. Сам Джонни, в маске и черных перчатках, изображал магараджу Поккапорского, к некоторой досаде самого магараджи, который тоже оказался в числе гостей. Подлинная аристократия — младшие отпрыски тех двух-трех фамилий пивоваров, что правят Лондоном, — не снизошла до переодевания. Они приехали с какого-то бала и держались кучкой, явно забавляясь, но сами совсем не забавные. Сердце у мисс Маус билось, как птичка в клетке. Ее так и подмывало сбросить свой ослепительный туалет и, оголившись до пояса, станцевать танец вакханки. Когда-нибудь, думала мисс Маус, она еще их всех удивит.

Был там один известный актер, который шутил. (Правда, те, кто смеялся, смеялись не тому, что он говорил, а тому, как это говорилось.) «Я приехал на этот вечер диким вдовцом», — заявил он. Вот такие он отпускал шутки, но, разумеется, лицо у него при этом было очень смешное.

Мисс Рансибл переоделась в гавайский костюм и была душой общества.

Были там, в другой комнате, два человека с запасом взрывчатого вещества — они делали снимки. Их вспышки и взрывы порядком нервировали гостей, создавая несколько напряженную атмосферу, потому что все строили пренебрежительные мины и говорили, какая тоска эти газеты и угораздило же Арчи пустить сюда фотографов, но на самом деле большинству ужасно хотелось сфотографироваться, а остальные дрожали от неподдельного страха — вдруг их снимут без их ведома, и тогда их мамы узнают, где они были, когда сказали, что едут потанцевать к Бистерам, и опять будет сцена, а это так утомительно, не говоря уже о прочем.

Были там и Адам с Ниной, они немного расчувствовались.

— А знаешь, — сказала она, выдирая у него клок волос, — я почему-то была уверена, что ты шатен.

Арчи Шверт, пробегавший мимо с бутылкой шампанского, остановился и сказал:

— Разве можно быть такой садисткой, Нина?

— Катись отсюда, баранья твоя голова, — сказал Адам, изображая простолюдина. И добавил уже более нежно: — И теперь ты разочарована?

— Да нет, просто немножко чудно, решила выйти замуж за шатена, а он, оказывается, блондин.

— Но ведь помолвка наша все равно расстроилась… или нет?

— Я еще не уверена. У тебя хоть сколько-нибудь денег есть?

— Нет, дорогая, ни гроша. Даже за обед сегодня пришлось платить бедной Агате. А что я буду делать, когда Лотти Крамп подаст мне счет, одному богу ведомо.

— В конце концов… Адам, пожалуйста, не спи… есть еще папа. По-моему, он гораздо богаче, чем кажется. Он мог бы ссудить нас деньгами на то время, пока ты ничего не получаешь за свои книги.

— А ведь если я буду писать по книге в месяц, то через год развяжусь с этим договором… Как-то я об этом раньше не подумал… Это ведь вполне можно сделать… или нет?

— Конечно можно, милый. Знаешь что? Давай-ка мы завтра съездим к папе. Хочешь?

— Это было бы просто божественно.

— Адам, не спи…

— Прости, милая. Я хотел сказать, что это было бы просто божественно.

И он уснул, положив голову к ней на колени.

— Красота, да и только, — сказал Арчи Шверт, проходя мимо с бутылкой шампанского.

— Адам, проснись, — сказала Нина, выдирая у него еще немного волос. — Нам пора уезжать.

— Было бы божественно… Ой, неужели я заснул?

— Да, ты проспал часа три. А я тобой любовалась.

— И ты все время сидела… Честное слово, Нина, ты что-то расчувствовалась… Куда мы отправимся?

Гости уже почти все разъехались. Оставалось человек десять — то твердое ядрышко веселья, которое ничем не расколоть. Было около трех часов ночи.

— Поехали к Лотти Крамп, там выпьем, — сказал Адам.

И они, погрузившись в два такси, покатили через Баркли-сквер — дождь, казалось, смыл с этой площади всю косметику — на Дувр-стрит. Но в «Шепарде» ночной швейцар сказал им, что миссис Крамп только что легла. Кажется, у судьи Скимпа еще не спят, может, они желают присоединиться? Они поднялись в номер судьи Скимпа, но оказалось, что там произошло несчастье с люстрой, на которой пыталась покачаться одна из девиц. Сейчас ей промывали рассеченный лоб шампанским; двое гостей крепко спали.

Так что Адам и его компания опять вышли под дождь.

— Конечно, на худой конец, есть еще «Ритц», — сказал Арчи. — Там у ночного швейцара всегда можно чем-нибудь разжиться. — Но сказал он это таким голосом, что все остальные сразу сказали: нет, не стоит, «Ритц» среди ночи — это невыносимая скука.

Они пошли было к Агате Рансибл, жившей в двух шагах, но оказалось, что она потеряла свой ключ, так что ничего не вышло.

Вот-вот кто-то должен был произнести роковые слова: «Ну, мне, пожалуй, пора и спать. Подвезти кого-нибудь до Найтс-бриджа?» — и на этом вечер бы закончился.

Но тут раздался взволнованный голосок:

— А почему бы не поехать к нам?

То была мисс Браун.

И вот они опять погрузились в такси и поехали уже подальше, к мисс Браун. Она зажгла свет в мрачноватой столовой и угостила всех виски с содовой (показав себя неплохой хозяйкой дома, хоть и не в меру радушной). Потом Майлз заявил, что проголодался, и все пошли вниз, в необъятную кухню, где с полок глядели кастрюли и сковороды всевозможных сортов и размеров, и тут отыскали яйца и ветчину, из которых мисс Браун и сготовила яичницу. Потом вернулись в столовую, выпили еще немного виски, и Адам снова заснул. Тут Вэнбру сказал:

— Вы мне разрешите позвонить от вас по телефону? Мне только передать в газету конец корреспонденции.

Мисс Браун провела его в кабинет, чем-то похожий на канцелярию, и он продиктовал свою колонку до конца, а потом вернулся к остальным и выпил еще виски.

Для мисс Браун это был упоительный вечер. Возбужденная успехом своего гостеприимства, она порхала от гостя к гостю, предлагая кому спички, кому сигару, кому грушу из огромной золоченой вазы, стоявшей на буфете. Подумать только, все эти блистательные особы, о которых она столько слышала от мисс Маус и так ей завидовала, они здесь, в папиной столовой, и называют ее «дорогая» и «деточка»! А когда они наконец стали уверять, что теперь им в самом деле пора, мисс Рансибл сказала:

— Мне-то просто некуда ехать, ведь я потеряла ключ. Ужасно будет неудобно, если я здесь переночую?

Мисс Браун ответила, замирая от страха, но совершенно естественным тоном:

— Ну что вы, Агата, деточка, это будет божественно.

И тогда мисс Рансибл сказала:

— Вы просто божественно добры, дорогая.

Какое блаженство!

На следующий день в половине десятого семья Браун собралась в столовой к утреннему завтраку.

Первыми пришли четыре скромные девушки (та, что ночью принимала гостей, была из них самая младшая). Брат их, работавший в гараже, уходил из дому намного раньше. Они уже сидели за столом, когда вошла их мать.

— Хочу вам напомнить, дети, — сказала она, — нужно за завтраком побольше разговаривать с папой. А то он обижается. Чувствует себя посторонним. Его так легко втянуть в разговор, стоит только немножко постараться. Ведь ему все интересно.

— Хорошо, мама, — сказали они. — Мы и так стараемся.

— Ну а как было у Бистеров, Джейн? — продолжала мать, разливая кофе. — Потанцевали, повеселились?

— Было просто божественно, — ответила младшая мисс Браун.

— Как, как ты сказала?

— Было прелестно, мама.

— Еще бы. Вы, нынешние девушки, счастливицы. Когда я была в вашем возрасте, столько балов не устраивали. Раза два в неделю во время сезона, а уж чтобы до Рождества — этого не бывало.

— Мама!

— Да, Джейн?

— Мама, я пригласила одну девушку у нас переночевать.

— Хорошо, милая. Когда? Ты ведь знаешь, ближайшие дни у нас заняты.

— Вчера, мама.

— Нет, это просто поразительно. И она согласилась?

— Да, она сейчас здесь.

— Н-ну… Амброз, скажите, пожалуйста, миссис Спэрроу, пусть сварит лишнее яйцо.

— Прошу прощения, миледи, миссис Спэрроу сама не понимает, как это вышло, только яиц нет. Она говорит, наверно, ночью воры в дом забрались.

— Глупости, Амброз. Где это слыхано, чтобы воры проникали в дом красть яйца?

— Скорлупа валялась по всей кухне, миледи.

— Ах, так. Хорошо, Амброз, можете идти… Это что же, Джейн, твоя гостья вдобавок съела все наши яйца?

— Да, наверно… то есть… я хотела сказать…

В это время к завтраку явилась Агата Рансибл. В утреннем свете она выглядела не слишком авантажно.

— Привет всей компании, — сказала она непринужденным тоном. — Наконец-то я попала куда надо. Я тут, понимаете, забрела в чей-то кабинет. Там за столом сидел премилый стариканчик. Он очень удивился, когда меня увидел. Это ваш папа?

— Познакомьтесь с моей мамой, — сказала Джейн.

— Здравствуйте, — сказала мисс Рансибл. — С вашей стороны страшно любезно, что вы разрешили мне выйти к завтраку в таком виде. (Напомним, что она все еще была в гавайском костюме.) Нет, правда, вы не очень на меня сердитесь? Для меня-то все это получилось еще более неудобно, ведь правда?.. Или нет?

— Вам чаю или кофе? — заговорила наконец мать юной Джейн. — Джейн, милая, накорми свою подругу завтраком. — За долгие годы, проведенные на общественном поприще, у нее сложилось мнение, что своевременное предложение поесть может разрешить любую сложную ситуацию.

Тут в столовую вошел отец юной Джейн.

— Марта, это что-то поразительное!.. Я, наверно, выжил из ума. Сижу я у себя в кабинете, перечитываю речь, которую должен сегодня произнести, и вдруг отворяется дверь и появляется какая-то полуголая танцовщица-готтентотка. Она только сказала: «это же сквозь землю провалиться можно» — и исчезла, а я… О-о… — Он только сейчас заметил мисс Рансибл. — A-а, здравствуйте, как…

— С моим мужем вы, кажется, не знакомы?

— Только чуть-чуть, — сказала мисс Рансибл.

— Как себя чувствуете, как спали? — выдавливал из себя отец Джейн. — Марта мне и не сказала, что у нас гостья. Простите, если я не проявил должного гостеприимства… я… Да скажите же кто-нибудь что-нибудь!

Мисс Рансибл тоже ощутила некоторую неловкость. Она взяла со стола утреннюю газету.

— Тут есть одна ужасно забавная история, — сказала она, чтобы поддержать светскую беседу. — Давайте я вам прочту. «Ночные оргии в доме № 10». Божественно, правда? «Самое, вероятно, необычайное сборище этого года состоялось сегодня под утро в доме № 10 на Даунинг-стрит. Часа в четыре утра полисмены, постоянно дежурящие у резиденции премьер-министра, с удивлением увидели…» Забавно, правда? «…как к дому подъехала целая вереница такси, из которых высыпала веселая толпа в экзотических маскарадных костюмах». Вот бы поглядеть! Воображаете, какая это была картина? «Хозяйкой сборища, которое один из гостей назвал самым душистым букетом из всех, какие составлял до сих пор Цвет Нашей Молодежи, была не кто иная, как мисс Джейн Браун, младшая из четырех прелестных дочерей премьер-министра. Достопочтенная Агата…» Вот это уже поразительно… Боже мой!

В мозг мисс Рансибл внезапно хлынул поток света, как было однажды, когда она еще в юности пошла за кулисы на благотворительном утреннике, а на обратном пути ошиблась дверью и очутилась на сцене, в слепящих лучах прожекторов, в середине последнего действия «Отелло».

— Боже мой! — сказала она, обводя глазами семейство Браунов. — Какой же нахал этот Вэнбру. Вечно он проделывает такие вещи. Нужно пожаловаться куда следует, тогда он потеряет работу, и поделом ему будет, правда, сэр Джеймс?.. Или нет?

Мисс Рансибл умолкла и снова оглядела всех Браунов, ища в их глазах поддержки.

— О господи, — сказала она. — Жуть какая.

Потом повернулась и, волоча за собой гирлянды из тропических цветов, бежала в холл, а оттуда на улицу, к великой радости и выгоде репортеров и фотографов, уже толпившихся у исторического подъезда.

Глава 5

Адам проснулся совершенно больной и разбитый. Он позвонил раза два, но никто не пришел. Позже он опять проснулся и позвонил. В дверях появился, грациозно извиваясь, лакей-итальянец. Адам попросил принести ему завтрак. Вошла Лотти и села на кровать.

— Ну как, сытно позавтракали, голубчик? — спросила она.

— Я еще не завтракал, — сказал Адам. — Я только что проснулся.

— Вот и хорошо, — сказала Лотти. — Сытный завтрак — это великое дело. Вам звонила одна барышня, но что велела передать — хоть убей, не помню. Мы нынче утром совсем с ног сбились. Полный кавардак. Полиция явилась — я уж и не запомню, сколько времени этого не было, — пили мое вино, задавали всякие вопросы, совали нос куда не надо. А все потому, что Флосси взбрело в голову покачаться на люстре. Всегда она была с придурью, эта Флосси. Ну, вперед будет знать, бедняжка. Качаться на люстре — надо же такое выдумать! Бедный судья Какбишьего просто вне себя. А я ему говорю: что люстра была дорогая, это еще, говорю, полбеды. Можно и новую купить, были бы деньги, верно ведь, голубчик? Что мне обидно, говорю, так это смертный случай в доме и весь этот кавардак. Кому же приятно, когда люди приходят в гости и убивают себя, вот как эта Флосси? А тебе что здесь понадобилось, мой итальянчик? — обратилась она к лакею, входившему в комнату с подносом, от которого шел запах копченой рыбы, назойливо заглушаемый ароматом духов «Nuit de Noël».

— Завтрак джентльмену, — сказал лакей.

— Сколько же еще ему требуется завтраков, хотела бы я знать? Он уже давным-давно позавтракал, пока ты там внизу пудрил нос. Ведь верно, голубчик?

— Нет, — сказал Адам. — Определенно нет.

— Вот, слышал, что джентльмен говорит? Не требуется ему двух завтраков. Так что не стой тут, виляя задом. Уноси свой поднос, да поживей, не то получишь хорошую трепку… Вот так оно и бывает — стоит заявиться полиции, как сразу на всех затмение находит. Надо же, подал вам два завтрака, а какой-нибудь горемыка дальше по коридору небось ни одного не дождался. Без сытного завтрака это разве жизнь? Из нынешних постояльцев, какие помоложе, большинство по утрам только и заказывают что cachet Faivre да апельсиновый сок. На что это похоже, а этому мальчишке я сто раз говорила, чтобы не смел душиться.

Из-за двери появилась голова лакея, а с нею новая волна «Nuit de Noël».

— Простите, мадам, там внизу инспектор, он хочет с вами поговорить, мадам.

— Хорошо, моя райская птичка, сейчас иду.

Лотти убежала, а лакей бочком внес в комнату поднос с копченой рыбой и подмигнул Адаму до безобразия фамильярно.

— Будьте добры, напустите мне ванну, — сказал Адам.

— Увы, синьор, в ванне спит один джентльмен. Разбудить его?

— Нет, не стоит.

— Больше ничего, сэр?

— Ничего, спасибо.

Лакей еще постоял, оглаживая медные шары на спинке кровати и заискивающе улыбаясь. Потом извлек из-под куртки гардению, слегка пожухлую по краям. (Он нашел ее в петлице одного из фраков, которые только что чистил.)

— Не желает ли синьор бутоньерку?.. Мадам Крамп такая строгая… только и удовольствия что изредка поболтать с джентльменами.

— Нет, — сказал Адам. — Уходите. — У него сильно болела голова.

Лакей глубоко вздохнул и мелкими шажками двинулся к двери; вздохнул еще раз и понес гардению джентльмену, спавшему в ванной.

Адам немного поел. Никакая рыба, размышлял он, не бывает так же хороша на вкус, как на запах; трепетная радость предвкушения меркнет от этого слишком прозаического контакта с костями и мякотью; вот если бы можно было питаться, как Иегова, — «благоуханием приношения в жертву ему»! Он полежал на спине, перебирая в памяти запахи съестного — отвратительный жирный вкус жареной рыбы и волнующий запах, исходящий от нее; пьянящий аромат пекарни и скука булок. Он выдумывал обеды из восхитительных благовонных блюд, которые проносят у него под носом, дают понюхать, а потом выбрасывают… бесконечные обеды, во время которых запахи один другого слаще сменяются от заката до утренней зари, не вызывая пресыщения, а в промежутках вдыхаешь большими глотками букет старого коньяка… О, если бы мне крылья голубя, подумал Адам, немного отвлекаясь от темы, и опять уснул (все мы подвержены таким настроениям наутро после званого вечера).

Вскоре у изголовья Адама зазвонил телефон.

— Алло, слушаю.

— Вас женский голос… Алло, Адам, это ты?

— Это Нина?

— Как себя чувствуешь, милый?

— Ох, Нина…

— Бедненький, я тоже. Слушай, мой ангел, ты не забыл, что сегодня едешь к моему папе? Я послала ему телеграмму, что ты будешь у него ко второму завтраку. Ты знаешь, где он живет?

— А ты разве не поедешь?

— Да понимаешь, нет. Я лучше побуду дома, хорошо? Мне что-то нездоровится.

— Дорогая моя, если б ты знала, как мне нездоровится…

— Знаю, но это совсем другое дело. И вообще, ехать обоим нет никакого смысла.

— Но что я ему скажу?

— Милый, не задавай глупых вопросов. Ты сам прекрасно знаешь. Попроси у него денег, и все.

— А это ему понравится?

— Да, милый, конечно. Ну что ты тянешь? Мне пора вставать. До свидания. Береги себя. Когда вернешься, позвони, расскажешь о результатах. Да, кстати, ты уже читал газеты? Там есть очень забавные вещи про вчерашний вечер. Нахал этот Вэн. Ну, до свидания.

Одеваясь, Адам вспомнил, что понятия не имеет, куда ему ехать. Он опять позвонил.

— Между прочим, Нина, где живет твой отец?

— А я разве не сказала? Дом называется Даутинг, очень старый, вот-вот развалится. Надо ехать поездом до Эйлсбери, а дальше на такси. Они там ужасно дорого берут. У тебя есть деньги?

Адам бросил взгляд на тумбочку.

— Около семи шиллингов.

— Этого не хватит. Придется попросить папу заплатить за такси.

— А это ему понравится?

— Да, конечно. Он у меня ангел.

— Хорошо бы нам поехать вместе, Нина.

— Милый, я же тебе сказала. Мне ужасно нездоровится.

Внизу, как и выразилась Лотти, был полный кавардак. Другими словами, во всех углах гостиницы мельтешили полицейские и репортеры, каждый с бутылкой шампанского и бокалом в руках. Лотти, Додж, судья Скимп, инспектор, четыре детектива в штатском и труп находились в номере судьи Скимпа.

— Мне неясно одно, сэр, — говорил инспектор. — Что побудило молодую девицу качаться на люстре? Не сочтите за дерзость, сэр, но не была ли она…

— Да, — сказал судья Скимп. — Была.

— Понятно, — сказал инспектор. — Несчастный случай, никаких сомнений, а, миссис Крамп? Дознания, разумеется, не избежать, но, скорее всего, сэр, мне удастся повернуть дело так, что ваше имя не будет упомянуто… Вы очень любезны, миссис Крамп, разве что еще один бокал, напоследок.

— Лотти, — сказал Адам, — вы не могли бы одолжить мне немного денег?

— Денег, голубчик? Почему же нет? Додж, у вас есть при себе деньги?

— Сам я в это время спал, мэм, и о прискорбном событии узнал только утром, когда меня разбудили. Поскольку я глуховат, шум, вызванный катастрофой…

— Судья Каквастам, у вас деньги есть?

— Я сочту себя польщенным, если смогу как-либо содействовать…

— Вот и хорошо. Дайте сколько-нибудь этому, Какего. Больше вам ничего не нужно, голубчик? Куда же вы, не убегайте, мы тут как раз собрались выпить. Нет, не этого вина, это мы держим для полиции. Я велела моему папильону принести бутылочку получше.

Адам выпил бокал шампанского в надежде, что ему от этого хоть немного полегчает. Ему стало гораздо хуже.

Потом он поехал на вокзал Мэрелбоун. Был День перемирия, на улицах продавали искусственные маки. Как раз когда он добрался до вокзала, пробило одиннадцать, и на две минуты вся страна погрузилась в сосредоточенное молчание. Потом он поехал в Эйлсбери и в поезде прочел корреспонденцию Балкэрна о вечере у Арчи Шверта. Он с удовольствием обнаружил, что фигурирует там как «блестящий молодой романист», спросил себя, читает ли отец Нины светскую хронику, и решил, что это маловероятно. Зато две женщины, сидевшие напротив, несомненно, ее читали.

— Не успела я развернуть газету, — сказала одна из них, — как тут же бросилась к телефону, обзвонила всех членов нашего комитета, и мы еще до часу дня послали телеграмму нашему члену парламента. Мы в Чешеме не сидим сложа руки. У меня с собой есть копия телеграммы. Вот смотрите: «Члены комитета Женской консервативной ассоциации в Чешеме выражают крайнее неудовольствие по поводу сообщения в сегодняшних утренних газетах о ночном сборище в доме № 10. Они призывают капитана Кратвела — это наш депутат, превосходный, кстати сказать, человек, — решительно воздержаться от поддержки премьер-министру». Стоило это около четырех шиллингов, но я тогда же сказала: сейчас не время экономить по мелочам. Вы со мной согласны, миссис Айтуэйт?

— Совершенно согласна, миссис Оррауэй-Смит. Это как раз тот случай, когда настоятельно необходим наказ избирателей. Я непременно поговорю с нашей уборщицей.

— Да, миссис Айтуэйт, поговорите. В случаях, подобных этому, голоса женщин особенно ценны.

— Уж если выбирать между отказом от нравственных критериев и национализацией банков, я предпочту национализацию. Вы меня понимаете?

— Еще бы. Такой пагубный пример для низших классов, не говоря уже об остальном.

— Вот именно. Взять хотя бы нашу Агнес. Как я могу запретить ей приглашать на кухню кавалеров, когда она знает, что сэр Джеймс Браун устраивает такие сборища в любое время дня и ночи…

Обе они были в немыслимых шляпах, которые кивали и подпрыгивали в такт их словам.

В Эйлсбери Адам сел в «форд» и попросил отвезти его в усадьбу под названием Даутинг.

— Даутинг-холл?

— Наверно. Там дом вот-вот развалится?

— Да, покрасить бы его не мешало, — сказал шофер такси, прыщеватый юнец. — Хозяина зовут Блаунт.

— Ну, правильно.

— Конец не близкий. Пятнадцать шиллингов.

— Ладно.

— Ежели вы коммивояжер, прямо вам скажу, только время зря потеряете. Тут утром один парень на «моррисе» спрашивал, как к нему проехать. Хотел продать ему пылесос. Старик написал по объявлению, чтобы прислали образец. А когда этот парень явился, так и смотреть на него не захотел. Видали что-нибудь подобное?

— Нет, я ничего не собираюсь ему продавать… вернее, это было бы неточно.

— Значит, по личному делу?

— Да.

— Ну, так.

Убедившись, что намерения у пассажира серьезные, шофер надел несколько плащей (шел сильный дождь), вылез из машины и стал крутить рукоятку мотора. Скоро они пустились в путь.

Мили две они ехали среди летних домиков, нарядных вилл и деревянных трактиров до деревни, где чуть ли не в каждом доме помещался гараж и заправочная станция. Здесь они расстались с асфальтом, и Адам окончательно затосковал.

Наконец слева появились две парные восьмиугольные сторожки и ворота с геральдическими столбами и чугунной решеткой, за которыми начиналась широкая неухоженная подъездная аллея.

— Даутинг-холл, — сказал шофер.

Он посигналил, но из сторожки не вышла румяная привратница в чистом переднике и не впустила их с улыбкой и поклонами. Тогда он вылез из машины и увещевательно потряс решетку.

— Замок и цепь, — сообщил он. — Попытаемся с другого боку.

Проехали еще добрую милю; со стороны усадьбы вдоль дороги тянулась ветхая каменная стена и мокрые от дождя деревья; вот показалось несколько домиков и белые ворота. Отворив их, они свернули на грунтовую дорогу, отделенную от парка низкой железной оградой.

По обе стороны паслись овцы. Одна из них забрела на дорогу. Она в панике помчалась впереди машины, то останавливалась и оглядывалась через свой грязный хвост, то мчалась дальше, пока от волнения не прибилась к обочине, так что они ее наконец обогнали.

Дорога привела к конюшням, потом долго петляла мимо парников, навесов, собранных в кучи мокрых листьев, мимо полуразвалившихся служб — бывшей прачечной, бывшей пекарни, и пивоварни, и огромной конуры, где когда-то держали медведя, — а потом, миновав купу вязов, остролиста и лавровых кустов, круто свернула на открытую площадку, некогда посыпанную гравием. Глазам их открылся высокий классический фасад и перед ним — конная статуя, властно указующая жезлом на главную подъездную аллею.

— Приехали, — сказал шофер.

Адам расплатился с ним и поднялся на парадное крыльцо. Он позвонил и стал ждать. Ничего не последовало. Он позвонил еще раз. В то же мгновение-дверь отворилась.

— Раззвонились, — сказал какой-то очень сердитый старик. — Что вам надо?

— Мистер Блаунт дома?

— Никакого мистера Блаунта здесь нет. Это дом полковника Блаунта.

— Простите… Насколько я знаю, полковник ждет меня к завтраку.

— Глупости. Полковник Блаунт — это я. — И дверь захлопнулась.

«Форд» уже исчез. Дождь не прекращался. Адам позвонил снова.

— Да? — сказал полковник Блаунт, мгновенно появляясь в дверях.

— Может быть, вы разрешите мне вызвать по телефону такси?

— У меня нет телефона. Дождик идет. Вы бы зашли. Не идти же на станцию пешком в такую погоду. Вы насчет пылесоса?

— Нет.

— Странно, а я все утро жду одного типа, он должен был показать мне пылесос. Да вы входите. Может быть, останетесь к завтраку?

— Я бы с радостью.

— Вот и прекрасно. Меня теперь мало кто навещает. Вы не взыщите, что я сам отворил вам дверь. Мой дворецкий сегодня лежит. У него, когда сыро, страшные боли в ногах… Оба мои лакея убиты на войне… Пальто и шляпу давайте вот сюда… Жаль, что вы не привезли пылесос… ну да ничего. Здравствуйте, — произнес он неожиданно, протягивая руку.

Они обменялись рукопожатием, и полковник повел Адама по длинному коридору между шпалерами мраморных бюстов на желтых мраморных подставках в большую, заставленную мебелью комнату с превосходным камином в стиле рококо, в котором весело потрескивали дрова. У окна, выходившего на террасу, стоял большой ореховый письменный стол, обтянутый кожей. Полковник Блаунт взял со стола телеграмму и прочел ее.

— Совсем забыл, — сказал он в некотором замешательстве. — Боюсь, вы сочтете это очень неучтивым с моей стороны, но я, оказывается, не могу пригласить вас к завтраку. Ко мне должен приехать гость по очень щекотливому семейному делу… Короче говоря, какой-то молодой лоботряс, который хочет жениться на моей дочери. Мне нужно повидать его наедине, чтобы обсудить условия.

— Но я тоже хочу жениться на вашей дочери, — сказал Адам.

— Какое совпадение! А вы не ошибаетесь?

— Может быть, эта телеграмма касается меня? Что в ней сказано?

— «Выхожу замуж Адама Саймза. Жди его завтраку. Нина». Адам Саймз — это вы?

— Да.

— Милый мой, что же вы раньше не сказали? Болтаете тут про какой-то пылесос… Ну, здравствуйте.

Они снова обменялись рукопожатием.

— Если вы не против, — сказал полковник Блаунт, — мы сперва позавтракаем, а деловой разговор пока отложим. Сейчас здесь, к сожалению, все выглядит очень голо. Приезжайте летом, тогда увидите, какой у меня сад. В прошлом году гортензии удались на диво. Я, вероятно, здесь последнюю зиму живу. Куда старику такие хоромы? Я все присматриваюсь к новым домам на окраине Эйлсбери. Вы их заметили, когда ехали сюда? Такие приятные красные домики. С ванной и всем прочим. И совсем недорого, и к кинематографам близко. Вы, надеюсь, любите кинематограф? Мы с пастором частенько бываем. Надеюсь, наш пастор вам понравится. Вообще-то, он человечишко неважный. Но у него есть автомобиль, это удобно. Вы на сколько дней приехали?

— Я обещал Нине, что к вечеру вернусь.

— Жалость какая. В «Электро-паласе» идет новый фильм, могли бы съездить.

Вошла пожилая горничная и доложила, что завтрак подан.

— Что сегодня идет в «Электро-паласе», миссис Флорин, вы не знаете?

— Кажется, «Венецианские поцелуи» с Гретой Гарбо, сэр.

— Грета Гарбо — это все-таки не в моем вкусе, — сказал полковник Блаунт. — Я старался отдать ей должное, но нет, не могу.

Они прошли в огромную столовую, темную от множества семейных портретов.

— Если вы не против, — сказал полковник Блаунт, — я предпочитаю не разговаривать во время еды.

Он взял переплетенный в сафьян комплект «Панча» и прислонил перед собой к большой серебряной вазе, в которой рос куст клещевины.

— Дайте мистеру Саймзу книгу, — сказал он.

Миссис Флорин положила рядом с прибором Адама еще один комплект «Панча».

— Если попадется что-нибудь смешное, прочтите вслух, — сказал полковник Блаунт.

И они приступили к завтраку.

Завтрак длился без малого час. Блюда сменялись в обескураживающем изобилии, а полковник Блаунт все ел и ел, переворачивая страницы и время от времени одобрительно покряхтывая. Они ели заячий суп и вареную рыбу, тушеную печенку и копченый кабаний окорок под соусом из мадеры, фазанье жаркое и ромовый омлет, поджаренный сыр и фрукты. Пили сначала херес, потом бордо, потом портвейн. Потом полковник Блаунт закрыл свою книгу широким жестом, напомнившим Адаму, как директор его школы закрывал Библию после вечерней молитвы, аккуратно сложил салфетку и сунул ее в массивное серебряное кольцо, пробубнил благодарственную молитву и наконец встал из-за стола со словами: «Не знаю, как вы, а я сосну», — и затрусил к двери.

— В библиотеке затоплен камин, сэр, — сказала миссис Флорин. — Я вам подам кофе туда. Полковник кофе не пьет, а то у него потом бессонница бывает. Чай в котором часу желаете пить, сэр?

— Мне бы надо двигаться обратно в Лондон. Как вы думаете, полковник скоро проснется?

— Трудно сказать, сэр. Обычно он отдыхает часов до пяти, до половины шестого. Потом до обеда читает, обед в семь, а после обеда пастор возит его в кино. Очень регулярный у него образ жизни.

Она провела Адама в библиотеку и поставила возле него серебряный кофейник.

Адам сидел у камина в глубоком кресле. По двойным рамам барабанил дождь. В библиотеке было несколько журналов — по большей части дешевые еженедельники, посвященные кинематографу. Было там и чучело совы, и витрина с реликвиями древнебританской эпохи: черепки, костяные иглы и череп — много лет назад их откопали в парке, и Нинина гувернантка старательно их переписала. Был шкафчик, где хранились следы Нининых коллекционерских увлечений — несколько бабочек и жуков, несколько окаменелостей, птичьи яйца и десятка два марок. Были шкафы, полные роскошных неудобочитаемых книг, а в углу — ружье, альпеншток и сачок для ловли бабочек. Были каталоги сельскохозяйственных машин и приборов для ацетиленовой сварки, косилок для газона и «спортивного инвентаря». Был перед огнем экран с гербом. Над камином висели расшитые попоны уланского полка, в котором когда-то служил полковник Блаунт. Была гравюра — все члены Королевской флотилии и в углу небольшой план с обозначением, кто есть кто. Было и много других, не менее интересных предметов, но Адам не успел их заметить — он крепко уснул.

В четыре часа миссис Флорин разбудила его. Кофе исчез, а на его месте появился серебряный поднос, покрытый кружевной салфеткой, и на нем — серебряный чайник, под которым горела миниатюрная спиртовка, серебряный сливочник и серебряная миска, полная пышек. Еще там были горячие гренки с маслом, мед, кетчуп, шоколадный торт, пирог с вишнями, пирог с фруктами, пирог с тмином, сэндвичи с помидорами, соль, перец и намазанные маслом ломтики хлеба с коринкой.

— Не желаете ли яйцо всмятку, сэр? Полковник обычно кушает яйцо, если не спит в это время.

— Нет, спасибо, — сказал Адам. Он чувствовал себя выспавшимся и бодрым. Когда они с Ниной поженятся, подумал он, надо будет приезжать сюда отдыхать после особенно бурных вечеров. Он только сейчас заметил на коврике у камина толстого рыжего с белым спаниеля, который тоже пробуждался от сна.

— Очень прошу вас, не давайте ей пышек, — сказала миссис Флорин. — Они ей вредны, а полковник все равно дает. Очень уж он любит эту собаку, — добавила она в порыве откровенности. — По вечерам берет ее с собой в кино. Хоть ей там не так интересно, как людям.

Адам дал ей — не миссис Флорин, а собаке — кусок сахару и легонько толкнул ее ногой. Она с нескрываемой сердечностью облизала его башмак. Адам, не презиравший собачьего дружелюбия, счел себя польщенным.

Он допил чай и стал набивать трубку, когда в библиотеку вошел полковник Блаунт.

— Вы кто такой, черт побери? — осведомился хозяин дома.

— Адам Саймз, — ответил Адам.

— В первый раз слышу. Как вы сюда попали? Кто дал вам чаю? Что вам нужно?

— Вы пригласили меня к завтраку, — сказал Адам. — Я приехал поговорить о нашей с Ниной женитьбе.

— Милый вы мой, ну конечно! Вы уж меня простите. Совсем нет памяти на имена. А все оттого, что мало видаю людей. Здравствуйте.

Они опять обменялись рукопожатием.

— Значит, вы тот молодой человек, который хочет жениться на Нине, — сказал полковник, впервые оглядывая Адама так, как полагается оглядывать кандидата в зятья. — А скажите, зачем вам вообще понадобилось жениться? Я бы на вашем месте не стал, ни в коем случае. Вы богаты?

— Нет, пока нет. В сущности, я об этом и хотел с вами поговорить.

— Сколько же у вас есть денег?

— Понимаете, сэр, в данную минуту у меня их вообще нет.

— А когда в последний раз были?

— Вчера вечером у меня была тысяча фунтов, но я отдал их одному пьяному майору.

— Зачем вы это сделали?

— Понимаете, я надеялся, что он поставит их на Селезня в ноябрьском гандикапе.

— Никогда не слышал о такой лошади. А он не поставил?

— Боюсь, что нет.

— Когда же у вас опять будут деньги?

— После того, как я напишу несколько книг.

— Сколько именно?

— Двенадцать.

— И сколько у вас тогда будет?

— Вероятно, пятьдесят фунтов как аванс за тринадцатую книгу.

— А сколько времени вам потребуется, чтобы написать двенадцать книг?

— Примерно год.

— Сколько на это требуется, как правило?

— Лет двадцать. Я, конечно, понимаю, если так подойти, это выглядит довольно безнадежно… но, понимаете, мы с Ниной надеялись, что вы… что, может быть, в течение ближайшего года, пока я пишу свои двенадцать книг… что вы могли бы нам помочь.

— Как я могу вам помочь? Я в жизни не написал ни одной книги.

— Нет, мы думали, может, вы дадите нам денег.

— Вот что вы, значит, думали?

— Да, мы думали так…

Несколько минут полковник Блаунт внимательно его разглядывал. Потом сказал:

— По-моему, это прекрасная мысль. Не вижу никаких оснований вам отказать. Сколько вам нужно?

— Вы чрезвычайно добры, сэр. Ну, я не знаю сколько… чтобы некоторое время пожить спокойно.

— Тысяча фунтов вас выручит?

— Еще бы! Мы вам будем страшно благодарны.

— Не стоит, мой милый, не стоит. Как, вы сказали-то, вас зовут?

— Адам Саймз.

Полковник Блаунт подошел к столу и выписал чек.

— Вот, прошу, — сказал он. — Смотрите, не отдайте его какому-нибудь другому пьяному майору.

— Что вы, сэр! Не знаю, как и благодарить вас. Нина…

— Ни слова больше. Теперь вам, наверно, не терпится вернуться к себе в Лондон? Сейчас мы пошлем миссис Флорин через дорогу к пастору и попросим его отвезти вас на станцию. Удобно, когда у соседа есть автомобиль. В автобусе отсюда до Эйлсбери дерут пять пенсов. Сущий грабеж!

Нечасто бывает, чтобы молодой человек два вечера подряд получал по тысяче фунтов от совершенно незнакомых людей. По дороге на станцию Адам громко смеялся в пасторской машине. Пастор, которого оторвали от сочинения проповеди и которого с каждым днем все больше раздражало, что полковник Блаунт на правах соседа беспардонно эксплуатирует его машину и его самого, не сводил глаз с залитого дождем ветрового стекла, делая вид, что ничего не слышит. Адам смеялся до самого Эйлсбери — сидел, обхватив руками колени, и трясся от смеха. Когда они расставались в станционном дворе, пастор с трудом заставил себя с ним попрощаться.

Поезда пришлось ждать полчаса, и протекающая крыша и мокрые рельсы немного отрезвили Адама. Он купил вечернюю газету. На первой странице был уморительный снимок: мисс Рансибл в гавайском костюме выбегает из дома № 10 на Даунинг-стрит. «Правительство пало во второй половине дня, — прочел он, — по предложению, последовавшему за ответом на запрос по поводу обращения, которому подверглась мисс Рансибл со стороны таможенных чиновников. В парламентских кругах считают, что решающим фактором в отставке правительства послужила бурная реакция членов парламента — либералов и нонконформистов — на разоблачения, касающиеся образа жизни в доме № 10 на Даунинг-стрит в период, когда сэр Джеймс Браун был премьер-министром». «Ивнинг мэйл» поместила передовую, в которой проводилась тонкая аналогия между Личной и Общественной Чистоплотностью, между трезвостью в семье и в государстве.

И еще одна коротенькая заметка в той же газете заинтересовала Адама:

ТРАГЕДИЯ В ВЕСТ-ЭНДСКОЙ ГОСТИНИЦЕ

Сегодня утром в одной частной гостинице на Дувр-стрит скончалась мисс Флоренс Дюкейн, как нам сообщили в материальном отношении вполне обеспеченная. Смерть наступила в результате падения с люстры, которую мисс Дюкейн хотела починить.

Завтра состоится дознание, а затем кремация в Голдерс-Грин. Мисс Дюкейн, ранее выступавшая на сцене, была хорошо известна в деловых кругах.

Что доказывает, подумал Адам, насколько искуснее, чем сэр Джеймс Браун, Лотти Крамп умеет избежать нежелательной огласки.

Когда Адам приехал в Лондон, дождь перестал, но на влажном ветру проплывали полосы негустого тумана. Через здание вокзала толпами спешили на пригородные поезда служащие с портфелями и вечерними газетами в руках. Они чихали и кашляли на ходу, а в петлицах у них еще краснели маки. Адам нашел телефонную будку и позвонил Нине. Он не застал ее, но узнал, что она на вечере с коктейлями у Марго Метроленд. Он поехал в свою гостиницу.

— Лотти, — сказал он, — у меня есть тысяча фунтов.

— Вот как, — равнодушно отозвалась Лотти. Она привыкла считать, что у любого ее знакомого всегда есть несколько тысяч фунтов. С тем же успехом он мог ей сообщить: «Лотти, у меня есть цилиндр».

— Вы не одолжите мне немного денег до завтра, пока я получу по чеку?

— Ох и мастер вы занимать деньги, точь-в-точь как ваш покойный батюшка. Эй, вы, там, в углу, одолжите этому, как его, немножко денег.

Высоченный гвардеец со срезанным лбом помотал головой и покрутил усы.

— У меня не просите, Лотти, — сказал он голосом, приученным подавать команду.

— Сквалыга, — сказала Лотти. — Где этот американец?

Судья Скимп, сделавшийся после своих утренних переживаний убежденным англофилом, извлек на свет две десятифунтовые бумажки:

— Я почту для себя за честь…

— Молодец, судья, — сказала Лотти. — Этот не подведет.

Выбегая в холл, Адам услышал, как в гостиной весело хлопнула очередная пробка от шампанского.

— Додж, — сказал он, — будьте добры, позвоните в прокатный гараж Деймлера и закажите машину на мое имя. Пусть подаст к дому леди Метроленд, Пастмастер-хаус, на Хилл-стрит. — Потом надел шляпу и зашагал по Хэй-Хилл, размахивая зонтом и снова смеясь, но уже тихо, про себя.

У леди Метроленд он, не сняв пальто, остался ждать в холле.

— Передайте, пожалуйста, мисс Блаунт, что я за ней заехал. Нет, наверх не пойду.

Он окинул взглядом сложенные на столе шляпы гостей. Народу порядочно. Два-три цилиндра — это кто-то собирается отсюда в театр, остальные черные фетровые, как у него. И стал отплясывать что-то вроде жиги, совсем один, просто от избытка радости.

Через минуту по широкой адамовской лестнице спустилась Нина.

— Милый, почему ты не поднялся в гостиную? Это так невежливо. Марго жаждет тебя повидать.

— Прости, Нина. Не могу я сейчас быть на людях. Я так волнуюсь.

— А что случилось?

— Все случилось. Расскажу в машине.

— В машине?

— Да, она сию минуту будет здесь. Мы едем обедать за город. Ты не представляешь себе, как ловко я все обделал.

— Что именно? Да перестань ты танцевать.

— Не могу. Если б ты знала, какой я ловкий малый.

— Адам! Ты опять пьян?

— Посмотри-ка в окно, не ждет ли нас там «деймлер»?

— Адам, что ты, в конце концов, наделал? Я хочу знать.

— Гляди, — сказал Адам, доставая чек. — Красота, кто понимает, а? — добавил он, изображая простолюдина.

— Боже мой, тысяча фунтов. Это тебе папа дал?

— Я их заработал, — сказал Адам. — Еще как заработал. Видела бы ты, какой я съел завтрак и каких начитался острот. Завтра я женюсь. Скажи, Нина, Марго очень рассердится, если я запою у нее в холле?

— Она будет просто в ярости, милый, и я тоже… Чек давай мне. Не забудь, что случилось, когда тебе в прошлый раз подарили тысячу фунтов.

— Это я уже слышал от твоего отца.

— Неужели ты ему это рассказал?

— Я ему все рассказал, а он дал мне тысячу фунтов.

— Бедный Адам, — неожиданно сказала Нина.

— Почему ты так говоришь?

— Сама не знаю… Вон, кажется, твоя машина подъехала.

— Нина, почему ты сказала «бедный Адам»?

— Я разве сказала?.. Право, не знаю. Ой, я тебя ужасно люблю.

— Завтра я вступаю в брак. Ты тоже?

— Да, милый, наверно.

Шофер успел заскучать, пока они решали, где будут обедать. На все его предложения они отзывались испуганными вскриками. «Там наверняка будет полно всяких противных людей», — говорили они. Он предложил им Мейденхед, Тэйм, Брайтон. Наконец они решили ехать в Эрендел.

— Туда мы дай бог к девяти часам попадем, — сказал шофер. — Вот в Брэе есть очень хороший отель…

Но поехали они в Эрендел.

— Завтра мы поженимся, — сказал Адам. — И на свадьбу никого не пригласим. И сейчас же уедем за границу и не вернемся, пока я не напишу все свои книги. Божественно, правда? Куда бы нам поехать, Нина?

— Куда хочешь, милый, только чтобы там было не холодно, хорошо?

— По-моему, ты не очень веришь, что мы поженимся, Нина, да? Или нет?

— Не знаю… просто мне кажется, такие божественные вещи никогда не сбываются… не знаю почему… ох, я сегодня так тебя люблю… Если бы ты знал, какой ты был чудный, когда прыгал у Марго по всему холлу, совсем один. Я на тебя долго-долго смотрела с верхней площадки.

— Машину я отпущу, — сказал Адам, когда они проезжали через Пулборо. — Вернуться можно поездом.

— Если еще будет поезд.

— Конечно будет, — сказал Адам. Но у обоих в эту минуту мелькнул в голове некий вопрос, смутно волновавший их всю дорогу. Ни он, ни она больше не касались этой темы, но после Пулборо в машине определенно чувствовалась некоторая скованность.

Вопрос разрешился, как только они добрались до отеля.

— Нам обед, — сказал Адам, — и номер на ночь.

— Милый, меня, кажется, хотят обольстить?

— Боюсь, что так. А ты решительно против?

— Да нет, — сказала Нина и добавила, изображая простолюдинку: — Это оченно даже приятно.

Обедающих в ресторане уже не было. Они ели одни в углу зала, а официанты накрывали столы к утреннему завтраку и бросали на них обиженные взгляды. Подавали самый унылый английский обед. И в салоне после обеда было ужасно; несколько гольфистов в смокингах играли в бридж, да дремали две старые дамы. Адам с Ниной прошли через двор в пивной бар и до закрытия просидели там в теплом мареве табачного дыма, слушая ленивые пересуды местных жителей. Они сидели, взявшись за руки, ничуть не стесняясь, и очень скоро на них перестали обращать внимание. Перед самым закрытием Адам угостил всех пивом. Послышались голоса: «Благодарствуйте, сэр», «За ваше здоровье, мэм», и бармен произнес свое: «Прошу допивать. Закрываем» — совсем особенным, очень певучим голосом.

Когда они вышли во двор, где-то били часы и подвыпивший фермер пытался завести свою машину. По дубовой лестнице, мимо развешанных на стене мушкетов и гравюр с изображением дилижансов и карет, они поднялись к себе в номер.

У них не было с собой даже чемоданчика (как сообщила на следующий день горничная молодому человеку из радиомагазина, добавив, что этим-то и плохо работать в отеле на шоссе — мало ли кто там останавливается).

Адам разделся мгновенно и лег в постель; Нина — помедленнее, она повесила платье на стул и, словно ей изменило обычное самообладание, еще некоторое время перебирала безделушки на камине.

Наконец она погасила свет.

— Ты знаешь, — сказала она, забираясь в постель и слегка дрожа, — это со мной в первый раз случается.

— Тебе будет очень хорошо, — сказал Адам. — Обещаю.

— Я и не сомневаюсь, — сказала она серьезно. — Я ничего такого не говорю… я просто сказала, что это в первый раз… Ох, Адам.

— А ты еще говоришь, что божественные вещи не сбываются, — сказал Адам где-то среди ночи.

— Ничего божественного тут нет, — сказала Нина. — Мне было больно. Да, кстати, только что вспомнила. Утром я должна тебе сказать что-то очень важное.

— Что?

— Не сейчас, милый. Давай лучше поспим, хорошо?

Еще до того, как Нина проснулась, Адам вышел под дождь побриться. На обратном пути он купил две зубные щетки и ярко-красный целлулоидный гребешок. Нина села в постели и причесалась. На спину она накинула пиджак Адама.

Адам, чистивший зубы, оглянулся на нее:

— Дорогая моя, у тебя вид прямо из «La vie parisienne».

Тогда она сбросила пиджак и вскочила с постели, и он сказал ей, что вид у нее, как на модной картинке в «Vogue» минус белье и платье. Это Нине понравилось, но она сказала, что ей холодно и все еще больно, хотя уже меньше. Потом она оделась, и они сошли вниз.

В ресторане уже никого не было, и официанты накрывали столы ко второму завтраку.

— Ну, — сказал Адам, — ты говорила, что должна мне что-то сказать.

— Да, да. Это очень неприятно, милый.

— Так скажи скорей.

— Понимаешь, это насчет чека, который тебе дал папа. Боюсь, ты зря возлагаешь на него надежды.

— Но дорогая моя, он на тысячу фунтов, разве нет?

— А ты посмотри на него, моя радость. — Она достала чек из сумочки и протянула ему через стол.

— Как будто все в порядке, — сказал Адам.

— А подпись?

— Боже милостивый, этот старый идиот подписался «Чарли Чаплин»!

— Про это я и говорю, милый.

— Но разве нельзя попросить его изменить подпись? У него, наверно, не все дома. Сегодня же съезжу к нему еще раз.

— Пожалуй, не стоит, милый… как ты не понимаешь. Конечно, он очень старый человек и… то, что ты ему наговорил, могло показаться ему немного странным… он-то, может быть, подумал, что это у тебя не все дома. В общем… понимаешь, может быть, этот чек был своего рода шуткой.

— Будь я проклят… это уже скучно. Как раз когда все складывалось так хорошо. Ты когда заметила подпись, Нина?

— Сразу же, как ты показал мне чек, еще у Марго. Но у тебя был такой счастливый вид, что мне не захотелось ничего говорить. Ты был такой счастливый, Адам, и такой чудный. Я, наверно, тут-то и влюбилась в тебя по-настоящему, когда увидела, как ты танцуешь в холле один-одинешенек.

— Будь я проклят, — повторил Адам. — Вот старый черт.

— Так или иначе, ты от всего этого получил кое-какое удовольствие, правда? Или нет?

— А ты нет?

— Дорогой мой, я в жизни ничего более противного не испытала… но раз ты доволен, я не жалею.

— Нина, — сказал Адам немного спустя, — значит, мы все-таки не сможем пожениться.

— Да, боюсь, что так.

— Скука какая, а?

Еще немного спустя он сказал:

— Наверно, этот пастор тоже решил, что у меня не все дома. — А еще погодя: — Вообще-то, шутка получилась неплохая, а?

— Просто божественная.

В поезде Нина сказала:

— Подумать страшно, что я больше никогда, до самой смерти, не увижу, как ты танцуешь вот так, совсем один.

Глава 6

В тот вечер леди Метроленд устраивала прием в честь миссис Мелроз Оранг. Пригласительная телеграмма ждала Адама, когда он вернулся к себе в гостиницу. (Оплаченный ответ Лотти уже успела использовать. Кто-то назвал ей вероятного победителя в ноябрьском гандикапе, и она решила рискнуть, а кличку лошади записать на чем-нибудь, пока не забыла.) Еще его ждало приглашение к завтраку от Саймона Балкэрна.

В «Шепарде» кормят главным образом паштетом из дичи — черным внутри и полным клювов, дроби и каких-то непонятных позвонков, — так что Адам был вовсе не прочь позавтракать с Саймоном Балкэрном, хотя понимал, что за этим неожиданно радушным жестом кроется какой-то мрачноватый умысел.

Они встретились в ресторане «Chez Espinosa», чуть ли не самом дорогом во всем Лондоне; там полно клеенок и лаликовского стекла[35], и люди того сорта, которые любят такого сорта вещи, ходят туда постоянно и жалуются, какой это ужас.

— Надеюсь, вы не в обиде, что я пригласил вас в этот ужасный ресторан, — сказал Балкэрн. — Дело в том, что меня здесь кормят бесплатно, а я время от времени упоминаю о них в моих заметках. За напитки, к сожалению, приходится платить. Кто здесь сегодня есть, Альфонс? — спросил он метрдотеля.

Тот подал ему отпечатанный на машинке список, который всегда держал наготове для авторов светской хроники.

— Гм, да. Очень красивый список. Что могу, сделаю.

— Благодарю вас, сэр. Столик на двоих? Коктейли?

— Нет, коктейля я не хочу. У меня и времени мало. А вы как, Адам? Коктейли здесь, между прочим, неважные.

— Спасибо, не хочу, — сказал Адам.

— А может быть, все-таки? — сказал Балкэрн, уже увлекая его к столику.

Пока им подавали икру, он просмотрел карту вин.

— Пиво у них тут хорошее, — сказал он. — Вы что будете пить?

— Все равно, то же, что и вы. С удовольствием выпью пива.

— Две полбутылки пива, пожалуйста… А вы в самом деле ничего другого не хотите?

— В самом деле, спасибо.

Саймон Балкэрн хмуро оглядывался по сторонам, изредка прибавляя к списку новое имя. (Удручающая это профессия, при которой, о чем ни заговори, разговор получается служебный.)

Вскоре он сказал вымученно-небрежным тоном:

— Сегодня, если не ошибаюсь, прием у Марго Метроленд? Вы пойдете?

— Вероятно, пойду. У нее обычно бывает нескучно, правда?

— Да… Я вам сейчас скажу одну очень странную вещь, Адам. На сегодняшний вечер она меня не пригласила.

— Еще не поздно. Я, например, получил приглашение только сегодня утром.

— Да… Кто эта женщина, вон, в меховом пальто, только что вошла? В лицо-то я ее отлично знаю.

— Кажется, леди Эвримен?

— Ну да, конечно. — К списку прибавилось еще одно имя. Балкэрн умолк и в полном унынии поел салата. — Дело в том… она сказала Агате Рансибл, что и не намерена меня приглашать.

— Почему?

— Видимо, ее привело в ярость, что я что-то сказал насчет чего-то, что она сказала про Майлза.

— Некоторые люди просто не понимают шуток, — сказал Адам, чтобы его подбодрить.

— Для меня это катастрофа, — сказал лорд Балкэрн. — А вон там кто, не Памела Попхэм?

— Понятия не имею.

— Кажется, она. Приду домой — надо проверить по Племенной книге, как она пишется. Я на днях прямо оскандалился с этим написанием… Катастрофа… Вэнбру она пригласила.

— Он ей, кажется, родственник?

— Такая несправедливость, ей-богу. А мои родственники, как назло, либо в психиатрических больницах, либо живут в деревне и проделывают всякие неаппетитные вещи с лесными зверями… все, кроме моей матушки, а эта еще хуже… Начальство было в ярости, что Вэн опередил меня с этой сенсацией насчет Даунинг-стрит. Если я и сегодняшний прием пропущу, впору совсем распроститься с Флит-стрит. Впору сунуть голову в газовую плиту и на том кончить. Если б Марго знала, как это для меня важно, она бы наверняка позволила мне прийти.

В глазах его стояли слезы, готовые перелиться через край.

— Всю эту неделю, — сказал он, — я был вынужден сочинять мои заметки по Гербовнику и Придворному календарю… Никто меня больше не приглашает.

— Вот что, — сказал Адам. — Я знаком с Марго довольно близко. Если хотите, я ей позвоню и спрошу, нельзя ли мне прийти с вами.

— Правда? В самом деле, Адам? Вы готовы это сделать? Так идем позвоним ей сейчас же. Кофе и ликеры по боку, некогда. Скорей, скорей, позвонить можно из моего кабинета… Да, вон ту черную шляпу и зонт… нет, номерок я потерял… нет, не эта, рядом, поскорее, пожалуйста… да, такси.

Адам и слова не успел сказать, как они очутились на улице и в такси. Скоро они попали в затор на Стрэнде, а еще через некоторое время добрались до редакции Балкэрна на Флит-стрит.

Они поднялись в крошечную комнату, на стеклянной двери которой значилось «Высший свет». Внутренность ее плохо соответствовала вывеске. Там был один стул, пишущая машинка, телефон, несколько справочников и кучи фотографий. На единственном стуле восседало непосредственное начальство Балкэрна.

— Здрасте, — сказала она. — Явились. Где вы были?

— У «Эспинозы». Вот список.

Редакторша прочитала его.

— Китти Блекуотер отставить, — сказала она. — Мы давали ее вчера. Остальные годятся. Абзаца на три-четыре. Как они были одеты, вы, конечно, не заметили?

— Напротив, — заверил ее Балкэрн. — Во всех подробностях.

— Ну, это все равно не влезет. Нужно оставить как можно больше места для вечера у леди М. Я даже герцога Девонширского выкинула. Между прочим, фотография, которую вы дали вчера, — это не нынешняя графиня Эвримен, это старый снимок вдовствующей. Они обе сегодня оборвали нам телефон. Опять у вас накладка. На вечер приглашение получили?

— Нет еще.

— Так поторопитесь. Мне до сдачи в печать нужен рассказ очевидца, понятно? Да, а вот об этом вы что-нибудь знаете? Получено сегодня от горничной леди Р. — Она взяла со стола листок бумаги. — «Расторгнута помолвка, по слухам заключенная между Адамом Фенвик-Саймзом, единственным сыном покойного профессора Оливера Фенвик-Саймза, и Ниной Блаунт, Даутинг-холл, Эйлсбери». Никогда про таких не слышала. Их помолвка, по-моему, и объявлена не была.

— Вы лучше спросите его самого. Познакомьтесь, Адам Саймз.

— А, здравствуйте, прошу меня извинить, если что… Так как же?

— И объявлена не была, и не расторгнута.

— В общем, пшик, так я вас поняла? Значит, это идет сюда. — Она бросила листок в корзину для мусора. — Последнее время эта девица присылает нам сплошную чепуху. Ну, я пошла завтракать. На всякий случай — буду в Гарден-клубе.

Редакторша вышла, хлопнув дверью с надписью «Высший свет», и, насвистывая, удалилась по коридору.

— Вот видите, как меня тут третируют, — сказал лорд Балкэрн. — А ведь первое время на руках носили… Нет, лучше умереть.

— Не плачьте, — сказал Адам. — Это же свихнуться можно.

— А что мне делать?.. Войдите, войдите.

Дверь с надписью «Высший свет» отворилась, и вошел мальчик-посыльный:

— Внизу дворецкий лорда Периметра. У него несколько помолвок и один развод.

— Пусть оставит.

— Слушаю, милорд.

— Единственный человек в этом учреждении, который разговаривает со мной вежливо, — сказал Балкэрн, когда посыльный скрылся. — С удовольствием оставил бы ему что-нибудь в завещании, да нечего… Ну, звоните Марго, тогда я буду хотя бы знать, что надеяться не на что… Войдите!

— Внизу джентльмен, зовут генерал Страппер. Желает видеть вас по срочному делу.

— По какому еще делу?

— Не могу сказать, милорд, только он с хлыстом. Видно, очень чем-то расстроен.

— Скажи ему, что у редактора «Светской хроники» перерыв на завтрак… Ну же, звоните Марго.

Адам сказал в телефон:

— Марго, можно мне привести с собой одного знакомого?

— Ой, Адам, лучше бы не нужно. Я и так не представляю себе, где я всех размещу. Вы не сердитесь, ради бога, а кто это?

— Саймон Балкэрн. Ему страшно хочется к вам попасть.

— Верю. Но я этого молодого человека недолюбливаю. Он писал про меня всякие вещи в газетах.

— Ну, Марго, я вас очень прошу.

— Нет, ни в коем случае. Ноги его не будет в моем доме. Я и Вэна позвала только с условием — ничего не писать. А Саймона Балкэрна я не желаю больше видеть.

— Дорогая моя, это в вас говорит богатство.

— Да, я при упоминании об этом молодом человеке сразу ощущаю все мои доходы. Ну, до свидания. До вечера.

— Можете не говорить, — сказал Балкэрн. — Я все понял… не вышло, да?

— К сожалению.

— Конец, — сказал Балкэрн. — Дошел до ручки. — С минуту он рассеянно перебирал какие-то бумажки. — Интересует вас сообщение, что Агата выходит замуж за Арчи?

— По-моему, это враки.

— По-моему, тоже. Это один из наших людей только что передал. Все, что они передают, — либо враки, либо клевета… они, например, прислали нам длинное сообщение о том, что Майлз и Памела Попхэм вместе провели ночь в Эренделе. Но мы не смогли бы его использовать, даже если б это была правда, а это явно неправда, мы же знаем, что такое Майлз. Ну, спасибо, что хотели помочь… до свидания.

Внизу в редакции разгоралась серьезная ссора. Крупный, военного вида мужчина весь трясся и топал ногами на женщину средних лет, в которой Адам узнал давешнюю редакторшу.

— Да или нет? — кричал мужчина. — Отвечаете вы или нет за эту возмутительную ложь о моей дочери?

(В заметке Саймона Балкэрна он прочел, что его дочь видели в ночном клубе. Всякому, кто был лучше знаком с жизнью мисс Страппер, эта заметка показалась бы сугубо деликатной.)

— Да или нет? — выкрикивал генерал. — Говорите, не то я из вас всю душу вытрясу!

— Нет.

— Так кто же тогда отвечает? Уж я доберусь до того мерзавца, который это сочинил. Где он? — взревел генерал.

— На втором этаже, — выдохнула редакторша.

«Опять Саймону достанется», — подумал Адам.

Адам заехал за Ниной — они сговорились пойти в кино. Она сказала:

— Ты обещал прийти гораздо раньше. На звуковые фильмы скучно опаздывать.

Он сказал:

— Звуковые фильмы вообще скучные.

После той ночи в их отношениях обозначилась перемена. Адам проявлял склонность к самоуглублению и грусти; Нина держалась как женщина взрослая, во всем разуверившаяся и явно недовольная.

Адам заговорил о том, что теперь ему, очевидно, придется жить в «Шепарде» до самой смерти или, во всяком случае, до смерти Лотти, поскольку он, как честный человек, не может от нее съехать, не заплатив по счету.

На это Нина сказала:

— Расскажи что-нибудь забавное, Адам. Я тебя просто не выношу, когда ты не забавный.

И Адам стал рассказывать ей про Саймона Балкэрна и прием у Марго. Он уверял, что сам видел, как Саймона отстегали хлыстом в помещении редакции.

Нина сказала:

— Да, это забавно. Вот так и продолжай.

Истории про экзекуцию над Саймоном им хватило на весь путь до кино. На фильм, который Нине хотелось посмотреть, они опоздали, и от этого настроение у них опять испортилось. Они долго сидели молча. Потом Нина сказала по поводу фильма:

— Столько глупостей придумали об этой физической любви. По-моему, у зубного врача и то приятнее.

Адам сказал:

— В следующий раз тебе больше понравится.

Нина фыркнула: «В следующий раз!» — и заявила, что он слишком много о себе воображает.

Адам сказал, что так выражаются только проститутки.

С этого началась настоящая ссора, которая длилась все время, пока шел фильм, и пока они ехали к Нине, и пока она резала лимон и готовила коктейль, и наконец Адам сказал, что, если она сейчас же не замолчит, он изнасилует ее без промедления, на ее же коврике перед камином.

И она не замолчала.

Но к тому времени, как Адам собрался ехать к себе переодеваться, она поутихла и даже признала, что постепенно к любви, вероятно, можно пристраститься, как к курению трубки. Однако она все еще держалась мнения, что поначалу от нее чувствуешь себя совершенно больной и еще неизвестно, стоит ли игра свеч.

Потом, уже вызвав лифт, они заспорили о приобретенных вкусах — стоит ли их приобретать. Адам сказал, что это результат подражания, а подражать для человека — естественное дело, так что и приобретенные вкусы естественны. Но из-за присутствия лифтера этот спор не мог разрешиться так же, как предыдущий.

— Ух ты, до чего шикозно, — сказала Праведная Обида.

— Все очень мило, — сказала Непорочность светским тоном. — Но превозносить до небес тут нечего.

— Никто и не превозносит до небес. Я просто сказала, что здесь шикозно, а здесь и есть шикозно, — скажешь, нет?

— Иным людям все, наверное, кажется шикозным.

— Потише вы, — сказала Умеренность, которую на этот вечер назначили старшей над ангелами. — Не вздумайте тут ничего затевать, да еще в крыльях. Миссис Оранг этого не терпит, как будто сами не знаете.

— А кто что затевает?

— Да ты первая.

— Непорочности что ни говори, все как об стену горох, — сказала Стойкость. — Совсем зазналась, куда уж ей быть ангелом. Она сегодня каталась с миссис Пэнраст в «роллс-ройсе», я сама видела. И уж так пожалела, что все время лил дождь, а то была бы совсем интересная прогулка — верно, Непорочность?

— Тебе бы радоваться надо, Стойкость. Больше мужчин на твою долю остается. Только они что-то не понимают своего счастья.

После этого поговорили о мужчинах. Святая Тревога сказала, что у второго лакея красивые глаза.

— И он это знает, — добавила Умеренность.

Все они сидели за ужином в комнате, которая у леди Метроленд все еще называлась классной. В окно было видно, как съезжаются гости. Несмотря на дождь, по обе стороны крытого крыльца толпилось довольно много зевак, провожавших каждое манто либо восхищенными вздохами, либо презрительными смешками. Такси и собственные автомобили следовали друг за другом почти непрерывной вереницей. Леди Периметр в высокой бриллиантовой диадеме и под клетчатым зонтиком прошлепала от своего дома пешком, в галошах. Цвет Нашей Молодежи в полном составе высыпался из чьей-то машины, как выводок поросят, и, повизгивая, взбежал на крыльцо. Компанию «незваных», которые допустили ошибку, явившись в костюмах эпохи Виктории, вовремя распознали и не впустили. Они помчались домой переодеваться для повторного штурма. Никому не хотелось пропустить дебют миссис Оранг.

Однако ангелы чувствовали себя неважно. Они еще в семь часов облачились в свои белые хитоны, золотые пояски и крылья, а сейчас было уже десять, и напряжение начинало сказываться — в крыльях нельзя было даже с удобством откинуться на спинку стула.

— Хоть бы они поторопились, чтобы уж нам отделаться, — сказала Святая Тревога. — Миссис Оранг обещала, что разрешит нам потом выпить шампанского, если мы будем хорошо петь.

— Сама-то небось хлещет там, не стесняется.

— Непорочность!

— Молчу, молчу.

Тут вошел лакей с красивыми глазами убирать со стола. Перед тем как закрыть за собой дверь, он дружески подмигнул им. «Красотки как на подбор, — думал он. — И надо же, такие религиозные. Лучшие годы зазря пропадают».

(В людской в тот день состоялась серьезная дискуссия об общественном статусе ангелов. Даже дворецкий мистер Бленкинсоп не мог высказаться определенно.

— Ангелы, безусловно, не гости, — сказал он, — но и депутацией их тоже не назовешь. Они и не гувернантки, и, строго говоря, не духовенство. И не артисты, потому что артистов нынче приглашают к обеду, хоть и не следовало бы.

— Может быть, они по внутреннему убранству, — сказала миссис Блауз, — а не то из благотворительных учреждений.

— Те, что из благотворительных учреждений, миссис Блауз, — те идут заодно с гувернантками. Не вижу смысла множить общественные различия до бесконечности. А те, что по внутреннему убранству, — те либо гости, либо рабочие.

После дальнейших дебатов решили приравнять ангелов к сиделкам, и такая резолюция была принята. Только второй лакей остался при своем мнении, что ангелы — просто-напросто «молодые особы, и притом очень приятные», поскольку сиделкам, за редкими исключениями, безнаказанно не подмигнешь, ангелам же — пожалуйста.)

— Нам вот что хотелось бы знать, — сказала Святая Тревога, — как ты, Непорочность, вообще могла подружиться с миссис Пэнраст.

— Да, да, — подхватили ангелы. — Это совсем на тебя не похоже, кататься в машине с женщиной. — И они угрожающе распушили перья.

— Надо ей устроить допрос с пристрастием, — сказала Кротость, хищно облизываясь.

(У ангелов была принята некая система самосуда, которая начиналась с намеков, переходила к перекрестному допросу, затем к щипкам и шлепкам и заканчивалась обычно слезами и поцелуями.)

При виде обращенных к ней злобных, увенчанных нимбами лиц Непорочность сбавила тон.

— Что вы все на меня накинулись? — сказала она жалобно. — Почему я не могу покататься со знакомой?

— Хороша знакомая, — сказала Святая Тревога. — Ты ее сегодня в первый раз видела. — И она больно ущипнула Непорочность повыше локтя.

— Ой! — вскрикнула та. — Ой, не надо… свинья.

Тут они все принялись ее щипать, но места выбирали с точным расчетом, чтобы не смять ее крылья и нимб, поскольку это не было оргией. (В своих спальнях они иногда давали себе волю, но не здесь же, не в классной у леди Метроленд, да еще перед серьезной премьерой!)

— Ой, — стонала Непорочность. — Ой, ой, ой, не надо… свиньи, гады, сволочи… ну хорошо, я скажу, я думала, что она мужчина.

— Что она — мужчина? Чушь какую-то мелешь.

— Она и с виду похожа на мужчину и… и ведет себя так. Она сидела за столиком в кафе. Без шляпы, а юбки не было видно… ой… не могу я рассказывать, когда вы щиплетесь… и она мне улыбнулась… ну а я подошла и попила с ней чаю, а она говорит, не хочу ли я с ней покататься на машине, ну, я согласилась… Ой… лучше бы не соглашалась.

— А что она говорила в машине?

— Не помню… ничего особенного.

— А все-таки? Нет, ты скажи. Если скажешь, никогда больше не будем тебя щипать. Скажи мне на ушко, Непорочность, ты извини, если я тебе сделала больно. Сейчас же скажи, а то хуже будет.

— Да не могу я. Говорю вам, не помню.

— Ну-ка, девочки, подбавьте ей.

— Ой, ой, перестаньте. Сейчас скажу.

Они сдвинули головы и были так увлечены ее рассказом, что не заметили, как вошла миссис Оранг.

— Опять грызня, — прогремел грозный голос. — Девочки, мне за вас очень стыдно.

Миссис Оранг была великолепна в вечернем платье из толстой золотой парчи с вышитыми по нему библейскими текстами.

— Мне за вас очень стыдно, — повторила миссис Оранг. — И опять вы довели Непорочность до слез, перед самым представлением. Если уж вам обязательно надо к кому-то цепляться, так зачем именно к ней? Пора бы уж вам знать, что, когда она плачет, у нее краснеет нос. Как, по-вашему, хорошо я буду выглядеть, когда займу свое место перед толпой ангелов с красными носами? Но куда там, вы только и думаете что о собственных удовольствиях. Шлюхи. — Последнее слово она произнесла с такой экспрессией, что ангелы задрожали. — Не будет вам сегодня шампанского, ясно? И если хоть раз собьетесь, всем закачу хорошую порку, ясно? Ну, пошли, и ради всего святого, Непорочность, приведи в порядок свой нос. А то посмотрят на тебя и решат, чего доброго, что у нас собрание по борьбе с пьянством.

На первом этаже, куда безутешные ангелы спустились двумя минутами позже, все было блеск и великолепие. У подножия лестницы Марго Метроленд с каждой из них здоровалась за руку, тут же оценивая ее опытным глазом.

— Вам что-то невесело, дорогая, — успела она шепнуть Непорочности, пока вела их через весь бальный зал к отгороженной орхидеями эстраде. — Если у вас есть желание переменить обстановку, скажите мне в конце вечера, я могу предложить вам работу в Южной Америке. Я не шучу.

— Ой, большое спасибо, — сказала Непорочность. — Но как же я могу уйти от миссис Оранг?

— Ну, вы это обдумайте, крошка. Такой хорошенькой девушке, как вы, грех тратить жизнь на пение гимнов. И вон той девушке, рыженькой, тоже передайте, что я, вероятно, смогу найти ей место.

— Кому? Кротости? Вы от нее держитесь подальше. Она черт в юбке.

— Что ж, некоторым мужчинам такое по вкусу, но чтобы баламутить других девушек — это мне не нужно.

— А она уж так баламутит, что будьте покойны. Вот, видите, какой синяк?

— Бедняжка!

Марго Метроленд и миссис Оранг поднялись вместе с ангелами по ступенькам между орхидеями и расставили девушек в глубине эстрады, лицом к залу. Непорочность оказалась рядом со Святой Тревогой.

— Пожалуйста, Непорочность, прости, если мы сделали тебе больно, — сказала Святая Тревога. — Я-то ведь совсем не сильно щипалась, правда?

— Кой черт не сильно, — сказала Непорочность. — Отстань.

К ее руке потянулись немного липкие пальцы, но она сжала кулак. Уеду в Южную Америку, буду работать у леди Метроленд… А Кротости и не подумаю про это рассказывать… Она устремила взгляд прямо перед собой, увидела миссис Пэнраст и опустила глаза.

В бальном зале были тесными рядами расставлены легкие золоченые стулья, на всех стульях сидели люди. Лорд Вэнбру, удобно пристроившись возле двери, через которую можно было улизнуть к телефону, обозревал гостей. Все это были люди, в том или ином смысле примечательные. Марго Метроленд вышла вторично замуж[36] по нескольким, одинаково суетным, соображениям, главным из которых было ее желание восстановить в глазах света свою несколько пошатнувшуюся репутацию, и сегодняшнее сборище доказывало, что это ей удалось, ибо многие могут принять у себя премьер-министра, герцогиню Сэйлскую и леди Периметр, и кто угодно может принять и принимает (часто скрепя сердце) Майлза Злопрактиса и Агату Рансибл, но только вполне уверенная в себе хозяйка дома решится пригласить одновременно эти две категории гостей, столь несхожие по своим правилам жизни и нормам поведения. Рядом с Вэнбру, у самой двери, стоял человек, словно олицетворявший те перемены, что произошли в Пастмастер-хаус, когда миссис Бест-Чедвинд превратилась в леди Метроленд, — корректный мужчина пониже среднего роста, чья черная борода, ниспадавшая на грудь тугими блестящими завитками, почти совсем скрывала надетые на шее ордена св. Михаила и св. Георгия. На левом мизинце поверх белой перчатки — большой перстень с печатью, в петлице — орхидея. Глаза, молодые, но очень серьезные, оглядывали собравшихся; время от времени он отвешивал четкий, изящный поклон. Несколько человек проявили к нему интерес.

— Гляди, какой бородач с медалью, — сказала Кротость Вере.

— Кто этот чрезвычайно самодовольный молодой человек? — спросила миссис Блекуотер у леди Троббинг.

— Не знаю, милочка, он же тебе поклонился.

— Нет, милочка, это он тебе поклонился.

— Как любезно с его стороны, я не была уверена… Он немножко напоминает мне нашего милого князя Анрепа.

— Так приятно по нынешним временам увидеть кого-то, кто действительно… ты не находишь, дорогая?

— Ты это про бороду?

— Между прочим, и про бороду, милочка.

Отец Ротшильд плел нити заговора с мистером Фрабником и лордом Метролендом. Он оборвал себя на полуслове.

— Простите, — сказал он, — но шпионы проникают всюду. Вот тот человек с бородой, вы его знаете?

Лорд Метроленд ответил, что он как будто имеет какое-то отношение к министерству иностранных дел; мистеру Фрабнику помнилось, что где-то он с ним встречался.

— Вот именно, — сказал отец Ротшильд. — Я считаю, что нам следует продолжить наш разговор при закрытых дверях. Я за ним давно наблюдаю. Он кланяется через весь зал в пустоту и людям, которые сидят к нему спиной.

Великие мужи удалились в кабинет лорда Метроленда. Отец Ротшильд бесшумно притворил дверь и заглянул за портьеры.

— Дверь запереть? — спросил лорд Метроленд.

— Нет, — отвечал иезуит. — Замок не помешает шпиону слушать, — но нам он помешает поймать шпиона.

— Никогда бы до этого не додумался, — восхищенно произнес мистер Фрабник.

— Какая хорошенькая эта Нина Блаунт, — сказала леди Троббинг, прилежно лорнируя зал из первого ряда. — Но тебе не кажется, что она немножко изменилась? Можно подумать…

— Ты решительно все замечаешь, милочка.

— А что же нам, в наши годы, еще и остается, дорогая! Но у меня в самом деле впечатление, будто она что-то пережила такое… она сидит рядом с Майлзом. Ты знаешь, я сегодня получила весточку от Эдварда. Он возвращается в Англию. Для Майлза это будет страшный удар, ведь он все это время жил в доме Эдварда. А я, скажу тебе по секрету, даже отчасти рада, потому что Энн Опалторп, она живет через улицу, говорила мне, что там такое творится… сейчас у него живет один приятель. Очень странный человек, автомобильный гонщик. Но этого ведь все равно не скроешь, лучше и не пытаться… А вон миссис Пэнраст… да нет же, милочка, ты ее отлично знаешь, она бывшая Элинор Балкэрн… не понимаю, почему Марго приглашает таких женщин, а ты?.. Правда, Марго и сама не такая уж святая невинность… а кстати, вон и лорд Мономарк… да-да, владелец этих забавных газет… говорят, он и Марго… разумеется, еще до ее брака (я имею в виду ее второй брак)… но иногда такие вещи затягиваются, правда?.. Интересно, где сейчас Питер Пастмастер?.. За обедом он, конечно, был, и сколько же он пьет, милочка… а ему ведь всего двадцать лет, ну от силы двадцать один… ах, так вон она какая, эта миссис Оранг. Ужасно грубое лицо… да нет же, милочка, ничего она не услышит. Внешность у нее как у procureuse…[37] но, пожалуй, здесь этого не стоит говорить, как по-твоему?

Адам подошел и сел рядом с Ниной.

— Привет, — сказали они друг другу.

— Милый, — сказала Нина, — посмотри на нового поклонника Мэри Маус.

Адам посмотрел и увидел, что Мэри сидит с магараджей Поккапорским.

— Прелестная парочка, — сказал он.

— Мне так скучно, — сказала Нина.

Мистер Бенфлит, тоже бывший в числе приглашенных, разговаривал с двумя поэтами. Они говорили:

— …и я написал Уильяму, что я этой рецензии не писал, но что Тони прочел ее мне по телефону, прежде чем отправить, только мне в это время ужасно хотелось спать. Я решил, что лучше сказать ему правду, потому что он все равно узнал бы от Тони. Я только сказал, что не советую ее печатать, так же как Уильяму с самого начала не советовал печатать книгу. Ну а Тони позвонил Майклу и сказал ему, что я сказал, что Уильям думает, что рецензию написал Майкл в отместку за ту рецензию, что я дал на книгу Майкла год назад, хотя на самом-то деле Тони сам и написал ее…

— Сочувствую, — сказал мистер Бенфлит.

— …но даже если бы ее написал я, разве это давало бы Майклу основание говорить, что я украл у Уильяма пять фунтов?

— Разумеется, нет, — сказал мистер Бенфлит. — Сочувствую.

— Они просто не джентльмены, ни тот ни другой. В этом все дело, только теперь как-то не принято на это ссылаться.

Мистер Бенфлит покачал головой печально и понимающе.

Тут миссис Оранг встала и приготовилась говорить. Зал притих — тишина, начавшись в задних рядах, волной прокатилась вперед по золоченым стульям, и несколько секунд был слышен только голос миссис Блекуотер, очень внятно излагающий какие-то подробности из прошлого леди Метроленд. Потом она тоже умолкла, и миссис Оранг начала свою знаменитую речь о надежде.

— Братья и сестры! — произнесла она хриплым, волнующим голосом. Потом сделала паузу и обвела ряды золоченых стульев глазами, чью магнетическую силу испытали на себе три континента. (Это было одной из ее любимых прелюдий.) — Вы только оглянитесь на себя! — сказала она.

Слушателей, как по волшебству, охватило покаянное беспокойство. Миссис Пэнраст заерзала на стуле: неужели эта глупышка проболталась?

— Деточка, — прошептала мисс Рансибл, — у меня нос не перепудрен?

Нина вспомнила, что некогда, всего двадцать четыре часа назад, была влюблена. Мистер Бенфлит подумал, что следовало поставить в договоре не пять, а три процента, начиная с десяти тысяч. У «незваных» мелькнула мысль, что лучше было бы, пожалуй, остаться дома. (Однажды в Канзас-Сити миссис Оранг вообще не пошла дальше этих вступительных слов: они вызвали такой взрыв эмоций, что все стулья в зале были изломаны в щепки. Как раз там в число ангелов вступила Кротость.) Леди Троббинг много чего вспомнила из собственной жизни… В каждом сердце нашлось, о чем поскорбеть.

— Опять она их заарканила, — шепнула Святая Тревога. — Прямо двойной петлей.

Лорд Вэнбру юркнул к телефону передать в редакцию парочку хлестких абзацев на тему о фешенебельном благочестии.

Мисс Маус уронила две слезинки и потянулась к темной, унизанной кольцами руке магараджи.

Но внезапно в этой насыщенной самобичеванием тишине прозвучал органный глас самой Англии, охотничий покрик Старого режима. Леди Периметр проговорила громко и неодобрительно:

— Бывают же такие нахалки!

Адам, Нина и мисс Рансибл чуть не поперхнулись от смеха, а Марго Метроленд впервые за все свои вечера порадовалась, что ее почетную гостью ждет провал. В общем, минута получилась неловкая.

В кабинете отец Ротшильд и мистер Фрабник с упоением плели нити заговора. Лорд Метроленд курил сигару и спрашивал себя, удобно ли будет сейчас уйти. Ему хотелось послушать миссис Оранг и еще разок взглянуть на этих ангелов. Там была одна рыженькая… К тому же все эти интриги и международная политика никогда его не интересовали. В свое время, будучи членом палаты общин, он любил хорошие перепалки и до сих пор с легкой грустью вспоминал те неистовые состязания в притворстве, что помогли ему подняться до нынешнего высокого положения. И теперь еще, когда на обсуждении стоял какой-нибудь простой, всем понятный вопрос, вроде народного искусства или заработной платы беднякам, он не прочь был произнести возвышенную речь в палате лордов. Ну а к таким вот вещам у него душа не лежала.

Неожиданно отец Ротшильд выключил свет.

— Кто-то идет по коридору, — сказал он. — Прячьтесь за портьеры, быстро.

— Право же, Ротшильд… — начал мистер Фрабник.

— Послушайте… — сказал лорд Метроленд.

— Быстро, — повторил отец Ротшильд.

Государственные мужи попрятались. Лорд Метроленд, не переставая курить, откинул голову, и сигара встала торчком. Они услышали, как дверь открылась. Щелкнул выключатель. Чиркнула спичка. Потом еле слышно звякнул телефон — кто-то поднял трубку.

— Центральная десять тысяч, — сказал приглушенный голос.

— Пора, — сказал отец Ротшильд и выступил из-за портьеры. С телефонной трубкой в руке и зажженной сигарой из запасов лорда Метроленда у стола стоял бородатый незнакомец, возбудивший его подозрения.

— A-а, здравствуйте, — заговорил он, — я не знал, что вы здесь. Хотел сказать два слова по телефону. Прошу прощения. Не буду вам мешать. Очень веселый вечер, не правда ли? Всего хорошего.

— Ни с места, — сказал отец Ротшильд. — И сейчас же снимите бороду.

— Вот еще, — сердито возразил незнакомец. — Нечего мной командовать, точно я какой-нибудь ваш служка… старый вы сводник.

— Снимите бороду, — сказал отец Ротшильд.

— Снимите бороду, — сказали лорд Метроленд и мистер Фрабник, внезапно появляясь из-за портьер.

Столь дружного натиска Церкви и Государства, притом после целого вечера сплошных неудобств, Саймон не выдержал.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал он, — если вам так уж приспичило… только это очень больно, ее бы нужно отмочить горячей водой… уф!

Он подергал черные завитки, и понемногу они поддались.

— Вот, пожалуйста, — сказал он. — А теперь советую, заставьте леди Троббинг снять парик… Работать так работать, чего уж там.

— Я, видимо, переоценил серьезность обстановки, — сказал отец Ротшильд.

— Да кто это, в конце концов? — вопросил мистер Фрабник. — Куда делись мои детективы? Что это все значит?

— Это, — с горечью произнес отец Ротшильд, — это мистер Таратор.

— Никогда о таком не слышал… По-моему, такого и нет в природе. Мистер Таратор, скажи на милость… вы заставляете нас прятаться за портьерой, потом уверяете нас, что какого-то молодого человека с накладной бородой зовут Таратор… Право же, Ротшильд…

— Лорд Балкэрн, — сказал лорд Метроленд, — будьте добры немедленно покинуть мой дом.

— Так как же зовут этого молодого человека, Таратор или нет?.. Честное слово, вы все с ума посходили.

— Да, я уйду, — сказал Саймон. — Не воображали же вы, что я вернусь в зал в таком виде? — И правда, лицо его с приставшими к подбородку и щекам кустиками черных волос выглядело по меньшей мере странно.

— Лорд Мономарк сегодня здесь, я не премину поставить его в известность о вашем поведении…

— Он пишет в газетах, — попробовал отец Ротшильд объяснить премьер-министру.

— Я тоже, черт возьми, пишу в газетах, но я не ношу фальшивую бороду и не называю себя Таратором… Я просто не понимаю, что произошло… где мои детективы?.. Кто мне наконец объяснит? Вы обращаетесь со мной, как с ребенком, — сказал он. Вот так же бывало на заседаниях кабинета, когда все они толковали о чем-то, чего он не понимал, а на него не обращали внимания.

Отец Ротшильд увел его и с чуть ли не унизительным терпением и тактом попытался открыть ему глаза на некоторые сложности, с коими сопряжена в наши дни работа газетчика.

— Не верю ни единому слову, — твердил премьер-министр. — Все это несерьезно. Вы чего-то недоговариваете. Таратор, скажи на милость!

Саймону Балкэрну вручили его шляпу и пальто и проводили его до порога. Толпа у подъезда рассеялась. Дождь все шел. Саймон зашагал домой, в свою квартирку на Бурдон-стрит. Дождь затекал ему за воротник, смыл с его лица еще несколько черных прядок.

Перед дверью его дома мыли машину; он пробрался между машиной и помойкой, открыл дверь своим ключом и поднялся к себе. Квартира его была как ресторан «Chez Espinosa» — сплошь клеенка и лаликовское стекло; еще несколько довольно смелых фотографий работы Дэвида Леннокса, граммофон (купленный в рассрочку) и великое множество пригласительных карточек на камине. Купальное полотенце лежало на кровати, где он его бросил перед уходом.

Саймон прошел в кухню, отколол кусочек льда из холодильника. Потом приготовил себе коктейль. Потом подсел к телефону.

— Центральная десять тысяч, — сказал он. — Миссис Брэйс, пожалуйста… Алло, говорит Балкэрн.

— Ну, добыли материал?

— О да, материал я добыл, только он не в хронику, это последние новости, на первую полосу. А в колонку Таратора придется вам дать «Эспинозу».

— О черт!

— Прочтете — еще не то скажете… Алло! Дайте последние новости… говорит Балкэрн. Ну-ка, посадите кого-нибудь там записывать… готовы? Начали.

Сидя у стола, покрытого стеклом, потягивая коктейль, Саймон Балкэрн стал диктовать последнюю в своей жизни корреспонденцию.

Сцену массового религиозного экстаза запятая напоминающую негритянские радения у костра в южных штатах Америки запятая можно было наблюдать вчера вечером в самом сердце Мэйфэра, на приеме, устроенном в честь знаменитой американской проповедницы миссис Оранг виконтессой Метроленд, в прошлом достопочтенной миссис Бест-Чедвинд, в ее историческом особняке Пастмастер-хаус точка. Никогда еще в этом великолепном бальном зале не собиралось столь блестящее общество…

Это была его лебединая песня. В мозгу его рождались выдумки одна другой чудовищнее.

…когда достопочтенная Агата Рансибл, стоя рядом с миссис Оранг среди орхидей, дирижировала хором ангелов, по лицу ее струились слезы…

Редакция «Эксцесса» заволновалась. Машины было приказано остановить. Репортеры ночной смены навеселе, как всегда в этот час, сгрудились вокруг стенографиста, печатавшего на машинке.

Наборщики выхватывали у него из рук лист за листом. Редакторы отделов принялись безжалостно ужимать и вымарывать; они выкинули важные политические сообщения, скомкали показания свидетелей по делу об убийстве, сократили статью театрального критика до одного ехидного абзаца — лишь бы освободить место для корреспонденции Саймона.

Она прошла «во всей красе, без сучка, без задоринки», как выразился один из редакторов.

— Наконец-то маленький лорд Фаунтлерой попал в жилу, — сказал другой.

— Давно пора, — одобрительно заметил третий.

…не успела леди Эвримен кончить, как с места поднялась графиня Троббинг, чтобы покаяться в грехах, и прерывающимся от волнения голосом поведала дотоле считавшиеся недостоверными подробности о происхождении нынешнего графа…

— Скажите мистеру Эдвардсу, пусть подберет фотографии всех троих, — распорядился помощник редактора «Последних новостей».

— …маркиз Вэнбру, громко рыдая от раскаяния… Миссис Пэнраст пела в лихорадочном возбуждении… леди Энкоредж, опустив глаза долу…

Тут архиепископ Кентерберийский, до тех пор не поддававшийся всеобщему воодушевлению, во всеуслышание заявил, что в Итоне в восьмидесятых годах он и сэр Джеймс Браун…

…затем герцогиня Стэйлская с возгласом «Во искупление грехов!» сорвала с себя диадему из бриллиантов и изумрудов, примеру ее тут же последовали графиня Периметр и леди Браун, после чего на паркет буквально градом посыпались драгоценные камни — бесценные фамильные сокровища вперемешку с поддельным жемчугом и стразами. Незаполненный чек выпорхнул из руки магараджи Поккапорского…

Получилось два столбца с лишним, и, когда Саймон, выслушав поздравления коллег, опустил наконец трубку, он впервые, с тех пор как стал газетчиком, ощутил полное удовлетворение от своей работы. Он допил водянистые остатки коктейля и прошел в кухню. Затворил дверь и окно и открыл дверцу духовки. В духовке было очень темно и грязно и пахло мясом. Он постелил на нижний противень газету и лег на нее головой. Тут он заметил, что нечаянно взял страницу «Морнинг диспетч» со светской хроникой Вэнбру, и накрыл ее еще одной газетой. (Противень был полон крошек.) Потом он отвернул кран. Струя газа взревела неожиданно громко, пошевелила его волосы и последние ошметки бороды. Сперва он задержал дыхание. Потом решил, что это глупо, и потянул носом. От вдоха он закашлялся, а от кашля стал дышать глубже, а задышав, почувствовал себя очень скверно. Но скоро он потерял сознание и через некоторое время умер.

Так последний граф Балкэрн отправился, что называется, к праотцам (тем, что полегли во многих землях и под многими знаменами, смотря по тому, куда гнали их прихоти внешней политики Англии и собственная тяга к странствиям, — при Акре, Азенкуре и Килликрэнки[38], в Египте и в Америке. Одного дочиста обглодали рыбы, пока волны катили его среди крон подводных деревьев, другие почернели под тропическим солнцем до полной непрезентабельности, а многие покоились в мраморных гробницах пышной и причудливой архитектуры).

Примерно в это время в Пастмастер-хаус леди Метроленд говорила о нем с лордом Мономарком. Лорд Мономарк хохотал, как мальчишка.

— Вот молодчина, — сказал он, — так-таки нацепил фальшивую бороду? Ловко, ловко. Как, ты сказала, его зовут? Завтра же повышу его в должности.

И, вызвав сопровождавшего его секретаря, велел ему записать фамилию Саймона.

А когда леди Метроленд попробовала возражать, он не слишком-то учтиво оборвал ее.

— Брось эти штучки, Марго, — сказал он. — Уж со мной-то могла бы не выламываться.

Глава 7

Потом мистером Таратором стал Адам. Когда они с Ниной как-то завтракали у «Эспинозы» и лениво ссорились, к их столику подошла делового вида, коротко стриженная женщина, в которой Адам узнал редакторшу светской хроники из «Дейли эксцесс».

— Я вот насчет чего, — сказала она. — Это не вы приходили с Балкэрном в редакцию в тот день, когда он с собой покончил?

— Да, я.

— Вот уж подложил нам свинью. Шестьдесят два вызова в суд за клевету — это полученных, а будет и больше. И это бы еще полбеды. Главное, теперь мне и за него, и за себя работать. Я подумала, может, вы знаете кого-нибудь из тех, кто здесь сидит, и мне что-нибудь расскажете.

Адам указал ей несколько примелькавшихся фигур.

— Да, но эти все не годятся. Они в черном списке. Понимаете, Мономарк рвал и метал из-за этой корреспонденции Балкэрна о вечере у леди Метроленд и категорически запретил упоминать всех, кто подал на газету в суд. Так что же мне, спрашивается, делать? Материала-то нет. Даже премьер-министра и архиепископа Кентерберийского и тех нельзя упоминать. Вы, наверно, никого не знаете, кто бы пошел на эту работу? За нее разве что круглый дурак возьмется.

— А сколько платят?

— Десять фунтов в неделю и служебные расходы. У вас что, есть кто-нибудь на примете?

— Я сам не прочь предложить свои услуги.

— Вы?! — Редакторша смерила его скептическим взглядом. — А справитесь?

— Недели две попробую, а там видно будет.

— Дольше-то никто и не выдерживает. Ну ладно, кончайте завтракать и пошли в редакцию. Таких безобразий, как Балкэрн, вам все равно не натворить, а ведь поначалу казалось — толковый работник.

— Теперь мы можем пожениться, — сказала Нина.

Тем временем иски за клевету, предъявленные автору, наборщикам и издателям последней корреспонденции Саймона Балкэрна, буквально парализовали работу судов по всей стране. Старая гвардия под предводительством миссис Блекуотер с головой окунулась в оргию судебных тяжб, какой не бывало с самой войны. (Один из молодых адвокатов вызвал особенное умиление леди Троббинг. «Доживите до моих лет, голубчик, и вы согласитесь, что в парике есть что-то очень sympathique…») Представители молодого поколения в большинстве не стали доводить дело до суда, а на вырученные деньги устроили превеселый вечер в дирижабле. Мисс Рансибл, натура не столь благоразумная, заполнила два альбома газетными вырезками, запечатлевшими ее многократное появление в суде — то в качестве истицы, то в качестве свидетельницы, то (в шляпе, которую она попросила для этого случая у мисс Маус) в очереди из «одетых по последней моде дам, ожидающих, когда начнут впускать публику», один раз в момент, когда пристав удалял ее с галереи прессы, и, наконец, в качестве подсудимой, приговоренной к десяти фунтам штрафа или семи суткам тюремного заключения за неуважение к суду.

Значительно усложнило всю процедуру поведение миссис Оранг — она дала интервью, в котором полностью подтвердила все, что написал Саймон Балкэрн. Кроме того, она велела своему пресс-агенту разослать по телеграфу сообщение о вечере во все концы света. А затем отбыла со своими ангелами на континент, ибо неожиданно получила приглашение — оживить религиозную жизнь в Обераммергау.

Время от времени из Буэнос-Айреса приходили письма, в которых Непорочность и Праведная Обида отзывались о южноамериканских развлечениях без особого восторга.

— И поделом им, — сказала миссис Оранг. — Нечего было от добра добра искать.

— Выходит, там у них так же, как у нас, — задумчиво произнесла Святая Тревога.

— Этим хоть кол на голове теши, все равно не поймут, в чем разница, — сказала миссис Оранг.

Эдвард Троббинг с двумя секретарями возвратился в свой дом на Хартфорд-стрит, так что Майлз и его приятель автогонщик были вынуждены перебраться в «Шепард». Майлз уверял, что огорчает его в связи с возвращением брата не столько лишение комфорта, сколько расходы. Троббинг первые несколько недель жестоко страдал оттого, что его секретари снова и снова обнаруживали в разных углах дома всякие любопытные и компрометирующие предметы. И дворецкий его заметно изменился. Однажды он громко икнул, подавая обед двум приглашенным в гости министрам; он жаловался, что в ванне полно пауков и что в доме все время играют на музыкальных инструментах, и наконец в приступе белой горячки стал метаться по буфетной, размахивая кочергой, так что пришлось увезти его в больницу. Еще долго после того, как эти непосредственные причины для беспокойства были устранены, секретарям Троббинга периодически отравляли жизнь двусмысленные телефонные звонки и визиты угрожающего вида молодых людей, которым требовались новые костюмы, либо билет в Америку, либо пятерка, чтобы перебиться до лучших времен.

Но как ни велик общечеловеческий интерес этих событий, рассказать о них читателям странички мистера Таратора было, разумеется, невозможно.

Черный список лорда Мономарка внес опустошения в ряды персонажей светской хроники «Дейли эксцесс». Неожиданно и внезапно читателей мистера Таратора спустили с высот в какой-то серый мир, населенный ничтожествами. Их вниманию предлагали снимки, на которых кривобокие дочки захолустных пэров кормят отрубями фамильных кур; им сообщали о помолвке младшей сестры епископа Чертсейского и об обеде, который вдова какого-то верховного комиссара устроила в честь друзей, приобретенных ею еще в колониях. В «Хронику» шли подробности о безупречной семейной жизни писательницы, снятой со своим спаниелем на крыльце увитого розами деревенского дома; студенческие танцульки и встречи старых однополчан; анекдоты из практики видных врачей и юристов; сплетни о вечеринках с коктейлями в подвальных квартирах у прыщавых дикторов Би-би-си, о чаепитиях с танцами на Глостер-террас и о застольных шутках университетских преподавателей.

Адам, подстегиваемый издевками своей редакторши, внес в этот унылый раздел новую жизнь и человеческую теплоту. Он затеял серию заметок «Увечные знаменитости», сразу же завоевавшую огромную популярность. Начал он в тоне легкой светской болтовни: Как-то на днях на званом обеде мы с моей соседкой решили составить список самых известных из числа глухих аристократок. Первой, разумеется, в нем стояла старая леди В…

На следующий день речь шла о глухих пэрах и государственных деятелях; потом об одноногих, слепых и лысых. Хвалебные открытки сыпались в редакцию со всех концов Англии.

«Я уже много лет читаю Вашу страничку, — писал кто-то из Бьюда, — но теперь она впервые доставила мне истинное наслаждение. Я сам давно оглох, и для меня было большим утешением узнать, что тем же недугом страдает так много именитых мужчин и женщин. Спасибо Вам, мистер Таратор, и желаю удачи».

Другая открытка гласила: «С детства для меня были мучением мои ненормально большие уши — предмет бесчисленных насмешек и серьезная помеха в моей карьере (я телефонист). Мне очень хотелось бы знать, есть ли у меня товарищи по несчастью среди великих людей».

Наконец Адам обрыскал дома для умалишенных и психиатрические больницы и целую неделю с большим успехом давал заметки под заголовком «Титулованные чудаки»:

Не всем известно, что у графа Н., живущего в строгом уединении, есть необычайная причуда — носить костюмы наполеоновской эпохи. Его ненависть к современной одежде так велика, что однажды…

Лорд А., который в последнее время, к сожалению, лишь очень редко появляется в обществе, посвятил себя сравнительному изучению религий. Существует забавный рассказ о том, как за завтраком у тогдашнего настоятеля Вестминстерского аббатства лорд А. сильно удивил своего хозяина, заявив, что Десять заповедей отнюдь не божественного происхождения, а сочинены им самим и им же переданы Моисею на горе Синайской…

Леди Б., которая подражает голосам животных так натурально, что ее лишь с трудом удается уговорить объясняться как-нибудь иначе…

И так далее.

Кроме того, рассудив, что публике, в сущности, безразлично, о ком ни читать, лишь бы насытить свой неуемный интерес к чужой жизни, он начал сам выдумывать людей.

Он выдумал скульптора по фамилии Провна, сына польского шляхтича, и поселил его в ателье под крышей Гровнер-хаус[39]. Произведения его (находящиеся исключительно в частных руках) созданы главным образом из пробки, эбонита и стали. По сведениям мистера Таратора, Метрополитен-музей уже некоторое время ведет переговоры о приобретении хотя бы одной его скульптуры, но до сих пор ему не удалось перебить предложения частных коллекционеров.

Так велико в наши дни влияние прессы, что вскоре после этой заметки ранние работы Провны потоком хлынули из Варшавы на Бонд-стрит и с Бонд-стрит в Калифорнию, а миссис Хуп сообщила своим друзьям, что Провна работает сейчас над бюстом Джонни, который она решила подарить государству. (Эти последние данные Адам не смог опубликовать, поскольку миссис Хуп состояла в черном списке, но они появились вместе с портретом Джонни в заметке его конкурента маркиза Вэнбру.)

Окрыленный успехом, Адам стал понемногу знакомить своих читателей с целым рядом блестящих и прелестных людей. Для начала он мельком упоминал их имена среди других, реально существующих. Так, в итальянском посольстве появился обаятельный молодой атташе граф Цинциннати… Он был потомком знаменитого римского консула Цинцинната и носил в гербе плуг. Граф Цинциннати считался лучшим в Лондоне виолончелистом-любителем. Однажды вечером Адам видел его танцующим в «Café de la Paix». Через несколько дней лорд Вэнбру заметил его среди публики в театре Ковент-Гарден и не преминул сообщить, что графу принадлежит самая богатая в Европе коллекция оригинальных эскизов для русского балета. Два дня спустя Адам отправил его на несколько дней в Монте-Карло отдохнуть и развлечься, а Вэнбру дал понять, что эта поездка предпринята неспроста, и упомянул, что дочь одной известной среди финансовой элиты американки гостит там сейчас на вилле у своей тетушки.

Был еще некий капитан Энгус Стюарт-Керр, изредка наезжающий в Англию, к великой радости своих друзей; в отличие от большинства охотников на крупную дичь этот капитан — превосходный и неутомимый танцор. Адам был сильно раздосадован, когда капитана Стюарт-Керра перехватил у него репортер светской хроники какого-то грошового иллюстрированного еженедельника, видевший его на скачках и написавший, что капитан считается лучшим наездником на Гебридских островах. На следующий же день Адам заткнул ему глотку:

У некоторых людей сложилось впечатление, — писал он, — что капитан Стюарт-Керр, о котором я недавно упоминал в этих заметках, заядлый наездник. Возможно, они путают его с его дальним родственником, Элестером Керр-Стюартом из Инверохти. Капитан Стюарт-Керр вообще не ездит верхом, и вот почему: члены его клана до сих пор хорошо помнят гэльские стихи, которые я привожу в приблизительном переводе: «Господь скачет на двух ногах». Предание гласит, что, когда глава рода сядет на лошадь, весь клан погибнет[40].

Однако самым значительным творением Адама оказалась миссис Эндрю Квест. Вводить в заметки Таратора англичан всегда было трудновато, поскольку читатели наловчились проверять его сведения по Дебретту (в чем он убедился на горьком опыте: когда он однажды упомянул о помолвке третьей, младшей, дочери одного валлийского баронета, на него обрушилось шесть открыток, восемнадцать телефонных звонков, телеграмма и личное выражение протеста — пусть знает, что в той семье не три, а две сестры, обе красавицы, но еще не вышедшие из школьного возраста. Редакторша в тот раз ругала его долго и язвительно). И все же в один прекрасный день он спокойно и решительно назвал Имоджин Квест самой прелестной и неотразимой из молодых замужних женщин высшего круга. При этом она сразу проявила ярко индивидуальные черты. Адам благоразумно умолчал о ее предках, но его читатели переглянулись и незамедлительно наделили ее высоким (хоть и незаконным) происхождением. Всеми остальными достоинствами Адам снабдил ее не скупясь. Роста она была чуть выше среднего, смуглая и стройная, с огромными, как на портретах Мари Лорансен, глазами и непринужденной грацией спортсменки (по утрам до завтрака она регулярно по полчаса занималась фехтованием). Даже Провна, известный своим равнодушием к общепризнанной женской красоте, отозвался о ней как об «оправдании своего века».

Туалеты ее были умопомрачительны, и тончайший налет небрежности ставил их много выше стандартного шика манекенщиц.

В ней гармонично сочетались несовместимые, казалось бы, добродетели: она была остроумна и милосердна, порывиста и безмятежна, чувственна и прохладна, импульсивна и скромна.

Ее кружок — самый сплоченный и блестящий в Европе — был некой идеальной серединой между двумя полюсами дикарства — леди Периметр и леди Метроленд.

Вскоре Имоджин Квест сделалась олицетворением недоступности — этой конечной цели всех светских честолюбцев.

Зайдя однажды с Ниной в магазин на Ганновер-сквер, где она собиралась купить себе шляпу, Адам был не на шутку озадачен, увидев на стульях и подзеркальниках множество шляпных картонок, приготовленных, судя по броским карточкам, для отправки миссис Эндрю Квест. Он не раз слышал, как ее имя благоговейно произносили в танцевальных клубах или как бы случайно вкрапливали в ничего не значащие фразы вроде: «Дорогая моя, я теперь совсем не вижу Питера, он целые дни проводит у Имоджин Квест», или «Как сказала бы Имоджин…», или «По-моему, точно такой есть у Квестов. Надо будет спросить, где они его достали». Сознание того, что где-то совсем рядом существует этот благороднейший, никому не подвластный и не доступный кружок Квестов, словно вносило сладость и остроту в жизнь читателей мистера Таратора.

Как-то раз Имоджин устроила вечер, приготовления к которому заняли несколько абзацев. На другой день рабочий стол Адама ломился от писем — «незваные» жаловались, что в указанном доме на Симор-плейс никто не живет.

Наконец очаровательной миссис Квест заинтересовался сам лорд Мономарк. В редакцию поступила просьба — не может ли мистер Таратор их познакомить. В этот день Квесты отплыли на Ямайку.

Еще Адам попробовал деликатно подсказать своим читателям кое-что новое по части одежды. Вчера вечером в «Cafe de la Paix», — писал он, — я заметил на двух самых элегантных в зале мужчинах черные замшевые штиблеты при обычных вечерних костюмах. (Один из них — называть его не буду — человек Очень Высокопоставленный.) Говорят, эта мода, пришедшая к нам, как и многие другие, из Нью-Йорка, найдет здесь в текущем сезоне многочисленных последователей. Несколько дней спустя он упомянул, что капитан Стюарт-Керр заходил в посольство и «на нем, разумеется, были сверхмодные черные замшевые штиблеты». Через неделю он с удовлетворением отметил, что Джонни Хуп и Арчи Шверт пошли по стопам капитана Стюарт-Керра, а через две недели роскошные магазины готового платья на Риджент-стрит перевесили ярлычки в витринах и выстроили на серебряных полочках длинные ряды черных замшевых штиблет с карточкой «Для вечеров».

Не столь успешной оказалась другая его попытка — ввести в обиход котелок бутылочного цвета: один «широкоизвестный шляпочник на Сент-Джеймс-стрит», которого интервьюировала по этому поводу какая-то вечерняя газета, заявил даже, что никогда не видал зеленых котелков и не слышал о них и хотя не отказался бы создать такое чудо, если б его попросил о том какой-нибудь старый клиент, но не допускает мысли, что кому-нибудь из его старых клиентов такая шляпа может потребоваться. (Впрочем, ему передавали печальную историю про одного обедневшего старого щеголя, который пытался выкрасить серый котелок зелеными чернилами, как когда-то в давно прошедшие годы красил гвоздики для бутоньерки.)

Постепенно страничка мистера Таратора все больше приближалась к чистому вымыслу. По собственной прихоти, как восточный владыка, Адам распахивал перед своими читателями двери недоступных для простых смертных харчевен, являющих собой последний крик моды, возил их на балы в гостиницы Общества трезвости в Блумсбери. В заметке, озаглавленной «Монпарнас в Белгрэйвии», он сообщил, что буфет на станции метро «Слоун-сквер» стал любимым прибежищем самых современных писателей и художников. (Мистер Бенфлит поспешил туда в первый же свободный вечер, но не увидел никого, кроме миссис Хуп, лорда Вэнбру да какого-то подвыпившего плебея в целлулоидном воротничке.)

А в безнадежные предвечерние часы, когда фантазия Адама иссякала и его охватывала та черная тоска, что подстерегает равно репортера светской хроники и романиста, он искал утешения в том, чтобы выбрать какого-нибудь смирного, держащегося в тени обывателя и вознести его на вершину известности.

Так он поступил с человеком, которого звали Рыжик.

По долгу службы, приводившему его во всякие диковинные места, Адам поехал с Ниной в Манчестер на ноябрьский гандикап. Здесь их ждало тяжелое переживание: Селезень легко пришел первым, и тотализатор выплатил тридцать пять к одному. Было это во время кампании за зеленые котелки, и Адам тщетно высматривал хоть какие-то результаты своего влияния, как вдруг увидел в толпе веселую красную физиономию того пьяного майора, которому вверил тогда у Лотти свою тысячу фунтов. Странно было, что такой крупный мужчина так легко исчезает из поля зрения. Адам не был уверен, заметил его майор или нет, но каким-то таинственным образом тот бесследно пропал, едва Адам к нему кинулся. Толпа, потрясавшая фляжками и сэндвичами, все густела, и, когда Адам добрался до того места, где только что стоял майор, два полисмена хватали там мальчишку-карманника.

— Эй, чего толкаетесь? — спрашивали его зеваки.

— Вы не видели тут пьяного майора? — спрашивал Адам.

Но никто не мог ему помочь, и он, приуныв, вернулся к Нине, с которой уже разговаривал какой-то молодой человек с вьющимися рыжими усами.

Молодой человек сказал, что хватит с него скачек, и Адам сказал, что с него тоже хватит; тогда молодой человек предложил подвезти Адама и Нину в Лондон на своем моторе, и они согласились. «Мотор» оказался большущей, с иголочки новой гоночной машиной, и в Лондон они поспели к обеду. Нина объяснила, что в детстве они с этим молодым человеком вместе играли, а последние пять лет он провел на Цейлоне, где был занят чем-то военным. Звали его Эдди Литлджон, но за обедом он сказал: какого черта, пусть называют его Рыжик, как все. И они стали называть его Рыжик, а он предложил, не выпить ли еще бутылку шампанского, и Нина с Адамом нашли, что это отличная идея, и они заказали двойную бутылку и очень подружились.

— Вы знаете, — сказал Рыжик, — мне здорово повезло, что я вас встретил. А то мне уж казалось, что хватит с меня Лондона. Такое, черт возьми, болото. Я, когда возвращался домой, думал, вот уж повеселюсь, кутну как следует… ну и все такое, вы понимаете. Так вот, читаю я на днях газету, а там сказано, что сейчас самое шикарное место, где потанцевать, — отель «Казанова» в Блумсбери. Мне это показалось чудновато — я, понимаете, никогда про такой не слышал, а потом думаю — меня столько времени здесь не было, мода меняется и все такое. Ну, приоделся как надо и отправился туда провести вечерок. Так что же вы думаете? Приезжаю, а там танцующих человека три, не больше. Спрашиваю, где бар. А они мне: «Бар?» А я им: «Ну, понимаете, где продают напитки». А они говорят, что у них, наверное, найдется кофе. Нет, говорю, не кофе. Тогда они говорят, что не имеют лицензии на продажу алкогольных напитков, так они выразились. Ну, знаете, если это все, что Лондон может предложить порядочному человеку, я предпочту Коломбо. Интересно, кто пишет такие вещи в газетах?

— Могу вам ответить: я.

— Нет, правда? Вы, стало быть, ужасно умный? А про зеленые котелки кто писал, тоже вы?

— Да.

— Ну, знаете, где это видано — зеленый котелок… то есть, я хочу сказать… Знаете, по-моему, все это розыгрыш. Понимаете, по-моему, все это ужасно смешно. Вы только подумайте, ведь всякие болваны вполне могли накупить себе зеленых котелков!

Затем они поехали в «Café de la Paix» и там встретили Джонни Хупа, и он пригласил их всех на вечер в дирижабле, который должен был состояться через несколько дней.

Но Рыжик заявил, что второй раз его не проведешь.

— Ну нет, — сказал он, — только не в дирижабле. Опять вы меня разыгрываете. Где это видано, чтобы устроить вечер в дирижабле? А если кто-нибудь вывалится?

Адам по телефону передал свою страничку в «Эксцесс», а вскоре затем на эстраде, шаркая черными замшевыми штиблетами по освещенному рампой кругу, появился певец-мулат, к которому Рыжик отнесся неодобрительно. Рыжик сказал, что ничего не имеет против негров; он справедливо отметил, что негры — это ничего, когда они на своем месте, но, в конце концов, не для того он плыл такую даль из Коломбо в Лондон, чтобы посмотреть на негров. И они ушли из «Café de la Paix» и поехали к Лотти, где Рыжик помрачнел и сказал, что в Лондоне уже не чувствуешь себя дома, — все не так, как было раньше.

— Вы понимаете, — сказал Рыжик, — пока я жил в Коломбо, я все время думал: «Как только мой старик отдаст концы и я унаследую фамильные дублоны, сразу махну домой в Англию и так развернусь, что небу жарко станет». А теперь, когда дошло до дела, выходит, что мне как будто ничего и не хочется.

— Может, выпьем? — сказала Лотти.

Рыжик выпил, потом они с каким-то американцем несколько раз подряд спели песню итонских гребцов, и к концу вечера он признал, что кое-какая жизнь в доброй старой столице империи еще теплится.

На следующий день читатели мистера Таратора узнали, что: Среди публики на ноябрьском гандикапе выделялось несколько спортивных фигур в зеленых котелках, и в первую очередь капитан Литлджон, или Рыжик, как его называют близкие друзья. Капитан Литлджон — один из самых богатых и известных в высшем свете холостяков, и в последнее время его имя поминают в связи с предстоящим замужеством единственной дочери из одного знаменитого герцогского рода. На скачки он вчера приехал на собственном моторе, которым правит сам…

В течение нескольких дней имя Рыжика, к немалому его смущению, снова и снова фигурировало в заметках Адама. Ему прочили несколько разных невест, ходили слухи, что он подписал контракт с кинокомпанией, что он купил небольшой остров в Бристольском заливе с целью превратить его в загородный клуб и что скоро увидит свет его роман из цейлонской жизни, в котором выведено — в весьма прозрачно замаскированном виде — много лондонских знаменитостей.

Однако шутка с бутылочного цвета котелками зашла слишком далеко. Адама вызвали к лорду Мономарку.

— Послушайте меня, Саймз, — сказал великий человек. — Страничка ваша мне нравится. Написано ловко, есть много новых имен, и интимный тон вполне подходящий. Я ее читаю каждый день, и дочь моя тоже. Продолжайте в том же духе, и все будет в порядке. Но что это за болтовня про зеленые котелки?

— Конечно, сэр, пока еще их носят немногие, но…

— У вас, например, есть зеленый котелок? Показать мне можете?

— Сам я, к сожалению, такого не ношу.

— А где вы их видите? Я лично до сих пор ни одного не видел. И моя дочь не видела. Кто их носит? Где их покупают, хотел бы я знать? Так вот, имейте в виду, Саймз, я не говорю, что зеленых котелков вообще не бывает; может, они есть, а может, и нет. Но в моей газете чтобы зеленых котелков больше не было, понятно? И еще одно. Этот ваш граф Цинциннати. Я и про него не говорю, что он вообще не существует. Может, существует, а может, и нет. Но итальянскому послу ничего о нем не известно, и в «Готском альманахе» он не значится… Для моей газеты этого вполне достаточно. И еще, хватит писать про «Эспинозу». Мне там вчера вечером счет неправильно выписали. Итого, значит, три замечания, ясно? Пронумеруйте их в уме — один, два, три. В этом весь секрет, как не забыть, — ну-ме-рация. Вот и все. Теперь бегите да скажите там министру внутренних дел, пусть заходит. Он ждет в коридоре, увидите — такой плюгавый человечек в пенсне.

Глава 8

Через два дня Адам и Нина повезли Рыжика на вечер в дирижабле. Вечер получился не особенно удачный. Долгая поездка в машине Рыжика до захиревшего пригорода, где стоял на приколе дирижабль, повергла их в холодное уныние, погасив последние искры веселья, еще вспыхивавшего изредка за обедом, которым накормил их Рыжик.

Дирижабль, казалось, заполнял все поле. Он был закреплен в нескольких футах от земли бесчисленными тросами, о которые они то и дело спотыкались, пока шли к трапу, застеленному в честь высоких гостей красной дорожкой.

Внутри, в салонах, сообщавшихся между собой винтовыми лесенками и металлическими переходами, было тесно и жарко. Повсюду торчали какие-то выступы, и мисс Рансибл уже через полчаса оказалась вся в синяках. Был оркестр, был бар и все те же лица. Новым было то, что до сих пор вечеров в дирижаблях никто не устраивал.

Адам поднялся на нечто вроде открытого балкона. Необъятный шелковый пузырь заслонял небо, чуть заметно колыхался на ветру. Фары подъезжающих машин чертили полосы света на растрепанной траве. Кучка зевак у ворот изощрялась в насмешках. На балконе неподалеку от Адама раскинулась на подушках влюбленная парочка. Еще там была незнакомая ему молодая женщина, она держалась за строп и тяжело дышала, — видимо, ей было нехорошо. Вспыхнул огонек сигары, и Адам увидел, что влюбленная парочка — это Мэри Маус и магараджа Поккапорский.

Тут к нему подошла Нина.

— Обидно, что двое таких богатых людей влюблены друг в друга, — сказала она, кивнув на магараджу и Мэри. — Сколько денег зря пропадает.

— Нина, — сказал Адам, — давай поскорее поженимся, хорошо?

— Да, надо бы, а то очень скучно.

Молодая женщина, которая плохо себя чувствовала, пошатываясь, прошла мимо них, решив, как видно, уехать домой, если ей удастся найти свое пальто и своего кавалера.

— …не знаю, может быть, это звучит глупо, — сказал Адам, — но мне, честное слово, кажется, что брак должен длиться, понимаешь, — что он должен быть надолго. Тебе тоже так кажется? Или нет?

— Да, это одно из преимуществ брака!

— Я рад, что ты так считаешь. Я почему-то не был в этом уверен. А иначе получается какая-то фикция, верно?

— По-моему, тебе надо еще раз съездить к папе, — сказала Нина. — Писать нет смысла. Съезди и скажи ему, что у тебя есть работа, и ты теперь богатый, и что мы поженимся еще до Рождества.

— Ладно. Так и сделаю.

— …Помнишь, как мы в первый раз сговаривались, что ты к нему поедешь?.. Вот точно так же… это было на вечере у Арчи Шверта.

— Ох, Нина, сколько же всяких вечеров!

(Костюмированные вечера, дикарские вечера, викторианские вечера, вечера эллинские, ковбойские, русские, цирковые, вечера, на которых меняются костюмами, полуголые вечера в Сент-Джонс-Вуд, вечера в квартирах и студиях, в домах и на кораблях, в отелях и ночных клубах, на ветряных мельницах и в плавательных бассейнах, школьные вечера, где пьют чай с пышками, безе и консервами из крабов, оксфордские вечера, где пьют старый херес и курят турецкие сигары, скучные балы в Англии, нелепые балы в Шотландии и отвратные танцульки в Париже — все эти сменяющиеся и повторяющие друг друга людские скопища… Эта мерзкая плоть…)

Он прислонился пылающим лбом к прохладной Нининой руке и поцеловал ее в ямку у локтя.

— Понимаю, милый, — сказала она и положила руку ему на голову.

Самодовольной походочкой, заложив руки за фалды, на балкон вышел Рыжик.

— Как дела, друзья? — сказал он. — Здорово здесь все устроено, а?

— Веселитесь, Рыжик?

— Еще бы. Знаете, я тут познакомился с одним отличным малым, зовут Майлз. Парень хоть куда. Такой, понимаете, общительный. Тем-то и хороши настоящие вечера — знакомишься со стоящими людьми. Понимаете, другого за год и то не узнаешь, а вот с таким малым, как Майлз, сразу чувствуешь себя как с закадычным другом.

Автомобили один за другим уже отъезжали от ворот. Мисс Рансибл сказала, что она слышала об одном божественном ночном клубе, где-то около Лестер-сквера, где подают спиртное в любое время суток. Называется — Клуб святого Христофора.

И они все поехали туда в машине Рыжика.

По дороге Рыжик сказал:

— Этот Майлз, он, понимаете, какой-то странный…

Найти Клуб святого Христофора оказалось нелегко.

Туда вела узкая дверь рядом с входом в магазин, и мужчина, который вышел на звонок, придержал дверь ногой и с опаской выглянул на улицу.

Они заплатили по десять шиллингов и расписались выдуманными фамилиями в книге посетителей. Потом спустились в подвальное помещение, где было очень жарко и накурено, вдоль стен стояли шаткие столики на бамбуковых ножках и несколько пар танцевало на блестящем, крытом линолеумом полу.

Женщина в желтом платье со стеклярусом играла на рояле, другая, в красном платье, играла на скрипке.

Они заказали виски. Официант сказал, что очень сожалеет, но виски нет, сегодня — нет. Только что звонили из полиции предупредить, что в любую минуту может быть облава. А вот копчушки он может порекомендовать.

Мисс Рансибл сказала, что это же смешно, копчушками не напьешься, и вообще клуб производит жуткое впечатление.

Рыжик сказал, что, раз уж они здесь, ничего не поделаешь, надо попробовать копчушки. Потом он пригласил Нину танцевать, но она не захотела. Он пригласил мисс Рансибл, но она тоже не захотела.

Потом они ели копчушки.

Один из танцоров (явно успевший проглотить немало виски до того, как в Клуб святого Христофора позвонили из полиции) подошел к их столику и сказал Адаму:

— Вы меня не знаете. Я — Гилмор. Не хочу затевать скандал при дамах, но, когда я вижу перед собой законченного хама, я ему прямо так и говорю.

Адам спросил:

— А вы почему, когда говорите, брызжете слюной?

Гилмор сказал:

— Это у меня врожденный физический недостаток, а то, что вы о нем упомянули, лишний раз доказывает, какой вы законченный хам.

Тут Рыжик сказал:

— И вам того же, дружище. Мое почтение!

Тут Гилмор сказал:

— Рыжик, старина, здорово!

И Рыжик сказал:

— Это же Билл. Вы на Билла не сердитесь. Он молодец. Мы с ним познакомились на пароходе.

Гилмор сказал:

— Кто друг Рыжику, тот друг и мне.

И Гилмор с Адамом пожали друг другу руки.

Гилмор сказал:

— Заведение здесь, в общем, паршивое. Едем лучше ко мне, там хоть выпьем.

И они поехали к Гилмору.

Гилмор жил в однокомнатной квартирке на Райдер-стрит.

Они сидели на кровати и пили виски, а Гилмора тем временем рвало в ванной.

И Рыжик сказал:

— Что ни говори, а лучше Лондона нет места на свете.

В то самое время, когда Адам с Ниной сидели на палубе дирижабля, в доме леди Энкоредж проходил званый вечер совсем иного рода. Этот дом — последний уцелевший образец городской усадьбы английского вельможи — некогда поражал своим величием и царственными размерами, и даже теперь, хотя он стал всего лишь «живописным уголком», зажатым между железобетонных небоскребов, его фасад с колоннами, отодвинутый вглубь от улицы и затененный оградой и деревьями, был так исполнен достоинства, так дышал благородным изяществом и стариной, что у миссис Хуп даже дух захватило, когда ее машина въехала на просторный парадный двор.

— Так и кажется, что здесь бродят призраки, правда? — обратилась она к леди Периметр, поднимаясь вместе с нею по лестнице. — Питт, и Фокс, и Берк, и леди Гамильтон, и Красавец Браммел, и доктор Джонсон (при таком стечении знаменитостей, заметим в скобках, там вполне могло произойти что-нибудь достопамятное). Так и видишь их всех — в шелковых чулках и в туфлях с пряжками, правда?

Леди Периметр поднесла к глазам лорнет и обозрела поток гостей, выливавшихся из гардеробных, как клерки в Сити из станций метро. Она увидела мистера Фрабника и лорда Метроленда, обсуждающих билль о цензуре (мудрую и давно назревшую меру: комитет из пяти атеистов будет полномочен уничтожать всякую книгу, картину или фильм, какие они сочтут нежелательными, без таких глупостей, как право защиты или обжалования). Увидела обоих архиепископов, герцога и герцогиню Стэйлских, лорда Вэнбру и леди Метроленд, леди Троббинг, Эдварда Троббинга и миссис Блекуотер, миссис Маус, лорда Мономарка и какого-то роскошного левантинца, а за ними и вокруг них — целый сонм богобоязненных и благонамеренных людей (чье присутствие делало прием в Энкоредж-хаус выдающимся событием года); женщин в туалетах из дорогих и прочных тканей, мужчин в орденах; людей, которые представляли свою родину в чужих краях и посылали своих сыновей умирать за нее на поле боя, людей, ведущих пристойную и умеренную жизнь, не обремененных ни культурой, ни рефлексами, ни стеснительностью, ни спесью, ни честолюбием, независимых в суждениях и не скрывающих своих причуд, добрых людей, которые хорошо относятся к животным и к знающим свое место беднякам, людей храбрых и не слишком разумных — всю эту славную когорту отжившего строя, — чаящих (как чаяли они в день, когда вострубит архангел, предстать перед своим создателем) сердечно и почтительно пожать руку хозяйке дома. Леди Периметр увидела все это и почуяла запах родного стада. Но призраков она не увидела.

— Охота вам вздор молоть, — сказала она.

Но миссис Хуп, медленно поднимаясь по лестнице, продолжала витать в неясных, но восхитительных грезах о золотом восемнадцатом веке.

Присутствие члена королевской фамилии нависло над гостиной, как грозовая туча.

Баронесса Иосивара и премьер-министр встретились еще раз.

— Я дважды на этой неделе пыталась вас увидеть, — сказала она, — но всегда вы были заняты. Мы уезжаем из Лондона. Может быть, вы слышали? Моего мужа перевели в Вашингтон. Он сам желал туда ехать.

— Нет, я понятия не имел. Но как же, баронесса… это поистине печальная весть. Все мы без вас осиротеем.

— Я думала, может быть, я приеду проститься. Какой-нибудь день на будущей неделе.

— О да, разумеется, это было бы чудесно. Приезжайте с мужем к обеду. Я завтра же скажу моему секретарю, чтобы он это устроил.

— В Лондоне было приятно жить… вы были добры…

— Что вы, что вы. Я просто не знаю, что бы мы в Лондоне делали, если бы не наши заграничные гости.

— Будь ты проклят, свиная твоя рожа, — внезапно сказала баронесса и отошла от него.

Мистер Фрабник ошарашенно поглядел ей вслед, потом сказал: «Запад есть Запад, а Восток есть Восток, и с мест они не сойдут» (довольно-таки жалкий вывод в устах бывшего министра иностранных дел).

Эдвард Троббинг стоял у окна со старшей дочерью герцогини Стэйлской. Выше его ростом на несколько дюймов, она слегка наклонилась, чтобы не пропустить ни слова из его впечатлений о поездке в колонии. На ней было платье из тех, что только герцогини умеют добывать для своих старших дочерей, — собранное в складки и буфы и украшенное старинным кружевом в самых неожиданных местах, одеяние, из которого ее бледная красота выглядывала, как из неаккуратно завязанного пакета. Ни румяна, ни губная помада, ни пудра не участвовали в ее наряде, а бесцветные нестриженые волосы были собраны в узел и перетянуты на лбу широкой лентой. Из ушей ее свисали длинные жемчужные серьги, шею плотно охватывал жемчужный ошейничек. В свете считали, что теперь, когда Эдвард Троббинг вернулся в Англию, эти двое вот-вот будут объявлены женихом и невестой.

Леди Урсула не возражала, но и не радовалась. Когда она вообще думала о замужестве (что случалось редко, потому что мысли ее занимали главным образом клуб для девушек в Ист-Энде и младший брат, учившийся в школе), то всегда жалела, что рождение детей сопряжено с такими ужасными страданиями. Замужние подруги говорили об этом чуть ли не со смаком, а ее мать — с благоговейным трепетом.

Эдвард до сих пор не делал предложения не столько потому, что сомневался в ответе, сколько из врожденной медлительности. Он решил уточнить ситуацию к Рождеству, и этого было достаточно. Он не сомневался, что удобный случай скоро будет для него изыскан. Жениться нужно, рассуждал он, и предпочтительно до того, как ему исполнится тридцать лет. В присутствии Урсулы он порой испытывал волнение собственника, вызванное ее хрупкой и холодной красотой; бывало, что, читая какой-нибудь непристойный роман или насмотревшись любовных сцен в спектакле, он мысленно — и обычно с нелепейшими результатами — пробовал подставить Урсулу на место героини. Он не сомневался, что влюблен. Возможно, думалось ему, он сегодня же сделает предложение — и с плеч долой. Дать ему повод объясниться — дело Урсулы. А пока что он беседовал с ней о проблеме рабочей силы в Монреале — на этот счет он располагал сведениями обширными и точными.

— Приятный, серьезный молодой человек, — говорила о нем герцогиня, — и одно удовольствие видеть юношу и девушку, так искренне расположенных друг к другу. Разумеется, ничего еще не решено, но из вчерашнего разговора с Фанни Троббинг я поняла, что он уже затрагивал с ней эту тему. Думаю, что к Рождеству все будет улажено. Они, конечно, небогаты, но этого теперь ждать не приходится, а о его способностях мистер Фрабник отзывается очень лестно. Один из самых многообещающих людей в своей партии.

— Что ж, — сказала леди Периметр, — дело ваше, но я бы особенно не мечтала, чтобы моя дочь вошла в это семейство. Все они с гнильцой. Что отец, что сестра, а уж про младшего брата я такое слышу…

— Я не говорю, что сама выбрала бы для нее такого мужа. У всех Злопрактисов кровь подпорчена, в этом вы правы… но ведь знаете, дети нынче такие упрямые, и к тому же они так любят друг друга… а молодых людей сейчас так мало. Я, по крайней мере, их как-то совсем не вижу.

— Поганцы все, как один, — сказала леди Периметр.

— И они, говорят, устраивают такие ужасные вечера. Просто не знаю, что бы я стала делать, если бы Урсула захотела там бывать… Несчастные Казмы…

— Я бы на месте Виолы Казм выпорола эту девицу, чтобы вела себя прилично.

Разговор о молодом поколении растекался по гостиной, заразительный, как зевота. Член королевской фамилии отметил отсутствие молодежи, и те счастливые матери, которым удалось привести на буксире хоть одну послушную дочь, пыжились от гордости и сострадания.

— Я слышала, у них сегодня опять какой-то вечер, — сказала миссис Маус. — На этот раз в аэроплане.

— В аэроплане? Это просто поразительно.

— Мэри мне, конечно, никогда ничего не рассказывает, но ее горничная говорила моей горничной…

— Меня вот что интригует, Китти, милочка, чем они, собственно, занимаются на этих своих вечерах? Как тебе кажется, они…

— Судя по тому, что я слышу, дорогая, думаю, что да.

— Ах, вернуть бы молодость, Китти! Как вспомнишь, на какие ухищрения нам приходилось идти, чтобы хоть отчасти согрешить… эти встречи под утро… а в соседней комнате спит мама…

— И притом, дорогая, я далеко не уверена, что они ценят это так, как ценили бы мы… молодежь так уверена в своих правах…

— Si jeunesse savait.

— Si vieillesse pouvait[41], Китти!

Позже в тот же вечер мистер Фрабник стоял в почти опустевшей столовой, допивая бокал шампанского. Еще один эпизод в его жизни закончен, еще раз счастье поманило и скрылось. Бедный мистер Фрабник, думал мистер Фрабник, бедный, бедный старый Фрабник, раз за разом на грани высокой истины, на пороге какого-то преображения, и каждый раз — осечка. Всего лишь премьер-министр, не более, заклеванный коллегами, источник дохода для низкопробных карикатуристов. Наделен ли мистер Фрабник бессмертной душой? Есть ли у него крылья, свободен ли он, рожден ли для вечности? Он отпил шампанского, потрогал ленту ордена «За заслуги» и смирился с земной юдолью.

Вскоре к нему подошли лорд Метроленд и отец Ротшильд.

— Марго уехала — на какой-то вечер в дирижабле. Я битый час проговорил с леди Энкоредж о молодом поколении.

— Сегодня все, по-моему, только и говорят что о молодом поколении. Скучнейшая тема.

— Не скажите. В конце концов, какой во всем этом смысл, если некому будет продолжать?

— В чем именно? — Мистер Фрабник оглядел столовую, где уже не осталось никого, кроме двух лакеев — они стояли, прислонясь к стене, и казались такими же восковыми, как цветы, присланные утром из загородных оранжерей. — В чем во всем какой смысл?

— Ну, в управлении страной.

— По себе скажу — почти никакого. Работаешь как вол, а взамен получаешь ничтожно мало. Если молодые придумают, как обойтись без этого, можно только пожелать им удачи.

— Мне ясно, о чем говорит Метроленд, — сказал отец Ротшильд.

— А мне, хоть убей, неясно. У самого у меня детей нет, и слава богу. Я их не понимаю и не стремлюсь понять. После войны у них были такие возможности, как ни у одного другого поколения. Им выпало на долю спасти и усовершенствовать целую цивилизацию, а они с утра до ночи дурака валяют. Вы поймите меня правильно, я всей душой за то, чтобы они веселились. Викторианские взгляды действительно были, пожалуй, слишком строги. При всем уважении к вашему сану, Ротшильд, я должен сказать, что в молодые годы немножко распутства — вполне естественно. Но в нынешней молодежи есть что-то порочное. Чего стоит хотя бы ваш пасынок, Метроленд, или дочь несчастного лорда Казма, или брат Эдварда Троббинга.

— А вам не кажется, — мягко спросил отец Ротшильд, — что это в какой-то мере историческое явление? Я не думаю, что людям когда-либо хотелось потерять веру — будь то религиозную или иную. Среди моих знакомых очень мало молодежи, но мне сдается, что все они одержимы прямо-таки роковой тягой к непреходящим ценностям. И участившиеся разводы это подтверждают… Людям сейчас недостаточно жить кое-как, со дня на день… И это словечко «фикция», которое они так любят… Они не хотят довольствоваться малым. Мой наставник когда-то говаривал: «Если что-нибудь вообще стоит делать, так стоит делать это хорошо». Моя церковь проповедует то же самое уже несколько веков, пусть не этими словами. А нынешняя молодежь подходит к делу с другой стороны, и, как знать, может быть, она и права. Молодые говорят: «Если что-нибудь не стоит делать хорошо, так вообще не стоит этого делать». Это сильно затрудняет им жизнь.

— О господи, еще бы! Идиотское правило. Если не делать того, что не стоит делать хорошо, тогда что человеку делать? Я всегда считал, что успех в жизни зависит от умения точно определить, какой минимум усилий требуется для каждого дела… распределение энергии… А обо мне, думаю, почти каждый скажет, что я достиг успеха в жизни.

— Да, Фрабник, вероятно, так, — сказал отец Ротшильд, глядя на него чуть насмешливо.

Но обвиняющий голос в сердце премьер-министра уже умолк. Ничто так не успокаивает, как споры. Стоит выразить свою мысль словами, и все становится просто.

— И кстати сказать, что значит «историческое» явление?

— Ну, того же порядка, как предстоящая нам война.

— Какая война?! — вскинулся премьер-министр. — Никто мне ничего не говорил про войну. Уж кому-кому, а мне-то следовало сказать. Будь я проклят, — заявил он с вызовом, — если они начнут войну, не посоветовавшись со мной. Что проку от кабинета, если среди его членов нет ни капли взаимного доверия? И главное, зачем нам нужна война?

— В том-то и дело. Никто о ней не говорит, и никому она не нужна. Никто о ней не говорит именно потому, что она никому не нужна. Все боятся проронить о ней хоть слово.

— Но черт возьми, если она никому не нужна, кто может ее начать?

— Войны в наши дни начинаются не потому, что они кому-то нужны. Мы все жаждем мира и заполняем газеты конференциями по разоружению и арбитражу, но весь наш мировой порядок сверху донизу неустойчив, и скоро мы все, не переставая кричать о наших мирных устремлениях, опять ринемся навстречу гибели.

— Что ж, вам, по-видимому, все об этом известно, — сказал мистер Фрабник. — И я повторяю: следовало мне сказать раньше. Надо полагать, теперь нам навяжут коалицию с этим пустомелей Брауном.

— Воля ваша, — сказал лорд Метроленд, — но я не вижу, как можно этим объяснить, почему мой пасынок пьет горькую и путается с негритянкой.

— Думается, одно с другим связано, — сказал отец Ротшильд. — Однако все это очень сложно.

На том они расстались.

Отец Ротшильд натянул во дворе комбинезон и, оседлав свой мотоцикл, исчез во мраке, ибо ему, до того как лечь спать, предстояло еще несколько деловых свиданий.

Лорд Метроленд вышел на улицу немного удрученный. Машину забрала Марго, но до Хилл-стрит было не больше пяти минут ходу. Он закурил толстую сигару и уткнул подбородок в барашковый воротник пальто в полном соответствии с ходячим представлением о завидном довольстве. Но на сердце у него было тяжело. Сколько вздора наговорил этот Ротшильд. По крайней мере, надо надеяться, что это вздор.

На беду, он приблизился к своему дому в ту минуту, когда Питер Пастмастер пытался попасть ключом в замок, и они вошли вместе. На столике в холле лорд Метроленд заметил цилиндр. «Не иначе как юный Трампингтон», — подумал он. Его пасынок даже не взглянул на него, а сразу направился к лестнице, пошатываясь, в сдвинутой на затылок шляпе, не выпуская из рук зонта.

— Спокойной ночи, Питер, — сказал лорд Метроленд.

— Ну вас к дьяволу, — ответил пасынок хрипло. Потом, повернувшись на каблуках, добавил: — Я завтра на несколько недель уезжаю за границу. Передайте матери, ладно?

— Желаю хорошо провести время, — сказал лорд Метроленд. — К сожалению, погода сейчас везде такая же холодная, как у нас. Может быть, хочешь взять яхту? Она все равно стоит без дела.

— Ну вас к дьяволу.

Лорд Метроленд вошел в свой кабинет докурить сигару. Неловко было бы столкнуться с Трампингтоном на лестнице. Он опустился в очень покойное кресло… порядок неустойчив сверху донизу, сказал Ротшильд, сверху донизу… Он окинул взглядом кабинет, увидел ряды книг на полках — «Словарь национальных биографий», «Британская энциклопедия» в старом, очень громоздком издании, «Кто есть кто», Дебретт, Берк, Уитакер, несколько томов парламентских отчетов, несколько атласов и «Синих книг», — в углу сейф с бронзовой ручкой, покрашенный в зеленый цвет, его письменный стол, стол секретаря, несколько очень покойных кресел и несколько очень строгих стульев, поднос с графинами и тарелка с сэндвичами — ужин, как всегда оставленный для него на столе… неустойчив сверху донизу? Как бы не так. Только бедняга Фрабник мог поверить выдумкам этого шарлатана-иезуита.

Он услышал, как отворилась парадная дверь и тут же захлопнулась за Элестером Трампингтоном.

Тогда он встал и неслышно поднялся в спальню, а сигара осталась дотлевать в пепельнице, наполняя комнату ароматным дымом.

За четверть мили от него герцогиня Стэйлская зашла, как всегда, проститься на ночь со своей старшей дочерью. Сначала она слегка прикрыла окно, потому что ночь была холодная и сырая. Потом подошла к постели и разгладила подушку.

— Спокойной ночи, моя девочка, — сказала она. — Ты сегодня выглядела на редкость авантажно.

Леди Урсула была в белой батистовой ночной рубашке на кокетке и с длинными рукавами. Волосы она заплела в две косы.

— Мама, — сказала она, — Эдвард сделал мне предложение.

— Деточка моя! Какая ты странная, что же ты раньше мне не сказала? Неужели боялась? Ты же знаешь, мы с папой на все готовы, лишь бы наша маленькая была счастлива.

— А я ему отказала… Мне очень жаль.

— Ну что ты, милая, о чем же тут жалеть? Предоставь это маме. Утром я все для тебя улажу.

— Но, мама, я не хочу выходить за него замуж. Я сама не знала, пока он не заговорил. Вы же знаете, я всегда думала, что выйду за него. А тут, когда он объяснился… я просто не могла.

— Полно, девочка, не волнуйся. Ты ведь отлично знаешь, что мы с папой никогда не станем тебя неволить. В таком деле решать можешь только ты. Ведь речь идет о твоей жизни, а не о нашей, Урсула, о твоем счастье. Но я тебе все же советую выйти за Эдварда.

— Но я не хочу, мама… я не могу… я умру.

— Ну-ну, моя крошечка, успокойся. Ты же знаешь, мы с папой хотим одного — чтобы ты была счастлива. Никто не собирается мою девочку неволить… Папа утром повидается с Эдвардом и все уладит… Дорогая леди Энкоредж только сегодня говорила, какая ты будешь красавица в подвенечном платье.

— Но, мама…

— Ни слова больше, моя прелесть. Время позднее, а тебе надо завтра быть особенно авантажной для Эдварда.

Герцогиня тихонько прикрыла дверь и прошла к себе в спальню. Ее супруг уже переоделся в халат.

— Эндрю!

— Что такое, милая? Я читаю молитвы.

— Эдвард сделал Урсуле предложение.

— Ах вот что.

— Неужели ты не рад?

— Я же тебе сказал, дорогая, я пытаюсь читать молитвы.

— Милые дети, они так счастливы, просто сердце радуется, на них глядя.

Глава 9

На следующий день в начале второго Адам позвонил Нине.

— Нина, радость моя, ты не спишь?

— Я спала, но…

— Послушай, ты правда хочешь, чтобы я сегодня съездил к твоему папе?

— А разве мы решили, что тебе надо к нему съездить?

— Да.

— Зачем?

— Сказать, что у меня есть работа и теперь мы можем пожениться.

— Да, помню… конечно съезди к нему, милый. Пожениться — это было бы хорошо.

— Но я вот что думаю… как же моя страничка?

— Какая страничка, милый?

— Для «Эксцесса»… ну, понимаешь, моя работа.

— Ах да… а знаешь что, давай мы с Рыжиком ее напишем?

— Не скучно это тебе будет?

— Это будет божественно. Я в точности знаю, про что ты пишешь и как, и Рыжик, наверно, тоже теперь уже знает, бедняжка… Как он вчера наслаждался… Ну, я еще посплю… мне так нездоровится… До свидания, моя радость.

Адам позавтракал в ресторане. За соседним столиком сидели Агата Рансибл и Арчи Шверт. Она сказала, что завтра все едут на какие-то автомобильные гонки. Адам с Ниной тоже, наверно, поедут? Адам сказал, что да, поедут. Потом он отправился в Эйлсбери.

Напротив него в купе сидели две женщины — они тоже говорили о молодом поколении.

— …и очень это хорошее место для такого желторотого парнишки, я ему так и сказала, и отец говорил. «Тебе, говорю, радоваться надо, что получил такое хорошее место, сейчас, говорю, знаешь, как трудно место получить, не то что такое, а любое». Вот у моей соседки, миссис Хемингуэй, сын уже полтора года как в школу не ходит, сидит дома, бьет баклуши и заочно на инженера учится. «Место, говорю, очень хорошее, а чтобы работа интересная была — этого, говорю, не бывает. Со временем привыкнешь, только и всего, вот как отец привык, да еще будешь скучать в свободное время». Альфред-то мой, как поедет в отпуск, просто не знает, куда себя девать. Посмотрит на море, скажет: «Все-таки разнообразие» — и тут же начинает гадать, что у них там в конторе делается. Да, все это я Бобу выложила, а толку чуть. Заладил свое — хочу, мол, торговать автомобилями. Я ему говорю: торговать автомобилями — это для тех, у кого протекция есть, а ну как дело не пойдет, тебе-то на кого тогда надеяться? Так нет, подавай ему автомобили, да и то сказать, лучше бы ему не жить дома. С отцом они не ладят, и трудно это, когда двое мужчин в доме и обоим одновременно в ванную нужно, и понятно, что Бобу хочется самостоятельности, раз он теперь сам зарабатывает. Но как ему быть? На свое нынешнее жалованье ему одному не прожить, да если б и можно было, хорошего в этом мало, молод ведь, долго ли попасть в беду. Я его новых дружков не одобряю, толкутся у нас с утра до ночи, знаете, как у них принято. Он с ними знакомится в хоккейном клубе, где по субботам бывает. Зарабатывают они почти все больше, чем он, либо просто кажется, что у них свободных денег больше, а в такие молодые годы вредно с теми водиться, у кого денег больше. Начинают завидовать, обиженными себя считают. Мне одно время казалось, что Боб неравнодушен к Бетти Рейнелдс, знаете, дочка миссис Рейнелдс, очень они хорошие люди, и в теннис все с ней играл, и соседи заметили, как они дружат, а теперь он на нее и не смотрит, все со своими хоккейными дружками. Я ему как-то в субботу говорю: давай, мол, пригласим Бетти к чаю, а он мне: «Приглашай, если хочешь». Она и пришла, хорошенькая такая, прямо картинка, а он что выкинул? Ушел из дому и до самого ужина пропадал. Такого, само собой, ни одна девушка не стерпит, она теперь, можно сказать, обручилась с сыном миссис Андерсон, тем, что радиоприемниками торгует.

— А взять нашу Лилли. Вы знаете, как ей хотелось стать маникюршей. Отцу это не нравилось, он долгое время и слышать об этом не хотел. Говорил, что это только предлог, чтобы держаться за руки, но я ему сказала: «Если девочке этого хочется и если она может этим хорошо заработать, так надо родной дочери доверять, а не становиться ей поперек дороги». Я-то, понимаете, держусь современных взглядов. Я так ему и сказала: «Мы не в викторианское время живем». Ну и теперь у нее очень приятная работа. На Бонд-стрит, и отношение к ней хорошее, и никаких жалоб мы не слышим, только вот человек, с которым она там познакомилась… он ей в отцы годится… во всяком случае, уже в летах, но очень интересный — седые усики, такие аккуратненькие, настоящий джентльмен, и автомобиль у него «моррис-оксфорд». По воскресеньям он возит ее кататься, а иногда заходит за ней к концу работы и водит в кино и со мной и с мужем моим всегда так вежливо разговаривает, от такого человека, как он, чего же другого и ждать, а на днях он нам всем прислал билеты в театр. Обходительный такой, меня, поверите ли, называет «ма»… Надеюсь, что ничего дурного тут нет…

— Ну а наш Боб…

В Беркемстеде они вышли, и в купе сел мужчина в светло-коричневом костюме, достал записную книжечку и вечную ручку и стал решать задачки, которые у него, судя по всему, никак не решались. «Может быть, он все отдал своей дочери?» — подумал Адам.

В Даутинг он поехал автобусом, который довез его до деревни с заправочными станциями. Оттуда пешком дошел до ворот парка. К его удивлению, ворота были открыты настежь, и, приближаясь к ним, он чуть не попал под огромную разболтанную машину, въехавшую в парк на большой скорости; на секунду перед ним мелькнули два злобных женских глаза, с презрением глянувшие на него из заднего окошечка. Еще больше удивило его объявление, повешенное на центральном столбе ворот: «Не входить, кроме как по делу». Пока он шел к дому, его с грохотом обогнали два грузовика. Потом появился какой-то человек с красным флажком.

— Эй, здесь прохода нет. Перед домом сейчас начнут, уже зарядили. Кругом ступайте, коли надо, мимо конюшен.

Лениво прикидывая, о каком оружии идет речь, Адам двинулся по указанной ему тропинке. Он ожидал услышать выстрелы, но до слуха его донеслись только отдаленные крики да еще как будто звуки струнного оркестра, и он заключил, что день для охоты выдался у полковника неудачный. Так или иначе, охотиться возле собственного дома, и притом под аккомпанемент струнного оркестра, — занятие странноватое, и Адам по привычке стал сочинять заметку для «Хроники»:

Полковник Блаунт, отец прелестной Нины Блаунт, упомянутой выше, теперь лишь изредка наезжает в Лондон. Зато он увлекается охотой в своем поместье в Бакингемшире. Его охотничьи угодья, едва ли не самые богатые дичью во всем графстве, расположены прямо перед домом, и ходит много забавных анекдотов о гостях, нежданно-негаданно оказавшихся на линии огня… Одно из чудачеств полковника Блаунта состоит в том, что он стреляет особенно метко под звуки скрипки и виолончели. (Сходной причудой известен мистер Рыжик Литлджон — тот может ловить рыбу только под звуки флажолета…)

Не прошел он и двухсот шагов в обход дома, как его опять остановили. На этот раз путь ему преградил человек в сутане, в необъятных епископских рукавах из белого батиста и алой мантии с капюшоном. Он курил сигару.

— Какого черта вы здесь околачиваетесь? — спросил епископ.

— Мне надо повидать полковника Блаунта.

— Нельзя. За него там как раз принялись.

— Боже мой! А что он такого сделал?

— Да ничего особенного, он просто один из веслеанцев — мы сегодня хотим покончить с толпой, благо погода держится.

Адам молчал, подавленный столь бесчеловечным фанатизмом.

— А вы-то к старичку по какому делу?

— Теперь это, пожалуй, не имеет значения… Я хотел ему рассказать, что работаю в «Эксцессе».

— Серьезно? Что же вы сразу не сказали? Всегда приятно встретиться с джентльменом прессы. Курите?

Из-за епископской пазухи появился большой портсигар.

— Я, сами понимаете, епископ Филпотс. — Он подхватил Адама под руку, рискуя смять свой широченный рукав. — Вам, вероятно, интересно посмотреть, что там делается? Сейчас они, скорее всего, допевают последний гимн. Нелегкая работенка, скажу по чести, и организация не всегда на высоте. Вот хоть вчера — заставили мисс Латуш прождать полдня, а когда взялись за нее, свет был такой паршивый, что совсем ее изуродовали — мы вечером, после обеда, прокрутили все кусочки, — таких безобразных ошметков вы в жизни не видывали, многие даже узнать невозможно. Мы не решились показать их ее мужу — он был бы вне себя, несколько штук отобрали и сохраним, а остальное выкинули. Вы что это, вас не тошнит ли? Как сразу позеленели. Или сигара слишком крепкая?

— А она… она тоже была веслеанка?

— Дорогой мой, она играет главную роль. Она — Селина, графиня Хантингдонская… Ну вот, отсюда вам будет видно, как они работают.

Они обогнули крыло дома и теперь могли обозреть лужайку перед главным фасадом, где царило деловитое оживление. Десятка полтора мужчин и женщин в костюмах восемнадцатого века стояли в круг и громко пели; стоявший в центре круга невысокий человек в длинном пасторском одеянии и белом парике дирижировал хором. Неподалеку играл струнный оркестр, а вокруг поющих толпились мужчины без пиджаков, с мегафонами, кинокамерами, микрофонами, связками бумаг и дуговыми лампами. В стороне, дожидаясь своей очереди, стояли карета четверкой, отряд солдат и группа рабочих с изготовленными из холста и досок секциями поперечного нефа Экзетерского собора.

— Полковник где-то там, среди поющих, — сказал епископ. — Он чуть не со слезами просил, чтобы его взяли статистом, а поскольку он предоставил нам свой дом за бесценок, Айзекс решил — пусть побалуется. По-моему, он еще никогда в жизни не был так счастлив.

Пение смолкло.

— Ну так, — сказал один из мужчин с мегафонами. — Можете расходиться. Теперь будем крутить дуэль. Мне нужны два статиста — нести труп. Остальные на сегодня свободны.

От кучки молящихся отделился старик в кожаном фартуке, шерстяных чулках и льняном парике.

— Прошу вас, мистер Айзекс, — сказал он. — Можно мне нести труп?

— Не возражаю, полковник. Бегите в дом и скажите, пусть вам выдадут крестьянскую блузу и вилы.

— Большое, большое спасибо, — сказал полковник Блаунт и рысцой пустился к дому. Но тут же остановился. — А может быть… может быть, мне бы лучше шпагу?

— Нет, вилы, да поторапливайтесь, не то вообще не позволю нести труп. Эй, кто-нибудь, найдите мне мисс Латуш.

Та молодая женщина, что обогнала Адама в автомобиле, спустилась с крыльца в шляпе с перьями, амазонке и накидке, расшитой тесьмой. В руке она держала охотничью плетку. Лицо было покрыто слоем желтого крема.

— Мистер Айзекс, будет у меня в этой сцене лошадь или не будет? Я спросила у Берти, а он говорит, что все лошади нужны для кареты.

— К сожалению, Эффи, не будет, и вы, пожалуйста, не расстраивайтесь. Вы же знаете, у нас всего четыре лошади, и вы сами видели, что получилось, когда мы попробовали сдвинуть карету парой. Так что нечего лезть в бутылку. Вы идете через поле пешком.

— У-у, жидюга, — сказала мисс Эффи Латуш.

— Беда в том, — сказал епископ, — что нам для этого фильма не хватает капитала. Просто сердце кровью обливается. У нас первоклассные исполнители, первоклассный режиссер, первоклассная натура, первоклассный сценарий, и все стопорится из-за нехватки нескольких сот фунтов. Можно ли требовать от мисс Латуш, чтобы она играла в полную силу, если ей не дают лошадь? Ни одна женщина не стерпит такого обращения. Я бы на месте Айзекса уж лучше обошелся без кареты. Какой смысл приглашать звезду, если не можешь обеспечить ей приличного обращения? Айзекс всех против себя восстанавливает. Для моей сцены в соборе хотел дать всего двадцать пять статистов. Но вы ведь приехали, чтобы написать о нас, так я понимаю?.. Сейчас позову Айзекса, пусть он вас проинформирует… Эй, Айзекс!

— А?

— К вам тут из «Дейли эксцесс».

— Где?

— Тут.

— Иду. — Он надел пиджак, застегнул его на талии и зашагал через лужайку, приветственно протягивая руку. Адам пожал эту руку и словно почувствовал под пальцами целую пригоршню колец. — Рад познакомиться, мистер. Спрашивайте про фильм все, что вас интересует, я для того тут и нахожусь, чтобы отвечать. Фамилию мою запомнили? Вот карточка. В углу — название фирмы. Не то, которое зачеркнуто. То, которое надписано сверху. «Британская компания Вундерфильм». Так вот, эта картина, — продолжал он, видимо повторяя уже не раз произнесенную речь, — из которой вы только что видели один небольшой эпизод, знаменует собой новый этап в развитии британской кинематографии. Это самый значительный звуковой суперрелигиозный фильм, созданный целиком на британской земле силами британских актеров и режиссуры и на британские деньги. С начала до конца, невзирая на трудности и расходы, мы пользовались советами ученых консультантов — историков и богословов. Сделано решительно все, чтобы добиться максимальной достоверности каждой детали. Жизнь выдающегося социального и религиозного реформатора Джона Весли[42] впервые будет показана британскому зрителю во всем ее человечном и трагическом величии… Да впрочем, у меня это все написано. Я распоряжусь, чтобы вам дали экземпляр текста. Пойдемте смотреть дуэль… Вон Весли и Уайтфилд, сейчас они начнут. Разумеется, это не они сами. Это два инструктора по фехтованию, которых мы пригласили из спортивной школы в Эйлсбери. Вот это я и имею в виду, когда говорю, что мы не жалеем затрат, лишь бы детали были достоверны. За полдня платим им по десять шиллингов.

— Но разве Весли и Уайтфилд дрались на дуэли?

— Документально это, правда, не установлено, но известно, что они поссорились, а ссоры в те времена только одним способом и разрешались. Они, понимаете, оба влюблены в Селину, графиню Хантингдонскую. Она хочет предотвратить дуэль, но поздно. Уайтфилд успел уехать в карете, а Весли, раненый, распростерт на земле. Это будет потрясающая сцена. Она увозит его к себе и выхаживает. Говорю вам, это сделает эпоху в истории кино. Вы знаете, сколько на Британских островах проживает веслеанцев? Нет? Я тоже забыл, но мне говорили, и это просто удивительно. И все они, как один, пойдут смотреть этот фильм, а потом будут обсуждать его в своих молельнях. Мы записали куски из проповедей Весли и поем гимны только его сочинения. Я рад, что ваша газета проявила интерес. Можете передать там от меня, что мы готовим нечто грандиозное. Но есть одна вещь, — сказал мистер Айзекс, внезапно переходя на доверительный тон, — о которой я не стал бы рассказывать направо и налево. Вы-то, думается, меня поймете, потому что вы видели нашу работу и в состоянии оценить ее масштаб и представить себе, каких она требует расходов. Да что там, я одной мисс Латуш плачу десять с лишним фунтов в неделю. И не скрою от вас, мы немножко поиздержались. Успех нас ждет колоссальный, когда фильм будет закончен, если он будет закончен. Так вот, предположим, что найдется кто-то — вы, например, или кто-нибудь из ваших знакомых, — кто захотел бы хорошо поместить небольшой капитал — скажем, тысячу фунтов. Я не против того, чтобы продать ему половинную долю. Риска, заметьте, никакого, дело абсолютно верное. Предложи я такое на открытом рынке, у меня бы отбоя не было от желающих. Но я на это не иду, и вот почему. Компания наша британская, и я не хочу, чтобы к ней примазались всякие иностранные спекулянты. А стоит выпустить акции на открытый рынок, их может купить кто угодно. И зачем капиталу лежать без движения и приносить четыре с половиной или пять процентов, когда его за полгода можно удвоить?

— Ко мне обращаться за деньгами бесполезно, — сказал Адам. — Как бы мне повидать полковника Блаунта?

— Если я что ненавижу, — сказал мистер Айзекс, — так это когда на моих глазах человек упускает блестящую возможность. А теперь послушайте, что я вам предложу. Я вижу, что этот фильм вас интересует. Так вот, давайте я вам его продам чохом — всю отснятую пленку, контракты с актерами, авторское право на сценарий — и все за пятьсот фунтов. Тогда вам останется только закончить его, и вы станете богатым человеком, а я буду рвать на себе волосы — зачем не продержался дольше. Ну как?

— Вы очень любезны, но, право же, мне это сейчас не по средствам.

— Как хотите, — сказал мистер Айзекс беспечно. — Многим это очень даже по средствам, и они ухватились бы за такое предложение, я просто подумал, что скажу вам первому, потому что вижу — человек порядочный… Стойте, я вот что сделаю. Уступлю вам все за четыреста. Согласитесь, цена сходная. Только для вас.

— Мне очень жаль, мистер Айзекс, но я не для того сюда приехал, чтобы купить ваш фильм. Мне нужно повидать полковника Блаунта.

— Никогда бы не поверил, что такой человек, как вы, и вдруг откажется от своего счастья. Ладно, даю вам еще один шанс, но уж после этого, имейте в виду, ставлю точку. Уступаю все за триста пятьдесят. Не хотите — не надо. Это мое последнее слово. Разумеется, вы не обязаны покупать, — добавил мистер Айзекс надменно, — но уверяю вас, что, если не купите, будете жалеть всю жизнь.

— Вы уж меня извините, — сказал Адам. — Предложение ваше в высшей степени великодушно, но дело в том, что я вообще не хочу покупать фильмы.

— В таком случае, — сказал мистер Айзекс, — я возвращаюсь к своей работе.

«Британская компания Вундерфильм» трудилась до самого заката. Адам смотрел и терпеливо ждал. Он видел, как инструкторы по фехтованию в длинных черных сюртуках и белых платках вокруг шеи храбро делали выпады и парировали удары, пока один из них не упал; тогда съемку прекратили, и его место занял ведущий актер (который из-за скудости гардероба вынужден был на время дуэли дать дублеру свой костюм). Уайтфилд занял место (и надел парик) победителя и бросился к карете. Из боскета появилась Эффи Латуш, упорно не выпускавшая из рук плетку. Сняли крупным планом сначала Эффи, потом Весли, потом Эффи и Весли вместе. Потом появились полковник Блаунт и другой статист, одетые крестьянами, и унесли раненого проповедника в дом. Все это заняло немало времени, потому что действие то и дело прерывалось из-за разных мелких неполадок, а один раз, когда вся сцена прошла безупречно, оказалось, что оператор забыл перезарядить пленку («Просто не понимаю, мистер Айзекс, как я мог допустить такую оплошность»). Наконец лошадей выпрягли из кареты, на них сели гренадеры и карьером ускакали прочь по подъездной аллее, что и было запечатлено операторами.

— Отряд армии Камберленда Мясника[43], — объяснил мистер Айзекс. — Всегда полезно бывает создать атмосферу. Повышает познавательную ценность. К тому же за лошадей мы платим поденно, так почему не выжать из них все, что можно. Не понадобятся для «Весли» — приспособим еще куда-нибудь. Сто футов лошадей на скаку всегда пригодятся.

Когда все было закончено, Адам поговорил-таки с полковником Блаунтом, но толку от этого разговора не получилось.

— К сожалению, я могу вам уделить лишь очень немного времени, — сказал полковник. — Я, видите ли, сам сейчас пишу сценарий. Сколько я понимаю, вы из «Эксцесса» и хотите писать про наш фильм? Фильм замечательный, вы как считаете? Я-то, впрочем, имею к нему мало отношения. Я сдал им дом и сыграл несколько мелких ролей в толпе. Правда, платить за это мне не придется.

— Ну еще бы.

— Дорогой мой, все остальные платят. А я немного скостил с аренды за дом, но платить не плачу. Я уж, можно сказать, почти профессионал. Понимаете, мистер Айзекс — председатель Национальной Академии Кинематографического Искусства. У него небольшая контора на Эджуэр-роуд, всего одна комната, там он интервьюирует кандидатов. Если он усматривает в них какие-то задатки — а он очень требователен, — то берет человека в ученики. Мистер Айзекс считает, что лучший вид обучения — это практика, так что он сразу ставит какой-нибудь фильм и профессионалам платит из тех денег, что получает с учеников. Очень простая и разумная система. В «Джоне Весли» всех играют ученики, кроме самого Весли, Уайтфилда, епископа, ну и, конечно, мисс Латуш — она жена того человека, который сидит в конторе на Эджуэр-роуд, когда мистер Айзекс в отъезде. Даже операторы пока только учатся. Все получается так интересно… У мистера Айзекса это третий фильм. Первый не удался, потому что мистер Айзекс доверил одному из учеников проявить пленку. Убытки тот, разумеется, возместил — это входит в контракт, который они все подписывают, — но картина погибла, и для мистера Айзекса это было ужасно, он говорит, что готов был совсем махнуть рукой на кино. Однако потом пришло еще много учеников, и они сделали другой фильм, очень удачный. По словам мистера Айзекса, он произвел настоящий переворот в искусстве кино, но его подвергли бойкоту — из профессиональной зависти. Ни один кинематограф не хотел его показывать. Теперь, впрочем, это улажено. Мистер Айзекс проник в верхи, и теперь-то «Вундерфильм» наверняка займет ведущее место в нашей стране. Более того, он предложил мне половинную долю в компании, за пять тысяч фунтов. Это в высшей степени великодушно, но он говорит, что ему нужен в правлении человек, который был бы способен оценить актерскую игру как профессионал. Очень странно, но мой банкир решительно возражает против такого помещения капитала. Даже чинит мне всяческие препятствия. Но мистеру Айзексу, вероятно, не хотелось бы, чтобы вы писали об этом в вашей газете.

— Я-то хотел с вами поговорить относительно вашей дочери, Нины.

— О, она в фильме не участвует. Я вообще далеко не уверен, что у нее есть талант. Удивительно, как такие вещи иногда передаются через поколение. Мой отец, например, был очень плохим актером, хотя всегда играл главную роль, когда мы на Рождество ставили любительские спектакли. Честное слово, иногда он выглядел просто нелепо. Помню, однажды он изображал пародию на Генри Ирвинга в «Колоколах»…[44]

— Боюсь, вы меня не помните, сэр, но я приезжал к вам недели две назад, насчет Нины. Она просила меня рассказать вам, что теперь я — мистер Таратор.

— Таратор?.. Нет, голубчик, что-то не помню. Память у меня не та, что была… Знавал я одного каноника Таратора — это да. Мы с ним учились в Нью-колледже… странная такая фамилия.

— Мистер Таратор из «Дейли эксцесс».

— Нет-нет, мой милый, уверяю вас, вы ошибаетесь. Он был рукоположен вскоре после того, как я кончил колледж, и служил где-то за границей, кажется на Бермудских островах. Потом вернулся, жил в Вустере. Он никогда не работал в «Дейли эксцесс».

— Нет-нет, сэр. Это я работаю в «Дейли эксцесс».

— Ну, вам своих сотрудников лучше знать. Возможно, он и в самом деле уехал из Вустера и занялся журналистикой. Я знаю, многие духовные лица теперь так поступают. Но должен сказать, что от него я этого не ожидал. Он всегда был глуповат. Да и лет ему уже много, не меньше семидесяти… Ну-ну… кто бы мог подумать. До свидания, голубчик. Хорошо мы с вами поговорили.

— Но вы не понимаете, сэр! — воскликнул Адам, видя, что полковник уходит. — Я хочу жениться на Нине.

— Тогда нечего было приезжать сюда, — сказал полковник сердито. — Я же вам сказал, она где-то в Лондоне. К фильму никакого отношения не имеет. Придется вам у нее самой спросить. Между прочим, я случайно знаю, что она уже помолвлена. Сюда недавно приезжал по этому поводу один молодой болван… пастор говорит, у него не все дома. Всю дорогу смеялся — это плохой признак… но Нина почему-то все-таки хочет выйти за него замуж. Так что боюсь, вы опоздали, голубчик. Очень сожалею… а пастор в связи с этим фильмом показал себя с очень некрасивой стороны. Отказался предоставить нам свой автомобиль. Наверно, из-за веслеанства. Узость взглядов… Ну, до свидания. Спасибо, что приехали. Привет от меня канонику Таратору. Надо будет заглянуть к нему, когда буду в следующий раз в Лондоне, да поддеть его на этот счет… Пишет в газетах, это надо же, в его-то возрасте!

И полковник Блаунт удалился, торжествующий.

Поздно вечером Адам и Нина сидели на галерее в «Café de la Paix» и ели устриц.

— Ладно, — сказала она, — оставим папу в покое и просто теперь же поженимся.

— Мы будем очень, очень бедны.

— Не беднее, чем сейчас… По-моему, это будет божественно… И будем изо всех сил экономить. Майлз говорил, он обнаружил одно место около Тотнем-Корт-роуд, там устрицы стоят три с половиной шиллинга дюжина.

— Наверно, такие, что от них заболеть можно?

— Ну, Майлз говорил, что они ничего, только немножко странно, что они все разные на вкус. Я с Майлзом сегодня завтракала. Он позвонил узнать, где ты. Хотел продать «Эксцессу» новость про помолвку Эдварда Троббинга. Но Вэн предложил ему пять гиней, и он продал ему.

— Жаль, что мы это упустили. Редакторша будет в ярости. Кстати, а как моя светская хроника? Удалось тебе заполнить страницу?

— Ой, милый, по-моему, я справилась замечательно. Понимаешь, Вэн и Майлз не знали, что я к этому причастна, и много чего наговорили про помолвку Эдварда, а я все это пустила в ход… свинство, правда?.. И много чего написала про Эдварда и про его невесту. Я была с ней знакома, когда только начала выезжать, — это заняло половину страницы. А потом я добавила немножко про всяких вымышленных людей, как ты делаешь, вот и все.

— Что же ты написала про вымышленных?

— Уж не помню. Ну, что я видела, как граф Цинциннати вошел в «Эспинозу» в зеленом котелке… всякое такое.

— Ты это написала?!

— Да, а разве не надо было?.. Радость моя, я что-нибудь не так сделала?

— О черт.

Адам рванулся к телефону.

— Центральная десять тысяч… дайте мне ночного редактора… вы слушаете? Мне надо внести исправление в заметку Таратора… срочно.

— Сожалею, Саймз. Последнее издание полчаса как ушло в машину. Мы сегодня рано отделались.

И Адам пошел доедать устрицы.

— Нумерация подкачала, — сказал лорд Мономарк на следующее утро, прочитав злосчастную заметку.

И мистером Таратором стал Майлз Злопрактис.

— Теперь мы не можем пожениться, — сказала Нина.

Глава 10

Адам, мисс Рансибл, Майлз и Арчи Шверт поехали на автомобильные гонки в машине Арчи Шверта. Ехать оказалось долго и холодно. Мисс Рансибл была в брюках, а Майлз надумал подкрасить себе ресницы в ресторане придорожного отеля, где они хотели позавтракать. Поэтому их попросили удалиться. Перед следующим отелем они оставили мисс Рансибл в машине и принесли ей туда холодной баранины и соленых огурцов. Арчи решил, что недурно будет выпить шампанского, и замучил официанта расспросами о сроках разлива (официант питал особое отвращение к этой теме). Они завтракали не торопясь, потому что в ресторане было тепло, а потом еще пили кюммель у камина, пока за ними не явилась мисс Рансибл, очень рассерженная, и не увела их на улицу.

Потом Арчи сказал, что не может больше вести машину — очень спать хочется, — так что Адам сел за руль и сбился с дороги, и они проехали много миль не в ту сторону, по какому-то бесконечному объездному шоссе.

А потом стало темнеть и дождь усилился. Обедали они в третьем отеле, где все подсмеивались над брюками мисс Рансибл, а стены были увешаны старинными медными грелками.

Наконец они добрались до города, где должны были состояться гонки. Они подъехали к отелю, в котором остановился тот гонщик, что дружил с Майлзом. Отель, построенный в готическом стиле 1860 года, был большой, темный и назывался «Империал».

Они заранее послали гонщику телеграмму с просьбой заказать им номера, но… «Что вы, — сказала дежурная, — у нас за полгода вперед все номера были заказаны. Будь вы самые главные асы, я бы и то не нашла, где вас поместить. Сегодня вы во всем городе не найдете комнат, разве что в привокзальной гостинице. А больше нигде».

В привокзальной гостинице их тоже отказались принять, хотя мисс Рансибл оставалась ждать в машине. «Одного из вас я еще могла бы положить на диване в баре, у меня там сейчас только муж с женой и два мальчика, а то можно еще в вестибюле, только там лечь негде, придется всю ночь сидеть». Что касается постелей, так об этом и думать нечего. Пусть заглянут в «Ройял Джордж», только едва ли им там понравится, даже если места найдутся, а мест там, скорее всего, тоже нет.

Тут мисс Рансибл вспомнила, что, кажется, здесь неподалеку живут знакомые ее отца; она узнала их телефон и позвонила, но в ответ услышала — очень жаль, но дом и так полон гостей, и прислуги, можно сказать, нет, а про лорда Казма они, сколько помнится, даже не слышали. Так что ничего не вышло.

Они объездили еще несколько гостиниц, изучив по нисходящей всю гамму. «Отель семейный и для коммивояжеров», просто «Для коммивояжеров», «Пансион высшего класса, плата помесячно», «Общежитие для девушек-работниц», просто «Пивная и чистые постели. Только для мужчин». Везде было переполнено. Наконец на берегу какого-то канала они нашли «Ройял Джордж». Хозяйка, стоя в дверях, доругивалась с пожилым человечком в котелке.

— Сперва он снимает в баре башмаки, — пожаловалась она, взывая к сочувствию новых слушателей, — джентльмены так никогда не поступают…

— Мокрые они были, — сказал человечек, — насквозь промокли.

— А кому нужны его мокрые башмаки на стойке, хотела бы я знать? А потом, видите ли, называет меня интриганкой за то, что я велела ему обуться и идти домой.

— Домой хочу, — сказал человечек. — Домой, к жене и к деткам. Разве это дело — не пускать человека к жене?

— Кто это не пускает тебя к жене, старый ты дурак? Я одно говорю — обуйся ты ради бога, а потом уж ступай домой. Что жена-то подумает, если ты явишься домой без башмаков?

— А вы знаете, деточка, она совершенно права, — сказала мисс Рансибл. — Будет гораздо лучше, если вы обуетесь.

— Вот, слышал, что дамочка говорит? Дамочка говорит — надень башмаки.

Человечек взял свои башмаки из рук хозяйки, внимательно оглядел мисс Рансибл и швырнул башмаки в канал.

— Дамочка, — сказал он с чувством. — А штаны-то! — И зашлепал в одних носках в темноту.

— Он, вообще-то, ничего, безобидный, — сказала хозяйка. — Буянит помаленьку, но только когда выпьет. Вот ведь, хорошие башмаки загубил… Небось проведет ночь в кутузке.

— А к жене он, бедняжечка, не пойдет?

— Ну что вы. Она живет в Лондоне.

Тут Арчи Шверт, не наделенный столь всеобъемлющим человеколюбием, как мисс Рансибл, окончательно потерял интерес к этому разговору.

— Мы хотели узнать, можете вы предоставить нам постели на ночь?

Хозяйка метнула на него подозрительный взгляд.

— Постель или постели?

— Постели.

— Это еще надо подумать. — Она перевела взгляд с автомобиля на брюки мисс Рансибл и обратно на автомобиль, прикидывая, что важнее, и наконец сказала: — По фунту с каждого, тогда можно.

— И место найдется для всех?

— Да как сказать. Который из вас с дамочкой-то?

— Я, к сожалению, одна, — сказала мисс Рансибл. — Со стыда сгореть можно, правда?

— А вы не горюйте, моя красавица, вы еще свое возьмете… Ну так как же мы все разместимся? Одна комната есть свободная. Я могу лечь с нашей Сарой, значит освобождается кровать для джентльменов… если дамочка не против переночевать со мной и Сарой…

— Пожалуйста, не сочтите меня невежливой, но я бы предпочла ту, освободившуюся кровать, — сказала мисс Рансибл смиренно и добавила с большим тактом: — Понимаете, я очень громко храплю.

— Пустяки, наша Сара тоже храпит. Нам это ничего, но, конечно, если вы предпочитаете…

— Да, пожалуй, предпочитаю, — сказала мисс Рансибл.

— Ну что ж, тогда я могу постелить мистеру Тичкоку на полу, так, что ли?

— Да, — сказал Майлз. — Постелите мистеру Тичкоку на полу.

— А если тот джентльмен не против ночевать на площадке… Ну, как-нибудь да устроимся, вы не сомневайтесь.

Они все вместе выпили джину в комнате позади бара и разбудили мистера Тичкока, чтобы он помог внести вещи, и его тоже угостили джином, а он сказал, что ему все равно, где ни спать, он всякому рад услужить, а от второго стаканчика не откажется, это уж, как говорится, на сон грядущий; и наконец все улеглись спать, очень усталые и более или менее довольные, и как же их всю ночь кусали клопы!

Адаму досталась отдельная комната. Он проснулся рано, под шум дождя. Выглянув в окно, он увидел серое небо, какую-то фабрику и канал, из неглубоких вод которого поднимались островки железного лома и бутылок; к дальнему берегу прибило наполовину затонувшие остатки детской коляски. В комнате стоял комод с торчащими из ящиков грязными лоскутами и умывальник, а на нем — ярко раскрашенный таз, пустой кувшин и старая зубная щетка. Еще там был округлый женский бюст, накрытый блестящей красной материей и обрубленный на шее, на талии и у локтей, как в житиях древних мучеников, — предмет, известный под названием портновского манекена. (Адам вспомнил, что такой же был когда-то у них дома, его называли Джемайма — однажды Адам ударил Джемайму долотом, набивка разлетелась по всей детской, и его наказали. В более просвещенный век в этом его поступке усмотрели бы какой-нибудь комплекс и встревожились бы, ему же просто велели самому подмести весь мусор.)

Адаму очень хотелось пить, но на дне графина рос бледно-зеленый мох, и он воздержался. Он снова лег в постель и обнаружил под подушкой чей-то носовой платок (очевидно, собственность мистера Тичкока).

Немного погодя он снова проснулся и увидел, что на краю его постели сидит мисс Рансибл в пижаме и меховом пальто.

— Деточка, — сказала она, — у меня в комнате нет зеркала, а ванной здесь вообще нет, а в коридоре я наступила на кого-то холодного и мягкого, он там спит, а я всю ночь не спала — капала на клопов лосьоном, и все так плохо пахнет, и вообще мне так скверно, просто ложись и умирай.

— Ради бога, давайте отсюда выбираться, — сказал Адам.

Они разбудили Майлза и Арчи Шверта, и через десять минут, подхватив свои чемоданы, все на цыпочках двинулись к выходу.

— Как вы думаете, может, надо оставить сколько-нибудь денег? — спросил Адам, но ни в ком не нашел поддержки.

— За джин, пожалуй, надо бы заплатить, — сказала мисс Рансибл.

И они оставили на стойке пять шиллингов и уехали в «Империал».

Было еще очень рано, но все, видимо, уже встали и носились вверх и вниз на лифтах, нагруженные комбинезонами и защитными шлемами. Приятель Майлза, как им сообщили, ушел еще до рассвета — по всей вероятности, в свой гараж. Адам встретил нескольких репортеров, которых помнил по работе в «Эксцессе». Они сообщили ему, что предсказать победителя невозможно, а смотреть гонки интереснее всего с Чертова поворота, где в прошлом году было три смертных случая, а в этом году будет того хуже, потому что гудрон не просох. Самое опасное место, заверили его репортеры, после чего отправились брать новые интервью у гонщиков, добавив на прощание, что все участники одинаково уверены в победе.

Тем временем мисс Рансибл нашла свободную ванную и через полчаса спустилась в вестибюль умытая, подкрашенная и в юбке — она совсем пришла в себя и была готова к любым приключениям. Для начала они пошли завтракать.

В ресторане яблоку негде было упасть. Там были гонщики всех национальностей, по большей части невзрачные мужчины с усиками и с тревогой в глазах; они читали прогнозы в утренних газетах и ели то, что могло оказаться (а для иных и оказалось) последним в их жизни завтраком. Были многочисленные корреспонденты, вознаграждавшие себя за тяготы командировки; была пестрая орава болельщиков — весьма осведомленные молодые люди в ярких свитерах, заправленных в брюки, в галстуках — эмблемах своих закрытых школ, в клетчатых куртках, с развязным лексиконом и чуть заметным акцентом лондонских низов; были инспекторы из К. А. К., инспекторы из А. А.[45] и представители нефтяных фирм и шинных заводов. Была опечаленная семья, приехавшая в этот город на крестины племянницы. (Их не предупредили о предстоящих гонках; счет в отеле явился для них жестоким ударом.)

— Так еще жить можно, — одобрительно сказала мисс Рансибл, попробовав копченую пикшу.

Со всех сторон до них доносились обрывки сугубо технических разговоров.

— …Сменил весь мотор уже после осмотра. Другого бы за такое дисквалифицировали…

— …еле тянет по пятьдесят миль…

— …ужалила пчела, как раз когда он делал поворот, чуть не врезался в дерево и угодил прямо в ратушу. А за ним шел «райли», тот завертелся волчком, полез на насыпь, перевернулся и вспыхнул…

— …клапаны перегреваются… С этим мотором на подсосе ездить бессмысленно…

— …Чертов поворот — это что. Просто нужно перед белым домиком сбавить до сорока — сорока пяти, потом у трактира дать газ и уходить на второй по левой бровке. Это всякий ребенок сумеет. А вот двойной вираж сразу за железнодорожным мостом — это действительно штучка…

— …раз за разом махали ему флажком, чтобы остановился. Говорю вам, эта шайка не хочет, чтобы он победил.

— …назвать себя не захотела, но сказала, что сегодня вечером встретится со мной на том же месте, и дала мне веточку белого вереска, а я как дурак ее потерял. Она еще сказала, что будет ее высматривать…

— …в этом году предлагают всего двадцать фунтов премии…

— …сошел с трека на скорости семьдесят пять…

— …прокладка лопнула, головка блока к черту…

— …сломал обе руки, а в черепе две трещины…

— …хвост затрясло…

— …от скорости вибрация…

— …мерк…

— …маг…

— Тррах…

Позавтракав, мисс Рансибл, Адам, Арчи Шверт и Майлз пошли в гараж искать своего аса. Они застали его за тяжелой работой — он слушал свой мотор. Один угол гаража был отгорожен канатом, и пол посыпан песком, как для встречи боксеров.

Перед канатом крутилась стайка алчных мальчишек с альбомами для автографов и подтекающими вечными ручками, а на песке, окруженные механиками, стояли основные части автомобиля. Мотор работал, и вся махина сотрясалась от бесплодных усилий. Из нее исходили клубы темного дыма и оглушительный рев, который отдавался от бетонного пола и рифленого железа крыши во все углы здания, так что не было возможности ни говорить, ни думать, и все чувства мгновенно притуплялись. Довольно часто этот ровный жалобный рев прерывался резкими взрывчиками, и они-то, видимо, вызывали тревогу, потому что при каждом таком хлопке приятель Майлза, который, конечно же, не мог быть чрезмерно чувствителен к шуму, морщился и многозначительно взглядывал на своего старшего механика.

Непосвященного наблюдателя этот автомобиль поражал не только явными дефектами звука, но и странно незаконченным видом. Впечатление было такое, что он еще в процессе изготовления. У него было всего три колеса, а четвертое находилось в руках у молодого человека в комбинезоне, который бил по нему молотком, то и дело прерываясь, чтобы откинуть лезшую на глаза занавеску из желтых волос. Не было и сидений, и на то место, где им полагалось бы быть, другой механик навинчивал пластины свинцового балласта. Не было капота — им завладел маляр, выводивший черную цифру 13 в белом кругу. Такая же цифра была на задке, и еще один механик прикреплял дощечку с номером над фарой. Был там и механик, мастеривший из тонкой проволочной сетки щиток на ветровое стекло, и механик, который, лежа врастяжку, колдовал над задней осью при помощи жестянки с политурой и тряпки. Еще два механика помогали приятелю Майлза слушать выхлопы.

— Как будто мы не услышали бы их с Беркли-сквера, — сказала мисс Рансибл.

Дело в том, что автомобили являют собой очень наглядный пример философского различия между «бытием» и «становлением». Есть машины, служащие всего лишь средством передвижения, механические работяги, такие как «испано-суиза» леди Метроленд, или «роллс-ройс» миссис Маус, или «деймлер» 1912 года леди Периметр, или «остин» рядового гражданина, — эти, подобно их владельцам, определенно имеют бытие. Их покупают свинченными, покрашенными, снабженными номерами, и такими они остаются, даже переходя из рук в руки, изредка освежаемые краской или на время омолаживаемые добавлением какого-нибудь второстепенного органа, но в основном сохраняя свое естество, пока не отправятся на свалку.

Другое дело настоящие автомобили, те, что становятся хозяевами над человеком, живые металлические особи, которые существуют лишь ради самостоятельного движения в пространстве, для которых шоферы, с опасностью для жизни цепляющиеся за руль, имеют не больше цены, чем стенографистка для биржевого маклера. Эти находятся в непрерывной мутации, они являют собой водоворот сталкивающихся и распадающихся частей — подобно скоплению транспорта в точке, где сходится много дорог и потоки машин сливаются воедино, смешиваются и разделяются вновь.

Приятель Майлза был, видимо, не расположен к беседе, даже будь она возможна в таком шуме. Он рассеянно махнул рукой и продолжал слушать. Потом подошел к канату и прокричал:

— Простите, занят, увидимся на пункте! У меня для вас есть повязки!

— Ой, деточка, а зачем?

Он дал каждому по белой полотняной полоске с тесемками на концах.

— На рукав! — крикнул он. — Без них вас на пункт не пустят!

— Ой, деточка, какая прелесть! У них тут есть какие-то пунктики!

Они надели свои повязки с надписями. Мисс Рансибл достался «Запасный водитель», Адаму — «Персонал гаража», Майлзу — «Запасный механик», Арчи — «Представитель владельца». Мальчишки у каната поначалу сильно сомневались в том, что мисс Рансибл и ее спутники — важные особы, однако при виде этих знаков отличия они незамедлительно окружили их со своими тетрадками. Арчи с готовностью одарил всех автографами, а в одной из тетрадок даже нарисовал не совсем подходящую картинку. Потом они укатили в машине Арчи.

Гонки должны были начаться только в полдень, но возможные колебания насчет того, как провести ближайшие несколько часов, были заранее устранены для них местной полицией, направлявшей все движение, независимо от индивидуальных склонностей, на дорогу к автодрому. Этой организационной мере было уделено особое внимание: еще за несколько дней начальник полиции издал миниатюрную дорожную карту, которую всем полисменам-регулировщикам было предписано запомнить наизусть, и они выполнили приказ так добросовестно, что с раннего утра и часов до шести вечера весь без исключения транспорт, приближающийся к городу с любой стороны, неукоснительно направлялся по объездному шоссе, помеченному стрелками и пунктирной линией А — В и ведущему к временной стоянке машин позади главной трибуны. (Немало врачей, вынужденных, таким образом, изменить намеченный маршрут, приятно провели этот день без видимого ущерба для своих пациентов.)

Прибывающая публика уже образовала медленный сплошной поток. Одни шли пешком с вокзала, запасшись сэндвичами и складными стульями, другие ехали на велосипедах и мотоциклах с колясками, но больше всего было скромных, недорогих автомобилей. Владельцы их, судя по одежде и повадкам, принадлежали к средним кругам общества; кое-кто вез с собой радиоприемники и другие атрибуты веселья, но, в общем, здесь царило настроение деловое и целеустремленное. То было не гулянье в день дерби; люди не для того урвали среди недели свободный день, чтобы промотать его на карусели, гадалок и шарлатанов с горошиной и наперстком. Они явились сюда ради гонок. И сейчас, продвигаясь вперед на самой малой скорости, они подробно обсуждали конструкцию машин и возможные катастрофы и изучали по карте трассу в поисках наиболее опасных точек.

Объезд, спланированный начальником полиции, был длинный, вдоль дороги тянулись коттеджи и приспособленные под жилье железнодорожные вагоны. Над дорогой, привязанные к телеграфным столбам, реяли плакаты, по большей части рекламирующие газету «Морнинг диспетч», которая организовала гонки и заплатила за приз — безобразную статуэтку из позолоченного серебра под названием «Скорость в объятиях Славы». (Сейчас этот приз находился под надежной охраной в комнате гоночного комитета, потому что в прошлом году его накануне гонок украл официальный хронометрист — заложил в Манчестере за смехотворно малые деньги и был затем отстранен от работы и посажен в тюрьму.) Другие рекламы расхваливали всевозможные марки горючего и запальных свечей, иные предостерегали: «100 ф. ст. за телесное повреждение. Спешите застраховаться». Между машинами расхаживал пожилой мужчина с бело-синим плакатом, гласившим: «Нет отпущения грехов без пролития крови», а франтоватый молодой человек бойко торговал фальшивыми билетами на главную трибуну.

Адам сидел на заднем сиденье с Майлзом. Тот был явно расстроен неотзывчивостью своего приятеля.

— Чего я не пойму, — сказал он, — так это зачем нас вообще сюда занесло. Надо, наверно, прикинуть, что бы написать для «Эксцесса». Пари держу, это будет самый нудный день в нашей жизни.

Адам готов был с ним согласиться. Вдруг до него дошло, что кто-то старается привлечь его внимание.

— Там какой-то ужасный человек кричит вам «эй», — сказал Майлз. — Ну и знакомые у вас, мой милый.

Адам обернулся и увидел в каких-нибудь десяти футах отделенный от него велосипедисткой в защитного цвета шортах, ее спутником с рюкзаком за плечами и мальчуганом, продающим программы, вожделенный облик пьяного майора. На этот раз он выглядел вполне трезвым, был в котелке и непромокаемом пальто и отчаянно махал Адаму в окошечко закрытого автомобиля.

— Эй! — кричал пьяный майор. — Эй! Я вас повсюду ищу.

— Я сам вас ищу, — заорал Адам. — Мне нужны деньги.

— Не слышу, что нужно?

— Деньги.

— Не понял, шум стоит адский. Как вас зовут? А то Лотти забыла.

— Адам Саймз.

— Не слышу.

Тут машины, продвигаясь вперед ярд за ярдом, достигли наконец точки В на карте начальника полиции, где пунктирные линии разделялись. На развилке стоял полисмен, направляя транспорт вправо и влево, одних — к стоянке позади главной трибуны, других — на холм над заправочными пунктами. Арчи завернул налево. Машина пьяного майора прибавила скорости и плавно забрала вправо.

— Как ваше имя? — крикнул он.

Все водители, как сговорившись, выбрали это мгновение, чтобы загудеть в клаксоны, велосипедистка рядом с Адамом зазвонила в звонок, ее спутник подудел в рожок, как парижское такси, а мальчик с программами прокричал ему в ухо:

— Официальная программа — карта пробега — полный список участников!

— Адам Саймз! — крикнул он что было сил, но майор беспомощно вскинул руки и исчез в гуще машин.

— Надо же уметь так знакомиться, — сказал Майлз, даже оживившись от восхищения.

Ремонтно-заправочные пункты оказались будками из досок и рифленого железа, построенными в ряд напротив главной трибуны. Многие из гоночных машин уже прибыли сюда и стояли каждая у своей будки, окруженные механиками и зрителями; казалось, их уже начали ремонтировать. Озабоченные инспекторы бегали взад-вперед, внося какие-то данные в свои списки. Над головой из огромного репродуктора гремела музыка военного оркестра.

Трибуна была еще почти пуста, но вдоль остальных участков трассы уже набралось порядочно публики. Трасса — со множеством подъемов и спусков — представляла собой неровное кольцо длиной в тринадцать-четырнадцать миль, и те счастливцы, что имели дом или трактир на особо опасных ее поворотах, соорудили на крышах шаткие деревянные заграждения и продавали (очень дорого) билеты, которые шли нарасхват. Позади заправочных пунктов круто поднимался поросший травою холм. На нем водрузили щит, на котором отряд бойскаутов готовился вести счет по этапам, а пока что коротал время с помощью лимонада, конфет и потасовок. Позади щита была изгородь из колючей проволоки, а за ней — толпа зрителей и несколько палаток-буфетов. Через дорогу была переброшена деревянная арка, рекламирующая «Морнинг диспетч». В нескольких местах можно было наблюдать, как инспекторы пытаются понять друг друга по полевому телефону. Временами музыка смолкала и чей-то голос объявлял: «Мистера такого-то просят срочно зайти в кабинет хронометриста», после чего оркестр гремел снова.

Мисс Рансибл и ее компания отыскали будку под номером 13 и сидели на дощатом прилавке, покуривая и раздавая автографы. К ним устремился инспектор.

— Просьба здесь не курить.

— Ой, деточка, простите. Я не знала.

За спиной у мисс Рансибл стояло шесть открытых бочек — четыре с бензином и две с водой. Она бросила сигарету через плечо и волею провидения, не часто ее баловавшего, попала в воду. Упади сигарета в бензин, песенка мисс Рансибл, вероятно, была бы спета.

Вскоре появился № 13. Приятель Майлза и его механик, оба в комбинезонах, защитных шлемах и очках-консервах, соскочили на землю, подняли капот и опять принялись копаться в моторе.

— Тринадцатого номера совсем бы не надо давать, — сказал механик. — Нечестно это.

Мисс Рансибл опять закурила.

— Просьба здесь не курить, — сказал инспектор уже громче.

— Ох, деточка, какая же я безголовая. Забыла.

(На этот раз сигарета упала в корзинку с завтраком механика и тихо дотлевала на куриной ноге, пока не сгорела без следа.)

Приятель Майлза стал заливать в бак бензин через большущую воронку.

— Слушайте внимательно, — сказал он. — Прямо мне передавать ничего не разрешается, но если, когда мы будем проезжать мимо вас, Эдвардс поднимет левую руку, это значит, что на следующем кругу мы остановимся, чтобы заправиться. Тогда вы должны наполнить две канистры и поставить их вместе с воронкой вот здесь, чтобы Эдвардс мог взять. Если Эдвардс поднимет правую руку… — последовали подробные указания. — Вас оставляю старшим, — сказал он Арчи. — Как вам кажется, запомнили все сигналы? Имейте в виду, от них может зависеть результат гонок.

— Если я махну синим флажком, это что значит?

— Что вы велите мне остановиться.

— С чего это я велю вам остановиться?

— Ну, может, заметите какую-нибудь неполадку — бак протекает, или еще что, или инспектор велит протереть дощечку с номером.

— Синий флажок я, пожалуй, оставлю в покое. Как-то жутко к нему прикасаться.

Мисс Рансибл опять закурила.

— Если желаете курить, прошу выйти из будки, — сказал инспектор.

— До чего же грубый человек, — сказала мисс Рансибл. — Пошли лучше наверх и выпьем, там есть божественная палатка.

Они влезли на холм, миновали бойскаутов, нашли проход в проволочной изгороди и в конце концов добрались до буфета. Здесь атмосфера была более располагающая. Множество мужчин в брюках гольф пропускало по маленькой перед стартом. На траве сидела немолодая женщина с бутылкой пива и младенцем.

— Совсем как дома, — сказала мисс Рансибл.

Внезапно военный оркестр умолк, и голос из репродуктора объявил: «Без пяти минут двенадцать. Всем водителям и механикам перейти на ту сторону трека».

Шум затих, и буфет стал быстро пустеть.

— Деточка, мы пропустим старт.

— А все-таки выпить бы неплохо.

— Четыре порции виски, — сказал Арчи Шверт.

— Смотрите не пропустите старт, — сказала буфетчица.

— Какая же он был свинья, — сказала мисс Рансибл. — Даже если там нельзя курить, мог бы говорить с нами повежливее.

— Дорогая моя, он имел в виду только вас.

— Тем хуже.

— Побойтесь бога, мисс, — сказала буфетчица, — неужели вы пропустите старт?

— Ни за что. Это, наверно, самое интересное… ой, деточка, они, кажется, уже начали.

Внизу взревело шестьдесят мощных моторов.

— Ну конечно пошли… это же умереть можно… — Они стояли в дверях палатки. Через головы зрителей им был виден кусочек трека, там мелькнули машины, все сбившиеся в кучу, как свиньи, которых загоняют во двор. Одна за другой они вырывались вперед и, пронзительно визжа, исчезали за поворотом.

— Через четверть часа они опять пройдут здесь, — сказал Арчи. — Давайте пока выпьем еще по одной.

— Кто шел первым? — тревожно спросила буфетчица.

— Точно я не разглядела, — сказала мисс Рансибл, — но, по-моему, тринадцатая.

— Да ну?

Буфет снова стал заполняться. Общее мнение, видимо, сводилось к тому, что сильнейшие кандидаты в победители — № 13 и № 28, красная «омега», которую ведет итальянский ас Марино.

— Подлюга, а не водитель, — захлебывался какой-то мужчина. — В Белфасте, помню, он так и расшвыривал их по кюветам.

— В одном можно не сомневаться — оба не финишируют.

— Просто удовольствие смотреть на этого Марино. Не езда, а сплошное убийство.

— Да, артист, ничего не скажешь.

Адам, мисс Рансибл, Арчи и Майлз вернулись в свою будку.

— Как-никак, — сказала мисс Рансибл, — бедняжечке ведь может что-нибудь понадобиться, может, он уже из сил выбивается, подает сигналы, а нас нет на месте.

К этому времени машины растянулись по всему треку с примерно одинаковыми промежутками. Одна за другой они, визжа, проносились мимо; две-три подкатили к своим будкам, и водители выскочили из них, дрожа всем телом, и бросились к инструментам. А одна машина — большая, немецкая — уже пострадала: лопнула шина, говорили даже, что какой-то наемник Марино нарочно ее проколол. Машина свернула с дороги и взлетела на дерево, как кошка, когда спасается от собаки. Два маленьких американских автомобиля вообще не стартовали; механики исступленно трудились над ними под издевки толпы. Вдруг на прямую вышли две машины, голова в голову, в двух футах друг от друга.

— Тринадцатый! — закричала мисс Рансибл, наконец-то непритворно волнуясь. — А рядом с ней этот черт-итальянец. Давай, тринадцатый, давай! — кричала она, приплясывая в будке и размахивая флажком, который попался ей под руку. — Давай! Молодец, тринадцатый!

Машины, мелькнув, исчезли, за ними неслись другие.

— Агата, дорогая, вы ведь напрасно махали синим флажком.

— Ой, какой ужас. А почему?

— Это же значит, что на следующем круге он должен остановиться.

— Боже милостивый! Разве я махала синим флажком?

— Вы сами прекрасно это знаете.

— Какой стыд! Что же я теперь ему скажу?

— Давайте все уйдем, пока он не появился снова.

— Да, пожалуй, так будет лучше всего. Он, наверно, ужасно рассердится. Пошли в палатку и выпьем, хорошо? Или нет?

И будка № 13 опять опустела.

— Что я говорил? — сказал механик. — Как узнал, что мы вытянули этот злосчастный номер, так сразу подумал: ну, быть беде.

Первым, кого они увидели в буфете, был пьяный майор.

— Опять ваш знакомец, — сказал Майлз.

— А, вот и вы, — сказал майор. — Вы знаете, я за вами гонялся по всему Лондону. Куда вы пропали?

— Я все время живу у Лотти.

— А она уверяет, что в глаза вас не видела. По чести говоря, я в тот вечер малость перехватил, и, когда проснулся, в голове была каша. Ну, потом нашел в кармане тысячу фунтов и сразу все вспомнил. Что у Лотти был какой-то тип, который дал мне тысячу фунтов поставить на Селезня. Кто-то говорил, что Селезень — лошадь никудышная. Мне вовсе не хотелось, чтобы ваши деньги пропали, но главное — я понятия не имел, кто вы такой. И Лотти как будто тоже. Казалось бы, не так уж трудно разыскать чудака, который раздает тысячи посторонним людям, а я вот не смог, даже отпечатка пальцев не нашел.

— Вы хотите сказать, — начал Адам, чувствуя, как в сердце у него вспыхнула нелепая надежда, — что моя тысяча все еще у вас?

— Не торопитесь, — сказал майор, — все в свое время. Так вот, в день скачек я просто не знал, как быть. Один мой голос говорил: сохрани деньги. Рано или поздно этот тип объявится, тогда уж пусть сам ставит на кого хочет. Другой голос твердил: поставь за него на фаворита, пусть получит удовольствие за свои денежки.

— И вы поставили на фаворита? — Сердце Адама снова налилось свинцом.

— Не угадали. В конце концов я решил: парень, видно, здорово богат. Если он хочет швыряться деньгами — его дело, на здоровье, и ухнул всю тысячу на Селезня.

— Так, значит…

— Значит, имеется пачечка в тридцать пять тысяч фунтов — лежит и дожидается, когда вы соблаговолите ее востребовать.

— Боже мой… послушайте… выпить хотите?

— От этого никогда не отказываюсь.

— Арчи, дайте мне взаймы, пока я не получил это состояние.

— Сколько?

— На пять бутылок шампанского.

— Пожалуйста, только где вы их возьмете?

У буфетчицы оказался припрятан целый ящик шампанского. («Людям часто делается нехорошо, когда автомобили так быстро мелькают перед глазами, — объяснила она. — Особенно дамам».) И они взяли по бутылке, уселись на склоне холма и выпили за процветание Адама.

— Внимание, внимание, — заговорил репродуктор, — машина № 28, итальянская «омега», за рулем капитан Марино, прошла первый круг за 12 минут 1 секунду, со средней скоростью 78,3 мили в час. Поставлен новый рекорд скорости.

Новость эта была встречена взрывом аплодисментов, но Адам сказал:

— Что-то я потерял интерес к этим гонкам.

— Понимаете, любезный, — сказал майор, когда все опять успокоилось. — Я тут дал маху. Даже признаваться стыдно в таком идиотстве, но дело в том, что у меня в этой давке стибрили бумажник. Мелочь у меня, конечно, есть, до гостиницы добраться хватит, а там они, само собой, примут мой чек, но мне очень хотелось заключить пари с одними людьми, которых я почти не знаю. Так вот, вы бы не могли дать мне взаймы пятерку? А я ее верну заодно с теми тридцатью пятью тысячами.

— Ну разумеется, — сказал Адам, — Арчи, дайте мне взаймы пять фунтов.

— Премного благодарен, — сказал майор, запихивая банкноты в боковой карман. — Если вам все равно, может, добавите до десятки?

— Мне очень жаль, — сказал Арчи сухо, — но у меня осталось только-только на дорогу домой.

— Ничего, ничего, любезный. Все понятно. Ни слова больше… Ну, выпьем за всех.

— Я был на ноябрьском гандикапе, — сказал Адам. — По-моему, я вас там видел.

— Жаль, что не встретились, это бы сильно упростило дело, верно? Ну да все хорошо, что хорошо кончается.

— Ваш майор — просто ангел, — сказала мисс Рансибл.

Когда они допили шампанское, майор — теперь уже, несомненно, пьяный — поднялся.

— Ну-с, любезный, — сказал он, — мне надо топать. Обещал тут кое с кем повидаться. Спасибо за угощение. Приятно было со всеми вами встретиться. Пока, милашечка.

— Когда же мы теперь увидимся? — спросил Адам.

— Да в любое время. Когда ни заглянете, буду рад. У меня для старых друзей всегда найдется бутылка и закусончик. Привет всей компании.

— А нельзя зайти к вам поскорее? По поводу денег.

— Чем скорее, тем лучше, дорогой. Только насчет денег я что-то не понял.

— Мои тридцать пять тысяч.

— А, да, конечно. Надо же, совсем забыл. Вот что. Вы нынче к вечеру приходите в «Империал», там я вам их и отдам. Я сам не чаю с ними разделаться. В семь часов в американском баре… или чуть раньше.

— Пошли смотреть гонки, — сказал Арчи.

Они спустились с холма, бодрые, небеззаботные (как и положено себя чувствовать, когда много выпьешь до второго завтрака). Подходя к будкам, вспомнили, что проголодались. Решили, что снова подниматься в буфет — очень далеко, и съели завтрак механика — ту его часть, которая не пострадала от сигареты мисс Рансибл.

Тут с машиной № 13 случилась беда. Она нерешительно съехала на обочину, за рулем сидел механик. Он объяснил, что приятеля Майлза ударил в плечо гаечный ключ, брошенный из автомобиля Марино, когда они обгоняли его под железнодорожным мостом. Механик помог ему выйти и повел в палатку Красного креста.

— Дело труба, — сказал механик. — Больше он сегодня ни на что не годится. Чего же было и ждать, раз вытянули тринадцатый номер.

Майлз пошел ухаживать за своим приятелем, а мисс Рансибл, Адам и Арчи бессмысленно уставились на машину. Арчи легонько икал, дожевывая яблоко механика.

Вскоре появился инспектор.

— Что тут случилось? — спросил он.

— Водитель убит, — сказал Арчи. — Гаечный ключ. Под железнодорожным мостом. Марино.

— Так вы что, сошли? Кто у вас запасный водитель?

— Не знаю. Вы не знаете, Адам? Запасного водителя тоже могли убить. Очень просто.

— Запасный водитель — это я, — сказала мисс Рансибл. — У меня на рукаве написано.

— Запасный водитель — она. Вон, на рукаве написано.

— Ну так вы как, хотите сойти с круга?

— Не надо сходить с круга, Агата.

— Нет, я не хочу сходить с круга.

— Отлично. Как ваше имя?

— Агата. Я — запасной водитель. У меня на рукаве.

— Вижу. Ладно, можете садиться и ехать.

— Агата, — твердо повторила мисс Рансибл, забираясь в машину. — Вон, на рукаве.

— Послушайте, Агата, — сказал Адам. — Вы в себе вполне уверены?

— На рукаве, — сказала мисс Рансибл строго.

— Я хочу сказать, вы вполне уверены, что это безопасно?

— Не совсем безопасно, раз они швыряют гаечные ключи. Но я сначала поеду медленно, а потом привыкну. Вот увидите. Вы со мной?

— Я останусь здесь и буду махать флажком, — сказал Адам.

— Хорошо. До свиданья… Ой, как страшно, это же умереть можно.

Машина пулей вылетела на середину дорожки, чудом не задела другую и с ревом скрылась за поворотом.

— Арчи, послушайте, а это ничего, если на гонках за рулем и в нетрезвом виде? Ее не арестуют?

— Ничего, ничего. Они тут все пьяные.

— Правда?

— Правда.

— Все?

— Все до единого. В стельку.

— Ну, тогда ничего. Пойдем выпьем.

И они опять поднялись на холм и прошли сквозь бойскаутов в буфет.

Вести о мисс Рансибл не замедлили последовать.

— Внимание, — заговорил репродуктор, — номер тринадцать, английская «планкет-бауз», за рулем мисс Агата, столкнулась на Чертовом повороте с номером двадцать восемь, итальянской машиной «омега», за рулем капитан Марино. Номер тринадцать выправилась и продолжает путь. Номер двадцать восемь перевернулась и вышла из гонок.

— Молодец Агата! — сказал Арчи.

Несколько минут спустя:

— Внимание! Номер тринадцать, английская «планкет-бауз», за рулем мисс Агата, прошла круг за девять минут сорок одну секунду. Это рекорд скорости.

Раздались возгласы патриотического восторга. Во всех концах буфета пили за здоровье мисс Рансибл.

Несколько минут спустя:

— Внимание! Вынужден опровергнуть последнее сообщение, будто номер тринадцать, английская «планкет-бауз», за рулем мисс Агата, установила рекорд. Только что поступило сообщение, что номер тринадцать сошла с трека сразу после железнодорожного переезда и пять миль шла без дороги, а на трек вернулась только у поворота «Красный лев». Судьи этот этап не зачли.

Несколько минут спустя:

— Внимание! Номер тринадцать, английская «планкет-бауз», за рулем мисс Агата, вышла из гонок. Некоторое время назад она покинула трек, свернув у Церковного угла не вправо, а влево. В последний раз замечена на объездном шоссе, по которому шла на юг, судя по всему потеряв управление.

— Ну, деточки, мне повезло, — сказал подоспевший Майлз. — Только второй день работаю в газете, и пожалуйста, сенсация. Уж если за такое в «Эксцессе» не похвалят… опять же деньги… — И он побежал в палатку связи — одно из удобств, предусмотренных устроителями гонок, — диктовать длинную корреспонденцию о несчастье, постигшем мисс Рансибл.

Адам пошел с ним и отправил Нине телеграмму: «Пьяный майор в буфете не фикция тридцать пять тысяч поженимся завтра все чудесно Агата пропала целую Адам».

— Как будто все ясно, — сказал он.

Потом они пошли в санитарную палатку — тоже одно из удобств, предусмотренных организаторами, — навестить приятеля Майлза. Он жаловался на боль в плече и тревожился за свою машину.

— Какая бессердечность, — сказал Адам. — По-моему, ему бы следовало тревожиться за Агату.

— Автомобилисты вообще бессердечные, — сказал Майлз со вздохом.

В палатку внесли на носилках капитана Марино. Когда его проносили мимо приятеля Майлза, он с громким стоном повернулся на бок и плюнул ему в лицо. Еще он плюнул в лицо врачу, который делал ему перевязку, и укусил одну из сестер.

В санитарной палатке сложилось мнение, что капитан Марино — не джентльмен.

Арчи выяснил, что до конца гонок уехать невозможно, а гонки продлятся еще не меньше двух часов. Машины всё носились и носились по кругу. Время от времени бойскауты наклеивали против какого-нибудь номера большую красную букву В[46], тем отмечая очередную жертву неполадок в моторе, столкновения или Чертова поворота. По гребню холма к дверям палатки-столовой тянулась длинная очередь. И пошел дождь.

Ничего не оставалось, как снова идти в бар.

Последняя машина финишировала уже в сумерках. Победителю вручили серебряный позолоченный приз. Репродуктор передал «Боже, храни короля» и бодрым голосом распрощался с публикой. Стоявшим в очереди перед столовой вежливо сообщили, что обедов больше не отпускают. Буфетчицы в баре затянули: «Стаканы, леди и джентльмены, просим сдавать стаканы». Санитарные машины в последний раз пустились по трассе — подбирать уцелевших. Только тогда Адам, Майлз и Арчи Шверт пошли разыскивать свою машину.

На обратном пути стемнело. До города ехали час. Адам, Майлз и Арчи Шверт почти не разговаривали. Опьянение их достигло той второй стадии, красочно описанной во всех брошюрах о вреде пьянства, когда мимолетная иллюзия довольства и душевного подъема сменяется меланхолией, расстройством желудка и моральным распадом. Адам пытался сосредоточить мысли на своем внезапном обогащении, но они, казалось, не способны были держаться на столь высоком уровне и всякий раз, как он подтягивал их вверх, бессильно соскальзывали обратно, к его жалкому физическому самочувствию.

Ленивый поток машин, в котором они двигались, вынес их наконец в центр города, к неярко освещенному фасаду отеля «Империал». У его вращающихся дверей крутился бурный водоворот энтузиастов автомобильного спорта.

— Я просто падаю от голода, — сказал Майлз. — Давайте сначала поедим, а потом уж займемся Агатой.

Но управляющий «Империала», игнорируя и превосходство сил противника, и необходимость, мужественно отстаивал нерушимый режим британских отелей. Чай, объяснил он, подается ежедневно в Пальмовом саду от четырех до шести часов, по четвергам и субботам играет оркестр. Табльдот — в ресторане от половины восьмого до девяти. Во втором зале в эти же часы можно пообедать à la carte. Сейчас двадцать минут седьмого. Если джентльменам угодно вернуться через час и десять минут, он сделает для них все, что в его силах, но резервировать для них столик не берется. Публики сегодня особенно много, объяснил он, — вблизи города проходили автомобильные гонки.

Портье оказался более отзывчивым, он сказал, что немного дальше по Главной улице, рядом с кинематографом, есть кафе под названием «Королевское». Однако он, видимо, давал те же сведения всем, кто к нему обращался, — «Королевское кафе» было полно до краев. Все сердились и ворчали, но столики доставались только самым язвительным и надменным, а еда — самым скандальным и грубым. После этого Адам, Майлз и Арчи Шверт попытали счастья еще в двух кафе (одно из них содержали дамы-благотворительницы, и называлось оно «Честный индеец»), в рабочей столовой и в лавчонке, где торговали жареной рыбой. В конце концов они купили в кооперативной лавке пакет печенья «Смесь» и разъели его в угрюмом молчании в Пальмовом саду «Империала».

Шел уже восьмой час, когда Адам вспомнил о свидании в американском баре. Здесь тоже, разумеется, была давка. Сюда заглядывали и гонщики — розовые после ванны, в смокингах и белых крахмальных рубашках, каждый со своей свитой поклонников. Адам протолкался к стойке.

— Вы тут не видели пьяного майора? — спросил он.

— Еще чего, — фыркнула буфетчица. — А и увидела бы, так не стала бы обслуживать. В моем баре таким не место. Выдумали тоже!

— Сейчас-то он, может быть, не пьяный. Но скажите, вы здесь не видели такого толстого краснолицего мужчину с моноклем и усы подкручены вверх?

— Был тут недавно такой. Он что, ваш приятель?

— Мне необходимо с ним повидаться.

— Так я вам вот что скажу — вы приглядывайте за ним получше и больше его сюда не водите. Что он тут только вытворял — страшное дело. Два стакана разбил, к посетителям цеплялся. В руке у него было три, не то четыре фунтовые бумажки. Он все махал ими и приговаривал: «Каков анекдот? Я нынче встретил одного остолопа. Я ему должен тридцать пять тысяч, а он меня ссудил пятеркой». Ну разве можно так говорить при посторонних, а? Он минут десять как ушел. Я рада-радешенька была, что наконец убрался, честное слово.

— Он в самом деле так сказал — что встретил одного остолопа?

— Сто раз повторил, пока здесь околачивался, даже надоело.

Но Адам, едва выйдя из бара, увидел майора, появившегося из мужской уборной. Он шел не спеша и смотрел на Адама пустым, остекленелым взглядом.

— Эй! — крикнул Адам. — Эй!

— Здравия желаю, — холодно отозвался пьяный майор.

— Ну как? — сказал Адам. — Относительно моих тридцати пяти тысяч?

Пьяный майор остановился и поправил монокль.

— Тридцать пять тысяч и пять фунтов, — сказал он. — Что именно вас интересует?

— Ну хотя бы где они?

— Место надежное. Английское Объединение Национальных и Провинциальных банков. Компания безупречно честная и платежеспособная. Я бы им и больше доверил, если б имел. Я бы им миллион доверил, клянусь честью. Понимаете, любезный, одна из этих старых почтенных фирм. Теперь таких не делают. Этому банку я бы доверил жену и детей… Вы не думайте, дорогой, что я вложил ваши деньги куда попало… Пора бы вам меня знать…

— Ну конечно, конечно. Вы страшно добры, что так о них позаботились… и вы обещали сегодня вечером дать мне чек. Неужели не помните?

Пьяный майор поглядел на него хитрым взглядом.

— Э-э, — сказал он, — это вопрос другой. Кому-то я обещал дать чек. Но откуда мне знать, что это были вы?.. Мне, знаете ли, приходится соблюдать осторожность. А вдруг вы — переодетый мошенник? Имейте в виду, я этого не утверждаю, ну а вдруг? Хорош я тогда буду. В таких делах нужно обе стороны принимать в расчет.

— О господи… Со мной здесь двое друзей, они вам под присягой подтвердят, что я — Адам Саймз. Этого вам довольно?

— А может, у вас шайка. Кроме того, мне-то неизвестно, что того малого, который дал мне тысячу, звали Адам как бишь вы сказали? Это я только с ваших слов знаю. Я вам вот что скажу, — продолжал майор, усаживаясь в глубокое кресло. — Я тут сосну. Так, совсем немножко. А когда проснусь, сообщу вам свое решение. Вы не сочтите меня подозрительным, дорогой, просто я должен действовать осторожно… чужие деньги, сами понимаете… — И он уснул.

Адам протискался сквозь толпу в Пальмовый сад, где оставил Майлза и Арчи. Только что поступили новости о машине № 13. Ее нашли в большой деревне, милях в пятнадцати от города, разбившуюся о каменный крест на рыночной площади (и нанесшую непоправимый ущерб памятнику древности, уже включенному в список взятых под охрану). Но мисс Рансибл исчезла бесследно.

— Наверно, нам надо что-то предпринять, — сказал Майлз. — Просто не упомню такого несчастного дня. Ну что, получили свое состояние?

— Майор был так пьян, что не узнал меня. Он только что уснул.

— Ну и ну.

— Придется ехать в эту злосчастную деревню искать Агату.

— Я не могу оставить майора. Он, наверно, скоро проснется и отдаст мое состояние первому встречному.

— Пойдем к нему сейчас и будем трясти его до тех пор, пока он не отдаст нам деньги, — сказал Майлз.

Но это оказалось невыполнимым: когда они добрались до кресла, в котором Адам оставил пьяного майора, там уже никого не было.

Швейцар хорошо помнил, что майор вышел из отеля. Он сунул ему фунтовую бумажку со словами: «Встретил одного остолопа», сел в такси и велел везти себя на вокзал.

— Сдается мне, — сказал Адам, — что я никогда не получу этих денег.

— Что ж, по-моему, жаловаться вам особенно не на что, — сказал Арчи. — Вы с чем были, с тем и остались. Мне хуже — я потерял пятерку и цену пяти бутылок шампанского.

— Это-то верно, — сказал Адам и немного утешился.

Они сели в машину и под дождем покатили в деревню, где был обнаружен «планкет-бауз». Там он и стоял в кольце восхищенных зрителей, почти неузнаваемый и еще слегка дымясь. Полицейский в непромокаемом плаще пытался оградить его от налетов охотников за сувенирами, уже собравших с земли все мелкие обломки.

Свидетелей катастрофы не нашлось. Младшие жители деревни были в то время на гонках, старшие отдыхали после обеда. Одному помнилось, что он слышал какой-то грохот.

Из расспросов на ближайшей железнодорожной станции выяснилось, однако, что в тот день, часа в три, у кассы появилась неизвестная молодая женщина весьма растерзанного вида и с повязкой на рукаве и спросила, где она находится. Выслушав ответ, она сказала, что это очень обидно, потому что кто-то оставил посреди дороги огромный каменный гаечный ключ. Она призналась, что чувствует себя неважно. Начальник станции предложил ей посидеть в помещении и выпить глоток бренди. Она сказала: «Нет, хватит с меня бренди» — и купила билет первого класса до Лондона. Уехала поездом 3:25.

— Значит, все в порядке, — сказал Адам.

Они выбрались из деревни на Большую Северную дорогу и скоро нашли гостиницу, где пообедали и переночевали. В Лондон они приехали на следующий день около часа и узнали, что рано утром мисс Рансибл была обнаружена в зале ожидания на Юстонском вокзале, где она не отрываясь смотрела на модель паровоза. В ответ на тактичные расспросы она ответила, что, насколько ей известно, имени у нее нет, и как бы в доказательство этого ткнула в повязку на рукаве. Она объяснила, что приехала в машине, которая не желала останавливаться. Машина была полна клопов, которых она пыталась убить, капая на них лосьоном. Один из клопов швырнул гаечный ключ. На дороге торчало что-то каменное. Ни к чему ставить среди дороги такие символы, правда ведь? Или нет?

Ее увезли в больницу на Уимпол-стрит и некоторое время держали в комнате со спущенными шторами.

Глава 11

Адам позвонил Нине.

— Милый, я так обрадовалась твоей телеграмме. Это правда?

— Нет.

— Майор все-таки фикция?

— Да.

— Денег у тебя нет?

— Нет.

— И мы сегодня не поженимся?

— Нет.

— Понятно.

— Что?

— Я говорю — понятно.

— Это все?

— Да, Адам, все.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже. До свиданья.

Позже Нина позвонила Адаму.

— Милый, это ты? Мне надо сказать тебе что-то ужасное.

— Да?

— Ты страшно рассердишься.

— Ну?

— Я выхожу замуж.

— За кого?

— Просто не знаю, как тебе сказать.

— За кого?

— Адам, а ты не устроишь сцену?

— Кто он?

— Рыжик.

— Не верю.

— Я не шучу. В общем, это все.

— Ты выходишь замуж за Рыжика?

— Да.

— Понятно.

— Что?

— Я говорю — понятно.

— И это все?

— Да, Нина, все.

— Когда я тебя увижу?

— Я больше не хочу тебя видеть.

— Понятно.

— Что?

— Я говорю — понятно.

— Ну, прощай.

— Прощай… Мне очень жаль, Адам.

Глава 12

Через десять дней после этого Адам купил на углу Уигмор-стрит букет цветов и пошел в больницу навестить мисс Рансибл. Для начала его провели в кабинет заведующей. Там было множество фотографий в серебряных рамках и препротивный фокстерьер. Заведующая курила сигарету — жадно, короткими, чмокающими затяжками.

— Зашла к себе на минуту передохнуть, — сказала она. — Даун, Джек, даун. Впрочем, я вижу, вы собак любите, — добавила она, видя, что Адам вяло потрепал Джека по голове. — Так вы хотите навестить мисс Рансибл? Должна вас предупредить, что волновать ее строго запрещено. Она пережила серьезный шок. Вы ей родственник, позвольте спросить?

— Нет, просто друг.

— Может быть, даже очень близкий друг? — спросила заведующая лукаво. — Ну-ну, не буду вас смущать. Бегите наверх, повидайте ее, только помните — не больше пяти минут, не то я сама приду вас выгонять.

На лестнице пахло эфиром, и это напомнило Адаму те дни, когда он сидел у Нины на кровати, перед тем как вести ее завтракать в ресторан, а она пудрилась и подмазывала губы. (На это время она всегда велела ему отворачиваться, выказывая повышенную стыдливость в отношении именно этой стадии своего туалета — в отличие от иных женщин, которые нипочем не покажутся в одном белье, а с ненакрашенным лицом предстанут перед кем угодно.)

Подолгу думать о Нине Адаму было очень больно.

На двери палаты, где помещалась мисс Рансибл, висела прелюбопытная таблица, показывающая колебания ее температуры и пульса, а также много других захватывающих подробностей о состоянии ее здоровья. Адам с интересом изучал эту таблицу до тех пор, пока сестра, проходившая мимо с целым подносом сверкающих хирургических инструментов, не окинула его таким взглядом, что ему пришлось отвернуться.

Мисс Рансибл лежала в затемненной комнате, на узкой высокой кровати.

Возле нее сидела с вязаньем сестра. Когда Адам вошел, она встала, роняя с колен клубки, и сказала:

— К вам гости, милая. Только помните, много говорить вам вредно. — Потом взяла у Адама из рук цветы, сказала: — Прелесть какая, вы у нас счастливица, — и вышла с цветами из комнаты. Через минуту она принесла их обратно в кувшине с водой. — Вон как по водичке соскучились, — сказала она. — Сейчас оживут, мои хорошие. — И опять вышла.

— Деточка, — раздался слабый голос с кровати. — Я даже не вижу, кто это. Может быть, отдернуть шторы? Или нельзя?

Адам впустил в комнату серый свет декабрьского дня.

— Ой, деточка, это же ослепнуть можно. Вон там в гардеробе есть все для коктейлей. Вы смешайте побольше, сестры их очень любят. Больница здесь прекрасная, только персонал морят голодом, и рядом в комнате сногсшибательный молодой человек, он все заглядывает сюда и справляется о моем здоровье. Сам-то он вывалился из аэроплана, это здорово, правда?

— Как вы себя чувствуете, Агата?

— Да по правде сказать, немножко странно… Как Нина?

— Выходит замуж, вы не слышали?

— Что вы, здешние сестры интересуются только принцессой Елизаветой, а больше никем. Расскажите.

— Есть такой молодой человек по имени Рыжик.

— Что?

— Вы его не помните? Он с нами повсюду ездил после вечера на дирижабле.

— Не тот, которого тошнило?

— Нет, другой.

— Не помню. Нина тоже называет его Рыжик?

— Да.

— Почему?

— Он ее просил.

— Что?

— Они в детстве вместе играли. Ну а теперь она выходит за него замуж.

— А как же вы? Ведь это же загрустить можно.

— Я в полном отчаянии. Думаю покончить с собой, как Саймон.

— Не надо, милый… А разве Саймон покончил с собой?

— Вы же это знаете. В ту ночь, когда посыпались иски о клевете.

— Ах, этот Саймон. А я думала, вы про Саймона.

— Кто такой Саймон?

— Тот молодой человек, что вывалился из аэроплана. Сестры его прозвали Саймон-простачок, потому что он немножко повредился в уме… Но право же, Адам, мне за вас так обидно из-за Нины. Знаете, что мы сделаем? Как только я поправлюсь, уговорим Мэри Маус устроить развеселый вечер, чтобы вас подбодрить.

— А вы разве не слышали про Мэри?

— Нет. Что?

— Она уехала с магараджей Поккапорским в Монте-Карло.

— Ой, как Маусы, наверно, злятся!

— Проходит курс религиозного обучения, чтобы ее можно было официально признать княжеской наложницей. А потом они уедут в Индию.

— Как люди все исчезают, правда, Адам? Вы получили те деньги от пьяного майора?

— Нет, он тоже исчез.

— Вы знаете, все время, пока я была не в себе, меня мучили ужасные кошмары. Мне снилось, что все мы участвуем в автомобильных гонках, все носимся и носимся по кругу и не можем остановиться. А публики масса — сплошь «незваные», и репортеры светской хроники, и Арчи Шверт и ему подобные, и все кричат, чтобы мы ехали быстрее, и одна машина за другой разбиваются, и вот я остаюсь одна и все несусь куда-то, несусь, а потом моя машина тоже вдребезги, и я просыпаюсь.

Тут дверь отворилась, и в палату вошел Майлз.

— Агата, Адам, дети мои, как же долго я сюда пробивался. У них там жуткие порядки — не пускают, и все. Сначала я сказал, что я лорд Казм — не подействовало; потом сказал, что я врач — тоже не подействовало; сказал, что я ваш жених — и это не подействовало; а как сказал, что я репортер светской хроники, тут они меня сразу впустили, только не велели вас волновать и очень просили упомянуть в газете об их больнице. Ну как вы, Агги, деточка? Я вам принес новых пластинок.

— Вы ангел. Давайте их сейчас же поставим. Патефон под кроватью.

— А к вам сегодня еще уйма гостей собирается. Я их видел на завтраке у Марго. Джонни Хуп, и Вэн, и Арчи Шверт. Только вот не знаю, сумеют ли они прорваться.

Сумели.

Так что вскоре их собралась большая компания, и из соседней палаты явился Саймон в веселеньком халате, и они ставили новые пластинки, а мисс Рансибл под одеялом двигала забинтованными руками и ногами в негритянском ритме.

Последней вошла Нина, очень красивая и на вид совершенно больная.

— Нина, что я слышу, вы выходите замуж?

— Да, это очень удачно. Мой отец только что вложил все свои деньги в кинокартину и все потерял.

— Дорогая моя, это пустяки. Мой отец терял все свои деньги два раза. Никакой разницы не чувствуется. Надо только это усвоить, и все будет хорошо. Вы правда зовете его Рыжик?

— В общем, да, только пожалуйста, Агата, не издевайтесь надо мной за это.

А патефон играл ту песенку, которую пел когда-то негр в «Café de la Paix».

Потом явилась сестра.

— Ну и расшумелись, — сказала она. — Вот узнает заведующая, влетит и вам, и мне.

— Возьмите шоколадку, сестра.

— Ого, шоколад…

Адам смешал еще коктейлей.

Майлз пододвинул к себе телефон и, сидя на кровати мисс Рансибл, стал диктовать заметку о больнице.

— Вот что значит иметь знакомство в прессе, — сказала сестра. Адам подал ей бокал. — Вы думаете, ничего? Авось не слишком крепкий, а то ну как ударит в голову. Что мои больные-то скажут, если к ним сестра заявится пьяненькая?.. Ну раз уж вы уверены, что не повредит, тогда спасибо.

…Вчера я навестил достопочтенную Агату Рансибл запятая прелестную дочь лорда Казма запятая в больнице на Уимпол-стрит, где она поправляется от последствий автомобильной катастрофы, недавно описанной на этих страницах точка в гостях у мисс Рансибл собралось довольно большое общество, в том числе…

Адам, разносивший бокалы, дошел до Нины.

— А я думала, мы больше никогда не увидимся.

— Рано или поздно мы должны были встретиться, это ясно.

— Агата неплохо выглядит, правда? Я думала, она хуже. Какая забавная больница.

— Нина, нам нужно повидаться. Поедем отсюда к Лотти, пообедаем вместе.

— Нет.

— Ну пожалуйста.

— Рыжик будет недоволен.

— Нина, ты его не любишь?

— Наверно, нет.

— А меня?

— Не знаю, когда-то любила.

— Нина, я просто не могу с тобой не видеться. Поедем сегодня ко мне обедать. Что тут плохого?

— Милый, я отлично знаю, чем это кончится.

— Ну и что?

— Понимаешь, у Рыжика свой взгляд на эти вещи. Он ужасно рассердится.

— А как же я? Ведь у меня право первооткрывателя.

— Милый, не груби. Кроме того, мы с Рыжиком играли в детстве. Волосы у него тогда были очень красивого цвета.

…мистер «Джонни» Хуп, чья автобиография выходит в свет в будущем месяце, рассказал мне, что намерен посвятить себя живописи и весной уезжает в Париж учиться. Он уже принят в студию известного…

— Нина, в последний раз.

— Ну что ж, пожалуй.

— Ты ангел.

— А ты, по-моему, знал, что я соглашусь.

…мисс Нина Блаунт, чей жених, выдающийся игрок в поло Рыжик Литлджон… мистер Шверт…

— Ах, Адам, если б только ты был так же богат, как Рыжик, ну хоть вполовину так же. Если б у тебя было хоть сколько-нибудь денег…

— Это что же такое, — сказала, внезапно появляясь, заведующая. — Коктейли и патефон после контузии? Слыханное ли дело? Сестра Бригс, сейчас же спустите шторы. А вы все уходите, живо. На моей памяти больные и не от такого умирали.

Мисс Рансибл и в самом деле уже выказывала признаки возбуждения. Она сидела в постели выпрямившись, улыбаясь безумной улыбкой и милостиво кивая забинтованной головой воображаемым гостям.

— Деточка, — говорила она, — это же божественно. Ну, как вы себя чувствуете?.. А вы как?.. И все пришли ко мне — какая ангельская доброта! Только будьте очень осторожны на поворотах, а то можно вывалиться… Ух, чуть не столкнулись. Вот опять этот противный итальянец… хоть бы знать, что в этой машине для чего устроено… деточка, постарайтесь ехать прямее, еще бы чуть-чуть, и налетели бы на меня… Быстрее…

— Полно, полно, мисс Рансибл, не волнуйтесь, — сказала заведующая. — Сестра Бригс, несите скорее лед.

— Мы тут все свои, — говорила мисс Рансибл с лучезарной улыбкой. — Быстрее, быстрее… Уж я остановлюсь, когда придет время.

В тот вечер температурная кривая мисс Рансибл подскочила до такой высокой точки, что сбежалась смотреть вся больница. Сестра Бригс за вечерней чашкой какао вздохнула, что жаль будет потерять эту больную. Такая славная девушка, и умница, только очень уж возбудима.

В гостинице «Шепард» Лотти сказала Адаму:

— Этот дядька опять вас спрашивал.

— Какой дядька, Лотти?

— А я откуда знаю? Тот же, что и раньше.

— Вы мне ни про какого дядьку не говорили.

— Разве? Ну, значит, запамятовала.

— Что ему было нужно?

— Не знаю. Что-то насчет денег. Небось кредитор. Сказал, что завтра опять зайдет.

— Так вы ему передайте, что я уехал в Манчестер.

— Передам, голубчик… Винца не хотите выпить?

Позже в тот же вечер Нина сказала:

— По-моему, ты сегодня даже не особенно рад.

— Прости, пожалуйста. Тебе со мной скучно?

— Я, пожалуй, пойду домой.

— Да.

— Адам, милый, что с тобой случилось?

— Не знаю… Нина, тебе никогда не кажется, что так не может продолжаться?

— Что именно? У нас или вообще?

— Вообще.

— Нет… к сожалению, нет.

— Наверно, ты права… что ты ищешь?

— Платье.

— Зачем?

— Ох, Адам, что тебе наконец нужно? Ты сегодня совершенно невозможен.

— Давай помолчим, Нина, хорошо?

Позже он сказал:

— Я бы все на свете отдал за что-нибудь новое.

— Новое вместо меня или вообще новое?

— Вообще… Только ведь у меня ничего нет… какой смысл говорить?

— Адам, родной мой…

— Да?

— Нет, ничего.

Когда Адам на следующее утро спустился в гостиную, он застал там Лотти за утренним бокалом шампанского.

— Что, улетела ваша птичка? Ну садитесь, выпейте. Кредитор этот опять заходил. Я ему сказала, что вы в Манчестере.

— Вот и отлично.

— А он, представьте, даже обозлился. Сказал, что поедет вас искать.

— Еще лучше.

И тут случилось то, чего Адам с ужасом ждал уже много дней. Лотти вдруг сказала:

— А кстати, мне вы ведь тоже кое-что должны.

— Знаю, знаю, — сказал Адам. — Я все собирался попросить у вас счет. Вы распорядитесь, чтобы его выписали и прислали мне как-нибудь на днях, ладно?

— А он у меня здесь, уже готов. Батюшки мои, сколько же тут за одни напитки!

— Да, просто ужас. А может быть, часть этого шампанского брал судья, как вы думаете?

— Вполне возможно, — согласилась Лотти. — У нас частенько получается путаница с записями.

— Ну, все равно спасибо, я вам пришлю чек.

— Нет, голубчик, — сказала Лотти, — вы лучше выпишите его прямо здесь. Вот вам перо, вот чернила, а вот чистая чековая книжка.

(Счета у Лотти предъявляют нечасто и нерегулярно, но уж если предъявят, от них не отвертеться.) Адам выписал чек на 78 фунтов и 16 шиллингов.

— И два пенса за бланк, — сказала Лотти.

— И два пенса, — приписал Адам.

— Вот и умница, — сказала Лотти, промокнула чек и заперла его в ящик стола. — Смотрите-ка, кто сюда пожаловал. Мистер Какбишьего собственной персоной.

Это был Рыжик.

— Доброе утро, миссис Крамп, — сказал он официальным тоном.

— Подсаживайтесь к нам, голубчик, выпейте винца. Я ведь вас знала, когда вас еще на свете не было.

— Приветствую, Рыжик, — сказал Адам.

— Послушайте, Саймз, — сказал Рыжик, в замешательстве глядя на бокал, оказавшийся у него в руке. — Мне нужно с вами поговорить. Можем мы пройти куда-нибудь, где нам не помешают?

— Да не буду я вам мешать, мои милые, — сказала Лотти. — Говорите себе сколько душе угодно. А у меня дел невпроворот.

Она ушла, и тут же в гостиную донесся ее громкий голос, распекающий лакея-итальянца.

— Итак? — сказал Адам.

— Дело в том, что я хочу сказать вам одну вещь, которая может показаться вам чертовски неприятной и все такое, но, понимаете, я хочу сказать, что победа досталась достойнейшему, только я, конечно, не имею в виду, будто я достойнее вас. Это бы мне и в голову не пришло. И уж, во всяком случае, Нины ни вы, ни я не достойны. Просто мне повезло. Вам-то, конечно, здорово не повезло и все такое, но, однако же, как подумаешь, ну, в общем, вы, черт возьми, понимаете, что я хочу сказать?

— Не совсем, — сказал Адам ласково. — Давайте повторите еще раз. Это что-то насчет Нины?

— Вот именно, — вдруг зачастил Рыжик. — Мы с Ниной помолвлены, и я попросил бы вас не вклиниваться, а то вам же будет хуже. — Он умолк, несколько смущенный собственным красноречием.

— Из чего вы заключили, что я вклиниваюсь?

— Она, черт возьми, обедала с вами вчера вечером, разве не так? И домой вернулась очень поздно.

— Откуда вы знаете, когда она вернулась домой?

— Ну, мне, понимаете, надо было обсудить с ней одну очень важную вещь, и я несколько раз звонил ей, а она ответила только в три часа ночи.

— Вы, надо думать, звонили ей примерно каждые десять минут?

— Ничего подобного, вовсе не так часто. Нет, черт возьми, гораздо реже. Я понимаю, это звучит как-то непорядочно, но мне, понимаете, необходимо было с ней поговорить, а когда я наконец дозвонился, она только сказала, что ей нездоровится, а разговаривать не захотела. Ну вот, я и говорю. Как-никак надо быть джентльменом. Еще будь вы давнишним другом семьи, ну, тогда другое дело, а то ведь нет? Вы ведь сами одно время были как будто с нею помолвлены, верно? Ну вот, я и говорю, как бы вы отнеслись, если бы я тогда вклинился? Должны же вы, черт возьми, встать и на мою точку зрения, разве не так?

— А знаете, пожалуй, именно это и произошло.

— Ну что вы, Саймз, как можно, черт возьми, говорить такие вещи. Да вы знаете, когда я жил на Востоке, у меня Нинина фотография всегда висела над кроватью, честное слово. Вы, наверно, сочтете это сентиментальностью и все такое, но, говорю вам, пока я был там, я ни на минуту не переставал о ней думать. Причем имейте в виду, там было много и других очень славных девушек, и я не скрываю, с некоторыми я дружил — теннис, понимаете, турниры и все такое и танцы по вечерам, но что-нибудь серьезное — этого, понимаете, не было. Единственной девушкой, о которой я думал всерьез, была Нина, и я твердо решил — найду ее, когда вернусь в Англию, и если она согласится… Вы меня понимаете? Так что видите, как мне должно быть неприятно, когда кто-то вклинивается. Уж это-то вы можете понять?

— Да, — сказал Адам.

— И есть, понимаете, еще одна вещь, это уж независимо от всяких сантиментов. Нина, понимаете, любит хорошо одеваться и любит красивые вещи и комфорт и все такое. Так вот, я хочу сказать, ее отец, конечно, чудесный старик, прямо-таки замечательный, но в денежных делах он, понимаете ли, порядочный осел. Я хочу сказать, что Нине придется очень туго и все такое, а у вас ведь не так уж много денег, верно?

— У меня вообще нет денег.

— Ну вот, я и говорю, это я и хотел сказать, что вам в этом смысле здорово не повезло. Никто вас, разумеется, не осуждает, это даже очень почтенно — я имею в виду зарабатывать на хлеб и все такое. Сейчас у многих нет денег. Я мог бы назвать вам десятки хороших людей, прямо-таки превосходных, у которых нет буквально ни гроша. Нет, я только имею в виду, что, когда дело доходит до женитьбы, это все-таки разница, верно?

— Вы, видимо, все это время пытались, сказать, что не уверены в Нине?

— Бросьте, дорогой мой, что за глупости. Это абсолютная чепуха. Черт возьми, конечно, я в ней уверен, как же иначе? В конце концов, что значит любить человека, если не веришь в него?

«В самом деле, что это значит?» — подумал Адам, а вслух сказал:

— Ну-ка, Рыжик, положа руку на сердце, что бы вы дали за Нину?

— О господи, вот странный вопрос, да что угодно, разумеется. Я бы ради этой девушки ничего на свете не пожалел.

— Ну так я ее вам продам.

— Бог с вами, послушайте, нет, черт возьми, я хочу сказать…

— Продам вам мою долю в ней за сто фунтов.

— Вы уверяете, что любите Нину, а сами так о ней говорите. Да это, черт возьми, непристойно. И, кроме того, сто фунтов — очень большая сумма. Я хочу сказать, женитьба вообще связана с большими расходами. А я еще выписал из Ирландии двух лошадок для поло. То, другое, вы знаете, во сколько мне это все обойдется?

— Сто фунтов на бочку, и я отказываюсь от Нины в вашу пользу. Я считаю, что это еще дешево.

— Пятьдесят.

— Сто.

— Семьдесят пять.

— Сто.

— Больше семидесяти пяти не дам — хоть ты тресни.

— Давайте семьдесят восемь фунтов, шестнадцать шиллингов и два пенса. Дешевле уступить не могу.

— Ладно, идет. И вы правда уберетесь с дороги?

— Постараюсь, Рыжик. Выпьем.

— Нет уж, спасибо… Вот теперь ясно, какой участи избежала Нина… бедная девочка.

— Прощайте, Рыжик.

— Прощайте, Саймз.

— Мистер Какбишьего уже уходит? — сказала Лотти, появляясь в дверях. — А я как раз думала, не выпить ли по стаканчику.

Адам пошел в телефонную будку.

— Алло, это Нина?

— Кто говорит? Мисс Блаунт, кажется, нет дома.

— Мистер Финвик-Саймз.

— Ой, Адам. А я думала, это Рыжик. Я как проснулась, почувствовала, что просто не выношу его. Он вчера позвонил, как только я вернулась.

— Знаю. Нина, радость моя, случилась ужасная вещь.

— Что?

— Лотти предъявила мне счет.

— Милый, и что же ты сделал?

— Сделал нечто из ряда вон выходящее… Родная, я продал тебя.

— Ой, милый, кому?

— Рыжику. Ты потянула на семьдесят восемь фунтов, шестнадцать шиллингов и два пенса.

— Что?!

— И теперь я никогда больше тебя не увижу.

— Ну знаешь, Адам, это свинство. Я так не хочу, чтобы больше тебя не видеть.

— Мне очень жаль… Прощай, Нина, родная моя.

— Прощай, моя радость. Но какой же ты все-таки негодяй.

На следующий день Лотти сказала Адаму:

— Помните, я говорила, что вас тут один спрашивал?

— Кредитор?

— А он, оказывается, был не кредитор. Я только что вспомнила. Он одно время часто здесь бывал, пока не подрался с каким-то канадцем. Он был здесь в тот вечер, когда эта дурочка Флосси доигралась с люстрой.

— Неужели пьяный майор?

— Вчера он был не пьяный. С виду, во всяком случае, было незаметно. Такой краснолицый дядька с моноклем. Да вы, голубчик, наверно, его помните. Он еще ставил за вас на лошадь в ноябрьском гандикапе.

— Но я немедленно должен с ним связаться. Как его зовут?

— Вот этого не скажу. И знала ведь, да начисто забыла. Он поехал в Манчестер вас искать. Обидно, что вы с ним разминулись.

Адам пошел звонить Нине.

— Знаешь что, — сказал он, — ты там не спеши с Рыжиком. Возможно, я тебя еще выкуплю обратно. Пьяный майор опять объявился.

— Поздно, милый. Мы с Рыжиком сегодня утром поженились. Я как раз укладываюсь. Мы улетаем в свадебное путешествие на аэроплане.

— Я вижу, Рыжик решил ловить момент. Нина, родная моя, не уезжай.

— Нельзя. Рыжик говорит, что знает «чудесное местечко вблизи Монте-Карло с вполне приличной площадкой для гольфа, на девять лунок».

— Ну и что?

— Да, я знаю… мы туда всего на несколько дней. А потом вернемся и Рождество проведем у папы. Может быть, тогда удастся что-нибудь устроить. Я надеюсь.

— Ну, прощай.

— Прощай.

Рыжик посмотрел в окошко аэроплана.

— Нина, — прокричал он, — тебя в школьные годы не заставляли учить наизусть такие стихи из хрестоматии, что-то такое «Страна величья, трон любимый Марса, какой-то там Эдем»? Ну, знаешь, наверно? «Счастливейшее племя, в малом — мир, роскошный перл в сверкающей оправе…

Благословенный край, страна родная,

Отчизна наша, Англия, — она,

Вскормившая на плодоносном лоне,

Взрастившая, как нянька, королей,

Рожденьем знаменитых, силой грозных…»[47]

Дальше забыл. Что-то насчет упрямого еврея. Но ты знаешь, о чем я говорю?

— Это из одной пьесы.

— Нет, из синей хрестоматии.

— Я в ней играла.

— Ну, может быть, их потом вставили в пьесу. Когда я их учил, они были в синей хрестоматии. Но так или иначе, ты знаешь, о чем я?

— Да, а что?

— Я просто хотел сказать — у тебя нет такого чувства, когда вот так летишь и смотришь вниз и там все видно, не появляется у тебя ощущение вроде этого, ну, ты меня понимаешь.

Нина глянула вниз и увидела накренившийся под каким-то странным углом горизонт беспорядочного красного пригорода; заводы — одни работающие, другие бездействующие, брошенные; заросший канал; вдалеке — холмы, усеянные домиками; радиомачты и электрические провода; людей было не разглядеть — одни точки; они там женились и выходили замуж, бегали по магазинам, наживали деньги и рожали детей. Пейзаж опять накренился и подпрыгнул — аэроплан попал в воздушную яму.

— Меня, кажется, сейчас стошнит, — сказала Нина.

— Бедная девочка, — сказал Рыжик. — Вот бумажные пакеты и пригодятся.

Впереди черная дорога была видна на каких-нибудь четверть мили, не больше. Она разматывалась, как кинопленка. По бокам царил хаос; навстречу несся туман; крики «быстрее, быстрее» перекрывали рев мотора. Внезапно дорога пошла вверх, и белая машина, не сбавляя скорости, взлетела на крутой подъем. На верхней точке был поворот. Две машины незаметно подобрались к нему справа и слева — вот-вот столкнутся.

— Быстрее! — крикнула мисс Рансибл. — Быстрее!

— Тише, тише, милая. Так вы всех перебудите. Лежите спокойно, а то никогда не поправитесь. Все хорошо, и волноваться не о чем. Ничего не случилось.

Ее пытались уложить. Разве можно править машиной лежа?

Опять поворот, еще страшнее. Автомобиль приподнялся на двух колесах, дернулся вправо, его потащило через дорогу, до обрыва осталось несколько дюймов. На поворотах надо тормозить, но их же не видно, когда лежишь пластом, на спине. На такой скорости не удержать машину — видите, уже заносит.

— Быстрее! Быстрее!

Шприц. Укол.

— Не о чем волноваться, милая. Ничего не случилось… Ничего.

Глава 13

Фильм был закончен, и все уехали — Весли и Уайтфилд, епископ Филпотс и мисс Латуш, мистер Айзекс и его ученики из Национальной Академии Кинематографического Искусства. Парк тонул в снегу, чистый белый ковер, и на нем ни теней, ни пятен, только цепочки крошечных стрелок, проложенные лапками голодных птиц. Звонари усердно готовились к празднику, и воздух полнился колокольным звоном.

В доме, в столовой, мистер Флорин, миссис Флорин и пятнадцатилетняя служаночка Ада украшали ветками остролиста рамы семейных портретов. Мистер Флорин держал корзину, миссис Флорин держала лесенку, Ада пристраивала ветки по местам. Полковник Блаунт пошел к себе наверх — как всегда, соснуть до чая.

Флорин приготовил сюрприз. Это было древнее знамя из белого коленкора с выведенными по нему красной ленточкой словами: «Добро пожаловать!» Он всегда помнил, где оно хранится, и искать не надо было — сверху в черном чемодане, на дальнем чердаке, позади обеих цинковых ванн и футляра от виолончели.

— Его полковникова матушка сшила, — объяснил он, — когда мальчика в первый раз увезли в школу, и вывешивалось оно потом в холле всякий раз, как он и мистер Эрик приезжали домой на каникулы. Он как войдет в дом, первым делом его высматривает, даже когда уже взрослым приезжал, в отпуск. Сразу, бывало, спросит: «А где мое знамя?» Вот мы его и вывесим для мисс Нины… лучше бы сказать, для миссис Литлджон.

Ада спросила, не нужно ли украсить остролистом спальню капитана Литлджона и его супруги.

Миссис Флорин ответила: где это слыхано, чтобы остролистом украшали спальни, и вообще на второй этаж его не носят, примета плохая.

Ада сказала: ну, тогда, может быть, веточку омелы над кроватью?

Миссис Флорин сказала, что Ада еще молода думать о таких вещах, постыдилась бы.

Флорин сказал, что хватит Аде возражать и спорить, пусть лучше идет с ним в холл вешать знамя. Одна веревка крепится на рог носорога, другая — за шею жирафа.

В положенное время сверху спустился полковник Блаунт.

— Камины в большой гостиной затопить, сэр? — спросила его миссис Флорин.

— В большой гостиной? Нет, конечно, с чего это вы вздумали, миссис Флорин?

— В честь капитана Литлджона и его супруги, сэр. Вы, наверно, не забыли, что они нынче приедут к вам на праздники?

— Какой там еще капитан с супругой? Я слыхом о них не слыхал. Интересно, кто это их пригласил сюда. Я, во всяком случае, не приглашал. Понятия не имею, кто такие. Мне они не нужны… Да вот еще, вспомнил, ведь сюда собираются мисс Нина с мужем, что же мне, весь дом превращать в гостиницу? Так что если эти люди приедут, Флорин, вы им скажите, пусть уезжают. Понятно? Мне они не нужны, и кто их пригласил — не знаю, только очень уж много люди себе позволять стали — приглашают гостей ко мне в дом, даже не спросив у меня разрешения.

— Камины в большой гостиной затопить, сэр, в честь мисс Нины и ее мужа?

— Да, да, разумеется. И в спальне у них тоже, конечно, затопите. И еще, Флорин, пойдемте-ка со мной в погреб, я хочу выбрать портвейн… Ключи у меня с собой… Думаю, что Нинин муж придется мне по вкусу, — доверительно продолжал он по дороге в погреб. — Я имею о нем самые хорошие сведения — порядочный, серьезный молодой человек, и доходы солидные. Мисс Нина пишет, что он бывал у нас в детстве. Вы его помните, Флорин? Я, убей бог, не помню. Как его фамилия-то?

— Литлджон, сэр.

— Вот-вот, правильно. Литлджон. Ведь на языке вертелось. Литлджон. Надо запомнить.

— Отец его жил одно время в Оукшотте, сэр. Очень богатый джентльмен. Кажется, судовладелец. А сын мальчиком ездил с мисс Ниной верхом. Рыженький такой, на обезьянку похожий… кошкам от него житья не было.

— Ну, это у него с годами, вероятно, прошло. Не упадите, Флорин, здесь ступенька выщерблена. Ну-ка, поднимите фонарь повыше. Так мы зачем пришли? Да, за портвейном. Где-то еще оставался разлива 96-го года, всего несколько бутылок. На этом вот ящике что написано? Я не разберу. Поднесите фонарь поближе.

— 96-й год мы допили, сэр, когда здесь жил тот джентльмен, что снимал картину.

— В самом деле? Это мы напрасно, Флорин, не стоило.

— Мистер Айзекс, он насчет вина был очень разборчив, а вы приказали подавать им, чего ни попросят.

— Да, но портвейн 96-го… Ну что ж, ну что ж… Возьмите две бутылки 904-го. Так, а что нам еще нужно? Да, кларет. Кларет, кларет, кларет, кларет. Где у меня кларет, Флорин?

Полковник Блаунт сидел за чаем — уже съел яйцо всмятку и намазывал медом булочку, когда Флорин распахнул дверь библиотеки и доложил:

— Капитан Литлджон с супругой, сэр.

И вошли Адам с Ниной.

Полковник Блаунт отставил булочку и поднялся им навстречу.

— Ну, здравствуй, Нина, давненько ты не навещала старика-отца. А это, стало быть, мой зять? Здравствуйте, мой милый. Подсаживайтесь оба к столу, Флорин сейчас принесет еще чашек… Да, — сказал он, внимательно оглядев Адама, — я бы вас, пожалуй, не узнал. С отцом-то вашим я одно время был хорошо знаком. Он тут жил по соседству… в этом, как его… Вы это время, наверно, не помните. А ведь вы у нас бывали, ездили с Ниной верхом. Вам тогда было лет десять-одиннадцать, не больше… Странно, почему-то мне запомнилось, что волосы у вас были рыжие.

— Ты, наверно, слышал, что его называют Рыжик, — сказала Нина, — поэтому так и решил.

— Возможно, возможно, только с чего бы называть его Рыжиком, когда он самый обыкновенный блондин… ну да все равно, рад вас видеть, очень, очень рад… Вам-то здесь, может быть, покажется скучновато. Гостей у нас теперь бывает мало. Вот тут Флорин, не спросясь у меня, пригласил какого-то капитана с супругой, но я сказал, что не желаю их видеть. С чего это я буду принимать друзей Флорина? Слуги нынче совсем обнаглели, воображают, что раз они у вас некоторое время прожили, так могут делать, что им вздумается. Возьмите хоть эту несчастную — старую леди Грейбридж. Пока она не умерла, так никто и не знал, что ее дворецкий все время сдавал комнаты в северном крыле дома. Она никак не могла взять в толк, почему это фрукты из сада никогда не попадают к ней на стол, а это, оказывается, дворецкий их все съедал со своими жильцами. А когда она заболела и слегла, он устроил в парке площадку для гольфа… просто безобразие. На такое, я думаю, Флорин бы не пошел, а впрочем, кто его знает. Лиха беда начало, а он — видали? — уже приглашает сюда гостей на праздники.

В кухне Флорин сказал:

— Это не тот мистер Литлджон, которого я знавал мальчиком.

Миссис Флорин сказала:

— Это тот молодой джентльмен, что в прошлом месяце здесь завтракал.

Ада сказала:

— У него наружность приятная.

Флорин и миссис Флорин сказали:

— Помолчи, Ада. Ты им в спальню горячей воды поставила? А чемоданы наверх отнесла? И распаковала? А вечерний костюм полковнику почистила? Ты что же думаешь, Флорин и миссис Флорин за тебя всю работу по дому будут делать? И посмотри на свой передник, нескладеха ты этакая, с утра уже второй изгваздала.

Флорин добавил:

— А знамя-то мисс Нина заметила.

В библиотеке полковник Блаунт сказал:

— На вечер у меня припасено для вас кое-что интересное. Я только что получил две последние проявленные пленки моей кинокартины. Вот мы их вечером и посмотрим. Смотреть придется у пастора, потому что у него есть электричество, везет человеку. Я его предупредил, что мы будем. Он как будто не очень обрадовался. Стал говорить, что ему завтра читать три проповеди и к ранней обедне надо встать в шесть часов. Совсем не похоже на рождественский дух милосердия. Да еще не хотел заехать за нами на машине. Тут всего-то каких-нибудь четверть мили, для него это пустяк, а нам легко ли идти пешком по снегу со всей аппаратурой? Я ему сказал: «Если бы вы сами поступали по-христиански, мы бы, может быть, охотнее жертвовали на ваши заграничные миссии, и на бойскаутов, и на постройку органа». Ну, это его проняло. Да я сам, черт возьми, предоставил ему место в здешнем приходе, так кто же, как не я, имеет право на его автомобиль?

Когда Нина и Адам ушли к себе переодеваться к обеду, она сказала:

— Вот видишь, я же говорила, что папа тебя не узнает.

Адам сказал:

— Смотри, кто-то повесил у нас над кроватью омелу.

— Флоринов ты, по-моему, сильно удивил.

— Погоди, что еще скажет пастор. Когда я был здесь первый раз, он отвез меня на станцию. Он тогда решил, что я сумасшедший.

— …Бедный Рыжик. Я все думаю, очень гадко мы с ним поступили? Но это словно сама судьба велела, чтобы его именно сейчас вызвали в полк.

— Я оставил ему чек в уплату за тебя.

— Милый, ты же знаешь, что это не чек, а фикция.

— Все чеки хороши, пока банк не отказался по ним платить. Завтра Рождество, потом второй день праздника, потом воскресенье. Раньше понедельника он не предъявит его к оплате, а до тех пор мало ли что может случиться. Вдруг еще объявится пьяный майор. А на худой конец, я всегда могу отослать тебя ему обратно.

— Скорее всего, этим и кончится… Милый, наше свадебное путешествие — это был такой ужас… холод собачий, а Рыжику непременно нужно было после обеда выхаживать взад-вперед по какой-то террасе, любоваться луной над Средиземным морем. Весь день он играл в гольф и заводил знакомства с другими англичанами в нашем отеле… В общем, что-то кошмарное… это же с тоски повеситься можно, как сказала бы бедная Агата.

— Я тебе говорил, что был на ее похоронах? Народу почти никого не было, только Казмы и какие-то тетки. Мы пошли с Вэном, предварительно выпили, и на нас все глазели. По-моему, им казалось, что я отчасти повинен в катастрофе.

— А Майлз не был?

— Ему пришлось уехать из Англии — ты разве не слышала?

— Милый, я ведь только сегодня вернулась из свадебного путешествия. Я ничего не слышала… Выходит, что из нас почти никого не осталось, только мы с тобой.

— И Рыжик.

— Да, и Рыжик.

Нельзя сказать, чтобы просмотр киноленты прошел с успехом. Пастор приехал, когда они кончали обедать, и вошел в столовую, стряхивая снег с воротника пальто.

— Входите, уважаемый, входите. Мы сейчас. Вот вам рюмка портвейну, присаживайтесь. С дочерью моей вы, конечно, знакомы? А это мой новоиспеченный зять.

— С ним я, кажется, тоже имел уже удовольствие познакомиться.

— Вздор, он здесь не бывал с тех пор, как еще пешком под стол ходил, задолго до вас.

Пастор не спеша тянул портвейн и поглядывал на Адама с таким выражением, что Нина чуть не прыскала со смеху. Наконец Адам тоже фыркнул, и пастор утвердился в своих подозрениях. Таким образом, отношения стали натянутыми еще до того, как все сели в машину. Впрочем, полковник, всецело поглощенный перевозкой своей аппаратуры, ничего не заметил.

— Вы здесь впервые? — спросил пастор, ведя машину по глубокому снегу.

— Я жил в этих краях в детстве.

— Да… но ведь вы совсем недавно сюда приезжали, разве нет? Полковник, знаете ли, очень забывчив.

— Нет, нет. Я здесь пятнадцать лет не был.

— Вот как, — сказал пастор и закончил вполголоса: — Невероятно… невероятно и очень печально.

Жена пастора, предвкушая вечер в веселом обществе, заранее приготовила в гостиной кофе с шоколадным печеньем, но полковник живо положил конец этому легкомыслию, погрузив их всех в темноту.

Он вывинтил электрические лампочки и вставил в розетку штепсель своего проектора. Яркий луч прорезал гостиную, выхватив из мрака пастора, шепотом сообщавшего на ухо жене о своем открытии.

— …тот самый молодой человек, о котором я тебе рассказывал, — говорил он. — Явно помешан, бедняга. Даже не помнит, что приезжал сюда. В возрасте полковника такие вещи, может быть, естественны, но когда человек так молод… печальный прогноз для потомства…

Полковник прервал свои приготовления.

— Знаете, уважаемый, что мне пришло в голову? Хорошо бы сюда доставить старика Флорина. Он, пока снимали картину, почти все время пролежал больной. Ему наверняка интересно было бы посмотреть. Будьте другом, съездите за ним на машине, а?

— Право же, полковник, по-моему, это не обязательно. И машину я уже поставил в гараж.

— Я без вас не начну, не беспокойтесь. Мне тут еще есть с чем повозиться. Мы вас подождем. Обещаю.

— Дорогой полковник, на улице валит снег, началась метель. Не окажется ли это плохой услугой — вытащить пожилого человека из дому в такую погоду, чтобы показать ему фильм, который, я не сомневаюсь, скоро будет демонстрироваться по всей стране?

— Ну хорошо, хорошо, уважаемый, будь по-вашему. Я только подумал, что сегодня как-никак сочельник… о черт, током дернуло.

Адам с Ниной и пастор с женой терпеливо сидели в темноте. Через некоторое время полковник развернул скатанный в трубку посеребренный экран.

— Ну-ка, кто-нибудь, — сказал он, — помогите мне убрать с камина всю эту мелочь.

Жена пастора бросилась спасать свои безделушки.

— Как думаете, выдержит? — спросил полковник, взбираясь на рояль и проявляя разбуженные волнением поразительные запасы дремавшей энергии. — Так, теперь подайте мне экран. Отлично. Ничего, если я ввинчу вам в стену парочку шурупов? Совсем маленьких.

Вскоре экран был укреплен и линза повернута так, что на него лег небольшой квадрат света.

Публика замерла в ожидании.

— Начинаю, — сказал полковник и запустил проектор.

Послышалось жужжание, и вдруг стало видно, как четыре всадника в военной форме задом скачут по аллее парка.

— Эге, тут что-то не так, — сказал полковник. — Странно. Должно быть, я забыл ее перемотать.

Всадники исчезли, и снова послышалось жужжание — лента перематывалась на другую катушку.

— Вот, — сказал полковник, и на этот раз появилась надпись ровным, четким шрифтом: ПРОИЗВОДСТВО БРИТАНСКОЙ КОМПАНИИ ВУНДЕРФИЛЬМ. Надпись эта, сильно вибрируя, но в остальном не меняясь, заполняла экран довольно долго («Титры, конечно, надо будет немного подрезать, прежде чем выпускать ее в прокат», — объяснил полковник), а потом сменилась другой: С УЧАСТИЕМ ЭФФИ ЛАТУШ. Это сообщение на экране не задержалось, они едва успели его прочесть, как оно покатилось куда-то вбок и вниз. («Черт, — сказал полковник, — съехало».) Последовала долгая пауза, а затем:

ЧУДОМ СПАСШИЙСЯ

ФИЛЬМ, ОСНОВАННЫЙ НА ЖИЗНЕОПИСАНИИ ДЖОНА ВЕСЛИ

(«Вот видите», — сказал полковник.)

АНГЛИЯ XVIII ВЕКА

Четверо мужчин в париках и маскарадных костюмах сломя голову бросились к столу и стали играть в карты. На столе были стаканы, горы денег и свечи. Мужчины играли с лихорадочным азартом и много пили. («Тут должна быть песня, — сказал полковник, — но мой аппарат, к сожалению, не дает звука».) Потом появился разбойник, задержавший ту самую карету, которую Адам видел во время съемок; потом голодные нищие у входа в даутингскую церковь; потом дамы в маскарадных костюмах, танцующие менуэт. Временами головы их исчезали над верхом экрана; временами они по пояс погружались вниз, словно в трясину; один раз сбоку мелькнул мистер Айзекс без пиджака, знаками подгонявший танцующих. («Я его выкину», — сказал полковник.)

ДОМ СВЯЩЕННИКА В ЭПВОРТЕ

ЛИНКОЛЬНШИР (АНГЛИЯ)

(«Это на случай, если картину приобретут в Штатах, — сказал полковник. — Линкольншира у них там, кажется, нет, но все же уточнить не мешает».)

Появился угол дома в Даутинге, из окон валил дым. Старый священник в лихорадочном темпе передавал стоявшим поблизости ребенка за ребенком. («В доме пожар, — объяснил полковник. — Это мы устроили совсем просто — жгли какое-то снадобье, которое Айзекс привез с собой. Вонь стояла невыносимая».)

Так события в фильме сменялись в течение примерно получаса. Одна из особенностей картины состояла в том, что в самых драматических и важных для развития сюжета местах лента, казалось, крутилась особенно быстро. Крестьяне бежали в церковь, как наэлектризованные; любовники пулей влетали в окна и вылетали обратно; лошади мелькали перед глазами, как автомобили; восстания происходили так мгновенно, что их едва успевали заметить. Зато эпизоды спокойные, статичные — разговор в саду между двумя священниками, миссис Весли на молитве, леди Хантингдон, спящая в своем замке, и т. п. — тянулись нестерпимо долго. Даже полковник Блаунт обратил внимание на этот изъян.

— Здесь, пожалуй, можно кое-что вырезать, — сказал он после того, как Весли просидел за сочинением памфлета четыре с половиной минуты.

Когда пленка кончилась, все с облегчением зашевелились.

— Очень, очень мило, — сказал жена пастора. — Очень мило и поучительно.

— Поздравляю вас, полковник, картина захватывающе интересная. Я понятия не имел, что жизнь Весли была так богата приключениями. Надо будет перечитать Леки[48].

— Просто божественно, папа.

— Большущее вам спасибо, сэр. Я получил огромное удовольствие.

— Что вы, что вы, это не конец, — сказал полковник. — Есть еще четыре катушки.

— О, это хорошо.

— Я так рада!

— Великолепно.

— Да?..

Но досмотреть картину им не удалось. В самом начале второй части — когда в Америке леди Хантингдон, переодетая ковбоем, спасает Весли от краснокожих индейцев — произошла одна из тех неприятностей, от которых не застрахованы и самые современные суперкинематографы. Что-то вдруг затрещало, вспыхнула длинная голубая искра, и свет погас.

— Экая досада, — сказал полковник. — Что там еще? Сейчас как раз будет такое интересное место.

Он принялся энергично теребить свои шнуры, в спешке обжигая пальцы. Публика сидела в темноте. Потом дверь отворилась и вошла горничная со свечой.

— Прошу прощения, мэм, — сказала она. — Света нет во всем доме.

Пастор торопливо вышел в коридор и попробовал выключатель. Он несколько раз щелкнул им вверх и вниз, постучал по нему, как по барометру, легонько подергал его.

— Видимо, пробка перегорела, — сказал он.

— Ну, знаете, уважаемый, это не дело, — сказал полковник сердито. — Без электричества я показывать фильм не могу. Вы уж как-нибудь его почините.

— К сожалению, тут потребуется монтер, а вызвать монтера можно не раньше понедельника, — сказал пастор не по-христиански холодным тоном. — Да, мне уже ясно, что нам с женой и всему моему дому предстоит провести рождественские праздники в темноте.

— Признаться, — сказал полковник, — я этого не ожидал. Я, конечно, понимаю, что для вас это так же огорчительно, как для меня. Но все-таки…

Горничная принесла несколько свечек и велосипедный фонарь.

— Последние, сэр, — сказала она. — А лавки только в понедельник откроются.

— Полагаю, что в таком случае мое гостеприимство вам больше не требуется, полковник? Хотите, я позвоню в Эйлсбери и вызову вам такси?

— Что такое? Такси? Да это просто смешно — вызывать такси из Эйлсбери, чтобы проехать четверть мили.

— Миссис Литлджон едва ли захочется идти пешком в такую погоду.

— Может быть, правда вызвать такси, папа?

— Разумеется, если вы предпочитаете переждать… метель, возможно, утихнет. Но не думаю, чтобы вам улыбалось сидеть здесь вот так, в темноте.

— Нет-нет, вызывайте такси, — сказал полковник.

По дороге домой он сказал:

— Я совсем было решил дать ему на праздник две-три наши лампы. А теперь и не подумаю. Это надо же — гнать такси за семь миль, чтобы проехать несколько сот ярдов. Да еще в сочельник. Жалуются, что народ мало ходит в церковь, а чего же и ждать, когда у них у самих такое понятие о рождественском братстве. И я-то еще старался, привез ему показать мою картину…

Наутро Адам и Нина проснулись под Адиной веткой омелы и услышали гудящий над снегом рождественский благовест. «В церковь, люди добрые, в церковь поспешайте». Накануне они повесили на видном месте по чулку, и Адам положил Нине в чулок флакон духов с пульверизатором, а она ему — два галстука и безопасную бритву новой марки. Ада принесла им чай и поздравила с праздником. У Нины были приготовлены подарки для обоих Флоринов, но про Аду она забыла, поэтому подарила ей свои духи.

— Радость моя, — сказал Адам, — они стоят двадцать пять шиллингов — записаны в магазине Астри на счет Арчи Шверта.

Крошки от хлеба они высыпали на подоконник, прилетел снегирь и стал их клевать. В таком духе прошел весь день.

Завтракали Адам и Нина в столовой одни. На поставленных в ряд спиртовках грелись серебряные блюда с омлетом, жареной куропаткой, пловом, почками, рыбой и булочками; был там еще окорок, холодный язык, солонина и маринованная селедка. Нина съела яблоко, Адам — несколько гренков.

Полковник Блаунт спустился сверху в одиннадцать часов, облаченный в серый фрак. Он поздравил их с праздником, и они обменялись подарками. Адам подарил ему ящичек сигар, Нина — большую иллюстрированную книгу о современном кинематографе. Он подарил Нине брошь с мелкими бриллиантиками, принадлежавшую ее матери, Адаму же — календарь с цветной картинкой — бульдог, курящий трубку, — и строкой из Лонгфелло на каждый день года.

В половине двенадцатого они пошли в церковь.

— Преподам ему урок истинно христианского всепрощения, — сказал полковник (однако с начала до конца проповеди демонстративно читал свою Библию).

После службы они навестили нескольких арендаторов. Флорин еще накануне обошел их и оставил пакеты с провизией. Арендаторы были очень рады познакомиться с мужем мисс Нины. Многие из них помнили его мальчиком и отметили, что он изменился прямо до неузнаваемости. Они взахлеб напоминали ему про всякие компрометирующие эпизоды из детства Рыжика, главным образом случаи жестокого обращения с кошками.

После второго завтрака они пошли смотреть праздничные украшения в людской.

Это был обычай, освященный временем, и Флорины, соблюдая его, развесили в комнате бумажные вымпелы, прикрепив их к газовым рожкам. Ада ушла обедать к родителям, жившим в деревне среди заправочных колонок, так что Флорины ели индейку и плумпудинг вдвоем.

— На моей памяти за этим столом обедало об Рождестве по двадцать пять человек, — сказал Флорин. — Когда полковник и мистер Эрик были школьниками, вот уж бывали праздники так праздники. Спектакли ставили, весь дом, бывало, вверх дном перевернут, и каждый гость приезжал со своим лакеем.

— Да, — вздохнула миссис Флорин.

— Теперь не то, — сказал Флорин и потянулся за зубочисткой.

— Да, — вздохнула миссис Флорин.

И тут из столовой пришли господа.

Полковник постучал в дверь и спросил:

— Можно нам войти, миссис Флорин?

— Можно, сэр, милости просим, — ответила миссис Флорин.

Адам, Нина и полковник полюбовались украшениями и преподнесли Флоринам подарки, завернутые в папиросную бумагу. Потом полковник сказал:

— Давайте-ка выпьем вместе по бокалу вина.

Флорин откупорил принесенную еще утром из погреба бутылку хереса, налил бокалы и подал сперва Нине, потом миссис Флорин, потом полковнику, потом Адаму, а последний взял себе.

— Примите мои наилучшие пожелания, миссис Флорин, — сказал полковник, поднимая бокал, — и вы тоже, Флорин. Годы идут, и мы не молодеем, но я надеюсь и верю, что мы еще не раз вместе встретим Рождество. Миссис Флорин — та вообще не изменилась с тех пор, как сюда приехала. Желаю вам обоим и в наступающем году здоровья и счастья.

Миссис Флорин сказала:

— Благодарю вас, сэр, и вам того же.

Флорин сказал:

— И до чего же приятно, что мисс Нина… лучше бы сказать миссис Литлджон… опять среди нас, в родном доме, и супруг ее тоже, и мы с миссис Флорин желаем им счастья и благополучия в совместной жизни, и я одно могу сказать: ежели они проживут так же счастливо, как мы с миссис Флорин, так лучшего я им и пожелать не могу.

Потом господа ушли, и весь дом привычно погрузился в дремоту.

В тот вечер после обеда Адам и полковник взяли по рюмке с портвейном и повернули свои кресла лицом к огню. Нина вышла в гостиную покурить.

— По чести, мой милый, — сказал полковник, подправляя ногой горящее полено, — я очень рад, что Нина вышла за вас замуж. Вы мне сразу понравились. Нина у меня своевольная, всегда такой была, но я знал, что в конце концов она сделает разумный выбор. У вас с ней много хорошего впереди.

— Надеюсь, сэр.

— А я так уверен, мой милый. Она тут чуть не наделала глупейших ошибок. Сюда недавно приезжал один осел — хотел на ней жениться. Журналист. Совсем безголовый. Уверял меня, что мой старый друг каноник Таратор работает вместе с ним в газете. Ну, мне не хотелось с ним спорить — как-никак ему виднее, — но я тогда еще подумал, что это странно, а потом, представьте, разбирал как-то у себя наверху старые газеты, и мне попалась вырезка из «Вустер геральд» с описанием его похорон. Он умер в 1912 году. Это же надо быть полным идиотом, чтобы так ошибиться, верно я говорю?.. Еще рюмочку портвейну?

— Спасибо.

— А то был еще один. Явился сюда, видите ли, продавать пылесосы и попросил у меня тысячу фунтов. Ну, я живо спровадил его… А вот вы, Литлджон, совсем другое дело. Лучшего зятя мне не надо. Ваш брак — большая радость для меня, мой милый.

Тут вошла Нина и сказала, что под окнами гостиной собрались колядчики славить Христа.

— Зови, зови их сюда, — сказал полковник. — Они каждый год приходят. Да скажи Флорину, пусть несет пунш.

Флорин принес пунш в огромной серебряной миске, а Нина ввела певцов. Они выстроились вдоль буфета, каждый с шапкой в руке, моргая на ярком свету, с пылающими от быстрого перехода в тепло щеками и носом.

— Весть благая и радостная, — запели они, — благая и радостная.

О весть благая и радостная…

Они спели «Добрый царь Венсеслас», и «Придите, кто верит», и «Первый праздник Рождества», и «Пока пастухи пасли стада». Потом Флорин серебряным черпаком разлил по стаканам пунш, следя за тем, чтобы мальчикам не достались стаканы, предназначенные для взрослых, но чтобы каждому, по его возможностям, досталось вдоволь и даже немножко больше.

Полковник попробовал пунш и заявил, что пунш превосходный. Потом он спросил у певцов, как их зовут и откуда они, и наконец дал регенту пять шиллингов и выпустил их на мороз.

— Вот так бывает каждый год с тех пор, как я себя помню, — сказал полковник. — В моем детстве к нам на Рождество всегда съезжались гости… играли в шарады, то-то бывало весело… и после завтрака всегда бокал хереса в людской, а после обеда колядки… Скажите, — спросил он, внезапно меняя тему, — вам вчера в самом деле понравилась та часть моего фильма, которую мы успели посмотреть?

— Другого такого божественного фильма я просто не запомню, папа.

— Честное слово, сэр, я получил колоссальное удовольствие.

— В самом деле? Ну-ну, рад это слышать. А вот пастор, тот, по-моему, не оценил его, по крайней мере недостаточно оценил. Конечно, вы посмотрели только кусочек, так получилось огорчительно. Не хотелось ему это говорить, но я сразу подумал: экая небрежность — допустить, чтобы электрическая проводка в доме пришла в такое состояние, что ее даже на один вечер не хватило. И очень нелюбезно по отношению к людям, которые хотят показать фильм. Но фильм-то грандиозный, верно? Вы правда так считаете?

— Клянусь, я редко получал такое удовольствие.

— Эта картина, — сказал полковник мечтательно, — знаменует собою новый этап в развитии британской кинематографии. Это самый значительный звуковой суперрелигиозный фильм, созданный целиком на британской земле, силами британских актеров и режиссуры и на британские деньги. С начала до конца, невзирая на трудности и расходы, мы пользовались советами ученых консультантов — историков и богословов. Сделано решительно все, чтобы добиться максимальной достоверности каждой детали. Жизнь выдающегося социального и религиозного реформатора Джона Весли впервые будет показана британскому зрителю во всем ее человечном и трагическом величии… Я рад, что вы все это понимаете, мой милый, потому что я как раз собирался обратиться к вам с одним предложением. Я старею, на все меня не хватает, и я чувствую, что могу принести больше пользы как актер и постановщик, нежели в области коммерческой. Тут требуется человек молодой. Вот я и подумал: не заинтересует ли вас войти со мной в долю? Я купил все это предприятие у Айзекса, и, поскольку вы теперь член семьи, я не против того, чтобы продать вам половинный пай — скажем, за две тысячи фунтов. Я знаю, для вас это немного, а вы, со своей стороны, можете с уверенностью рассчитывать, что через несколько месяцев получите за свои деньги вдвое. Что вы на это скажете?

— Да понимаете… — сказал Адам.

Но ответить ему так и не пришлось, потому что в эту самую минуту дверь в столовую отворилась и вошел пастор.

— A-а, это вы, уважаемый, входите, входите. Вот это по-дружески — навестить нас в такой поздний час. Поздравляю вас с праздником.

— Полковник Блаунт, у меня ужасные новости. Я не мог не сообщить вам…

— Что вы говорите, ай-ай-ай. Надеюсь, не заболел никто из домашних?

— Хуже, гораздо хуже. Мы с женой сидели после обеда у камина, и так как читать мы не могли — ведь у нас нет света, — то включили радио. Передавали очень красивые рождественские песнопения. А потом концерт вдруг прервали и прочли экстренный выпуск известий… Полковник, случилось нечто ужасное, совсем неожиданное — объявлена война!

Счастливый конец

Посреди самого большого в истории человечества поля сражения Адам сел на расщепленный пень и прочитал письмо от Нины. Оно пришло еще накануне утром, но сразу же завязался напряженный бой и не было ни минуты свободной, чтобы его распечатать.

Даутинг-Холл,

Эйлсбери

Адам, радость моя, как-то ты там? Очень трудно понять, что происходит, потому что газеты пишут такие странные вещи. У Вэна сейчас божественная работа — выдумывать новости с фронта, и он на днях сочинил чудесную историю о том, как ты спас жизнь сотням людей, и теперь то, что называют общественным мнением, возмущается, почему тебя не наградили Крестом Виктории, так что теперь ты его, вероятно, уже получил, забавно, правда?

Мы с Рыжиком здоровы. Он работает в одном бюро в Уайт-Холле и носит очень внушительную военную форму, а я, представь себе, жду ребенка, такой ужас, правда? Но Рыжик твердо решил, что ребенок его, и безмерно доволен, так что это не страшно. Он окончательно простил тебе Рождество, говорит, что ты теперь защищаешь родину и вообще в военное время нехорошо таить обиду.

В Даутинге открыли госпиталь, ты слышал? Папа показывает раненым свой фильм, и они в восторге. Я как-то видела мистера Бенфлита, он сказал, какой это ужас, когда посвятишь всю жизнь делу культуры, видеть, как все, ради чего жил, идет прахом, но у него очень хорошо расходится серия военных поэтов «Меч вынут из ножен».

Правительство издало постановление, что все должны спать в противогазах на случай бомб, но никто не слушается. Арчи посадили в тюрьму как нежелательного иностранца, это Рыжик добился, он очень строг насчет шпионов. Мне часто нездоровится из-за маленького, но все говорят, что родить детей во время войны патриотично. Почему?

Целую крепко, мой ангел. Береги себя. Н.

Он вложил письмо обратно в конверт, спрятал в нагрудный карман, а карман застегнул. Потом достал трубку, набил ее и закурил. Местность вокруг него была удручающе безотрадна: огромное пространство развороченной мокрой земли и все, что на ней можно разглядеть, сожжено либо разбито. Где-то за горизонтом гремела стрельба, над серыми тучами кружили аэропланы. Смеркалось.

Он заметил, что к нему приближается какая-то фигура, — мужчина, явно военный, с трудом пробирался между обрывками колючей проволоки, растянувшимися по земле, как паутина. Человек подошел ближе, и Адам увидел, что он целится в него из ручного огнемета. Адам стиснул в пальцах гранату Хаксдена-Халли (для рассеивания бацилл проказы), и так, ожидая друг от друга самого худшего, они сошлись. В полумраке Адам разглядел форму английского офицера штаба. Он убрал гранату в карман и отдал честь.

Офицер опустил руку с огнеметом и приподнял противогаз.

— Англичанин? — сказал он. — Ни черта не вижу. Монокль разбился.

— О, — сказал Адам. — Вы же пьяный майор.

— Я не пьян, сэр, — сказал пьяный майор, — и к тому же я, черт возьми, генерал. Вы-то что здесь делаете?

— Да понимаете, — сказал Адам, — я потерял свой взвод.

— Подумаешь, взвод… Я вот потерял всю свою дивизию, чтоб ей неладно было.

— Бой кончился, сэр?

— Не знаю. Ни черта не вижу. Еще недавно шел вовсю. Тут где-то моя машина поломалась. Шофер пошел искать подмогу и пропал, а я вышел его посмотреть, да вот теперь потерял машину. Чертова местность, тут всякий заплутается. Никаких ориентиров… Смотри-ка, где встретились, это забавно. Я вам кое-что должен.

— Тридцать пять тысяч фунтов.

— Тридцать пять тысяч и пять. Я вас повсюду искал, до того как началась эта заваруха. Деньги могу вам отдать хоть сейчас, если хотите.

— Фунт, вероятно, сильно упал в цене?

— Почти до нуля. Но чек я вам, пожалуй, все-таки выпишу. Хватит купить стакан спиртного и газету. Кстати, о спиртном, у меня в машине целый ящик шампанского, только машина-то неизвестно где. Я его спас из одной столовой ВВС, еще там, при штабе. Ее разбомбили. Хорошо бы все-таки найти машину.

Со временем они ее нашли — лимузин «деймлер», по ступицу увязший в жидкой грязи.

— Залезайте, садитесь, — гостеприимно пригласил генерал. — Я сейчас включу свет.

Адам залез в машину и обнаружил, что там уже кто-то есть. В углу, свернувшись калачиком, под французской шинелью крепко спала какая-то молодая женщина.

— А я и забыл про нее, — сказал генерал. — Эту малютку я подобрал на дороге. Познакомить вас не могу, потому что не знаю ее имени. Проснитесь, Mademoiselle!

Женщина тихо вскрикнула и раскрыла испуганные глаза.

— Ничего, ничего, малютка, пугаться некого, тут все свои. Parlez anglais?

— А как же, — сказала она.

— Так, может быть, выпьем? — сказал генерал, сдирая фольгу с горлышка бутылки. — Стаканы в шкафчике.

При виде вина съежившийся в углу безутешный комочек женской плоти, казалось, немного успокоился. Она признала в шампанском символ международной доброй воли.

— А теперь наша прелестная гостья, может быть, скажет, как ее зовут, — предложил генерал.

— Не знаю, — сказала она.

— Полно, полно, малютка, не надо стесняться.

— Я не знаю. Меня как только не звали. Когда-то звали Непорочность. Потом на одном вечере была знатная леди, она отправила меня в Буэнос-Айрес, а когда началась война, привезла обратно, и я была у солдат, которые проходили обучение на Солсберийской равнине. Это было чудесно. Они меня звали Белочка, даже не знаю почему. Потом меня послали сюда, я была у канадцев, те меня называли совсем плохо, а когда стали отступать, бросили меня, и я попала к каким-то иностранцам. Они тоже были славные, хоть и воевали против англичан. Они тоже удрали, а тот грузовик, в котором я ехала, застрял в кювете, и тогда я попала к каким-то другим иностранцам, только эти уж были за англичан и на редкость противные, но я встретила одного американца-врача, совершенно седого, и он называл меня Эмили, говорил, что я очень похожа на его дочку, поэтому он увез меня в Париж, и там было чудесно, но через неделю он нашел себе в ночном клубе другую, и, когда вернулся на фронт, бросил меня в Париже, а у меня не было денег, и с паспортом получилось недоразумение, и меня назвали numéro mille soixante dix huit[49] и послали меня и еще очень много девушек на Восток, к тамошним солдатам. То есть хотели послать, но в пароход попала торпеда, меня спасли, и французы отправили меня сюда поездом с другими девушками, очень невоспитанными. Потом я жила с этими девушками в барачном лагере, а вчера к ним пришли гости, я осталась одна и пошла погулять, а когда вернулась, ни барака нашего не было, ни девушек, и вообще никого не было, пока вы не приехали на машине, и теперь я уж совсем не знаю, где я. Какой ужас эта война, правда?

Генерал откупорил еще бутылку шампанского.

— А теперь все в полном порядке, малютка, — сказал он, — так что не печалься и улыбнись. А дуться не нужно — с такими-то хорошенькими губками. Давай-ка снимем эту тяжеленную шинель, я тебе сейчас укрою ею коленки. Ну что, так лучше?.. Вон какие ножки гладкие, крепенькие…

Адам не мешал им. Вино, и мягкие подушки, и усталость, накопившаяся за два дня боев, сделали свое дело. Отрешенный от всех, не ведая о пульсирующих рядом с ним приятных эмоциях, он погрузился в сон.

Окошки застрявшего в грязи автомобиля светились среди опустошенного поля битвы. Потом генерал, задернув шторки, отгородился от этой печальной картины.

— Так уютнее? — сказал он.

И Непорочность стала грациозно перебирать пальчиками его ордена и медали и расспрашивать, за что он их получил.

А издалека, подобно новому витку тайфуна, уже опять накатывался грохот боя.

Упадок и разрушение

Прелюдия

Мистер Сниггс (заместитель декана) и мистер Побалдей (казначей) расположились в комнате мистера Сниггса, окна которой выходили на четырехугольный двор Скон-колледжа. Из апартаментов сэра Аластера Дигби-Вейн-Трампингтона доносились гогот и звон стекла. В этот вечер — вечер традиционного обеда членов Боллинджер-клуба — только Сниггс с Побалдеем остались нести дозор. Прочие преподаватели Скон-колледжа разбрелись кто куда: одни шумными и веселыми стайками бродили по Борс-хиллу и Северному Оксфорду, другие отправились в гости к коллегам из других колледжей, третьи поспешили на заседания всевозможных ученых обществ — и правильно сделали и те и другие и третьи: ежегодные праздники боллинджеровцев — тяжкое испытание для университетских наставников.

Впрочем, не такие уж они, эти праздники, ежегодные: после очередной гулянки клуб на неопределенное время закрывают. А традиции у клуба давние. Среди его бывших членов есть и правящие монархи. На последнем обеде три года назад кто-то притащил лисицу в клетке: животное предали казни, закидав бутылками из-под шампанского. Замечательно повеселились три года назад! С тех пор клуб не собирался, и вот теперь ветераны-боллинджеровцы стекались в Оксфорд со всех концов Европы. Второй день тянулась кавалькада припадочных монархов в отставке, неуклюжих сквайров из обветшалых родовых поместий, проворных и переменчивых, как ветер, молодых дипломатов из посольств и миссий, полуграмотных шотландских баронетов из сырых и замшелых гранитных цитаделей, честолюбивых молодых адвокатов, а также членов парламента от партии консерваторов, оставивших лондонский свет в самый разгар сезона, к безутешному горю напористых дебютанток, — в общем, баловни судьбы и любимцы фортуны готовились достойно отметить великое событие.

— Дайте срок, — шептал мистер Сниггс, потирая мундштуком трубки переносицу, — всех перештрафуем как миленьких.

В подвалах Скон-колледжа хранится восхитительного качества портвейн, но насладиться чудесным напитком преподавателям удается, лишь когда дисциплинарные штрафы в общей сложности достигают пятидесяти фунтов.

— Хоть неделю поживем как люди, — высказался мистер Побалдей. — С хорошим портвейном…

Рулады, выводимые гостями сэра Аластера, становились все пронзительней. У того, кто хоть раз слышал эти вопли, при одном воспоминании о них кровь стынет в жилах. Примерно так английские провинциалки стенают над разбитым хрустальным бокалом. Еще немного — и члены клуба, багроволицые, во фраках бутылочного цвета, с дикими криками повалят на улицу, чтобы достойно продолжить удачно начатое веселье.

— А не потушить ли нам на всякий случай свет? — предложил мистер Сниггс.

В темноте педагоги подкрались к окну. Двор колледжа превратился в калейдоскоп смутно различимых физиономий.

— Их здесь человек пятьдесят, не меньше, — произвел подсчеты мистер Побалдей. — Как было бы славно, если б все были из нашего колледжа. С каждого по десять фунтов штрафа, чем плохо?

— А если храм божий осквернят, то и побольше, — подхватил мистер Сниггс. — Господи! Сделай так, чтобы осквернили…

— Интересно, кто из наших студентов на сей раз в немилости у этих разбойников. Что-то будет! Надеюсь, у бедняг хватило ума убраться куда-нибудь с глаз подальше.

— Партриджу наверняка достанется. У него картина этого… как его… Матисса, что ли.

— И фиолетовые простыни.

— Сандерс однажды обедал с Рамсеем Макдональдом[50].

— А Рендинг? Ему бы охотиться, а он фарфор собирает.

— И сигары после завтрака курит…

— У Остена есть рояль!

— Они им займутся!

— Штрафы будут изрядные, что правда, то правда. Но честное слово, я бы чувствовал себя куда спокойнее, будь с нами наш декан. Как вы полагаете, они нас не заметили?

Боллинджеровцы повеселились от души. Они разломали рояль мистера Остена, втоптали в ковер сигары лорда Рендинга и переколотили его фарфор, разорвали в клочья знаменитые фиолетовые простыни мистера Партриджа, а Матисса запихали в кувшин. В комнате мистера Сандерса ничего (кроме окон) разбить не удалось, но зато была обнаружена поэма, которую он сочинял специально для Ньюдигейтского поэтического конкурса — то-то была потеха. Сэру Аластеру Дигби-Вейн-Трампингтону от чрезмерного возбуждения сделалось дурно, и Ламсден из Страттдраммонда был вынужден волочить его на себе в постель. Близилась полночь. Веселье, казалось, шло на убыль. Но в праздничной программе оказался еще один, совершенно незапланированный, номер.

Поль Пеннифезер изучал богословие. Шел третий год его размеренной университетской жизни в Оксфорде. До этого он с отличием окончил маленькую частную школу с чуть заметным религиозным уклоном в графстве Сассекс; в школе он был редактором журнала, президентом дискуссионного клуба и, если верить его характеристике, «оказывал на своих товарищей самое благотворное влияние», за что и был назначен старшим префектом[51]. На каникулах Поль всегда гостил в Лондоне на Онслоу-сквер у своего опекуна, преуспевающего адвоката, который, гордясь успехами своего подопечного, изрядно тяготился его обществом. Родители Поля умерли в Индии, когда мальчик получил свой первый в жизни приз за сочинение. В Сконе бюджет Поля складывался из того, что ему выплачивал опекун, и двух очень кстати пришедшихся университетских стипендий. Поль выкуривал три унции некрепкого табаку «Джон Коттон» в неделю и ежедневно выпивал полторы пинты пива — полпинты за обедом и пинту за ужином, — ужинал он неизменно в столовой колледжа. У него было четыре товарища, с тремя из которых он был знаком еще со школы. Никто из членов Боллинджер-клуба понятия не имел о существовании Поля Пеннифезера, а тот, в свою очередь, и не подозревал о том, что есть Боллинджер-клуб.

Не ведая о том, как причудливо откликнется в его судьбе этот вечер, Поль безмятежно катил домой на велосипеде с заседания Общества содействия Лиге наций. Обсуждался захватывающий доклад о плебисците в Польше. Поль собирался выкурить трубочку и прочитать на сон грядущий очередную главу «Саги о Форсайтах». Он постучал у ворот, был впущен, поставил велосипед на место и отправился через двор к себе, стараясь, по обыкновению, не привлекать к своей особе излишнего внимания. Вокруг было настоящее столпотворение. Поль не считал себя врагом спиртного, он даже как-то выступил в Обществе Томаса Мора с весьма либеральной трактовкой этого вопроса, но пьяных он, чего греха таить, боялся как огня.

Из темноты, словно нечистая сила, вдруг соткался Ламсден из Страттдраммонда и застыл перед Полем. Поль сделал попытку его обогнуть.

К несчастью, старый школьный галстук Поля весьма походил на бело-голубые галстуки боллинджеровцев. Незначительные расхождения в ширине полосок Ламсден по вполне понятным причинам не смог принять во внимание.

— Это что еще за чучело разгуливает в нашем галстуке? — возопил шотландец, в котором вдруг взыграла древняя кровь великих военачальников и вождей кланов, с незапамятных времен владевших бескрайними равнинами, поросшими вереском.

Мистер Сниггс в замешательстве посмотрел на мистера Побалдея.

— Похоже, они кого-то сцапали, — сказал тот. — Как бы чего не вышло.

— Господи, а что, если это лорд Рендинг? Тогда нам придется вмешаться.

— Ни в коем случае, Сниггс, — сказал мистер Побалдей, положив руку на плечо своего пылкого товарища. — Боже упаси и сохрани. Это было бы ошибкой. Мы с вами не должны забывать о том, что такое авторитет наставников. В настоящий момент они, увы, могут не внять голосу разума и прибегнуть к насилию. А этого мы ни в коем случае не должны допустить.

Наконец толпа рассеялась, и мистер Сниггс облегченно вздохнул:

— Слава богу! Это не Рендинг, а всего-навсего Пеннифезер, так что можно не волноваться.

— Замечательно; стало быть, одной проблемой меньше. Я очень рад, Сниггс, право, очень рад. Но вы только посмотрите на этого юношу — ничего себе неглиже!

На следующий день члены совета колледжа трудились в поте лица.

— Двести тридцать фунтов, — в упоении шептал казначей. — И это не считая возмещения ущерба. Следовательно, мы обеспечили себе пять вечеров с портвейном.

— Дело Пеннифезера, — продолжал между тем декан Скона, — представляет собой совершенно особый случай. Пеннифезер пробежал по двору колледжа без штанов. Некрасиво. Более того, непристойно. Я бы взял на себя смелость назвать это вопиюще непристойной выходкой. Согласитесь, что так будущие ученые себя не ведут.

— А почему бы нам его как следует не оштрафовать?.. — начал было заместитель декана.

— Вряд ли он сможет заплатить. Насколько мне известно, он стеснен в средствах. Господи! Без штанов по двору! Да еще в столь поздний час! Такие субъекты только позорят колледж.

Часа через два, когда Поль укладывал свои костюмы (числом три) в кожаный чемоданчик, ему принесли записку с просьбой явиться к казначею.

— Ах, это вы, Пеннифезер, — приветствовал тот Поля. — Дело в том, что я обнаружил в вашей комнате два пятна — одно на подоконнике, другое на каминной полке, — прожгли сигаретой, не иначе. Вынужден оштрафовать вас на пять с половиной шиллингов за каждое, сумма будет включена в счет за ваше содержание. Вот, собственно, и все, не смею вас более задерживать.

Во дворе Поль столкнулся с мистером Сниггсом.

— В путь-дорогу? — бодро осведомился заместитель декана.

— Да, сэр, — ответил Поль.

Потом он повстречал капеллана.

— Пока вы не уехали, Пеннифезер… ведь я вам, кажется, давал «Лекции по истории восточной церкви» декана Стенли?

— Я оставил их у вас на столе.

— Благодарю вас, голубчик. Всего самого наилучшего. Разумеется, после вчерашней истории вам придется подумать о другой профессии. Ну что ж, нет худа без добра: вовремя выяснилось, что вы не созданы для духовной карьеры. Со священника ведь спрос особый, если что не так, сразу начинаются толки, пересуды… А нынешние священнослужители, увы, слишком часто дают к ним повод. Чем теперь думаете заняться?

— Пока не знаю.

— Во-первых, есть область коммерции. Как знать, вдруг вам удастся обогатить деловой мир теми великими гуманистическими идеалами, к которым мы старались приобщить вас в Сконе. Но этот путь тернист… Мужайтесь. Что, кстати, говорит доктор Джонсон о мужестве?.. Без штанов, подумать только.

У ворот Поль сунул монету швейцару.

— Счастливо оставаться, Черниллер, — сказал он. — Вряд ли мы с вами теперь скоро увидимся.

— Вот именно, сэр, вряд ли. Жалость-то какая. Теперь вы не иначе как по учительской линии пойдете? Джентльмены, которых за непристойное поведение выгоняют, обычно в учителя подаются…

— Чтоб вам всем пусто было, — буркнул себе под нос Поль по дороге на станцию, и тотчас же устыдился, ибо ругался крайне редко.

Часть первая

Глава 1. Выбор профессии

— Значит, отчислили за непристойное поведение? — сказал опекун Поля Пеннифезера. — Остается лишь возблагодарить создателя, что твоему несчастному отцу не суждено было дожить до такого позора. Больше мне тебе на это сказать нечего.

В доме на Онслоу-сквер воцарилась тишина, и лишь наверху, в розовом будуаре дочери опекуна, граммофон наигрывал оперетку Гилберта и Салливена.

— Дочери попрошу об этом ни слова, — предупредил опекун Поля.

И снова наступила пауза.

— Надеюсь, — нарушил молчание опекун, — ты не забыл, что говорится в отцовском завещании. Состояние в пять тысяч фунтов, проценты с которого идут на твое обучение, переходит в твое полное распоряжение после того, как тебе исполнится двадцать один год. Что, если мне не изменяет память, должно произойти через одиннадцать месяцев. Если же твое обучение будет прервано до достижения тобой совершеннолетия, я наделен полномочиями лишить тебя денежного пособия, при условии, что сочту твой образ жизни неподобающим. Полагаю, что не оправдал бы доверия, оказанного мне твоим отцом, поступи я в данных обстоятельствах иначе. Более того, я уверен, что ты и сам прекрасно понимаешь, что я просто не имею права разрешить тебе дальнейшее пребывание под одной крышей с моей дочерью.

— Что же мне теперь делать? — спросил Поль.

— Я бы на твоем месте пошел работать, — задумчиво проговорил опекун. — Работа — лучшее лекарство от печальных настроений.

— Работать? А где?

— Это не важно. Главное — честно трудиться, зарабатывать хлеб в поте лица. Мой милый мальчик, все это время ты вел тепличное существование. Возможно, в этом есть и моя доля вины. Тебе будет только полезно узнать жизнь без прикрас, взглянуть, как говорится, фактам в лицо. Сам знаешь, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать… — И опекун Поля закурил очередную сигару.

— А какие у меня права на пособие? — спросил Поль.

— Абсолютно никаких, дружок, — добродушно отвечал ему опекун…

Этой же весной опекунская дочка обзавелась двумя вечерними туалетами и, чудесно преображенная, вскоре была помолвлена с благовоспитанным молодым человеком из министерства общественных работ.

— Значит, отчислили за непристойное поведение? — сказал мистер Леви, представитель школьного агентства Аббота и Горгонера. — А что, если мы с вами умолчим об этом? В случае чего — вы мне про это не рассказывали, договорились? В подобных ситуациях мы пишем так: «обучение не закончено по личным мотивам», понимаете меня? — Он взялся за телефон. — Мистер Самсон? У меня тут сидит один юноша… да-да… по личным мотивам… есть у нас что-нибудь подходящее? Превосходно! Давайте сюда! — Он повернулся к Полю. — Кажется, — сказал он, — мы вас сможем кое-чем порадовать.

Вошел молодой человек с листком бумаги.

— Ну-с, что вы на это скажете?

Поль прочитал:

Сведения о вакансии.

Строго конфиденциально.

Школе Огастеса Фейгана, эсквайра и доктора философии, прож. в замке Лланаба в Сев. Уэльсе, срочно требуется младший учитель для преподавания английского, греческого и латинского языков по общей программе, а также французского языка, немецкого языка и математики. Требуется опыт работы в школе и умение играть в теннис и крикет.

Тип школы — школа.

Примерный оклад — сто двадцать фунтов в год и полный пансион.

Предложения направлять по возможности скорее доктору Фейгану (указав на конверте «эсквайру» и «доктору философии»). Желательны рекомендации и фотокарточка, равно как и указание на то, что сведения о вакансии получены через наше агентство.

— Райское местечко! — сказал мистер Леви.

— Но я же не знаю ни слова по-немецки, в школе не работал, в жизни не играл в крикет, и у меня нет рекомендаций.

— К чему скромничать, — сказал мистер Леви. — Как говорится, было бы желание… Совсем недавно, например, мы устроили человека, который в руках не держал пробирки, преподавателем химии в одну из наших ведущих частных школ. А знаете, почему он к нам обратился, — искал уроки музыки. Говорят, он сейчас в полном порядке. Кроме того, не думаю, что доктор Фейган всерьез надеется получить педагога-универсала за столь мизерное жалованье. Скажу честно: Лланаба у нас котируется невысоко. Школы мы делим на четыре категории: ведущие школы, первоклассные школы, хорошие школы и наконец просто школы. По правде сказать, — признался мистер Леви, — «просто школа» — это не бог весть что. Но вам, я думаю, Лланаба подойдет. Насколько мне известно, у вас всего-навсего два конкурента, а один из них к тому же глух как тетерев, бедняга.

На следующий день Поль отправился к Абботу и Горгонеру знакомиться с доктором Фейганом. Ему не пришлось долго ждать. Доктор Фейган уже был на месте и беседовал с претендентами. Вскоре мистер Леви ввел Поля в кабинет, представил его и удалился.

— Вы себе не представляете, до чего утомительна была беседа, — пожаловался доктор Фейган. — Милейший юноша, но он не понял ни единого моего слова. У вас как со слухом?

— Не жалуюсь.

— Превосходно. В таком случае приступим.

Поль робко посматривал на сидевшего напротив него человека. Доктор Фейган был очень высок, очень стар и очень хорошо одет. Глаза у него были запавшие, шевелюра седая, а брови — иссиня-черные. Продолговатая голова чуть заметно тряслась в такт словам, говорил он как человек, обучавшийся в свое время ораторскому искусству. Кисти рук доктора поросли волосами, а слегка искривленные пальцы походили на клешни.

— Насколько я понимаю, в школе вы никогда не работали?

— Нет, сэр, к великому сожалению, не работал.

— Ну что ж, в какой-то степени это даже преимущество. Мы подчас легко приобретаем профессиональные навыки, но теряем свежесть восприятия. Однако будем реалистами. Я готов платить сто двадцать фунтов в год, но только педагогу со стажем. У меня есть письмо от одного молодого человека — у него диплом по лесоводству, на основании чего он требует прибавку в десять фунтов. Но поверьте, мистер Пеннифезер, не диплом для меня главное, а человек. Кстати сказать, университет вы оставили довольно неожиданно. Позвольте полюбопытствовать — почему?

Этого вопроса Поль боялся, как огня, но, верный своим принципам, он решил выложить все начистоту:

— Меня отчислили за непристойное поведение, сэр!

— За непристойное поведение? Что ж, не будем вдаваться в подробности. Не первый год я работаю в школе и за это время сумел убедиться, что учителями становятся по причинам, о которых, как правило, предпочитают не распространяться. Но опять-таки, мистер Пеннифезер, будем реалистами. Посудите сами, в состоянии ли я платить сто двадцать фунтов в год человеку, которого отчислили за непристойное поведение? А что, если на первых порах я предложу вам девяносто?! Мне надо сегодня же вернуться в Лланабу. До конца семестра целых полтора месяца, а мы лишились преподавателя — и притом совершенно внезапно. Жду вас завтра к вечеру. Есть отличный поезд с Юстонского вокзала, отходит где-то около десяти. Надеюсь, — проговорил он мечтательно, — вам у нас понравится. Вы увидите, что наша школа основана на идеалах товарищества и служения общественному благу. Многие из наших воспитанников принадлежат к самым лучшим фамилиям. Например, в этом семестре к нам поступил юный лорд Тангенс, сын графа Периметра. Очаровательнейший мальчуган, правда, немножко чудаковат, как и все Периметры, но чувствуется порода…

Доктор Фейган вздохнул.

— Чего, к несчастью, никак не скажешь про наших преподавателей. Между нами, Пеннифезер, — мне придется избавиться от Граймса, и чем скорей, тем лучше. Граймс, увы, самый настоящий плебей, а дети такие вещи великолепно чувствуют. Зато ваш предшественник был наидостойнейший молодой человек. Мне так не хотелось его терять. Но он завел привычку по ночам разъезжать на мотоциклете, а это не давало спать моим дочерям. К тому же он брал взаймы у школьников, и, надо сказать, помногу; родители стали жаловаться. Я был вынужден его уволить. К величайшему сожалению. В нем тоже чувствовалась порода.

Доктор Фейган поднялся, ухарски надел шляпу и стал натягивать перчатки.

— До скорой встречи, любезнейший Пеннифезер. Мне кажется, что мы с вами сработаемся. Вы уж мне поверьте. Я в людях разбираюсь.

— До свидания, сэр, — сказал Поль.

— Пять процентов от девяноста фунтов — это четыре фунта и десять шиллингов, — радостно сообщил мистер Леви. — Хотите — платите сейчас, хотите — когда получите первое жалованье. Учтите — тем, кто платит сразу, полагается скидка в пятнадцать процентов. Тогда с вас три фунта шесть шиллингов и шесть пенсов.

— Заплачу потом, — сказал Поль.

— Как вам будет угодно, — сказал мистер Леви. — Был рад оказаться вам полезным.

Глава 2. Замок Лланаба

Замок Лланаба выглядит по-разному в зависимости от того, как к нему подъезжать — со стороны Бангора или от идущей вдоль побережья железной дороги. С тыла это ничем не примечательный загородный особняк — много окон, терраса, бесчисленные теплицы среди деревьев, ветхие кухоньки и сарайчики. Но с фасада — а фасадом Лланаба выходит на шоссе, ведущее со станции, — это грозная средневековая крепость. Вы едете добрую милю вдоль крепостной стены с бойницами и наконец оказываетесь у ворот. Ворота увенчаны башенкой, украшены разнообразными геральдическими зверями и снабжены вполне исправной решеткой, которая может подниматься и опускаться. К замку — внушительному олицетворению феодальной неприступности — ведет широкая аллея.

Это удивительное несоответствие объясняется очень просто. Когда в шестидесятые годы прошлого столетия в стране разразился хлопковый кризис, особняк Лланаба принадлежал оборотистому фабриканту-текстильщику из Ланкашира. Супруга фабриканта очень расстраивалась, видя, как рабочие голодают, и однажды вместе с дочерьми устроила в пользу нуждающихся благотворительный базар, без особого, впрочем, успеха. Муж-предприниматель, в свое время начитавшийся либеральных экономистов, был убежден, что от благотворительности только вред и если платишь деньги, то надо получать что-то взамен. Просвещенный сторонник частного интереса сделал по-своему: в парке возникло поселение фабричных рабочих, которым было поручено обносить территорию усадьбы крепостным валом и облицовывать дом плитами гранита из местных каменоломен. Когда война в Америке кончилась, рабочие снова вернулись на фабрику, а особняк Лланаба превратился в замок Лланаба, причем перестройка обошлась владельцам очень дешево.

Поль, севший на станции в крошечное закрытое такси, ничего этого не увидел. На аллее, ведущей к замку, было уже довольно темно, а внутри и вовсе царил мрак.

— Моя фамилия Пеннифезер, — отрекомендовался он дворецкому. — Я ваш новый преподаватель.

— Меня предупредили, — отвечал дворецкий. — Следуйте за мной.

И они пустились в путь по темным, пропахшим всеми отвратительными запахами школы коридорам и наконец остановились перед дверью, из-под которой выбивался яркий свет.

— Это учительская. Прошу! — сказал дворецкий и тотчас растаял в темноте.

Поль огляделся. Учительская помещалась в какой-то каморке. Даже он, привыкший к тесным помещениям, был удивлен.

— Сколько же здесь преподавателей? — задал себе вопрос Поль и, стараясь не поддаваться подкатывающему отчаянию, насчитал на полке возле камина шестнадцать трубок. На крючке за дверью висели две учительские мантии. В углу валялись клюшки для гольфа, тросточка, зонтик и две мелкокалиберные винтовки. Над каминной полкой была обитая зеленым сукном доска объявлений, а на ней какие-то бумажки. На столе стояла пишущая машинка. В книжном шкафу лежали истрепанные учебники и новые тетрадки. Кроме того, взгляд Поля отметил: велосипедный насос, два кресла, стул, полбутылки лечебного кагора, боксерскую перчатку, шляпу-котелок, вчерашний номер «Дейли ньюс» и пачку ершиков для трубок.

В унынии Поль опустился на стул.

Вскоре в дверь постучали, и в комнату вошел мальчик. Он ойкнул и уставился на Поля.

— Привет! — сказал Поль.

— Я думал, здесь капитан Граймс, — объяснил мальчик.

— Понятно, — отозвался Поль.

Мальчик изучал Поля с бесстрастным любопытством.

— Вы что, нас учить будете? — спросил он.

— Да, — сказал Поль. — Моя фамилия Пеннифезер.

Ребенок так и прыснул.

— Вот умора, — сказал он и был таков.

Через некоторое время дверь снова отворилась, и в учительскую заглянуло еще двое. Ученики постояли, похихикали, а потом пропали.

В течение получаса в учительскую под самыми разными предлогами заглядывали дети и смотрели на нового преподавателя.

Потом зазвенел звонок, и поднялась невообразимая беготня, шум и свист. Опять отворилась дверь, и вошел коротыш лет тридцати. Он страшно топал протезом. У него были коротко подстриженные рыжие усы и намечалась лысина.

— Привет! — сказал он Полю.

— Привет! — сказал ему Поль.

— Я — капитан Граймс, — сказал он Полю и «иди-ка сюда, голубчик» кому-то еще.

Вошел новый ученик.

— Ты почему не прекратил свистеть, когда я сделал тебе замечание? — спросил капитан Граймс.

— Все свистели, — сказал мальчик.

— При чем тут все? — спросил капитан Граймс.

— А вот при том, — сказал мальчик.

— Ступай и напиши сто строк, а в следующий раз я угощу тебя вот этой штукой, — сказал Граймс и помахал тростью.

— Очень испугался, — сказал мальчик и вышел.

— Вот вам наша дисциплина, — вздохнул Граймс и тоже вышел.

— Это еще вопрос, понравится ли мне преподавать, — отметил про себя Поль.

Вскоре опять в комнату кто-то вошел; вошедший был постарше капитана Граймса.

— Здравствуйте, — сказал он Полю.

— Здравствуйте, — сказал ему Поль.

— Моя фамилия Прендергаст, — отрекомендовался вошедший. — Кагору не желаете?

— Благодарю вас, с удовольствием.

— Правда, здесь только один стакан.

— В таком случае не стоит беспокоиться.

— Но вы можете принести еще один стакан из ванной.

— Я не знаю, где ванная.

— Ну хорошо, тогда отложим до лучших времен. Насколько я понимаю, вы наш новый коллега?

— Да.

— Вам здесь быстро надоест. Вы уж мне поверьте. Я здесь работаю десять лет. А Граймс — первый семестр. Ему уже надоело. Граймса видели?

— Кажется, видел.

— Граймс не джентльмен. Курите?

— Курю.

— Трубку?

— Трубку.

— Это все мои трубки. Покажу их вам после обеда, вы мне только напомните.

В этот момент показался дворецкий и сообщил, что мистера Пеннифезера желает видеть доктор Фейган.

Докторские апартаменты отличались дворцовым великолепием. Их владелец стоял спиной к мраморному камину в стиле рококо. На докторе Фейгане был бархатный смокинг.

— Ну как, устраиваетесь? — осведомился он.

— Да, — ответил Поль.

Перед камином со стеклянной бонбоньеркой на коленях сидела крикливо одетая женщина не первой молодости.

— Это, — в голосе доктора Фейгана послышалась неприязнь, — моя старшая дочь.

— Здравствуйте, здравствуйте, — сказала мисс Фейган. — Рада познакомиться. Знаете, что я всегда говорю молодым учителям, когда они к нам приходят? Смотрите в оба, говорю я им, а то отец в два счета сядет вам на шею. Наш папочка — сущий варвар, потому как он у нас ученый, а ученые, они все варвары. Скажи, ты ведь варвар? — вдруг напустилась на отца мисс Фейган.

— Должен заметить, моя радость, что объективный подход, который я выработал в себе, приносит свои плоды. А вот, — добавил он, — и моя вторая дочь.

Бесшумно — только чуть слышно позвякивали ключи — вошла еще одна женщина. Она была моложе сестры, но, в отличие от нее, выглядела очень деловитой.

— Мыло, надеюсь, захватили? — спросила она, поздоровавшись. — Я просила отца напомнить про мыло, но он вечно забывает. На мыло, гуталин и стирку учителям полагается два с половиной шиллинга в неделю — и ни пенса больше. Чай пьете без сахара?

— Вообще-то с сахаром…

— Хорошо, я так и записываю — буду выкладывать вам по два куска. Только смотрите, чтобы дети их не таскали.

— До конца семестра будете классным наставником в пятом классе, — сказал доктор Фейган. — Пятиклассники у нас просто очаровательные. Клаттербак, правда, требует особого внимания — очень тонкая натура. Кроме того, вы будете вести уроки труда, гимнастики и занятия стрельбой. Да, чуть было не забыл, вы ведь, кажется, и музыку преподаете?

— Боюсь, что нет.

— Досадно, весьма досадно. Мистер Леви уверял меня в противоположном. Я ведь уже договорился, что дважды в неделю вы будете давать уроки органной музыки Бест-Четвинду. Вы уж постарайтесь… Вот и звонок на обед. Не смею вас больше задерживать. Да, еще одна деталь. Ради бога — ни слова детям о том, почему вы оставили Оксфорд. Мы, педагоги, должны уметь лавировать между правдой и вымыслом. Вот видите, я сказал нечто, что, может быть, даст вам пищу для размышлений. Всего наилучшего.

— Ку-ку! — сказала старшая мисс Фейган.

Глава 3. Капитан Граймс

Столовую Поль отыскал без особого труда. Он смело двинулся на запах кухни и голоса — и вскоре очутился в просторном, обшитом панелями зале, который показался ему даже привлекательным. За четырьмя длинными столами сидело пятьдесят или шестьдесят учеников от десяти до шестнадцати лет. Младшие были в форме Итона[52], старшие в смокингах.

Поля усадили во главе одного из столов. При его появлении мальчики слева и справа почтительно встали и не садились, пока не сел он. Среди них был и изобличенный капитаном Граймсом свистун. Полю он сразу же понравился.

— Моя фамилия Бест-Четвинд, — отрекомендовался свистун.

— Ясно. Это, значит, тебя я должен учить музыке.

— Меня. Орган у нас в деревенской церкви. Потеха… А вы что, здорово играете?

Поль счел, что в данной ситуации откровенность вовсе не обязательна, и, решив — согласно заветам доктора Фейгана — лавировать между правдой и вымыслом, сказал:

— Как никто на свете.

— А вы не заливаете?

— С какой стати? В свое время я давал уроки декану Скон-колледжа.

— Со мной придется потруднее, — хмыкнул озорник. — Знаете, почему я играю на органе? Чтобы на гимнастику не ходить. Слушайте, да у вас же нет салфетки. Филбрик! — закричал он дворецкому, — вы почему не дали мистеру Пеннифезеру салфетки?

— Забыл, — признался тот. — А теперь уже все — мисс Фейган унесла ключи.

— Глупости, — ничуть не смутился Бест-Четвинд. — Сию же минуту ступайте и принесите салфетку. Вообще-то он ничего, — шепнул он Полю, — главное — не давать ему спуску.

Вскоре явился Филбрик с салфеткой.

— Ты смышлен не по летам, — заметил Поль.

— Капитан Граймс думает по-другому. Он говорит, что я самая настоящая дубина. Это здорово, что вы не похожи на капитана Граймса. Вульгарный субъект этот Граймс, скажете — нет?

— Ты не должен рассуждать при мне о преподавателях в таком тоне.

— Но все наши так думают. Кроме того, Граймс носит кальсоны. Как-то раз он послал меня принести ему шляпу, и я заглянул в его список белья, отданного в стирку. Надо же — в кальсонах ходит.

На другом конце столовой что-то стряслось.

— Клаттербака, похоже, опять стошнило, — пояснил Бест-Четвинд. — Его всегда тошнит от баранины.

Мальчик, сидевший справа от Поля, впервые за все это время подал голос.

— А мистер Прендергаст носит парик, — доложил он, страшно смутился и захихикал.

— Это Бриггс, — сказал Бест-Четвинд. — Но мы зовем его Брюкс. В честь папашиного магазина.

— И неостроумно, — отозвался Бриггс.

Вопреки всем опасениям Поля первое знакомство оказалось удачным и найти общий язык с детьми было не так уж и сложно.

Через некоторое время все встали, и в нарастающем гаме мистер Прендергаст принялся читать молитву. Вдруг кто-то гаркнул: «Пренди!» — под самым ухом у Поля.

— …Per Christum Dominum Nostrum. Amen[53], — закончил мистер Прендергаст. — Бест-Четвинд, это ты крикнул?

— Я, сэр? Да что вы, сэр!

— Пеннифезер, это Бест-Четвинд крикнул или нет?

— Нет, — сказал Поль, и Бест-Четвинд посмотрел на него с благодарностью, потому что крикнул, разумеется, он.

У выхода Поля подхватил под руку капитан Граймс.

— Паскудно кормят, старина, верно я говорю? — сказал он.

— Неважно, — согласился Поль.

— Сегодня у нас дежурит Пренди. Лично я — в пивную. Не хочешь составить компанию?

— С удовольствием, — сказал Поль.

— Против Пренди я ничего не имею, — продолжал Граймс. — Но его никто не слушается. Правда, он носит парик. А ежели у тебя парик, какая тут может быть дисциплина. У меня вот, к примеру, протез, но это совсем другое дело. Дети такие вещи уважают. Думают, что я ногу на войне потерял. На самом деле, что, разумеется, строго между нами, я угодил под трамвай в Стоке-на-Тренте, будучи в сильном подпитии. Но зачем, спрашивается, трезвонить об этом прискорбном случае на всех углах, верно я говорю? Но ты мне внушаешь доверие, сам не знаю почему. Думаю, мы с тобой сойдемся.

— Надеюсь, — ответил Поль.

— В последнее время мне очень не хватало товарища, — говорил Граймс. — До тебя тут работал неплохой парень, задавался малость, правда. Гонял себе на мотоцикле. Директорские девицы его невзлюбили. С мисс Фейган ты уже познакомился?

— Их ведь, кажется, две?

— И обе стервы, — молвил Граймс и добавил мрачно: — Я ведь женюсь на Флосси.

— Не может быть. Это на которой же?

— На старшей. Мальчишки зовут их Флосси и Динги. Старику мы пока что не объявились. Зачем спешить: вдруг опять в лужу сяду. Тогда-то и выложим козыри. Лужи мне все одно не миновать. А вот и наша пивная. Уютное местечко. Пиво здешнее делает Клаттербаков панаша. И неплохо, подлец, делает. Будьте добры, миссис Робертс, нам две кружечки.

В дальнем углу они приметили Филбрика, который что-то с жаром объяснял по-валлийски какому-то немолодому и малоприятному на вид субъекту.

— Его только тут не хватало, нахала этакого, — сказал Граймс.

Миссис Робертс принесла кружки. Граймс хлебнул пива и блаженно вздохнул.

— Два года учительствую, но еще ни разу до конца семестра дотянуть не удавалось, может, хоть теперь повезет? — задумчиво проговорил он. — Поразительное дело: месяц-другой все идет как по маслу, а потом бац! — и я в луже. По всему видать, не для того явился на божий свет, чтоб детей учить, — продолжал он, глядя в пространство. — Если что меня губит, так это темперамент. Страстный я больно.

— А легко потом бывает подыскать работу? — поинтересовался Поль.

— Поначалу не очень, но на все есть свои приемы. Опять-таки не следует забывать, что учился я не где-нибудь, а в привилегированной школе. А это кое-что да значит. В нашем благословенном английском обществе ведь как заведено: ежели ты в хорошей частной школе обучался, с голоду тебе помереть не дадут ни за что. Бывает, сперва помучаешься лет пять — ну и что, все равно возраст такой, что все в это время мучаются, но потом зато система вывезет.

А я так и вообще легко отделался. Первый раз меня вытурили, когда мне только-только шестнадцать стукнуло. Но мой воспитатель сам в хорошей школе обучался. Знал человек, что к чему. «Слушай меня внимательно, Граймс, — сказал он, — наломал ты дров, и оставить я тебя не могу — я должен блюсти дисциплину. Но мне не хотелось бы поступать жестоко, начни-ка ты, братец, все сначала». В общем, сел он и написал рекомендательное письмо моим будущим хозяевам. Не письмо, а поэма! Я тебе как-нибудь его покажу. Если б ты знал, сколько раз оно меня выручало. Вот что значит аристократическое учебное заведение. Провинился — накажут, но уж зато и пропасть не дадут.

Я даже хотел пожертвовать гинею в фонд помощи ветеранам войны. Я чувствовал, что прямо-таки обязан это сделать. Ей-богу, жаль, что так и не собрался.

В общем, устроился я на работу. У моего дядюшки в Эдмонтоне фабрика была, щетки делали. Все шло лучше не придумаешь. Но тут война началась, и стало мне не до щеток. Ты небось не воевал, молодой еще был? Да-а, доложу я тебе, вот было времечко — красота, да и только. За всю войну, поверишь ли, и дня трезвым не был! А потом бац! — сел в лужу, и на сей раз основательно. Во Франции дело было. Они мне и заявили: «Будь мужчиной, Граймс! Не позорь полк трибуналом. Даем тебе револьвер. И полчаса времени. А что делать — сам знаешь. Не поминай лихом, дружище!» Говорят они, а сами только что не рыдают.

Сижу я, значит, и на револьвер гляжу. Несколько раз его к виску подносил — и опускал. А в голове одно: «Те, кто в хороших школах обучались, так не кончают!» И тянулись эти самые полчаса целую вечность. Но, на мое счастье, стоял там графинчик с виски. Они тоже к нему, надо полагать, приложились, а то с чего бы им, сам посуди, так растрогаться? Короче, когда они вернулись, графинчик был пуст, а я смотрю на них — и не могу удержаться от смеха — на нервной почве, не иначе! Знаю, что не прав, но ты бы видел, как они удивились, когда оказалось, что я жив-здоров, да вдобавок пьян.

«Мерзавец!» — говорит наш полковник, а меня еще пуще смех разбирает. Одним словом, меня — под замок, а дело мое — в трибунал. Врать не стану — на следующий день мне уже не до смеха было. Судить меня приехал майор из другого батальона. Заходит он ко мне, а я смотрю на него и понимаю, что мы с ним вместе учились.

«Кого я вижу! — кричит майор с порога. — Старина Граймс! Почему под трибуналом? Выкладывай, что стряслось?» Я рассказываю. «Да-а, — загрустил майор, — плохо твое дело. Но расстрелять человека из Харроу? — об этом не может быть и речи. Не горюй — что-нибудь придумаем». На другой день отправили меня в Ирландию, сосватали мне там какую-то липовую работенку по почтовому ведомству. Там я и просидел до конца войны. Где-где, а в Ирландии в лужу не сядешь, даже если очень постараешься. Я тебя совсем заговорил, да?

— Нисколько, — отвечал Поль. — Все это очень интересно.

— Бывал я и в других передрягах, но по сравнению с той они казались детскими игрушками. Всегда находился человек, который говорил: «Разве можно доводить до такого состояния того, кто обучался в закрытом учебном заведении! Надо протянуть ему руку помощи». Думаю, — заключил Граймс, — что мало кому столько раз протягивали руку помощи, как мне!

К ним подошел Филбрик.

— Скучаете, наверно? — начал он. — А я тут потолковал с начальником станции, и если кто-нибудь из вас желает познакомиться с очаровательной юной особой, то…

— Ни в коем случае, — отрезал Поль.

— Вас понял, — ответил Филбрик и удалился.

— Женщина — это сфинкс, — изрек Граймс. — Во всяком случае, для старика Граймса.

Глава 4. Мистер Прендергаст

На следующее утро Поль проснулся от громкого стука в дверь. В комнату заглянул Бест-Четвинд. На нем был роскошный халат от Шарве[54].

— Доброе утро, сэр, — сказал он. — Вы, наверное, не знаете, что для учителей есть всего одна ванная комната, вот я и решил вас предупредить. Если хотите успеть раньше мистера Прендергаста, то поторопитесь. Капитан Граймс моется редко, — добавил он и убежал.

Поль отправился в ванную и вскоре услышал, как по коридору зашаркали шлепанцы и дверь ванной неистово задергалась.

Поль одевался, когда появился Филбрик.

— Забыл вас предупредить. Через десять минут завтрак.

После завтрака Поль отправился в учительскую. Там уже расположился мистер Прендергаст и замшевой тряпочкой наводил блеск на свои трубки. На Поля он взглянул с укоризной.

— Хорошо бы нам прийти к какому-то соглашению насчет ванной, — сказал он, — Граймс ванной практически не пользуется. Я же обычно принимаю ее перед завтраком.

— Я тоже, — не без вызова ответил Поль.

— В таком случае мне придется выбрать другое время, — горестно вздохнул мистер Прендергаст и вернулся к трубкам. — И это после того, как я проработал здесь десять лет. Ситуация осложняется. Впрочем, я бы и сам мог догадаться, что вы захотите пользоваться ванной. Ах, как просто все было, когда работали Граймс и тот молодой человек. Он всегда просыпал завтрак. Да-а, ситуация заметно осложняется.

— Но разве нельзя найти выход?

— Не в этом дело. Час от часу не легче. С тех пор как я сложил с себя сан, все идет кувырком.

Поль промолчал, а мистер Прендергаст, сопя, продолжал работать над трубками.

— Вас, наверно, удивляет, почему я здесь оказался?

— Что вы, — поспешил утешить его Поль. — Ничего удивительного. Все вполне естественно.

— Вовсе не естественно. Напротив, все совершенно противоестественно. Сложись моя судьба хоть чуточку иначе, был бы я сейчас приходским священником и имел бы собственный домик с ванной. Возможно, я бы дослужился и до благочинного, если бы, — тут мистер Прендергаст перешел на шепот, — если бы не мои Сомнения.

Сам не знаю, зачем я вам все рассказываю, этого не знает никто, но надеюсь, вы меня правильно поймете.

Десять лет тому назад я был англиканским священником. Меня направили в Уортинг. Очаровательная церковь — не из старинных, но очень уютная и с таким вкусом украшенная — шесть свечей у алтаря, часовня Богоматери, а в комнатушке за ризницей помещалась отличная калориферная система — церковь отапливалась коксом. Кладбища не было, а между церковью и домом священника — живая изгородь.

Как только я получил приход, ко мне приехала матушка вести хозяйство. Она купила ситцу на занавески в гостиной из собственных сбережений. Раз в неделю устраивала приемы для наших прихожанок. Одна из них, супруга местного зубного врача, подарила мне Британскую энциклопедию для моих научных штудий. Все шло прекрасно, пока не начались Сомнения.

— И серьезные? — осведомился Поль.

— Просто непреодолимые, — отвечал мистер Прендергаст. — Потому-то я здесь и оказался. Я вас не утомляю?

— Нет-нет, бога ради, продолжайте. Если, разумеется, вам это не в тягость.

— Я все время думаю об этом. Все было как гром среди ясного неба. Жили мы там уже три месяца, и матушка очень подружилась с Узлами — странная, согласитесь, фамилия. Мистер Узл был на пенсии, а в свое время он, кажется, служил страховым агентом. По воскресеньям после вечерни миссис Узл приглашала нас ужинать. Все у них было по-дружески и без церемоний, и я жду, бывало, не дождусь воскресенья. Как сейчас помню тот самый вечер — за столом сидели мы с матушкой, чета Узлов, их сынишка, прыщавый такой, в колледже в Брайтоне учился, каждый день на поезде ездил туда и обратно, потом мать миссис Узл — некая миссис Крамп — почти совсем глухая, но отличная при том прихожанка, и миссис Абер, супруга зубного врача, та, что подарила мне Британскую энциклопедию, да еще старик майор Финиш, церковный староста. В тот день я прочитал две проповеди, потом учил детей Закону Божьему, словом, несколько устал и как-то выпал из общего разговора. За столом обсуждали, как готовят пирс к новому курортному сезону, беседа была очень оживленной, а меня вдруг внезапно и самым непостижимым образом охватили Сомнения.

Мистер Прендергаст замолчал, и Поль решил, что самое время выразить сочувствие.

— Какой кошмар, — сказал он.

— Вот именно. С тех пор я не знал ни минуты покоя. Дело в том, что это не были обычные сомнения насчет Каиновой жены[55], чудес Ветхого Завета или законности посвящения архиепископа Паркера. Все это нас учили объяснять еще в семинарии. На сей раз все оказалось куда серьезнее. Я никак не мог взять в толк, зачем вообще Господь решил создать наш мир. Матушка, Узлы и миссис Крамп увлеченно беседовали, а я сидел и тщетно пытался побороть свои Сомнения. Ведь они подрывали самые основы! Если принять эти основы как нечто само собой разумеющееся, то все остальное становится ясно и понятно: вавилонское пленение, вавилонское столпотворение, епископаты, воплощение Господа во Христе, ладан, но тогда я задался вопросом, на который не могу ответить и поныне, — зачем Господь сотворил мир?

Я обратился к нашему епископу, он сказал, что как-то не задумывался над этим вопросом, и прибавил, что не понимает, какое это может иметь отношение к моим непосредственным обязанностям приходского священника. Я решил посоветоваться с матушкой. Вначале она сказала, что все образуется. Но не тут-то было. Тогда она согласилась со мной, что единственный честный выход в сложившихся обстоятельствах — это сложить с себя сан. Она так и не оправилась от удара, бедная душа. Сами посудите — и ситцевые занавески повесила, и с Узлами так подружилась — и вдруг все пошло прахом…

Где-то вдалеке зазвонил звонок.

— Вот и молитва начинается, а я с трубками еще не управился.

Мистер Прендергаст снял с крючка мантию и облачился в нее.

— Как знать, вдруг мне еще суждено увидеть свет истины и я смогу вернуться в лоно церкви. Ну а пока…

Мимо учительской с диким посвистом промчался Клаттербак.

— Не мальчишка, а исчадье ада, — в сердцах заметил мистер Прендергаст.

Глава 5. Дисциплина

Молитва проходила внизу, в актовом зале. Вдоль обшитых панелями стен выстроились ученики с учебниками в руках. Вошел Граймс и плюхнулся на стул возле величественного камина.

— Привет, — буркнул он Полю. — Чуть было не опоздал, черт возьми. От меня спиртным не попахивает?

— Попахивает, — сказал Поль.

— Это потому что не позавтракал — не успел… Пренди уже рассказывал тебе про свои Сомнения?

— Рассказывал, — ответил Поль.

— Удивительное дело, но со мной почему-то ничего подобного не приключалось. Не то что я такой уж набожный, но чего-чего, а Сомнений у меня и в помине не было. Когда то и дело садишься в лужу, начинаешь ведь как рассуждать? А может, и впрямь все к лучшему… Как говорится, Господь на небе — мир прекрасен…[56] Как бы это сказать — в общем, живи как живется, а на остальное — плевать… Тип, который вытаскивал меня из последней передряги, сказал, что во мне на редкость гармонично сочетаются все самые элементарные человеческие инстинкты. Верно подметил, ничего не скажешь — вот я и запомнил. Внимание, идет наш начальник. Стало быть, подъем.

Звонок перестал звенеть, и в зал вихрем ворвался доктор Фейган в развевающейся мантии. В петлице у него была орхидея.

— Доброе утро, джентльмены, — сказал доктор Фейган.

— Доброе утро, сэр, — хором откликнулись ученики.

Доктор прошествовал к столу в конце зала, взял Библию и, раскрыв ее наугад, стал читать на редкость заунывным голосом про какие-то леденящие кровь ратные подвиги. Затем он ни с того ни с сего перешел на молитву, а мальчики тихо ему вторили. Мистер Прендергаст, интонации которого выдавали бывшего священника, руководил хором.

Затем доктор взглянул на исписанный листок, который держал в руке.

— Дети, — сказал он, — у меня есть для вас сообщение. Соревнования в беге по пересеченной местности на кубок Фейгана в этом году отменяются — в связи с неблагоприятными погодными условиями.

— Похоже, старик загнал кубок, — шепнул на ухо Полю Граймс.

— …равно как и традиционный конкурс на лучшее сочинение…

— В связи с неблагоприятными погодными условиями, — пояснил Граймс.

— Мне только что прислали счет за телефон, — продолжал тем временем доктор Фейган, — из которого явствует, что за истекший квартал имело место не менее двадцати трех телефонных разговоров с Лондоном, к которым ни я, ни члены моей семьи отношения не имеют. Настоятельно прошу префектов положить этому конец, если только сами они в этом не замешаны. В противном случае хочу напомнить, что в деревне работает отделение связи, где вам будут только рады. Вот, кажется, и все. Не так ли, мистер Прендергаст?

— Сигары! — подсказал тот театральным шепотом.

— Сигары? Ах да, конечно. Дети, к моему величайшему огорчению, я узнал, что несколько сигарных окурков было обнаружено… где, кстати сказать?

— В котельной.

— В котельной! Это форменное безобразие. Кто из вас курил сигары в котельной?

Наступила продолжительная пауза, взгляд доктора блуждал по лицам учеников.

— Хорошо, разрешаю вам подумать до обеда. Но если к обеду виновный не объявится, вся школа будет строго наказана.

— Дьявол! — сказал Граймс. — И дернула же меня нелегкая дать сигары Клаттербаку. Надеюсь, у паршивца хватит ума держать язык за зубами.

— Идите на уроки, — сказал доктор.

Мальчики стали расходиться.

— Судя по виду, сигары самые дешевые, — грустно сказал мистер Прендергаст. — Желтые, как солома.

— Тем хуже, — сказал доктор. — Подумать только, мой ученик курит в котельной дешевые и желтые, как солома, сигары. Проступок, недостойный джентльмена!

Педагоги стали подниматься в классы.

— Твоя рота — вон там, — сообщил Граймс Полю. — В одиннадцать часов отпустишь их на перемену.

— А чему мне их учить? — забеспокоился Поль, которого внезапно охватила паника.

— Будь на то моя воля, я бы их вообще ничему не учил. А уж сегодня и подавно. Главное, чтобы тихо сидели и не баловались.

— Это как раз самое трудное, — вздохнул мистер Прендергаст.

С этими словами он заковылял в свой класс в конце коридора, где его появление было встречено бурными аплодисментами. Цепенея от ужаса, Поль отправился на урок.

В классе было десять учеников, они сидели сложив руки перед собой в радостном ожидании предстоящего.

— Доброе утро, сэр, — сказал тот, что сидел ближе всех.

— Доброе утро, — сказал Поль.

— Доброе утро, сэр, — сказал следующий.

— Доброе утро, — сказал Поль.

— Доброе утро, сэр, — сказал следующий.

— Заткнись, — сказал Поль.

Мальчик тотчас же извлек носовой платок и тихо заплакал.

— За что вы его так, сэр, — поднялся хор упреков. — Он у нас знаете какой чувствительный! А все валлийская кровь. Валлийцы, они такие обидчивые. Пожалуйста, скажите ему «доброе утро», а то он до вечера проплачет. Утро ведь и правда доброе, сэр.

— Тихо, — рявкнул Поль, и наступило недолгое затишье.

— Прошу прощения, сэр, — прозвенел голосок. Поль обернулся и увидел серьезного мальчугана с поднятой рукой. — Прошу прощения, сэр, но он, должно быть, накурился сигар, и теперь ему нехорошо.

— Тихо, — снова рявкнул Поль.

Все десятеро разом замолчали и молча уставились на учителя. Поль почувствовал, что безудержно краснеет под их изучающими взглядами.

— Прежде всего, — выдавил он из себя, — нам надо познакомиться. Как тебя зовут? — обратился он к мальчику на первой парте.

— Тангенс, сэр!

— А тебя?

— Тангенс, сэр, — ответил следующий ученик.

Поль так и обмер.

— Вы что, оба Тангенсы?

— Конечно нет, сэр. Тангенс — это я, а он просто валяет дурака.

— Хорошенькое дело. Это я валяю дурака! Прошу прощения, сэр, но Тангенс я, честное слово.

— Если уж на то пошло, — отозвался с последней парты Клаттербак, — то здесь есть один-единственный настоящий Тангенс, и этот Тангенс я. Все остальные — наглые самозванцы.

Поль совсем оторопел.

— Есть среди вас хоть кто-нибудь, кого зовут по-другому?

Тотчас же послышалось:

— Я не Тангенс, сэр.

— И я.

— Да я бы просто помер, если б меня так назвали.

Класс мгновенно раскололся на две группировки — на Тангенсов и не Тангенсов. Посыпались было и тумаки, но распахнулась дверь, и вошел капитан Граймс. Шум мигом стих.

— Решил, что вам может пригодиться эта штука, — сказал Граймс, вручая Полю трость. — И послушайте моего совета: неплохо бы их чем-то занять.

Он вышел, а Поль, крепко сжимая трость, принял вызов.

— Плевать я хотел, — сказал он, — на то, кого как зовут, но если кто-нибудь из вас хоть пикнет, то вы проторчите здесь до вечера.

— Мне нельзя до вечера, — сказал Клаттербак, — я иду на прогулку с капитаном Граймсом.

— Тогда я отделаю тебя этой тростью так, что ты своих не узнаешь. Ну а пока вы напишете мне сочинение на тему «Что такое невоспитанность». Тот, кто напишет самую длинную работу, получит приз — полкроны, независимо от ее качества.

С этого момента и до самого звонка в классе царила полная тишина. Поль, не расставаясь с тростью, мрачно глядел в окно. С улицы доносились крики прислуги — шла визгливая перебранка по-валлийски. К перемене Клаттербак исписал шестнадцать страниц и был удостоен обещанной награды.

— Ну как, трудно вам пришлось? — поинтересовался мистер Прендергаст, набивая трубку.

— Ничуть, — отвечал Поль.

— Вы счастливый человек. Меня же сорванцы совершенно не уважают, сам не знаю почему. Конечно, парик многое подпортил. Вы заметили, что я ношу парик?

— Нет, нет…

— А дети сразу заметили. Парик был моей роковой ошибкой. Уезжая из Уортинга, я вдруг решил, что выгляжу очень старым и не смогу из-за этого быстро устроиться на работу. Мне тогда исполнился сорок один год. Хорошие парики стоили целое состояние, вот я и решил выбрать подешевле. Потому-то он и выглядит так ненатурально. Кошмар! Я сразу понял, что совершил ошибку, но раз уж дети видели меня в парике, было поздно что-либо менять. Теперь они только и делают, что строят насмешки на этот счет.

— Я полагаю, что, если бы не было парика, они смеялись бы над чем-то еще.

— Пожалуй, вы правы. Пусть уж смеются над париком. Господи! Если бы не трубки, то просто не представляю, как бы я все это выдержал. А вы к нам какими судьбами?

— Меня отчислили из Скона за непристойное поведение.

— Ясно. Стало быть, как Граймса.

— Нет, — отрезал Поль. — Вовсе не как Граймса.

— Впрочем, не все ли равно как. Вот и звонок. Господи, опять этот дрянной человек взял мою мантию!

Прошло два дня. Бест-Четвинд уселся за орган и заиграл плясовую.

— А знаете, сэр, пятиклассники от вас в восторге.

Они с Полем расположились на хорах местной церкви. Это был их второй урок музыки.

— Ради всех святых, оставь инструмент в покое. Что значит — в восторге?

— А вот что. Сегодня утром Клаттербак стащил из кладовки банку ананасов. Тангенс его и спроси: «В столовой будешь лопать?» Тот отвечает: «Еще чего! Съем на пеннифезеровском уроке!» — «А вот и нет! — говорит Тангенс. — Конфеты или печенье — это еще куда ни шло, но ананасы — это уже безобразие. Из-за таких гадов, как ты, даже невредные учителя и то начинают черт знает что выделывать».

— Что же тут такого лестного?

— Лично я первый раз слышу, чтобы об учителях так хорошо отзывались, — сказал Бест-Четвинд. — Можно еще разочек псалом сыграть?

— Нельзя, — сказал Поль.

— Нельзя так нельзя, — согласился Бест-Четвинд. — А вы Филбрика помните? Загадочный тип, правда?

— Это точно, — сказал Поль.

— Дело даже не в том, что он никудышный дворецкий. Слуги у нас здесь один другого хуже. Просто, похоже, он вообще никакой не дворецкий.

— А кто же он тогда?

— Вот и я про это — вы встречали дворецких с алмазными булавками в галстуках?

— Не приходилось.

— Мне тоже. А у Филбрика есть и булавка и кольцо. С большущими бриллиантами. Он их Брюксу показывал. А Брюкс нам рассказал. Филбрик говорит, что до войны он мерил изумруды и алмазы стаканами, а ел только на золоте. Мы решили, что он русский князь в изгнании.

— Русские, вообще-то, не стесняются своих титулов. Да и непохож он на иностранца.

— Мы тоже так сначала думали, но потом Брюкс сказал, что перед войной в наших школах появилось много русских. А теперь, — продолжал он, — я все-таки поиграю. В конце концов, мамаша платит за это пять гиней в семестр.

Глава 6. Испытание

В тот день Поль сидел в учительской у камина в ожидании звонка к чаю и вдруг поймал себя на том, что думает о проведенной здесь неделе и о том, что, вопреки всем его предчувствиям, жизнь оказалась вполне сносной. По словам Бест-Четвинда, пятиклассники были от него в восторге. Может быть, «в восторге» и сильно сказано, но между учителем и учениками с первых уроков действительно установилось неплохое взаимопонимание. Когда Полю нужно было написать письмо или хотелось почитать, дети охотно предоставляли ему такую возможность, за что преподаватель, в свою очередь, позволял им распоряжаться учебным временем по их усмотрению. Если на Поля вдруг нападал преподавательский раж, дети сидели и помалкивали, если он задавал домашнее задание, то находились энтузиасты, это задание выполнявшие. Погода была дождливой, так что ни о каких уроках гимнастики не было и речи. Поль никого не наказывал, ученики не подстраивали ему в ответ пакостей, и все шло без осложнений. Вечерами Граймс потчевал его рассказами о своем прошлом с такими подробностями, которые свели бы с ума видавшего виды психоаналитика.

Вошел мистер Прендергаст с почтой.

— Одно письмо вам, два Граймсу, а мне опять ничего, — объявил он. — Мне никто не пишет. А ведь было время, когда я получал в день по пять-шесть писем, и это не считая официальных. Матушка раскладывала корреспонденцию по порядку. В одну стопу — просьбы о воспомоществовании, в другую — личные письма, отдельно — приглашения на похороны и свадьбы, отдельно — на крещения и благодарственные молитвы, и наконец ругательные анонимки. Ума не приложу, почему священники получают такую массу анонимок, и причем порой от людей образованных. Помню, мой отец в свое время от них страшно страдал, в конце концов даже в полицию вынужден был обратиться — угроза за угрозой… А сочиняла эти анонимки, как потом оказалось, супруга нашего викария, тихая, маленькая женщина. Держите ваше письмо. Граймсу, похоже, прислали какие-то счета; просто непостижимо, как таким людям кредит открывают. Я, например, всегда плачу наличными. Вернее, платил бы, если бы покупал. Я ведь уже два года ничего себе не покупаю, если не считать табаку, «Дейли ньюс», а когда совсем холодно — кагору. Последнее мое приобретение — вот эта трость. В Шанклине купил. А Граймс берет ее, чтобы наказывать учеников. И купил-то я ее совершенно случайно. Приехал я в Шанклин на один день — в августе как раз два года исполнится — зашел в табачный магазин табаку купить. Нужного мне сорта не оказалось, а уходить с пустыми руками я постеснялся, вот и пришлось купить трость — она обошлась мне в один шиллинг шесть пенсов, — добавил он тоскливо, — так что пришлось вечером отказаться от чая.

Поль взял письмо. Его переслали с Онслоу-сквер. На конверте был герб Скон-колледжа. Писал один из его немногочисленных друзей.

Скон-колледж. Оксфорд

«Дорогой Пеннифезер!» — гласило письмо.

Стоит ли говорить, как огорчился я, когда узнал о постигшем Вас несчастье. У меня складывается впечатление, что Вы пали жертвой самой настоящей несправедливости. Я, правда, не успел ознакомиться со всеми обстоятельствами, но странное событие, которое случилось вчера вечером, лишь укрепило меня в моих подозрениях. Я ложился спать, когда открылась дверь и ко мне заявился Аластер Дигби-Вейн-Трампингтон. До этого мы с ним никогда не общались, и визит его меня немало удивил. Он сказал: «Вы, говорят, приятель Пеннифезера?» Я сказал, что это действительно так. Он продолжал: «Мне кажется, я впутал его в хорошенькую историю». Я сказал: «Мне тоже так кажется». Он сказал: «Не могли бы вы извиниться от моего имени, когда станете ему писать?» Я сказал, что могу. Он подумал и добавил: «Кстати, он вроде бы небогат. Не послать ли мне ему фунтов двадцать, в возмещение, так сказать, убытков, а? Больше у меня сейчас нет. Как вы на это смотрите?» Тут я, признаться, не выдержал и сообщил ему все, что думаю о нем и о его гнусном предложении. Я осведомился, по какому праву он смеет так обращаться с человеком, вся вина которого заключается в том, что он, видите ли, не принадлежит к его отвратительной компании. Он как-то опешил, пробормотал: «Странно, странно, что до моих дружков, например, так они только и знают, что с меня деньги тянут», — и убрался восвояси.

На днях я совершил велосипедную прогулку в Литтл-Бичли, побывал в церкви Св. Магнуса, там есть очень интересные надгробья — я сделал эскизы. Жаль, что Вас не было.

Ваш Артур Поттс.

P. S. Насколько я могу понять, Вы решили всерьез посвятить себя преподавательской деятельности. На мой взгляд, образование прежде всего должно способствовать развитию нравственных качеств, а не только смирять инстинкты. Будущее, как мне кажется, принадлежит тем, кто умеет тонко чувствовать, а не волевым натурам. Было бы интересно узнать, что подсказывает Вам Ваш опыт в этом вопросе. Наш капеллан, кстати, со мной не согласен. Он полагает, что утонченность восприятия ослабляет силу воли. Хотелось бы познакомиться и с Вашей точкой зрения.

— Что вы на это скажете? — спросил Поль мистера Прендергаста, подавая ему письмо.

Тот внимательно изучил его и изрек:

— По-моему, ваш друг заблуждается насчет чувств, на его месте я бы так не полагался на голос сердца.

— Да нет же, я про деньги спрашиваю.

— Боже правый! И вы еще сомневаетесь. Немедленно соглашайтесь.

— Это самое настоящее искушение.

— Мой мальчик, вы согрешите, если откажетесь. Подумать только, двадцать фунтов. Жалованье за полсеместра.

Зазвонили к чаю. В столовой Поль протянул письмо Граймсу:

— Как мне поступить?

— Ты про денежки, что ли? Бери, пока не раздумали.

— Боюсь, что все не так просто.

Поль думал про деньги на уроках, думал, одеваясь к обеду, думал за обедом. В тяжкой борьбе принципы, усвоенные с детства, одержали верх.

— Если я возьму эти деньги, — рассуждал Поль, — я так и не пойму, правильно я поступил или нет. Мне не будет покоя. Если же я их не приму, я буду твердо знать, что поступил правильно. Отказавшись, я смогу уверить себя, что, несмотря на все нелепые приключения последних десяти дней, я по-прежнему тот самый Поль Пеннифезер, к которому я всегда относился с уважением. Это превосходная проверка жизнеспособности моих идеалов.

Он попытался объяснить свое состояние Граймсу, когда они вечером сидели у миссис Робертс.

— Может статься, моя позиция выглядит странной, — начал он. — Ничего не поделаешь, так уж я воспитан. На первый взгляд, деньги взять следует. Дигби-Вейн-Трампингтон баснословно богат, и эти двадцать фунтов он все равно прокутит или просадит на скачках. Устроенный им кутеж принес мне невосполнимые потери. Рухнула моя будущая карьера, а кроме того, я лишился одновременно ста двадцати фунтов годовой университетской стипендии и двухсот пятидесяти фунтов, что выплачивались мне ежегодно опекуном из отцовского состояния. Казалось бы, эти двадцать фунтов принадлежат мне по праву. Но, — воскликнул Поль Пеннифезер, — как же тогда быть с чувством собственного достоинства? Из поколения в поколение мы, представители английской буржуазии, именуя себя джентльменами, вкладываем в это понятие среди всего прочего уважение к себе и презрение к благам, которые мы не заработали своим трудом. Именно это и отличает джентльмена от аристократов, с одной стороны, и от представителей артистической богемы, с другой. Да, я джентльмен и ничего не могу с этим поделать: таким я родился. Ни за что не возьму этих денег.

— Я и сам джентльмен, старина, — отозвался Граймс, — и, опасаясь, что ты начнешь рассуждать именно так, как рассуждаешь сейчас, я решил оказать тебе маленькую услугу и спас тебя от тебя же самого.

— Что значит — спас?

— Дружище, ты, ради бога, не сердись, но сразу же после чая я отправил твоему приятелю Поттсу телеграмму: «Вели Трампингтону срочно выслать сумму», — и подписался: «Пеннифезер». А пока суд да дело, мой кошелек к твоим услугам.

— Негодяй! — сказал Поль и вдруг почувствовал неизъяснимое облегчение. — Слушай-ка, а не выпить ли нам по этому поводу?

— Умница! — ответил Граймс. — Причем на сей раз угощаю я.

— За нерушимость наших идеалов! — провозгласил Поль, когда принесли пиво.

— Красиво говоришь! — подал голос Граймс. — Будем здоровы!

Через два дня пришло второе письмо от Поттса.

Дорогой Пеннифезер!

Посылаю Вам чек от Трампингтона на двадцать фунтов. На этом наши с ним отношения, слава богу, заканчиваются. Не буду скрывать, Ваша позиция в данном вопросе меня удивила, но Вам, безусловно, виднее. Стиггинс на днях читает у нас доклад на тему: «Подавление сексуальных инстинктов и религиозное сознание». Ожидается потасовка. Вы ведь знаете, какое значение придает Уолтон мистическому началу, которое Стиггинс, со своей стороны, склонен недооценивать.

Ваш Артур Поттс.

P. S. В «Учительском обозрении» на днях появилась весьма любопытная статья насчет новых методов обучения, практикуемых в средней школе Иннсборо с целью развития координации чувств учащихся. В рот ученику помещается небольшой предмет, форму которого он должен определить и воспроизвести на доске красным мелком. Вы не пробовали применять этот метод на Ваших уроках? Прогрессивно ли настроены Ваши коллеги?

— Зануда этот твой Поттс, — заметил Граймс, ознакомившись с посланием. — Самый настоящий зануда. Но дело сделано, а это главное. С тебя, брат, причитается!

— Конечно, конечно, — сказал Поль. — Непременно отпразднуем это. Может, и Пренди пригласим, а?

— Почему бы и нет? Ему это будет только на пользу. Он что-то совсем зачах. Закатимся вечерком в «Метрополь», что в Кимприддиге, и отобедаем там. Но сначала надо, чтобы старик уехал, а то он заметит, что никто не дежурит.

В тот же день Поль посвятил в планы мистера Прендергаста.

— Знаете, Пеннифезер, — сказал тот, — это так любезно с вашей стороны, что я просто слов не нахожу. С превеликим удовольствием. И не припомню, когда я в последний раз был в ресторане. Пожалуй что до войны. Во всяком случае, никак не после войны. Мой мальчик, я просто растроган. Это замечательная идея.

И, к немалому смущению Поля, в глазах мистера Прендергаста показались слезы, мгновение — и они покатились по щекам педагога.

Глава 7. Филбрик

Перед самым обедом погода совсем разгулялась, а к половине второго даже выглянуло солнце. Доктор почтил своим присутствием школьную трапезу, что бывало, надо сказать, нечасто. Когда он вошел, еда прекратилась, ножи с вилками были отложены.

— Друзья, — начал доктор, благосклонно поглядывая на своих питомцев, — у меня есть для вас новости… Клаттербак, перестань жевать, когда я говорю… Манеры наших воспитанников, мистер Прендергаст, оставляют желать лучшего. Обращаю на это внимание префектов… Итак, друзья, завтра на школьном стадионе состоится главное спортивное событие года. Я имею в виду наш традиционный спортивный праздник, который в прошлом году, увы, пришлось отменить по причине всеобщей забастовки. Проведение праздника возлагается на мистера Пеннифезера, нашего выдающегося спортсмена. Сегодня — предварительные соревнования. Каждому из вас предстоит выступить во всех видах программы. Графиня Периметр любезно согласилась вручить награды победителям. Главный арбитр — мистер Прендергаст, хронометрист — капитан Граймс. У меня все, благодарю за внимание… Мистер Пеннифезер, после обеда загляните, пожалуйста, ко мне.

— Боже правый, — пробормотал Поль.

— Прошлый раз я выиграл прыжки в длину, — сообщил Бриггс, — но все стали кричать, что у меня туфли с шипами. А у вас туфли с шипами?

— Разумеется, — ответил Поль.

— А они говорят — так нечестно. Мы никогда не знаем про соревнования заранее, попробуй подготовиться.

— Завтра ко мне прикатит мамаша, — сообщил Бест-Четвинд. — Удивительное невезение. Торчи при ней целый день…

Отобедав, Поль направился в гостиную, где и застал доктора. Он расхаживал по комнате в явном возбуждении.

— Милости прошу, Пеннифезер. А мы, как видите, в праздничных хлопотах. Флоренс, позвони Клаттербакам и пригласи их, а заодно и Хоуп-Браунов. Уоррингтоны далеко, но их тоже позвать не мешает. Не забудь и про нашего викария со стариком майором Сайдботтомом. Словом, чем больше гостей, тем лучше.

Ты же, Диана, займись угощением. Во-первых, бутерброды и непременно с foie gras[57], а то прошлый раз ты купила ливерную колбасу, и у леди Банвей сделалось расстройство… Затем пирожные, побольше пирожных с глазурью. В общем, бери машину и поезжай в Лландидно за покупками.

Вас, Филбрик, я попрошу заказать крюшон и помочь рабочим установить шатер, там у нас будет буфет. А флаги, Диана? С прошлого раза у нас должны были остаться флаги.

— Я их пустила на тряпки, пыль вытирать, — сказала Динги.

— Не беда, купим новые. Не надо жалеть расходов… К четырем часам, Пеннифезер, у нас должны быть результаты предварительных соревнований. Сообщите их по телефону в типографию, чтобы к завтрашнему дню нам могли напечатать программки. Скажите, что пятидесяти экземпляров будет достаточно, пусть только обязательно украсят их золоченой эмблемой школы… Нам понадобятся и цветы, Диана, много цветов, — говорил доктор, широко разводя руками. — Среди корзин с цветами мы разместим призы. Кстати, не купить ли нам букет для леди Периметр?

— Нет, — сказала Динги.

— Что значит — нет? — сказал доктор. — Букет нужен непременно. В те редкие мгновения, когда академический покой Лланабы сменяется праздничным ликованием, изящество и тонкий вкус не должны ведать преград… Роскошный букет, источающий упоительный аромат гостеприимства. Выбери лучшие цветы Уэльса, Диана, и не скупись… Цветы, юность, умудренная науками, драгоценности, музыка… — вещал доктор, уносясь на крыльях фантазии в заоблачные выси и все более воодушевляясь от собственных же слов, — музыка. Нам нужен оркестр.

— Начинается, — не выдержала Динги. — Оркестр! Ты еще скажи, фейерверк.

— Кстати, и фейерверк тоже не повредит, — сказал доктор. — Как ты полагаешь, не купить ли нам заодно и галстук мистеру Прендергасту? Сегодня я вдруг обратил внимание на то, как он убого одет.

— Нет уж, — отрезала Динги. — Цветы или фейерверк еще куда ни шло, но всему есть предел. При чем тут, скажи на милость, галстук для мистера Прендергаста?

— Пожалуй, ты права, — согласился доктор. — Но без музыки нам никак нельзя. Насколько мне известно, местный духовой оркестр занял на музыкальном фестивале Северного Уэльса третье место — это было месяц назад. Поговори с ними, Флоренс. Главный у них, если мне не изменяет память, мистер Девис, начальник станции. А что Клаттербаки?

— Приедут, — сообщила Флосси. — Все шестеро.

— Вот и чудесно. Теперь о прессе. Надо позвонить во «Флинт энд Денби геральд», пусть пришлют фоторепортеров. Если будут репортеры, значит понадобится виски. Проследите, Филбрик, чтобы все было как положено. А то, помнится, на одном таком празднестве я совсем забыл про виски для представителей прессы. В результате в газетах появился в высшей степени неудачный снимок. Дело в том, что во время бега с препятствиями мальчики порой оказываются в таких неэстетичных позах…

Теперь о призах. Ты, Диана, бери машину и поезжай в Лландидно, да захвати с собой Граймса, он тебе поможет приобрести призы. Здесь, думается, излишняя расточительность ни к чему. В противном случае у детей может возникнуть превратное представление о спорте. Интересно, а что скажет леди Периметр, если мы попросим увенчать наших юных чемпионов венками из петрушки? Как бы не обиделась?! Тем не менее следует помнить, что при выборе наград главными критериями отбора должны служить практичность, экономичность и долговечность.

Вы же, Пеннифезер, должны проследить, чтобы призовые места распределялись справедливо. Не допускайте, чтобы один и тот же ученик побеждал более чем в двух видах программы. Прошу вас обратить на это особое внимание! Неплохо было бы, я полагаю, если бы среди наших чемпионов оказался юный лорд Тангенс или, к примеру, юный Бест-Четвинд. Между прочим, его мать завтра тоже будет у нас в гостях.

Я прекрасно понимаю, что все это для вас несколько неожиданно, но, признаться, не далее как сегодня утром я узнал о намерении леди Периметр посетить наши края. Поскольку миссис Бест-Четвинд тоже к нам собиралась, я решил, что было бы просто грешно не воспользоваться таким благоприятным стечением обстоятельств. Нечасто, согласитесь, совпадают намерения столь именитых особ. Достопочтенная миссис Бест-Четвинд — кстати, она невестка лорда Пастмастера — дама весьма состоятельная. Она родом из Южной Америки. Говорили, что она отравила своего супруга, но юный Бест-Четвинд об этом, разумеется, не знает. До суда это не дошло, но толков в свое время было немало. Помните?

— Нет, — сказал Поль.

— Она ему в кофе толченого стекла подсыпала, — злобно подсказала Флосси.

— Кофе по-турецки! — хмыкнула Динги.

— За работу же, — воскликнул доктор. — У нас дел по горло.

Когда Поль с мистером Прендергастом подошли к спортивной площадке, снова зарядил дождь. Полуголые и дрожащие от холода мальчики поджидали их, сбившись в жалкие кучки. Клаттербак успел шлепнуться в грязь и теперь тихо скулил за деревом.

— Как же нам их делить? — задумался Поль.

— Понятия не имею, — отозвался мистер Прендергаст. — По правде сказать, не нравится мне эта затея.

Возник Филбрик — он был в пальто и котелке.

— Мисс Фейган передает вам свои извинения, но барьеры и шесты для прыжков она в свое время пустила на дрова. Говорит, что завтра попробует взять новые напрокат в Лландидно. Доктор надеется, что вы пока что-нибудь придумаете. А мне надо к садовникам, шатер дурацкий ставить.

— Спортивные состязания, на мой взгляд, куда хуже концертов, — заметил мистер Прендергаст. — Те хоть в помещении проводились. Господи, да я насквозь промок. Если б я знал про эти соревнования, я бы хоть обувь сдал в починку…

— Извините, пожалуйста, — подошел к ним Бест-Четвинд, — но мы совсем окоченели. Может быть, пора начинать?

— Давайте, — согласился Поль. — А что вы, собственно, должны делать?

— Нам надо разделиться и пробежать дистанцию.

— Прекрасно, тогда разбейтесь на четыре группы.

Это оказалось не так-то просто. Дети требовали, чтобы в забеге принял участие и мистер Прендергаст. Наконец Поль возвестил:

— Первый забег. Дистанция — миля. Пренди, побудь-ка с ними, а мы с Филбриком пока постараемся как-то организовать прыжки.

— А что я должен делать? — забеспокоился мистер Прендергаст.

— Пусть мальчишки пробегут до замка и обратно, а ты запишешь тех, кто займет первые два места в каждом из забегов.

— Попробую, — грустно отозвался мистер Прендергаст.

Поль с Филбриком двинулись к павильону.

— Я, между прочим, дворецкий, — заговорил Филбрик, — а вожусь с шатрами, точно бедуин какой.

— Это ненадолго, — заметил Поль.

— Я и сам здесь ненадолго, — ответил Филбрик. — Не для того я родился, чтобы быть на побегушках.

— Я вас понимаю.

— Знаете, почему я здесь оказался?

— Нет, — отрезал Поль. — Не знаю и знать не хочу, вам ясно?

— Сейчас я вам все расскажу, — продолжал как ни в чем не бывало Филбрик. — Вышла вот какая штука.

— Ваши гнусные признания меня не интересуют, сколько раз повторять.

— Они никакие не гнусные, — отвечал Филбрик. — Это история любви. И, скажу вам честно, я не знаю истории прекраснее. О сэре Соломоне Филбрике, наверное, слыхали?

— Нет.

— Не может быть! Не слыхали о старине Солли?

— Нет, а что?

— А то, что это я. И, смею вас уверить, к югу от моста Ватерлоо[58] это имя кое-что да значит. Скажите только: «Солли Филбрик из „Барашка и флага“», если будете в Лондоне, — поймете тогда, что такое слава.

— Хорошо, попробую.

— И учтите, я говорю: «Сэр Соломон Филбрик», но это так, больше для смеха. Так меня наши школьники называют. На самом-то деле я никакой не сэр, а самый обыкновенный Соломон Филбрик. Как вы или он. — Филбрик ткнул пальцем себе за спину, откуда слабо доносились команды мистера Прендергаста: «На старт, на старт, непослушные мальчишки!» — А они меня сэром величают. Из уважения.

— Когда я скомандую: «Внимание, марш», начинайте бег, — слышался голос мистера Прендергаста. — Итак, внимание, марш… Почему же вы стоите на месте? — И его призывы тотчас же утонули в звонких ребячьих протестах.

— И учтите, — не унимался Филбрик, — слава пришла ко мне не сразу. Вырос я среди грубых людей, ох каких грубых. Вы с Птенчиком Филбриком знакомы не были?

— Боюсь, что нет.

— Еще бы! Дело-то давнее. А ведь неплохой боксер был. Не скажу великий, — пил запойно, да и руки коротковаты, но свои пять фунтов за вечер он в нашем Ламбет-клубе зарабатывал исправно. К нему все там хорошо относились, а ведь иной раз налижется до чертиков, какой уж тут бокс. Короче, то был мой папаша, золотое сердце, но грубиян, что верно, то верно. Разнесчастную мою родительницу лупцевал — страшное дело. Пару раз за это в кутузку попадал, а как выпустят, он опять так наподдаст… Нынче таких людей уж не встретишь, образованные все больно стали, да и виски, между прочим, не подешевело.

Птенчик из меня тоже хотел боксера сделать. По субботам я стоял с губкой у канатов в нашем клубе и кое-что, между прочим, зарабатывал, а ведь совсем сопляком был. В клубе я и познакомился с Тоби Кратвеллом, о нем тоже не слыхали?

— Мне, право, неловко, но не слыхал. Я вообще плохо знаю спортсменов.

— Спортсменов? Так, по-вашему, выходит, Тоби Кратвелл спортсмен? Вот умора! Тоби Кратвелл, — вновь оживился Филбрик, — это тот, кто свистнул буллеровские бриллианты в девятьсот двенадцатом году, обчистил Объединенный стальной трест в девятьсот десятом, а в четырнадцатом хорошенько выпотрошил сейфы на острове Уайт. Нет, кем-кем, а спортсменом Тоби Кратвелл отродясь не бывал. Хорош спортсмен! Знаете, какую штуку он выкинул с Альфом Ларриганом, когда тот закрутил было с одной его подружкой? Нет? Так слушайте. Был у Тоби знакомый доктор по фамилии Питерфилд, жил он на Харли-стрит, а пациентов у него хоть пруд пруди. Так вот Тоби кое-что про него знал. Питерфилд угробил очередную его девчонку, когда та пришла к нему, потому что не хотела рожать. Тоби про это пронюхал, так что доктор был у него в руках.

Альфа он убивать не стал — не так был Тоби воспитан. Тоби вообще никого никогда не убивал, если не считать, конечно, всех этих поганых турок в войну, за что, если хотите знать, он орден заработал. Словом, подкараулил он Альфа, сводил его к доктору Питерфилду, ну и… — Филбрик перешел на шепот.

— Внимание, второй забег, приготовились. Если вы не побежите по команде «марш», я вас всех до одного дисквалифицирую, вы меня слышите? Внимание, марш…

— В общем, с той поры Альф Ларриган больше за девчонками не бегал. Хе-хе-хе. А вы говорите — спортсмен! Ну а мы с Тоби проработали на паях целых пять лет. Вместе Стальной трест чистили, вместе Буллера обрабатывали, и кое-что заработали. Тоби брал себе три четверти, как старший, но и я внакладе не оставался. Расстались мы уже перед самой войной. Тоби продолжал сейфы потрошить, а я обосновался в «Барашке и флаге», в том, который в Кембервелл-Грине, стало быть. Перед войной это была не пивная, а одно загляденье, да и теперь лучше нее в округе не найти, вы уж мне поверьте. Времена нынче, конечно, не те, но все равно жаловаться грех. Я и «Синематограф» приобрел там же, под боком. Будете в тех краях — заходите, сошлитесь на меня — для вас всегда контрамарочка найдется.

— Очень вам признателен.

— Сущие пустяки. Стало быть, началась война. Тоби за Дарданеллы орден получил и важной птицей заделался. Теперь он, фу-ты ну-ты, майор Кратвелл, член парламента от консерваторов, какую-то дыру на юге Англии представляет. А в пивной у меня всем распоряжалась моя толстуха. Я ведь женился — забыл вам рассказать. В невестах она была красавицей, только вот потом располнела. Обычное дело, при пивной-то. После войны дела наши пошли на убыль, а потом толстуха моя приказала долго жить. Сперва я не думал, что буду особо убиваться, располнела уж больно, повторяю, и вообще. Поначалу так оно и вышло, но когда я ее схоронил и все постепенно в свою колею входить стало, вдруг я затосковал. Почему да отчего, сам не знаю. Стал газеты читать. Раньше-то моя супруга мне вслух читала, выбирала, что ей больше нравилось, а я когда слушаю, когда нет, в общем, особо никогда не интересовался. Про преступления она никогда не читала, разве только убийство какое громкое. А я сразу взялся за уголовную хронику и у себя в «Синематографе» ни одной картины про жуликов не пропускал. Спалось мне неважно, все лежу себе да былое вспоминаю. Я бы и по второму разу мог запросто жениться, за меня бы любая пошла, но мне чего-то другого все хотелось.

Как-то субботним вечером в бар заглядываю. По субботам я всегда там — сигару выкурю, ребятам стаканчик-другой поставлю. Чтобы чувствовали, с кем дело имеют. На пальце у меня кольцо с бриллиантом, а летом я всегда при бутоньерке. Значит, захожу я и вижу — кого бы вы думали — Джимми Дреджа. Я с ним познакомился, еще когда с Тоби работал. Сидит — лица на парне нет.

— Здорово, Джимми, — окликаю. — Сколько лет, сколько зим! — Спрашиваю его приветливо, но осторожно, бог его знает, что он теперь за птица: — Как дела?

— Как сажа бела, — отвечает. — Работу запорол.

— Что за работа? — спрашиваю.

— Детская, — отвечает. Ребенка, понимать надо, умыкнул. — В общем, все по порядку, — начинает свой рассказ Джимми. — Ты лорда Аттриджа знаешь?

— Того, что электрическую сигнализацию от воров завел? Который на Белгрейв-сквер проживает? В Аттридж-хаусе?

— Он самый, чтоб ему пусто было. Так вот, есть у этого Аттриджа сынок лет двенадцати, только недавно в колледж пошел. Я его взял на заметку, — продолжает Джимми, — потому как он у папаши единственный отпрыск, а денег у лорда Аттриджа куры не клюют. Короче, доделал я одно дельце и на Аттриджей переключился. Сперва все шло как по маслу, — рассказывает Джимми. Возле самой Белгрейв-сквер, по его словам, был гараж, и мальчишка вечно там по утрам ошивался, все смотрел, как с автомобилями возятся. На автомобилях он был помешан. Вот и подкатывает в одно прекрасное утро наш Джимми к гаражу на своем мотоцикле с коляской, бензин, дескать, кончился. Парень, понятно, тут как тут. Уставился.

— Машина-то барахло, — заявляет он.

— Сам ты барахло, — отвечает Джимми. — Я с этим мотоциклом и за сто фунтов не расстанусь. На этом мотоцикле, если хочешь знать, я Гран-при выиграл в Булони.

— Будет заливать-то, — смеется паршивец. — На этом драндулете и тридцати миль в час не сделать, даже с горки!

— Погоди, — сказал тут Джимми. — Ты лучше залезай в коляску, все сам и увидишь. На спор — восемьдесят выжму на шоссе.

Сел мальчишка, поехали они и приехали в одно укромное местечко. Там Джимми свою добычу припрятал, а сам давай скорее писать письмо папаше. Мальчишка на седьмом небе от радости — с мотоциклом возится, мотор разбирает. Собрать-то его Джимми потом собрал, но, как он мне жаловался, не тот уже стал мотоцикл, хотя, по правде сказать, это всегда была самая настоящая рухлядь. В общем, живут они душа в душу, и вдруг бац! — ответ приходит. Хотите верьте, хотите нет, но папаша не желает раскошеливаться, и точка. А ведь он-то, со своими шахтами да пароходами, богат, что твой Английский банк. И пишет лорд Аттридж, что за оказанную услугу он чрезвычайно благодарен, что благодаря хлопотам Джимми сбылась его, Аттриджа, давнишняя мечта и рухнула последняя преграда на пути к полному счастью, но поскольку Джимми проделал все это по собственному почину, то он считает, что ни о каком вознаграждении не может быть и речи, всего, мол, наилучшего, искренне ваш, Аттридж. Это был тяжелый удар для Джимми.

Пару раз еще писал он папаше — ни ответа ни привета. К тому времени мальчишка окончательно развинтил мотоцикл и все винтики по комнате разбросал, в общем, Джимми велел ему проваливать на все четыре стороны.

— А зубы ты ему вырывал, отцу посылал? — спрашиваю я Джимми.

— Нет, — говорит, — не вырывал.

— А слезные письма он у тебя писал? — спрашиваю. — О выкупе умолял?

— Нет, — говорит, — не писал.

— Ну хорошо, а палец-то ты ему, надеюсь, оттяпал, папаше в почтовый ящик подсунул?

— Нет, — отвечает.

— Ну, брат, — говорю я ему, — значит, так тебе и надо. Какой же ты после этого специалист?

— Да ладно, — говорит тут Джимми, — трепаться все мы мастера. Ты сам десять лет не у дел. Поглядел бы я, что бы ты на моем месте сделал.

Тут-то я и призадумался. Я ведь уже говорил, что совсем одурел оттого, что день-деньской по пивной слоняюсь и бездельничаю. «Ты погоди, — говорю я, — лучше давай поспорим, что я проверну такое вот дельце, ты только скажи, с кем и когда». — «А почему бы нет! — отвечает Джимми и за газету берется. — Значит, единственное чадо богатых родителей?» — спрашивает. «Вот именно», — отвечаю. В общем, искать долго не пришлось — сразу же наткнулись на фото леди Периметр с единственным сыном лордом Тангенсом на скачках в Уорике. «Вот он, твой клиент», — сказал мне Джимми. Потому-то я сюда и приехал.

— Господи! — ахнул Поль. — Ума не приложу, для чего вы мне рассказали про все эти гнусности. Ничего себе история! Можете не сомневаться — я обо всем сообщу в полицию.

— Да вы не беспокойтесь, — сказал Филбрик. — Дело-то лопнуло! Джимми выиграл пари. А знаете почему — потому что я встретил Дину.

— Дину?

— Мисс Диану. Я зову ее Диной, потому что есть такая песня. Увидел ее и пропал. И этот вечер нашей встречи в моей душе запечатлен. Это тоже из песни, — пояснил Филбрик. — Эта девушка способна вырвать вас из когтей дьявола.

— Вы так сильно влюблены?

— Да я готов за нее в огонь и в воду. Плохо ей тут, бедняжке. По-моему, отец ее обижает. Иногда мне даже кажется, что и за меня она выходит, лишь бы поскорее уехать отсюда.

— Господи боже мой! Так вы, значит, женитесь?

— В прошлый четверг приняли такое решение. Гуляем-то мы уже порядочно. Барышням вредно сидеть взаперти. Когда я здесь появился, она была готова сойтись с первым встречным, до того ей обрыдло хозяйство, день-деньской на ногах… Только и радости у нее — на всем экономить и слуг, чуть что, увольнять. Впрочем, они и сами бегут без оглядки, и месяца не проработав, — держат их тут впроголодь. Да, министерская голова у этой девушки, ей-богу. Всем хозяйкам хозяйка, такая-то и нужна мне в «Барашке».

Однажды она услышала, как я по телефону даю указания своему директору в «Синематографе». Услышала и призадумалась. Решила, что я переодетый принц, так сказать. Она-то и завела разговор насчет женитьбы. У меня бы и духу не хватило сделать предложение. Пока я для нее только дворецкий. Мечталось мне — найму автомобиль и подкачу как-нибудь с бриллиантовым кольцом и при бутоньерке, тогда и поговорим. Не понадобилось. Вот что значит любовь.

Филбрик умолк, по-видимому растроганный собственным же монологом. Дверь павильона отворилась, и вошел мистер Прендергаст.

— Ну как там соревнования? — спросил Поль.

— Так себе, — ответил мистер Прендергаст. — По правде говоря, они не состоялись.

— Не состоялись?

— Нет. Дело в том, что никто из участников первого забега назад не вернулся. Добежали до конца аллеи, скрылись за деревьями, и больше я их не видел. Наверное, решили пойти переодеться. Я на них не сержусь. Страшный холод. Хотя приятного мало, когда все по твоей команде куда-то бегут, а назад не возвращаются. Словно солдаты на поле боя.

— Нам и самим, кстати сказать, не мешало бы пойти переодеться.

— Совершенно с вами согласен. Ну и денек!

В учительской они обнаружили Граймса.

— А я только что из веселого города Лландидно, — доложил он. — Для того ли я, спрашивается, в закрытой школе обучался, чтобы бегать по магазинам с Динги, а? Ну а что соревнования?

— Так и не состоялись, — признался Поль.

— Не беда, — утешил его Граймс. — Положитесь на меня. Я в этом кое-что смыслю. Такие соревнования надо проводить у камина. Сейчас мы тихо и мирно напишем, кто и как выступил. Но лучше не мешкать. Наш начальник хочет, чтобы результаты сегодня отослали в типографию.

И, вооружившись листом бумаги и огрызком карандаша, Граймс набросал программу.

— Прошу оценить, — сказал он.

— Клаттербак у тебя как преуспел! — удивился Поль.

— Одно слово — талант, — сказал Граймс. — Ну теперь звони в типографию и продиктуй им результаты, тогда они сегодня напечатают программки. Не знаю только, не включить ли нам еще и бег с препятствиями.

— Нет, — сказал мистер Прендергаст.

Глава 8. Спортивный праздник

На следующий день дождя, к счастью, не было, и после утренних занятий все разоделись в пух и прах. Доктор Фейган облачился в светло-серую визитку и щегольские клетчатые брюки — ни дать ни взять jeune premier[59]. Его походка сделалась пружинистой, а в манере держаться обнаружилась удивительная моложавость, чего Поль за ним раньше не замечал. Флосси нарядилась в фиолетовое шерстяное платье, которое ей связала прошлой осенью сестра. Казалось, кто-то разлил по промокательной бумаге химические чернила, у талии платье украшали цветы из розовой и изумрудно-зеленой шерсти. Шляпка на Флосси тоже была самодельной, результат самоотверженного труда долгими зимними вечерами. На отделку пошли остатки многочисленных старых шляп. Сама Динги украсилась маленькой металлической брошкой в форме бульдога. Граймс напялил негнущийся целлулоидовый воротничок.

— Праздник, как-никак! — подмигнул он Полю. — Вот и решил надеть ошейник. Тьфу, черт, до чего же тугой. Ты обратил внимание на последнее творение моей ненаглядной? Одно слово, Париж! Слетаем-ка к миссис Робертс, пропустим по одной, пока праздничные толпы не заполонили окрестности?

— Я бы с радостью, но нам с доктором нужно осмотреть спортплощадку.

— Ясно, дружище. Тогда до скорого! Ба! Это что еще за радуга!

На мистере Прендергасте был полинялый разноцветный блейзер, от которого немилосердно разило нафталином.

— Сегодня, как мне кажется, доктор Фейган поощряет отступление от обычного распорядка, — сказал мистер Прендергаст. — Я играл в колледже в крикет, неважно играл, по причине близорукости, но все же завоевал право носить этот блейзер, который, — не без вызова продолжал он, — куда больше приличествует сегодняшнему событию, нежели целлулоидовый воротничок.

— Пренди, дружище! — воскликнул Граймс. — Сменить одежду — великое дело! Совсем другим человеком становишься — лихим. Я это понял, когда впервые надел военную форму. Ну да ладно, счастливо оставаться! Мне некогда. Пошли со мной, Пренди, — пропустим по маленькой!

— А знаете что! — сказал вдруг мистер Прендергаст. — Я, пожалуй, не откажусь.

Поль удивленно проводил взглядом удаляющуюся по аллее парочку, потом ринулся на поиски доктора.

— Откровенно говоря, — вещал доктор Фейган, — я и сам не могу понять, что со мной происходит. Казалось бы, нет в мире зрелища, которое внушало бы мне большее отвращение, нежели легкоатлетические соревнования — разве что только народные пляски. И опять-таки общество многих представительниц женского пола мне неприятно, но особенно в тягость мне миссис Бест-Четвинд и леди Периметр. В довершение ко всему, у меня только что состоялся крайне странный разговор с нашим дворецким, который распоряжался на обеде, облачившись в сюртук болотного цвета, брюки гольф, а в галстуке у него я заметил алмазную заколку. Я сделал ему замечание насчет его вида, а он в ответ понес какую-то совершенную чепуху то ли о цирке, то ли о плавательном бассейне, которым он якобы владеет. И все же, несмотря на все это, — продолжал доктор Фейган, — я охвачен приятным волнением. Сам не знаю почему. Подобные празднества нам не в диковинку. За четырнадцать лет, что я провел в Лланабе, у нас было шесть спортивных праздников и два концерта, и хоть бы один прошел удачно! То отравилась леди Банвей, то фоторепортеры отличились с этим снимком — я вам рассказывал, — то какие-то ровным счетом ничего собой не представляющие родители привезли собаку, которая покусала двух учеников и одного учителя. Если б вы слышали, как он сквернословил. Я понимал его состояние, но тем не менее пришлось с ним расстаться. На одном из концертов дети наотрез отказались петь «Боже, храни короля» — потому что им не понравился пудинг, который был подан на обед. Словом, как ни старался я создать в школе атмосферу веселья и непринужденности, все шло прахом. И вот я снова радуюсь — а чему, спрашивается? Не очередному ли фиаско? Но кто знает, Пеннифезер, а вдруг вы принесете нам удачу. Уже принесли — посмотрите, какое солнце!

Старательно выбирая сухие островки на раскисшей аллее, они подошли к спортивной площадке и убедились, что лихорадочные усилия, предпринятые за последние двадцать четыре часа, не пропали даром. Высился большой шатер, а Филбрик, по-прежнему в брюках гольф, и с ним три садовника хлопотали, устанавливая шатер поменьше.

— Здесь будет духовой оркестр, — пояснил доктор. — Филбрик, разве я не просил вас сменить этот шутовской наряд?

— Когда я его покупал, он был как новый, — сказал Филбрик, — если хотите знать, восемь фунтов пятнадцать шиллингов выложил. И вообще, не могу же я делать два дела сразу — или переодеваться, или работать.

— Нет, нет, сначала надо все закончить. Проверим, не забыли ли мы чего. В шатре наши гости будут пить чай. Здесь всем заправляет Диана. Наверное, трудится не покладая рук.

И верно — Диана вместе с двумя помощницами расставляла на длинном, поставленном на козлы столе тарелочки с пирожными ядовитой расцветки. Две другие служанки резали в углу хлеб — для бутербродов. Диана блаженствовала.

— Джейн, Эмили, — покрикивала она. — Учтите, что масла должно хватить на три батона. Мажьте ровно, но знайте меру, а куски режьте как можно тоньше. Папа, проследи, чтобы дети не приводили с собой никого, кроме родителей. А то в прошлый раз Бриггс явился с четырьмя приятелями, они набросились на бутерброды, и полковнику Лоддеру ничего не досталось. А вы, мистер Пеннифезер, учтите, что крюшон только для гостей. И капитану Граймсу так и передайте… Впрочем, скорее всего, вам будет не до еды — столько всего сделать придется. Что касается мистера Прендергаста, то в его деликатности я не сомневаюсь.

Возле шатра стояли скамейки, кадки, а в них какие-то пальмы и цветущие кустарники.

— Все это надо расставить поэлегантнее, — сказал доктор. — С минуты на минуту могут начать прибывать гости. Машины будут сворачивать с аллеи и подъезжать прямо к нашему стадиону. Создастся прекрасный фон для фотографий. Только, милейший Пеннифезер, вам следует тактично порекомендовать фоторепортерам сосредоточить свое внимание не на малолитражке леди Периметр, а на «испано-сюизе» миссис Бест-Четвинд. Так будет лучше.

— По-моему, дорожки не размечены, — сказал Поль.

— Не размечены? — удивился доктор, впервые за все время окидывая взором спортплощадку. — Надо найти какой-то выход из положения. Наши сотрудники и без того хорошо поработали.

— А барьеры доставлены?

— Заказывать их заказывали, — сказал доктор. — Я это хорошо помню. Скажите, Филбрик, барьеры доставлены?

— Доставлены, — усмехнулся тот.

— А что в этом смешного?

— Полюбуйтесь сами, — был ответ. — Они за шатром.

За шатром Поль с доктором обнаружили груду чугунных секций вышиной в человеческий рост, выкрашенных в зеленый цвет и с позолоченными шишечками.

— Судя по всему, они не поняли, о каких барьерах шла речь, — сказал доктор.

— Не иначе.

— Надо что-то придумать. Что у нас еще в программе, какой потребуется инвентарь?

— Метание ядра, молота, копья, прыжки в длину, прыжки в высоту, барьерный бег, бег с завязанными глазами с яйцом в ложке, карабкание по намыленному шесту.

— Все это у нас было и раньше, — невозмутимо отвечал доктор. — Что-нибудь еще?

— Еще просто бег, — подсказал Поль.

— Господи, да к нашим услугам весь парк. Как вы определяли дистанцию в предварительных забегах?

— На глаз.

— Думаю, что и сегодня придется поступить так же. Признаться, дорогой мой Пеннифезер, не ожидал я, что вы станете делать из мухи слона. Вы переутомились. Пусть себе дети бегают до чая. И учтите, — глубокомысленно прибавил он, — чем длиннее дистанция, тем больше времени уходит на то, чтобы ее пробежать. Детали продумайте сами. Главное — изысканность. К примеру, неплохо бы иметь стартовый пистолет.

— Этот не подойдет? — осведомился Филбрик, извлекая из кармана внушительных размеров маузер. — Только осторожно — он заряжен.

— То, что нам нужно! — воскликнул доктор. — Но стрелять попрошу в землю. Во избежание несчастных случаев. Вы всегда его с собой носите?

— Только когда на мне бриллианты, — был ответ.

— Надеюсь, это случается не каждый день. Господи, а это что за чудовищные создания?

Со стороны аллеи к ним приближалось человек десять отталкивающей наружности. Все они были как на подбор низколобы, косоглазы и кривоноги. Продвигались они, тесно прижавшись друг к дружке, волчьей трусцой, то и дело озираясь по сторонам, словно опасаясь засады, слюнявые рты выступали над скошенными подбородками. Каждый из них по-обезьяньи прижимал к груди загадочных очертаний предмет. Завидев доктора, отряд затормозил и попятился, задние напирали на передних, выглядывали из-за спин, щурясь и моргая.

— Психи какие-то, — хмыкнул Филбрик. — Я в таких случаях стреляю без предупреждения!

— Прямо глазам не верится, — сказал доктор. — Как их только земля носит?

После недолгого топтания и взаимоподталкивания из задних рядов вышел пожилой человек. У него была густая черная борода, а на плечах, одно из которых было выше другого, красовалось подобие друидического венка с медными ягодами-бубенчиками.

— Да это же мой приятель, начальник станции, — догадался Филбрик.

— Мы духовой оркестр Господь вас всех помилуй и спаси, — выпалил одним духом начальник станции. — Оркестр никому не уступивший лишь двум другим оркестрам на фестивале Северного Уэльса, вот как.

— Так, так, — сказал доктор. — Очень рад. Прошу вас пройти вон в тот шатер.

— Маршировать не надо? — осведомился начальник станции. — Имеем желтый флаг большой чудесный шелком вышитый…

— Нет, нет, прошу вас в шатер.

Начальник станции отправился держать совет со своими молодцами. Отчетливо слышалось рычание, тявканье и завывание, словно на восходе луны в джунглях, наконец начальник станции снова предстал перед доктором с видом почтительно-раболепным.

— Музыка три фунта?

— Да, да, три фунта, прошу в шатер.

— Нет денег — нет музыки! — отрезал начальник станции.

— А что, если я влеплю ему хорошую затрещину? — предложил Филбрик.

— Ни в коем случае. Вы не жили в Уэльсе так долго, как я…

С этими словами доктор извлек бумажник, при виде которого музыканты ожили, задергались и залопотали, отсчитал три бумажки по фунту и протянул их начальнику станции.

— Держите, Девис, — сказал он. — А теперь ведите вашу команду в шатер и ни в коем случае не выходите оттуда, пока не разъедутся гости. Вам понятно?

Оркестр удалился, а Поль с доктором зашагали назад по направлению к замку.

— Валлийский национальный характер — благодатная тема для исследования, — сказал доктор. — Я давно собираюсь написать небольшую монографию, боюсь только, как бы местные жители не обиделись. Невежды считают валлийцев кельтами, что совершенно ошибочно. Это самые настоящие иберийцы, коренные жители Европы, которые сохранились в наши дни лишь в Португалии и Басконии. Кельты охотно вступали в смешанные браки и поглотили своих соседей. Валлийцы же издавна считались нечистым народом. Этим и объясняется их относительная этническая целостность. Кровосмешение у них в порядке вещей. В Уэльсе не было необходимости вводить закон, запрещавший завоевателям жениться на аборигенах. Вот в Ирландии это было обязательно, проблема смешанных браков там приобрела политический характер. В Уэльсе — исключительно моральный. Надеюсь, у вас в роду нет валлийцев?

— Нет-нет, — сказал Поль.

— Я так и думал, но осторожность, знаете ли, превыше всего. Однажды я беседовал на эту тему с шестиклассниками, а потом выяснилось, что у одного из них бабушка валлийка. Представляете, как расстроился мальчуган. Правда, она родом из Пембрукшира, а это еще куда ни шло. Порой мне кажется, — продолжал доктор, — что едва ли не все катаклизмы английской истории так или иначе объясняются тлетворным влиянием Уэльса. Судите сами: Эдуард из Карнарвона, первый принц Уэльский, — жил беспутно и помер бесславно, потом Тюдоры и раскол церкви; Ллойд-Джордж, общества трезвости, нонконформисты и иже с ними копают могилу доброй старой Англии. Вы, конечно, можете сказать, что я преувеличиваю. Я и в самом деле не лишен этакой ораторской жилки…

— Что вы, что вы, — сказал Поль.

— Валлийцы, — продолжал доктор, — единственный народ в мире, у которого нет ни изобразительных искусств, ни архитектуры, ни литературы. Они знают одно — петь, — с отвращением произнес он, — петь и дудеть в свои так называемые духовые инструменты. Они не умеют отличить правду от лжи, и как результат — они вероломны; их не заботят последствия страстей — они распутны. Теперь разрешите обратить ваше внимание, — продолжал доктор, — на некоторые этимологические особенности валлийского диалекта.

В это время к ним подбежал совершенно запыхавшийся мальчик.

— Прошу прощения, сэр, — перебил он доктора, — но приехали лорд и леди Периметр. Мисс Флоренс принимает их в библиотеке. Она велела мне предупредить вас.

— Праздник начинается через десять минут, — отчеканил доктор. — Беги к ребятам и скажи им: пусть переоденутся и немедленно отправляются на стадион… А к валлийскому вопросу мы еще вернемся. У меня есть кое-какие соображения на этот счет. Да и у вас, милый Пеннифезер, я вижу, эта тема вызывает интерес. А теперь пойдемте к Периметрам.

Периметры сидели в библиотеке, Флосси занимала гостей.

— Значит, вам понравилась расцветка? — щебетала она. — Я обожаю все яркое… Вязала платье Диана, но цвет я выбрала сама. Диане нравятся какие-то скучные тона. Даже мрачные. А вот и папочка. Леди Периметр говорит, что платье замечательное, а ты сказал, что оно вульгарное…

Дородная матрона в твидовом костюме и в веселой тирольской шляпке устремилась к доктору.

— Привет, привет! — пробасила она. — Как поживаете? Простите, что опоздали. Мой Периметр сшиб по дороге какого-то паршивца-мальчишку. У вашей дочки не платье, а загляденье. Эх, жаль, годы не те, а то бы заказала себе такое же. Обожаю яркие цвета — старею, не иначе. Да и вы не молодеете, верно? — Она от души пожала руку доктору, что, по-видимому, причинило ему сильную боль.

Затем обратила внимание и на Поля:

— А это ваш новый наемный убийца, так, что ли? Надеюсь, вы держите моего мерзавца в ежовых рукавицах? Как он у вас учится?

— Неплохо, — сказал Поль.

— Так я и поверила. Он у меня дурак дураком. Иначе здесь бы не учился, его надо драть три раза в день, и то неизвестно, будет ли толк. Газон у вас просто дрянь, доктор. Надо его засыпать песком, а потом засеять травой, а если хотите, чтобы трава росла хорошо, срубите этот кедр. Жалко, конечно, дерево рубить, все равно что зуб вырвать, но надо выбирать. Или — или. Деревья или трава. Сколько получает ваш управляющий?

Посреди этого монолога откуда ни возьмись появился лорд Периметр и пожал Полю руку. У него были длинные светлые усы и водянистые глаза — чем-то он напоминал Полю мистера Прендергаста.

— Здравствуйте, — сказал лорд Периметр.

— Здравствуйте, — сказал Поль.

— Я гляжу, вы здесь увлекаетесь спортом, — сказал лорд Периметр. — Бегаете, прыгаете…

— Увлекаемся, — ответил Поль. — Детям от этого только польза.

— Вы так считаете? — задумчиво спросил лорд Периметр. — Значит, по-вашему, детям от этого только польза?

— Конечно, — отвечал Поль. — А вы иного мнения?

— Я? Нет, что вы. Совершенно с вами согласен. Только польза.

— На войне может пригодиться, — сказал Поль.

— Вы полагаете? Вы действительно так думаете? По-вашему, будет война?

— Конечно будет. Вы со мной не согласны?

— Почему же не согласен, совершенно согласен. Снова будет этот ужасный хлеб, снова будут приходить какие-то типы и распоряжаться маслом и молоком, снова лошадей забирать начнут… Опять все сначала. В прошлый раз моя жена собственноручно пристрелила всех наших лошадей, чтобы в армию не отдавать… Опять все сначала, и девушки в брюках на фермах… Хотел бы я знать, с кем мы теперь будем воевать.

— С Америкой, — авторитетно заявил Поль.

— Не приведи господь. На наших фермах работали военнопленные немцы, и неплохо работали, но, если нам пришлют американцев, я этого просто не потерплю. Наша дочь на днях пригласила к обеду американца, так вы представляете, он…

— Посадить и удобрить навозом, — учила леди Периметр. — Только учтите, что сажать надо глубоко. Как у вас в прошлом году цвели кальцеолярии?

— Право, не знаю, — отвечал доктор. — Флосси, как у нас в прошлом году цвели кальцеолярии?

— Неплохо, — отвечала Флосси.

— Так я и поверила. В прошлом году кальцеолярии не цвели ни у кого.

— Не пора ли нам на стадион, — предложил доктор. — Дети, вероятно, уже нас ждут.

Увлеченно беседуя, гости прошли через вестибюль и стали спускаться по ступенькам в парк.

— У вас не аллея, а самое настоящее болото, — заявила леди Периметр. — Наверное, трубу где-то прорвало. Не дай бог, канализационную.

— Спринтер из меня был никудышный, — говорил лорд Периметр. — Со старта отставал безнадежно. Но как-то в забеге на кубок Рагби пришел восемнадцатым. Ну а в университете мы относились к спорту с прохладцей. Зато верховой ездой увлекались. А вы где обучались?

— В Сконе.

— Серьезно? А вам не приходилось встречаться там с Аластером Дигби-Вейн-Трампингтоном — это племянник жены.

— Пришлось однажды, — сказал Поль.

— Неужели? Грета, ты слышала? Мистер Пеннифут знаком с Аластером.

— Поздравляю! Аластер скоро допрыгается. На днях его мать жаловалась — оштрафовали лоботряса на двадцать фунтов. А ему хоть бы хны. Нет, был бы жив брат, он бы показал голубчику, где раки зимуют. Вот что значит — нет в семье мужчины.

— Вот именно, — промямлил лорд Периметр.

— Ну а кого еще вы знали в Оксфорде? С Фредди Галломаном не знакомы?

— Нет.

— Может быть, Тома Туралея знаете? Или, скажем, младшего Каслтона?

— К сожалению, нет. Но у меня был очень близкий друг по фамилии Поттс.

— Ах, Поттс! — фыркнула леди Периметр и больше вопросов не задавала.

На спортивной площадке к этому времени собралась вся школа и кое-кто из гостей, живших неподалеку. Граймс стоял один-одинешенек и был мрачнее тучи. Раскрасневшийся мистер Прендергаст что-то с жаром втолковывал викарию. При появлении директора школы и высоких гостей оркестр грянул «Воины Харлеха»[60].

— Ишь, завыли, — прокомментировала это событие леди Периметр.

Старший префект сделал шаг вперед и вручил ей программку с золотым тиснением и перевязанную ленточкой. Другой префект подал ей стул. Она уселась между доктором и лордом Периметром.

— Пеннифезер, — возопил доктор, силясь перекричать оркестр. — Начинаем забеги!

Филбрик подал Полю рупор. «В павильоне откопал, — сообщил он. — Решил захватить на всякий случай».

— А это что за личность? — удивилась леди Периметр.

— Тренер по боксу и пловец-профессионал, — и глазом не моргнув, отвечал доктор. — Вы только полюбуйтесь на мускулатуру.

— Первый забег, — сказал Поль в рупор. — Младшая группа. Дистанция четверть мили, — и стал читать составленный Граймсом список участников.

— А Тангенс как здесь оказался? — сказала леди Периметр. — Тоже мне бегуна нашли.

Оркестр умолк.

— Трасса, — объявил Поль, — начинается у павильона, потом проходит мимо вязов…

— Буков! — громко поправила его леди Периметр.

— …и заканчивается возле оркестра. Стартер — мистер Прендергаст, хронометрист — мистер Граймс.

— Я скомандую: «раз, два, три», а потом дам сигнал выстрелом, — сообщил мистер Прендергаст. — Внимание, раз… — Раздался страшный грохот. — Ой, подождите, я нечаянно… — Но забег начался. Без Тангенса. Он сидел на земле и горько плакал, раненный в ногу выстрелом мистера Прендергаста. Филбрик отнес на руках рыдающего спортсмена в шатер, где Динги разула его. На пятке была царапина. Динги наделила пострадавшего огромным куском пирога, и, сопровождаемый толпой сочувствующих, Тангенс захромал обратно.

— До свадьбы заживет, — сказала леди Периметр. — Но все-таки не мешало бы отобрать револьвер у этого субъекта, а то он тут такого натворит…

— Я так и знал, — сказал лорд Периметр.

— Неудачное начало, — заметил доктор.

— Я теперь умру, да? — спрашивал Тангенс с набитым ртом.

— Ради бога, присмотри за Пренди, — шепнул Полю Граймс. — Пьян вдрабадан, и главное — с одной рюмки.

— Крови жажду! — резвился мистер Прендергаст.

— Старт будет дан вторично, — сказал Поль в рупор. — Стартер — мистер Филбрик, хронометрист — мистер Прендергаст.

— По местам, внимание… — Снова грохнул выстрел, но на сей раз обошлось без жертв. Шестерка бегунов зашлепала по лужам, мальчики скрылись за буками, потом — уже совсем медленно — потрусили обратно. Капитан Граймс и мистер Прендергаст натянули финишную ленточку.

— Давай, жми! — завопил полковник Сайдботтом. — Превосходный забег, молодцы!

— Забег отличный, — согласился мистер Прендергаст и, бросив вдруг свой конец ленты, вприпрыжку устремился к полковнику.

— Я вижу, сэр, вы разбираетесь в легкой атлетике. Как и я в свое время. Как и капитан Граймс. Отличный парень этот Граймс; грубиян, это верно, но, повторяю, отличный парень. Грубияны, полковник Сайдботтом, сплошь и рядом отличные парни. Я бы даже взял на себя смелость утверждать, что все отличные парни — грубияны. Разве я не прав? Пеннифезер, прекратите меня дергать! У нас с полковником Сайдботтомом чрезвычайно интересная беседа о грубиянах.

Снова грянул духовой оркестр, и мистер Прендергаст пустился в пляс, приговаривая: «Грубияны молодцы!» — и прищелкивая пальцами.

Поль подхватил его и повел в шатер.

— Помогите Динги по хозяйству, — сказал он сурово, — и, бога ради, побудьте там, пока вам не станет лучше.

— Мне никогда не будет лучше, чем сейчас, — вознегодовал мистер Прендергаст и снова завел: «Грубияны молодцы!»

— Мое дело — сторона, — говорил между тем полковник Сайдботтом, — но сдается мне, что этот тип здорово надрался.

— Он рассказывал мне с невероятным воодушевлением, как отапливается какой-то собор в Уортинге, — сказал викарий, — а также об апостольских притязаниях абиссинской церкви. Честно говоря, я ничего не понял. Боюсь, что у бедняги не все дома. Я уже неоднократно убеждался, что повышенный интерес к религии у мирян — первый признак начинающегося умственного расстройства.

— Пьян в стельку, и все тут, — изрек полковник. — Но интересно, где это он раздобыл спиртное? Хорошо бы сейчас пропустить по стаканчику!

— Забег на четверть мили, — сказал Поль в рупор. В этот момент прибыли Клаттербаки: упитанные папаша с мамашей, двое младших детей с гувернанткой и великовозрастный сын. Из автомобиля выгружались, с видимым наслаждением разминая затекшие руки и ноги.

— Это Сэм, рекомендую, — говорил мистер Клаттербак. — Он у нас только что из Кембриджа. Но решил тоже стать пивоваром. Заодно уж захватили и наших малышей, вы не возражаете, док? А вот наконец и моя благоверная…

Доктор Фейган поприветствовал новоприбывших радушно, но вместе с тем чуть снисходительно и рассадил их по местам.

— Боюсь, что соревнования по прыжкам вы уже пропустили, — сказал он. — Но вот результаты. Как видите, ваш Перси отличился.

— Подумать только. Не ожидал я, что наш озорник на такое способен. Ты только посмотри, Марта, Перси-то, оказывается, выиграл прыжки в длину, прыжки в высоту и бег с барьерами. А как поживает ваше юное дарование, леди Периметр?

— У моего сына повреждена нога, — ледяным тоном отвечала леди Периметр.

— Какой кошмар. Надеюсь, это не опасно. Наверное, он неудачно прыгнул и подвернул ногу?

— Нет, — сказала леди Периметр. — Его ранил преподаватель. Но все равно я вам признательна за заботу.

— Дистанция три мили, — возвестил Поль. — Трасса та же, но бежать шесть кругов.

— По местам, приготовились… — Снова грохнул Филбриков револьвер, снова затрусила к букам стайка бегунов.

— Папа, — сказала Флосси, — не пора ли нам устроить перерыв?

— Никаких перерывов, пока не приедет миссис Бест-Четвинд, — сказал доктор.

Бегуны все кружили и кружили по грязной дорожке, а духовой оркестр играл не переставая одно и то же.

— Последний круг, — сообщил Поль.

Школьники и гости столпились возле финиша, чтобы приветствовать победителя. Под аплодисменты бег с заметным преимуществом выиграл Клаттербак.

— Отменный забег, — рявкнул полковник Сайдботтом. — Молодцы.

— Так их, Перси, знай наших, — крикнул мистер Клаттербак.

— У-ра, Пер-си! — по наущению гувернантки, проскандировали младшие Клаттербаки.

— Мальчишка сжульничал, — сказала леди Периметр. — Он пробежал только пять кругов. Я посчитала.

— Стоит ли омрачать празднество? — кротко заметил викарий.

— Да как вы смеете! — вскипела миссис Клаттербак. — Я обращаюсь к арбитру. Клаттербак пробежал всю дистанцию или нет?

— Первое место занял Клаттербак, — объявил капитан Граймс.

— Ничего подобного, — не унималась леди Периметр. — Мальчишка нарочно приотстал, а там, за деревьями, присоединился к остальным. Дрянь этакая!

— Грета, — сказал лорд Периметр. — Мне кажется, надо согласиться с решением арбитра.

— Пусть тогда арбитр и выдает призы. Ни за что не стану награждать этого мальчишку.

— Отдаете ли вы себе отчет, сударыня, что предъявленные вами обвинения ставят под сомнение порядочность моего сына? — осведомился мистер Клаттербак.

— Обвинения, порядочность… Выпороть его надо хорошенько, вот и весь разговор.

— Напрасно вы судите о чужих детях, леди Периметр, по вашим собственным. Скажу вам прямо…

— А вы, сэр, напрасно стараетесь меня запугать. Обман есть обман.

В этот момент доктор Фейган оставил миссис Хоуп-Браун, с которой он обсуждал успехи ее сына в геометрии, и присоединился к спорщикам.

— Если имеются разногласия, — мягко заметил он, — то забег можно повторить.

— Зачем же его повторять, если Перси и так выиграл? — обиделся мистер Клаттербак. — Он официально признан победителем.

— Отлично, отлично. В таком случае поздравляю тебя, Клаттербак. Продолжай и впредь в таком духе.

— Но он пробежал только пять кругов, — вставила леди Периметр.

— Следовательно, он одержал победу в забеге на две с половиной мили, это весьма почетная дистанция.

— Но другие, — сказала возмущенная леди Периметр, — пробежали шесть кругов.

— В таком случае, — невозмутимо парировал доктор, — они заняли соответственно первые пять мест в забеге на три мили. Так что инцидент исчерпан. Не пора ли нам пить чай, Диана?

Ситуация оставалась напряженной, но, к счастью, не успел доктор договорить, как огромный серебристо-серый лимузин бесшумно подрулил к стадиону.

— Какая удача! Вот и миссис Бест-Четвинд.

В три прыжка доктор подскочил к автомобилю, но его опередил ливрейный лакей. Он отворил дверцу, и из машины вышел высокий молодой человек в сером костюме в обтяжку. За ним, словно первое дуновение парижской весны, выпорхнула миссис Бест-Четвинд: туфли крокодиловой кожи, шелковые чулки, шиншилловый палантин, маленькая черная шляпка с пряжкой из платины, усыпанной бриллиантами, и высокий голос, который нередко можно слышать в отелях «Ритц» от Нью-Йорка до Будапешта.

— Решила захватить с собой Чоки, вы не против, доктор? — осведомилась она. — Чоки обожает спорт.

— Еще как! — подтвердил Чоки.

— Драгоценнейшая миссис Бест-Четвинд, — начал было доктор. Он пожал ручку в перчатке и на мгновение осекся, не находя слов, приличествующих моменту, ибо тот, кого миссис Бест-Четвинд представила как Чоки, — прекрасно сложенный и одетый с иголочки — был негром.

Глава 9. Спортивный праздник продолжается

В шатре, где происходило чаепитие, все радовало глаз. Длинный стол в центре был покрыт белоснежной скатертью. Через равные промежутки на нем стояли вазы с цветами, а между ними разместились тарелки с пирожными и бутербродами, кувшины с крюшоном и лимонад. Чуть дальше, возле пальм в кадках, четыре служанки-валлийки в чистеньких фартучках и наколках разливали чай. Еще дальше, за ними, сидел мистер Прендергаст с бокалом крюшона в руке и в парике набекрень. При появлении гостей он судорожно приподнялся, отвесил неловкий поклон и рухнул на стул.

— Мистер Пеннифезер, — окликнула Поля Динги. — Передайте, пожалуйста, гостям бутерброды с foie gras. Но детям и капитану Граймсу не давайте.

— А мне, бедненькой, бутербродик? — капризно протянула Флосси, когда Поль проходил мимо нее.

Филбрик, который, судя по всему, тоже считал себя гостем, увлеченно обсуждал собачьи бега с Сэмом Клаттербаком.

— Почем сегодня негры? — спросил он Поля, получая от него бутерброд.

— Прямо-таки душа поет, когда видишь, как весело нашему Пренди, — сказал Граймс. — Напрасно он только мальчишку подстрелил.

— По его виду я бы никак не сказал, что ему весело, — возразил Поль. — Вообще, сегодня у нас все идет шиворот-навыворот.

— А ты не отлынивай, дружище, работай. Как бы не было беды.

Граймс знал, что говорил. Появление миссис Бест-Четвинд хоть и положило конец дебатам по поводу забега, но ситуация оставалась напряженной: угли обиды продолжали тлеть. Общество раскололось на два враждебных лагеря. В одном углу сосредоточились викарий, Периметры, Тангенс, полковник Сайдботтом и Хоуп-Брауны, в другом углу — семеро Клаттербаков, Филбрик, Флосси и кое-кто из родителей, которым уже успело нагореть от леди Периметр. О забеге разговоров не заводили, но в глазах у противников полыхала готовность отплатить за поруганную спортивную честь и втоптанную в грязь справедливость. Прочие гости, делая вид, что ничего не произошло, усиленно угощались чаем в обществе Динги. Только миссис Бест-Четвинд и ее спутник совершенно не подозревали о разгоревшихся страстях. В сложившихся обстоятельствах их мнение могло оказаться решающим: с негром или без оного, миссис Бест-Четвинд оставалась непререкаемым авторитетом.

— Какая жалость, доктор Фейган, что мы опоздали на забеги, — говорила она. — Но мы ужасно медленно ехали. Здесь столько церквей, а Чоки не может проехать спокойно мимо старинного собора. Мы все время останавливались. Он просто без ума от старины, верно, радость моя?

— Вот именно! — сказал Чоки.

— Как вы относитесь к музыке? — осведомился доктор.

— Ты слышишь, малышка? — сказал Чоки. — Он меня спрашивает, как я отношусь к музыке! Очень даже неплохо — вот как.

— Он играет просто божественно, — сообщила миссис Бест-Четвинд.

— Как ты думаешь, он слушал мои новые пластинки?

— Наверное, нет, мой золотой.

— Так пусть он их послушает, и тогда ему сразу станет ясно, как я отношусь к музыке.

— Не надо так расстраиваться, моя радость. Пойдем, я познакомлю тебя с леди Периметр. У этого ангела комплекс неполноценности, — пояснила миссис Бест-Четвинд. — Обожает общаться с аристократами, верно, солнышко?

— Вот именно, — сказал Чоки.

— Что за наглость — приехать сюда с негром, — сказала миссис Клаттербак. — Она нас всех оскорбила.

— Лично я против негров ничего не имею, — отозвался Филбрик, — а вот китайцев не выношу, что правда, то правда. Дружка у меня ухлопали — ножом по горлу — и привет!

— Боже праведный! — ахнула Клаттербакова гувернантка. — Это, наверное, случилось во время Боксерского восстания?

— Да нет, — ухмыльнулся Филбрик. — Субботним вечером на Эджвер-роуд. Обычное дело!

— О чем это дядя рассказывает? — затеребили гувернантку младшие Клаттербаки.

— Так, ничего особенного. А ну-ка, мои хорошие, кто хочет еще пирожное?

Малыши не заставили себя долго упрашивать и убежали, но впоследствии выяснилось, что перед отходом ко сну, когда девочка, стоя на коленках, читала молитву, братик прошептал ей на ухо: «Ножом по горлу — и привет!» — так что еще долгое время мисс Клаттербак вздрагивала при виде автобуса с табличкой «Эджвер-роуд».

— У меня есть приятель в Саванне[61], — взял слово Сэм Клаттербак, — так я от него такого понаслушался о неграх… Не при дамах будь сказано, они совершенно не умеют себя сдерживать… Понимаете, что я хочу сказать?

— Страсти-то какие! — ужаснулся капитан Граймс.

— А я про что! Главное, даже и винить-то их за это нельзя. Так уж они устроены. Животные инстинкты, одним словом. Я лично так считаю — подальше от них надо!

— Это точно! — согласился Клаттербак-папа.

— Только что у меня состоялся презагадочный разговор с дирижером вашего оркестра, — пожаловался Полю лорд Периметр. — Он спросил меня, не хотел бы я познакомиться с его свояченицей; я сказал, что ничего не имею против, на что он сообщил, что обычно берет за это фунт, но для меня готов сделать скидку. Как вы полагаете, милейший Пеннифут, что он все-таки имел в виду?

— Не нравится мне этот негритос, и все тут, — говорил викарию полковник Сайдботтом. — Я их знаю как облупленных еще по Судану. Отличные, доложу я вам, враги и отвратительные союзники. Пойду-ка потолкую с миссис Клаттербак. Откровенно говоря, леди П. хватила через край. Я, правда, забега не видел, но всему, согласитесь, есть свои границы…

— Репа дождя не любит, — говорила леди Периметр.

— Не любит, не любит, — поддакивала миссис Бест-Четвинд. — А в Англию вы надолго?

— Мы все время живем в Англии, — отвечала леди Периметр.

— Не может быть! Это просто прелестно… Но ведь здесь такая дороговизна, вы не находите?

На эту тему леди Периметр могла говорить часами, но присутствие миссис Бест-Четвинд вдохновляло ее явно меньше, нежели общество полковницы Сайдботтом или супруги викария. С людьми побогаче леди Периметр чувствовала себя неуютно.

— Послевоенные трудности, — кратко ответствовала она. — А как поживает Бобби Пастмастер?

— Совсем спятил, — сообщила миссис Бест-Четвинд. — К тому же они с Чоки что-то не очень поладили. Вам Чоки понравится. Он просто влюблен во все английское. Мы уже осмотрели все соборы, а теперь начинаем знакомиться с загородными особняками. Кстати, собираемся заглянуть и к вам в Тангенс.

— Милости просим. Теперь мы, правда, все больше в Лондоне… А какие соборы, мистер Чоки, произвели на вас наибольшее впечатление?

— Видите ли, — внесла поправку миссис Бест-Четвинд. — Это я называю его Чоки. А вообще эту прелесть зовут мистер Себастьян Чолмондлей.

— Все произвели впечатление, — ответил мистер Чолмондлей. — Все до одного. Когда я гляжу на собор, у меня внутри все поет. Обожаю культуру. Вы-то думаете — раз ты негр, то тебе на все, кроме джаза, наплевать. Да весь джаз в мире ничто перед одним камнем старинного собора!

— Это он серьезно! — вставила миссис Бест-Четвинд.

— Вы так интересно рассказываете, мистер Чолмондлей… В детстве я жила недалеко от собора в Солсбери, но таких сильных чувств, признаться, не испытывала, хотя джаз я и вовсе не переношу.

— Собор в Солсбери представляет, леди Периметр, несомненную историческую ценность, но, на мой взгляд, в архитектурном отношении собор в Йорке утонченнее.

— Ах ты, мой архитектор, — воскликнула миссис Бест-Четвинд. — Так бы тебя и съела.

— Вы, наверное, впервые в английской школе? — осведомился доктор.

— Ну да, впервые! Расскажи-ка, пупсик, где мы с тобой побывали.

— Мы осмотрели все школы, даже самые новые. И знаете, новые ему понравились больше.

— Они просторнее. В Оксфорде бывали?

— Я там учился, — кротко заметил доктор.

— Серьезно? А я и в Оксфорде был, и в Кембридже, и в Итоне, и в Харроу. Вот это да! Люблю, чтоб все было культурно. Кое-кто из наших приезжает сюда и дальше ночных клубов ни ногой. А я Шекспира читал, — сказал Чоки. — Читал «Макбета», «Гамлета», «Короля Лира». А вы?

— И я читал, — сказал доктор.

— Мы ведь все такие артистичные, — продолжал гость. — Как дети, любим петь, любим яркие краски, у нас у всех врожденный вкус. А вы презираете несчастного черного человека.

— Да нет, отчего же, — запротестовал доктор.

— Дайте ему договорить до конца, — попросила миссис Бест-Четвинд. — Согласитесь, что он — просто чудо!

— По-вашему, у несчастного черного человека нет души. Плевать вы хотели на несчастного черного человека. Бейте его, опутайте цепями, морите голодом и непосильным трудом… — Поль обратил внимание, что при этих словах глаза леди Периметр загорелись хищным огнем. — Но черный человек и тогда останется таким же человеком, как и вы. Разве он не дышит тем же воздухом? Разве он не ест и не пьет? Разве он не ценит Шекспира, старинные церкви, картины великих мастеров, как и вы? Он так нуждается в вашем сострадании. Протяните же ему руку помощи и вызволите из пучины рабства, куда ввергли его ваши предки. О, белые люди, почему вы отказываетесь протянуть руку помощи несчастному черному человеку, вашему брату?

— Радость моя, — сказала миссис Бест-Четвинд. — Не надо так волноваться. Здесь все друзья.

— Это правда? — спросил Чоки. — Тогда я им, пожалуй, спою.

— Не стоит, милый. Лучше выпей чая.

— В Париже у меня была знакомая, — рассказывала гувернантка Клаттербаков, — так ее сестра знала девушку, которая во время войны вышла замуж за солдата-негра. Вы даже не можете представить, что он себе позволял. Джоан, Питер, бегите к папе, спросите, не хочет ли он еще чая… Он связывал ее по рукам и ногам и оставлял на всю ночь на каменном полу. Целый год она не могла развода добиться.

— …подрезали крепления у палаток и закалывали наших бедняг прямо через парусину, — вспоминал полковник Сайдботтом.

— По вечерам их на Шафтсбери-авеню или Черинг-Кросс хоть пруд пруди, — рассказывал Сэм Клаттербак. — Женщины к ним так и липнут.

— Напрасно их вообще освобождали, — вставил викарий. — В прежние времена им жилось куда лучше, уверяю вас…

— Ума не приложу, — говорила Флосси, — почему миссис Бест-Четвинд так уныло одевается. При ее-то деньгах.

— Колечко на ней фунтов пятьсот стоит, не меньше, — заметил Филбрик.

— Не хочешь поговорить с викарием о Боге? — обратилась миссис Бест-Четвинд к своему спутнику. — Чоки без ума от религии, — пояснила она.

— Мы — народ набожный, — пояснил Чоки.

— Оркестр уже битый час играет «Воины Харлеха», — сказал доктор Фейган. — Диана, пойди попроси их сыграть что-нибудь другое.

— Знаете, дорогая, иной раз я ловлю себя на мысли, что негры быстро надоедают, — сказала миссис Бест-Четвинд леди Периметр. — Вы со мной не согласны?

— У меня, к сожалению, недостаточный опыт в этой области.

— Уверяю вас, они бы вам понравились. Но иногда с ними ужасно тяжело. Они такие серьезные… А кто этот очаровательный пьяница?

— Этот человек стрелял в моего сына.

— Какой кошмар! Не убил? Мы с Чоки на днях были в гостях, так он, представляете, подстрелил одного типа. Развеселился! Порой с ним просто сладу нет. Это сегодня он паинька и помнит про социальные различия. Надо идти вызволять викария.

В шатер бочком, как краб, проник почтительно-раболепный начальник станции.

— Чем порадуете, любезнейший? — приветствовал его доктор.

— Дама дымит при сигарете можно «Воины Харлеха» больше ничего, вот как.

— Ничего не понимаю!

— «Воины Харлеха» годится очень другая музыка священная никак не можем богохульство сделать при сигарете с дамой, вот как!

— Этого еще недоставало. Не могу же я запретить курить миссис Бест-Четвинд. Должен вам сказать, что ваше поведение просто возмутительно.

— Грех богохульствовать бесплатно спаси Создатель фунт добавить, вот как.

Доктор Фейган протянул начальнику станции еще один фунт. Тот удалился, и вскоре оркестр грянул на редкость трогательный вариант гимна «Льется свет в твоих чертогах ярче солнца и луны».

Глава 10. Post Mortem[62]

Когда последняя машина с гостями скрылась из виду, доктор с дочерьми и Поль с Граймсом зашагали по аллее к замку.

— Откровенно говоря, сегодняшний праздник принес сплошные разочарования, — сказал доктор. — Все пошло насмарку, несмотря на наши старания.

— И расходы, — добавила Динги.

— Весьма огорчил меня и неуместный спор мистера Прендергаста с чернокожим спутником миссис Бест-Четвинд. Я десять лет работаю с мистером Прендергастом, но таким агрессивным вижу его впервые. Не к лицу ему это. И уж совсем напрасно вмешался Филбрик. Я, признаться, даже испугался. Все трое страшно рассердились, а все из-за какого-то небольшого разногласия в оценке церковной архитектуры.

— Мистер Чолмондлей такой ранимый, — заметила Флосси.

— Даже чересчур. Он, кажется, решил, что, коль скоро мистер Прендергаст приветствует введение перегородок, отделяющих клирос от нефа, то он расист. Почему вдруг? Не вижу в этом никакой логики. Конечно, мистеру Прендергасту следовало бы поскорее перевести разговор на другую тему, а уж какое отношение имеет Филбрик к церковной архитектуре, совсем непонятно.

— Филбрик не простой дворецкий, — заметила Динги.

— Вот именно, — сказал доктор. — Дворецкий в бриллиантах! Подумать только.

— Мне не понравилась речь леди Периметр, — сказала Флосси. — А вам?

— Мне тоже, — сказал доктор, — а уж миссис Клаттербак и подавно. Все эти разговоры насчет забега. Хорошо, что юный Клаттербак показал такие отменные результаты на предварительных соревнованиях.

— И еще она все время про какую-то охоту говорила, — вставила Динги. — При чем тут охота?

— Леди Периметр не слишком-то разбирается в спорте, — сказал доктор. — Я и раньше обращал внимание, что женщины ее круга склонны видеть в легкой атлетике сильно ухудшенный вариант лисьей охоты. Что совершенно не соответствует действительности. Не могу взять в толк, почему она так остро восприняла слова мистера Чолмондлея насчет жестокого обращения с животными. Поистине неуместная обида! Не одобряю и ее реплики насчет либеральной партии. Ведь она же знала, что мистер Клаттербак трижды баллотировался от либералов. Одним словом, разговор получился на редкость неприятным. Когда она уехала, я, признаться, вздохнул с облегчением.

— Какое миленькое авто у миссис Бест-Четвинд, — сказала Флосси, — но зачем она хвастается ливрейным лакеем?

— Лакей еще что, — сказала Динги. — А вот ее спутник… Представляете — он спросил меня, слыхала ли я о Томасе Гарди.

— А меня пригласил поехать с ним в Рейгейт[63] на воскресенье, — сообщила Флосси. — Он такой галантный…

— Флоренс, надеюсь, ты отказала?!

— Да, — вздохнула Флосси, — отказала.

Некоторое время шагали молча, потом заговорила Динги:

— А что прикажешь делать с фейерверком? Из-за тебя ведь купили.

— Сейчас мне не до фейерверка, — сказал доктор. — Отложим до лучших времен.

Вернувшись в учительскую, Поль с Граймсом молча уселись в кресла. Оставленный без присмотра, камин еле теплился.

— Итак, старина, — сказал Граймс, — стало быть, конец?

— Конец, — сказал Поль.

— Растаяла веселая толпа?..

— Растаяла.

— И снова тишь да гладь да божья благодать?

— Именно.

— Воспитание леди Периметр оставляет желать лучшего, согласен?

— Согласен.

— А Пренди-то как осрамился, а?

— Угу.

— Эге, дружище, да ты что-то совсем раскис. Праздничное похмелье? Устал от светской суеты?

— Послушай, — не выдержал Поль. — А какие, по-твоему, отношения у миссис Бест-Четвинд с этим самым Чолмондлеем?

— Вряд ли она печется исключительно о расширении его кругозора.

— Мне тоже так показалось…

— Похоже, все упирается в добрую старую постель.

— Может быть.

— Не может быть, а так оно и есть. Господи, это что еще за грохот?

Вошел мистер Прендергаст.

— Пренди, старина, — сказал Граймс. — Ты изрядно подмочил репутацию педагогов нашего заведения.

— К чертовой бабушке педагогов. Что они смыслят в перегородках у клироса?

— Ты только не волнуйся. Здесь все свои. Поставим такие перегородки, какие скажешь.

— Дай им волю, так они и младенцев крестить перестанут. Нет-с, церковь была и будет непоколебимой в вопросах нравственных и духовных. Конечно, зайди речь о проблеме еды и питья, — запинаясь продолжал мистер Прендергаст, — еды и питья, а не крещения младенцев… питья…

И он плюхнулся на стул.

— Печальный случай, — изрек Граймс. — Очень даже печальный. Пойми же, Пренди, ты сегодня дежуришь, а через две минуты звонок.

— Тили-бом, тили-бом, загорелся кошкин дом!

— Пренди, это ребячество.

— Есть песенки про колокола и про колокольчики — дверные, лесные и пастушьи, про то, как на свадьбе звонят, и на похоронах, и при выносе святых даров.

Поль с Граймсом невесело переглянулись.

— Боюсь, что кому-то из нас придется отдежурить вместо него.

— Еще чего, — сказал Граймс. — Мы ведь с тобой собрались к миссис Робертс. От одного вида Пренди у меня в глотке пересохло.

— Нельзя же его так бросить.

— Ничего с ним не случится. Больше обычного наши паршивцы хулиганить не будут.

— А вдруг старик застукает его в таком виде?

— Не застукает.

Зазвенел звонок. Мистер Прендергаст вскочил, поправил парик и, опершись о камин, застыл в торжественной позе.

— Молодчина! — сказал Граймс. — А теперь ступай к нашим детишкам и немножко вздремни.

Напевая что-то себе под нос, мистер Прендергаст двинулся в путь.

— Так-то оно лучше будет, — сказал Граймс. — Временами, знаешь ли, я люблю его, как сына. А ловко он врезал этому мавру насчет церквушек, да?

Рука об руку шагали друзья по аллее.

— Миссис Бест-Четвинд приглашала меня навестить ее, когда я буду в Лондоне, — сказал Поль.

— Серьезно? В таком случае желаю удачи. Высший свет и блестящее общество не моя стихия, но если ты до этого охотник, миссис Бест-Четвинд — то, что надо. Какую газету ни откроешь — обязательно на ее фотографию наткнешься.

— Ну и как она получается? — полюбопытствовал Поль.

Граймс с интересом на него уставился:

— Обыкновенно получается, а что ты, собственно…

— Нет-нет, я просто так спросил.

Духовой оркестр Лланабы в полном составе расположился в пивной миссис Робертс: перебраниваясь, музыканты делили добычу.

— Вот и трудись «Воины Харлеха» потом священные нечестно давать мне сколько всем кормить свояченицу надо скажите джентльмены, вот как, — обратился к ним начальник станции.

— Не поднимай волну, старина, — шепнул Граймс, — а то возьму да и расскажу твоим ребятам про фунт, что ты содрал с доктора.

Дебаты продолжались по-валлийски, но было видно, что начальник станции умерил свой пыл.

— Ловко я его, а? — обратился Граймс к Полю. — Ты уж мне поверь — в валлийские тяжбы лучше не вмешиваться. Ирландцы набьют друг другу морды — и дело с концом, а эти будут нудить одно и то же до скончания века. Они еще год будут делить эти несчастные три фунта, помяни мое слово.

— А мистер Бест-Четвинд давно умер? — спросил вдруг Поль.

— По-моему, недавно, а что?

— Ничего, я просто так.

Некоторое время они молча курили.

— Если Бест-Четвинду пятнадцать, — снова заговорил Поль, — то ей может быть всего тридцать один, так?

— Влюбился! — изрек Граймс.

— Ничуть.

— По уши!

— Глупости.

— Нежно, но страстно, а?

— Перестань.

— Сражен стрелой Купидона-проказника.

— Вздор.

— Весенние надежды, юные мечты?

— Нет.

— А учащение пульса?

— Нет же.

— А сладкое томленье взволнованной души, хе-хе?

— Ерунда.

— Любит не любит, так?

— Да ну тебя!

— Frisson? Je ne sais quoi?[64]

— Ничего подобного.

— Лжец! — подвел итог Граймс.

Снова помолчали, потом Поль выдавил из себя:

— А знаешь, ты, кажется, прав.

— То-то же, старина. Скорее в бой и возвратись с победой. За вас и ваше счастье. Твое здоровье.

Поль, поддерживаемый заботливым Граймсом, возвращался домой новым человеком. Вечерние занятия давно окончились. У камина в учительской стоял Прендергаст и довольно ухмылялся.

— Привет старому винному бурдюку! Как дела, Пренди?

— Превосходно! — отвечал мистер Прендергаст. — Лучше не бывает. Я выпорол двадцать три ученика.

Глава 11. Филбрик (продолжение)

На другой день воинственность мистера Прендергаста бесследно улетучилась.

— Голова болит? — спросил Граймс.

— Признаться, побаливает.

— В глазах резь? Пить хочется?

— Немножко.

— Бедняга! Как мне все это знакомо. Зато хоть погулял на славу, скажешь — нет?

— Вчерашнее я помню весьма смутно, но в замок я возвращался с Филбриком, и он мне все про себя рассказал. Оказывается, он очень богат и никакой не дворецкий.

— Знаю, — сказали в один голос Поль с Граймсом.

— Как, вы оба знаете? Лично для меня это было полнейшей неожиданностью, хотя и раньше, признаться, я замечал в нем некоторую надменность. Но мне все кажутся надменными. Значит, он вам все-все рассказал? И как португальского графа застрелил, да?

— Нет, этого он мне не рассказывал, — сказал Поль.

— Португальского графа, говоришь, застрелил? А ты, часом, не ослышался, дружище?

— Нет-нет. Я был страшно удивлен. Наш дворецкий на самом деле — сэр Соломон Филбрик, судовладелец.

— Писатель, ты хочешь сказать, — возразил Граймс.

— Бывший взломщик, — сказал Поль.

Коллеги переглянулись.

— Похоже, братцы, нас водят за нос, — подытожил Граймс.

— Вот что я услышал, — продолжал мистер Прендергаст. — Все началось с нашего спора с этим чернокожим юношей о церковной архитектуре. Тогда-то и выяснилось, что у Филбрика есть особняк и живет он на Карлтон-Хаус-Террас.

— Да нет же, в Кембервелл-Грине.

— А не в Чейни-Уоке?

— Я рассказываю с его собственных слов. Особняк у него, повторяю, на Карлтон-Хаус-Террас. Адрес я хорошо запомнил, потому что сестра миссис Крамп одно время служила гувернанткой в доме по соседству. Филбрик поселился там с актрисой, которая, как это ни огорчительно, не была его женой. Как ее звали, я забыл, помню только, что имя очень известное. Однажды в клубе «Атенеум» к Филбрику подошел архиепископ Кентерберийский и сказал, что правительство обеспокоено его беспутной жизнью, но что если он пересмотрит свое поведение, то его сделают пэром. Филбрик отказался. Он, между прочим, католического вероисповедания, забыл вам сказать. Это, правда, ни в коей мере не объясняет, почему он у нас обосновался, несомненно лишь одно — он человек известный и влиятельный. Он рассказывал, что его корабли плавают по всему свету.

Как-то раз они с актрисой устроили званый ужин. Потом сели играть в баккара. Среди гостей был некий португальский граф, весьма подозрительная, по словам Филбрика, личность из дипломатической миссии. Вскоре игра превратилась в состязание между ними двоими. Филбрику страшно везло, и граф сначала проиграл все наличные, а затем стал писать долговые расписки и написал их великое множество.

Наконец где-то под утро граф сорвал с пальца графини — она сидела рядом и как завороженная следила за игрой — кольцо с громадным изумрудом. С голубиное яйцо, как сказал мне Филбрик.

— Это наша семейная реликвия со времен первого крестового похода, — сказал португальский граф. — Я так надеялся оставить ее моему несчастному маленькому сыну. — И с этими словами он бросил изумруд на стол.

— Ставлю новый четырехтрубный лайнер «Королева Аркадии», — сказал Филбрик.

— Мало, — сказала графиня.

— …паровую яхту «Ласточка», четыре буксира и угольную баржу, — отчеканил Филбрик. Все встали и как один зааплодировали его великодушному жесту. Сдали карты. Выиграл Филбрик. Учтиво поклонившись, он вручил изумруд португальской графине.

— Вашему сыну, — сказал он. Опять все зааплодировали, но португальский граф был вне себя от ярости.

— Вы растоптали мою честь, — заявил он. — Но мы, португальцы, знаем, как смывать подобные оскорбления.

Не теряя времени даром, они отправились в Хайд-парк, благо он был в двух шагах. Светало. Противники сошлись, грянули выстрелы. У подножия статуи Ахилла Филбрик смертельно ранил португальского графа. Его так и оставили лежать с дымящимся пистолетом в руке.

Садясь в автомобиль, португальская графиня поцеловала Филбрику руку.

— Никто ничего не узнает, — сказала она. — Пусть думают, что это самоубийство. Только мы с вами будем знать правду.

Но Филбрика словно подменили. Он прогнал актрису и долгими ночами блуждал в глубокой печали по опустевшему дому, удрученный содеянным. Португальская графиня позвонила ему, но он сказал ей, что она не туда попала. Наконец он решил исповедаться. Ему было сказано оставить дом и состояние и в течение трех лет жить среди обездоленных. Вот он и приехал к нам, — эпически закончил мистер Прендергаст. — Разве вам он рассказывал что-то другое?

— О да! — сказал Поль.

— Абсолютно ничего общего, — сказал Граймс. — Разговорились мы одним вечером у миссис Робертс. Вот что я услышал.

Филбриков папаша был человек со странностями. Разбогател он еще в молодости, на алмазных приисках, а потом осел в провинции и решил на старости лет подзаняться изящной словесностью. У него было двое детей: Филбрик и дочка Грейси. В Филбрике старик души не чаял, а на Грейси смотрел как на пустое место. Грейси только-только читала по складам «Кошка села на окошко», — а Филбрик уже шпарил наизусть всего Шекспира — «Гамлета» и все такое прочее. Когда Филбрику исполнилось восемь лет, в местной газете опубликовали сонет его сочинения. После этого для Грейси настали и вовсе черные дни, жила она на кухне, словно Золушка, а смышленый чертенок Филбрик как сыр в масле катался, сыпал цитатами, заливался соловьем. Потом Филбрик окончил Кембридж и в Лондоне обосновался, стал книги писать. Старик, сами понимаете, в полном восторге, Филбриковы творения в синий сафьян переплетает и в особый шкаф ставит, а на шкафу — бюст Филбрика. Бедняжке Грейси стало совсем невмоготу, вот она взяла и удрала с каким-то молодым человеком — он автомобилями торговал. В книгах он не смыслил ни черта, да и в автомобилях, как вскоре выяснилось, тоже. Помирая, старик все завещал Филбрику, а Грейси досталось несколько книжек и больше ничего. Автомобилист женился в надежде, что от тестя что-нибудь да перепадет, но когда оказалось, что надеяться не на что, он живо смотал удочки. Филбрик и бровью не повел. По его словам, он жил тогда ради искусства. Он только нанял квартиру попросторнее и снова давай книжки писать. Не раз приходила к нему Грейси, просила ей помочь, но Филбрику было не до сестры — он писал. Делать нечего, нанялась Грейси кухаркой в один дом в Саутгейте, а через год померла. Поначалу Филбрик особо не огорчался, померла и померла, но недели через две начали твориться странности. В спальне, в кабинете, по всему дому запахло кухней. Филбрик позвал архитектора. Тот никакого запаха не учуял, но по требованию Филбрика перестроил кухню и понаставил уйму вентиляторов. Вонь только усилилась. Даже одежда насквозь пропахла горелым жиром, так что бедняга Филбрик нос на улицу высунуть боялся. Наладился он было за границу — но и Париж провонял английской кухней. А тут еще стал ему мерещиться стук тарелок — гремят по ночам, заснуть не дают, а днем в кабинете донимают, где уж тут книги сочинять. Сколько раз он просыпался ночью и слышал, как рыба на сковородке жарится, трещит и чайники свистят. Тогда его и осенило — Грейси! Это она не дает ему покоя. Недолго думая, отправился он в Общество Потусторонних Связей и попросил, чтобы ему устроили с ней разговор. Филбрик спросил, как искупить вину, а Грейси ему ответила, что он должен год прожить среди прислуги и написать книгу, чтобы все почувствовали, как ей несладко живется. Филбрик взялся за дело. Сперва он нанялся поваром, но это было не по его части: семья, на которую он готовил, отравилась, и ему пришлось уволиться. Вот он и приехал к нам. Филбрик говорит, что эту книгу нельзя читать без слез, и все обещал мне ее как-нибудь показать. Ну как, похоже на то, что он наплел Пренди?

— Не очень. А насчет женитьбы на Динги он ничего не говорил?

— И словом не обмолвился. Сказал только, что, когда запах исчезнет, он будет самым счастливым человеком на свете. Невеста у него, правда, какая-то есть — поэтесса из Челси, кажется. Не пожелал бы я иметь такого шурина. Правда, и моя Флосси не подарок, что верно, то верно. Да уж чего тут говорить, старая песня…

Поль, со своей стороны, поведал друзьям о «Барашке и флаге», а также о Тоби Кратвелле.

— Хотелось бы только знать, — сказал он в заключение, — кто из нас услышал правду.

— Никто, — уверил его мистер Прендергаст.

Глава 12. Агония капитана Граймса

Через два дня Поль и Бест-Четвинд встретились за органом в местной церкви.

— По-моему, я сейчас сыграл неважно?

— Ты прав.

— Можно, я чуточку передохну?

— Сделай милость.

— У Тангенса нога вся распухла и почернела, — весело сообщил Бест-Четвинд.

— Какой кошмар! — сказал Поль.

— Утром я получил письмо от мамаши, — продолжал Бест-Четвинд. — Там есть кое-что про вас. Хотите, прочитаю?

Он извлек конверт. Письмо было написано на очень плотной бумаге.

— Сначала тут о скачках и про ссору с Чоки. Ему, видите ли, не понравилось, как она перестроила наш загородный дом. Пора бы уж и спровадить этого типа, как вы думаете?

— А про меня что? — сказал Поль.

— Вот, пожалуйста: «И еще, моя радость, в твоем последнем письме столько ошибок, что просто ужас. Ты ведь знаешь, как я хочу, чтобы ты был умницей, поступил в Оксфорд и вообще. Может быть, тебе позаниматься немножко на каникулах, как ты считаешь? Ты только не сердись. С каким-нибудь славным молодым преподавателем. Например, с тем вашим симпатичным, ты еще его хвалил? Как ты думаешь, сколько ему предложить? Я ведь в таких делах ничего не смыслю. Я имею в виду не того, кто тогда напился, хотя и он очень мил». Вот видите, — сказал Бест-Четвинд. — О вас речь. Не о Граймсе же.

— Я подумаю, — сказал Поль. — Вообще-то мысль неплохая…

— Неплохая-то она неплохая, — задумчиво протянул Бест-Четвинд, — но когда преподаватель очень всерьез относится к своим обязанностям, хорошего мало — этот Прендергаст меня на днях выпорол.

— Значит, никаких уроков органа! — предупредил Поль.

Вопреки ожиданиям Поля, Граймс выслушал вести без энтузиазма. Он сидел в учительской у камина и уныло грыз ногти.

— Поздравляю, дружище, — безучастно обронил он. — Это хорошо. Рад за тебя, ей-богу, рад.

— Говоришь, рад, а сам мрачный.

— Разве? Вообще-то, я опять в луже.

— Что-нибудь серьезное?

— Увы!

— Извини, я не знал. Что же теперь делать?

— Пока пришлось объявить о помолвке.

— Представляю, как радуется Флосси.

— Уж это как пить дать, радуется, черти бы ее драли.

— А как старик?

— Обалдел, конечно. Сидит теперь, думу думает. Ничего, глядишь, все еще образуется.

— Конечно образуется, почему бы и нет?

— Есть, брат, одна тонкость. Я вроде бы тебе не говорил — я ведь уже женат.

Вечером Поля вызвали к директору. Доктор Фейган был в двубортном смокинге, который при появлении Поля он судорожно одернул. Вид у него был постаревший и больной.

— Видите ли, Пеннифезер, — начал он. — Сегодня утром на меня обрушилось несчастье, вернее сказать, два несчастья. Первого, как это ни прискорбно, следовало ожидать. Ваш коллега Граймс был изобличен — с предъявлением доказательств, не оставляющих сомнений в его виновности, — в проступке, или, иначе выражаясь, в образе действий, которого я не в состоянии ни понять, ни извинить. С вашего разрешения, я опускаю подробности. Впрочем, это бы еще полбеды — за долгие годы работы в школе мне не раз приходилось сталкиваться с подобными случаями. В состояние крайнего — скажем так — удручения меня повергло нечто совсем другое: сегодня я узнал, что этот человек помолвлен с моей старшей дочерью. Чего я, дорогой Пеннифезер, уж никак не ожидал. В сложившихся обстоятельствах я вынужден рассматривать помолвку как самое настоящее и, замечу, — совершенно незаслуженное — оскорбление в свой адрес. Я обращаюсь к вам, Пеннифезер, исключительно потому, что за недолгое наше знакомство убедился, что вы человек, достойный доверия и уважения.

Доктор вынул из кармана крепдешиновый платок, с чувством высморкался и продолжал:

— Согласитесь, что Граймс не тот человек, которого хотелось бы видеть своим зятем. Я бы простил ему его протез, вечное нищенство, вопиющую безнравственность, гадкую физиономию. И с его омерзительным лексиконом я бы тоже смирился — будь он хоть немного джентльменом. Не сочтите меня снобом. Конечно, как вы уже, вероятно, заметили, я отношусь с предубеждением к низшему сословию. Что поделаешь — это действительно так. Я был женат на женщине из низов. Но мы несколько отвлеклись. Я хотел вам сказать вот о чем. Побеседовав с этой несчастной, с Флосси, я пришел к выводу, что она не питает к Граймсу никаких нежных чувств. Это вполне естественно — она, как-никак, моя дочь. Однако она одержима желанием выйти замуж — и как можно скорее. Так вот, если бы моим зятем стал порядочный человек, я готов был бы сделать его своим партнером. Лланаба приносит три тысячи фунтов в год, во многом, разумеется, благодаря стараниям нашей милой Дианы. Следовательно, мой младший партнер первоначально мог бы рассчитывать на тысячу фунтов в год, а после моей смерти его доля, естественно, возрастет. Полагаю, что многие молодые люди нашли бы мое предложение заманчивым. Вот я и подумал, дорогой Пеннифезер, почему бы нам с вами не взглянуть на вещи по-деловому, без предрассудков. Не будем кривить душой, ходить вокруг да около, а вместо этого… как говорится, чем черт не шутит… словом, почему бы вам… Надеюсь, вы меня поняли?

— Да, сэр, — сказал Поль. — Но это исключено. Я не хотел бы вас обидеть, но, к великому сожалению, это невозможно.

— Не нужно извинений, мой милый. Я прекрасно вас понимаю. Увы, я ожидал именно такого ответа. Значит, чему быть, того не миновать, — Граймс. К мистеру Прендергасту, я полагаю, с подобными разговорами обращаться бесполезно.

— Если б вы знали, как я признателен за оказанное доверие…

— Не стоит благодарности. Итак, свадьба состоится ровно через неделю. Увидитесь с Граймсом — так ему и передайте. Мне хотелось бы свести наши отношения с ним до минимума. Но, может быть, надо все же как-то отметить событие? — На мгновение в глазах доктора загорелись искорки и тотчас же погасли. — Впрочем, нет. Хватит и спортивного праздника. Юный лорд Тангенс по-прежнему в постели, бедный мальчик.

Поль отправился в учительскую и доложил Граймсу насчет свадьбы.

— Проклятье! — буркнул Граймс. — Я-то, дурень, надеялся, что все развалится.

— Что тебе подарить на свадьбу? — спросил Поль.

Граймс вдруг просиял:

— А кто нам с Пренди обещал попойку?

— Я! Пируем завтра! — торжественно возвестил Поль.

«Метрополь» в Кимприддиге — самый большой отель во всем Северном Уэльсе. Он величественно раскинулся на возвышенности, откуда открывается морской пейзаж, который в рекламных проспектах железнодорожных компаний дерзко сравнивается с Неаполитанским заливом. Строился «Метрополь» в сытые довоенные времена, и хозяева-основатели не поскупились на мрамор и зеркала. Однако, вопреки их чаяниям, долгожданная слава так и не пришла к отелю, и теперь повсюду проглядывает запустение. Цементный пол на главной террасе весь потрескался, по зимнему саду гуляют сквозняки, а в «Мавританском дворике» — кладбище кресел-каталок. Но это еще не все: фонтаны не работают, оркестр, в былые времена увеселявший вечерами гостей в бальной зале, теперь заменила радиола (правда, очень дорогая), и один из официантов умеет с ней обращаться, почтовая бумага с вензелем отеля исчезла, а простыни на кроватях сели от стирок. Про все эти недостатки Полю, Граймсу и мистеру Прендергасту доложил Филбрик, когда друзья перед обедом расположились с коктейлями в «Оазисе».

— Но при этом дороговизна несусветная, — жаловался Филбрик, который в последнее время сделался на редкость обходительным. — Правда, мы в Уэльсе, так что и на этом спасибо. Я, например, просто не могу без комфорта. Жаль, уезжать надо, а то бы я с радостью пригласил вас, джентльмены, отобедать.

— Филбрик, дружище, — молвил Граймс, — мы с ребятами давно собираемся тебя спросить, как там поживают твои пароходы, сейфы и романы?

— Если хотите начистоту, — ничуть не смутился Филбрик, — то все это, конечно, неправда. Но когда-нибудь вы узнаете правду. И ахнете. Ну, мне пора в замок. Счастливо оставаться.

— Нет, вы только посмотрите, как его здесь привечают, — подивился Граймс, глядя вслед уходящему в ночь Филбрику — того почтительнейше провожали к выходу управляющий с метрдотелем. — Представляю, что он им о себе наплел.

— Да это же ключи! — воскликнул мистер Прендергаст, до сих пор молчавший. За полчаса, проведенные в «Метрополе», он не шелохнулся на своем позолоченном стуле и, словно зачарованный, водил блестящими от возбуждения глазами по сторонам, стараясь ничего не пропустить из царившего вокруг веселья.

— Какие ключи, Пренди?

— От номеров. Видите, вон там дают. Я-то сначала подумал — деньги.

— Ах, вон что тебе не дает покоя. А я-то, грешным делом, подумал, что ты решил приударить за барышней, что у конторки.

— Полно вам, Граймс, — хихикнул мистер Прендергаст и покраснел.

Поль повел спутников в ресторан.

— Как опытный учитель французского, — сказал Граймс, изучив меню, — начну-ка я с добрых старых huîtres[65].

Мистер Прендергаст атаковал грейпфрут.

— Какой большой апельсин, — вздохнул он, одержав нелегкую победу. — Да-а, у них все здесь на широкую ногу.

Суп подали в маленьких алюминиевых плошечках.

— Почем старинное серебро? — осведомился Граймс.

Коммерсанты из Манчестера, кутившие рядом, стали коситься на друзей.

— Кто это тут шипучкой накачивается? — сказал Граймс, заметив официанта, согнувшегося под тяжестью ведерка со льдом, из которого торчала большая бутылка шампанского. — Батюшки! Да это же нам!

— Сэр Соломон Филбрик просит передать капитану Граймсу свои самые сердечные поздравления по случаю его предстоящей женитьбы, сэр!

Граймс ухватил официанта за рукав:

— Постой-ка, приятель, ты сэра Соломона Филбрика хорошо знаешь?

— Он наш частый гость, сэр.

— Кутит небось напропалую, а?

— Он всегда бывает у нас один, но ни в чем себе не отказывает, сэр.

— Платит-то наличными?

— Не могу сказать ничего определенного, сэр. Чего-нибудь еще принести, сэр?

— Ладно, старина, не нервничай. Мы ведь с ним не разлей вода, учти.

— Послушайте, Граймс, — не выдержал мистер Прендергаст, — ваш допрос вывел его из себя, и теперь вон тот полный человек не спускает с нас глаз.

— Ну и ладно! У меня появился тост. Ты лучше, Пренди, налей себе. За здоровье Трампингтона, кем бы он ни был. На его ведь денежки пируем.

— И за здоровье Филбрика, — подхватил Поль. — Кем бы он ни был.

— И за здоровье мисс Фейган, — добавил мистер Прендергаст, — с нашими самыми искренними пожеланиями будущего счастья.

— Аминь, — заключил Граймс.

За супом последовало сомнительного качества жаркое. Мистер Прендергаст сострил, что это не жаркое, а заливное. Праздник удался на славу.

— Может быть, я и не прав, — начал Граймс, — но, на мой взгляд, в браке есть что-то жуткое.

— Три довода в пользу супружества, приводимые в Священном Писании, — поддакнул мистер Прендергаст, — никогда не казались мне убедительными. Я не испытывал ни малейшего затруднения в воздержании от прелюбодеяния, а два других преимущества брачной жизни меня не слишком-то вдохновляли.

— Моя первая женитьба была просто курам на смех, — сказал Граймс. — Дело было в Ирландии. Я надрался тогда в стельку, да и все остальные тоже. Одному богу известно, что поделывает теперь миссис Граймс. Зато от Флосси, похоже, легко не отделаться. Эх, была бы моя воля, задал бы я стрекача, только бы меня и видели. И все же женитьба еще не самое худшее из того, что меня ожидало. Ведь моя педагогическая карьера-то уж было совсем погорела. Пришлось бы помучиться, пока не нашел бы я другое занятие. Нет уж, хватит. Теперь я, что ни говори, обеспеченный человек, и никаких больше писем-рекомендаций. А это кое-что да значит. Но только кое-что, увы. Если честно, то за последние сутки при мысли, на что я себя обрекаю, я не раз и не два покрывался холодным потом.

— Мне не хотелось бы омрачать вам настроения, — робко вставил мистер Прендергаст, — но, зная Флосси вот уже десять лет…

— Насчет Флосси меня уже ничем не удивить. Я даже думаю, не лучше ли Динги… Нет, переигрывать поздно. Господи! — в отчаянии воскликнул Граймс, глядя в бокал. — Боже праведный! До какой жизни я докатился!

— Не падай духом, — сказал Поль. — Это на тебя непохоже.

— Мои верные друзья, — начал Граймс, и его голос дрогнул. — Перед вами человек, которому пристало время держать ответ. Не осуждайте беднягу, даже если не можете его понять. Кто в грехе живет, тот в грехе и погибнет. Я много грешил, и мои молодые годы позади. Кто уронит надо мной слезу, когда я рухну в ту бездонную пропасть, куда меня неотвратимо влечет судьба? В молодости я жил как живется и шествовал с гордо поднятой головой, но и тогда неотступно и невидимо следовала по моим пятам Справедливость с обоюдоострым мечом.

Официант принес новый поднос. Мистер Прендергаст ел с завидным аппетитом.

— Почему меня не предупредили, — надрывался безутешный Граймс. — Почему меня не предостерегли? Не адским огнем нужно было меня стращать, а женитьбой на Флосси. Я прошел огонь и воду и медные трубы и не прочь повторить маршрут, но почему мне не сказали про женитьбу? Почему мне не сказали, что веселая прогулка по усыпанной цветами тропинке заканчивается у гадкого семейного очага, где верещат дети? Почему не сказали, что мне уготовано пахнущее лавандой супружеское ложе, герань на окнах, тайны и откровения супружеской жизни? Впрочем, я тогда и слушать бы не стал. Наша жизнь — два дома, родительский и супружеский. Лишь на мгновение дано нам увидеть свет, а потом бац! — и дверь захлопывается. Ситцевые занавесочки прячут от нас солнце, по-домашнему уютно рдеет камин, а наверху, над самой твоей головой, беснуется подрастающее поколение. Мы все приговорены к дому и к семейной жизни. От них никуда не денешься, как ни старайся. В нас это заложено, мы заражены домостроительством. Нам нет спасения. Как личности мы просто-напросто не существуем. Мы все потенциальные очагосозидатели, мы бобры и муравьи. Как мы появляемся на свет божий? Что значит родиться?

— Я тоже думал об этом, — сказал мистер Прендергаст.

— Что движет мужчиной и женщиной, когда они начинают вить свое идиотское гнездышко? Это я, ты, он, еще не рожденные, стучимся в мир. Каждый из нас — всего-навсего очередное проявление семейносозидательного импульса, и даже если кто-то, по чистой случайности, лишен этого зуда, Природа все равно не оставит его в покое. Что с того, что я от него избавлен, — у Флосси его на двоих хватит с избытком. Я — тупиковая ветвь магистрали, имя которой — размножение, ну и что с того? Природа все равно торжествует. Господи, твоя власть! Зачем не погиб я в своем первом доме? Зачем понадеялся на спасение?

Граймс еще долго предавался стенаниям, страдая всей душой. Потом он затих и уставился в бокал.

— Прошу прощения, — прервал молчание голос мистера Прендергаста. — Что, если я положу себе еще кусочек этого восхитительного фазана?

— Как бы там ни было, — изрек Граймс, — но уж детей у нас не будет. Я об этом позабочусь.

— Для меня всегда оставалось загадкой, — сказал мистер Прендергаст, — зачем люди вступают в брак. Не вижу к этому причин. Главное, нормальные, благополучные люди. Граймса я еще могу понять. Ему, по крайней мере, брак сулит определенные выгоды, но что, спрашивается, выигрывает от этого Флосси? А она ведь здесь куда активнее Граймса. Моя беда в том, что всякий раз стоит мне задуматься над самой простой проблемой, как я тут же натыкаюсь на непреодолимые противоречия. Вам не приходилось рассматривать проблему брака в теоретическом плане?

— Нет, — сказал Поль.

— Мне как-то не верится, — продолжал мистер Прендергаст, — что люди влюблялись бы и женились, если б им не внушали, что так и надо. Любовь как заграница. Никто бы не стремился туда, если б не было известно, что существуют другие страны.

— Боюсь, что вы не совсем правы, — сказал Поль. — Ведь и животные тоже влюбляются.

— Правда? — удивился мистер Прендергаст. — Я и не знал. Скажите пожалуйста! Хотя у моей тетушки, например, была кошка, которая когда зевала, то всегда подносила лапу ко рту. Чему только нельзя научить зверей. Я как-то читал в газете про морского льва, так он мог жонглировать зонтиком и двумя апельсинами.

— Вот что я сделаю, — перебил его Граймс. — Куплю-ка я мотоцикл. — Это несколько примирило его с действительностью. Он выпил вина и слабо улыбнулся. — О чем вы, друзья? Я малость отвлекся и не слушал. Задумался.

— Пренди рассказывал про морского льва, который умел жонглировать зонтиком и двумя апельсинами.

— Тоже мне невидаль. Я могу жонглировать этой вот бутылищей, куском льда и двумя ножами. Глядите!

— Не надо, Граймс, все на нас смотрят.

К ним подбежал негодующий метрдотель.

— Прошу, сэр, не забывать, где вы находитесь.

— Я-то знаю, где нахожусь, — возразил Граймс. — В отеле, который собирается купить мой приятель сэр Соломон Филбрик. А ты, дружище, заруби себе на носу — если он его купит, то тебя мы вытурим первого.

Но жонглировать он все же перестал, и мистер Прендергаст без помех доел два персика в сиропе.

— Тучи развеялись, — возвестил Граймс. — Будем же веселиться.

Глава 13. Смертный час питомца закрытой школы

Через неделю — занятий в тот день после обеда не было — в приходской церкви Лланабы состоялось бракосочетание капитана Эдгара Граймса и девицы Флоренс Селины Фейган. В связи с незначительным растяжением руки Поль не смог сыграть на органе. В церкви он стоял рядом с перепуганным мистером Прендергастом, которому доктор Фейган поручил быть посаженым отцом.

— О моем присутствии не может быть и речи, — заявил доктор. — Эта процедура для меня слишком мучительна.

Кроме него, отсутствовал лишь юный лорд Тангенс, которому в этот день в местной больнице должны были ампутировать ногу. Бракосочетание, нарушившее однообразное и вместе с тем суматошное течение школьных будней, было встречено большинством учащихся с энтузиазмом. Только Клаттербак ходил надутый.

— Представляю, каких уродов они нарожают, — высказался Бест-Четвинд.

Были и подарки. Школьники сложились по шиллингу, и в Лландидно был приобретен посеребренный чайник, являвший собой весьма робкое подражание стилю модерн. Доктор Фейган подарил чек на двадцать пять фунтов. Мистер Прендергаст подарил Граймсу трость — «а то все равно он ее у меня брал», — а Динги и вовсе расщедрилась, вручив молодым две рамочки для фотографий, календарь и индийский латунный подносик из Бенареса. Поль был шафером.

Брачная церемония прошла без сучка без задоринки: ирландская супруга капитана Граймса, к счастью, не явилась, чтобы воспрепятствовать заключению брака. Флосси надела вельветовое платье смелой расцветки и шляпку с двумя розовыми перьями — якобы в тон.

— Я так рада, что он возражал против белого платья, — говорила Флосси, — хотя потом, конечно, его можно было бы перекрасить…

Жених с невестой держались хоть куда, а викарий произнес трогательную речь на тему семейного очага и супружеской любви.

— Радостно созерцать юношу и девушку, с благословения церкви пускающихся в совместный путь, — сказал он. — Но еще прекрасней, когда умудренные опытом мужчина и женщина приходят к нам и говорят: «Жизнь учит — счастье возможно только вдвоем».

Школьники выстроились по обе стороны дороги у ворот церкви, и старший префект провозгласил: «Гип-гип-ура капитану Граймсу с супругой!»

После этого все возвратились в замок. Медовый месяц решено было отложить до каникул, тем более что до них оставалось всего десять дней, а чтобы устроить молодых на первых порах, больших изменений не потребовалось.

— Надо что-нибудь придумать, — сказал доктор. — Насколько я понимаю, вам понадобится общая спальня. Надеюсь, не будет возражений, если мы поместим вас в Западной башне, в парадном зале. Там, правда, сыровато, но Диана затопит камин. Обедать Граймс будет не в общей столовой, как прежде, а за моим столом. Из этого, однако, не следует, что мне хотелось бы видеть его в гостиной или в библиотеке. Книги и учебные принадлежности он будет держать в учительской, как и прежде. В следующем семестре мы, возможно, пойдем еще на кое-какие нововведения. Не исключено, что мы оборудуем в той же башне гостиную и отдадим вам одну из кладовок. Не скрою, этот домашний переворот застал меня несколько врасплох…

Диана с честью справилась с возложенными на нее обязанностями: она поставила в спальне вазу с цветами и разожгла грандиозных размеров огонь в камине, пожертвовав поломанной партой и несколькими ящиками из-под игрушек.

В тот же самый вечер, когда мистер Прендергаст надзирал за готовившими уроки учениками, а Поль сидел в учительской, туда заглянул Граймс. Ему было явно не по себе в вечернем костюме.

— Только что отобедали! — доложил он. — Старик пока держится в общем-то ничего.

— А у тебя как настроение?

— Так себе, старина. Как говорится — лиха беда начало; даже при самых романтических отношениях сперва приходится нелегко. А тесть мой, сам понимаешь, не сахар. К нему подход требуется. Ты лучше вот что скажи: к лицу ли мне, женатому человеку, появиться сегодня у миссис Робертс?

— В первый же вечер это выглядело бы, как мне кажется, несколько странно.

— Флосси бренчит на пианино. Динги проверяет счета. Старик заперся у себя в библиотеке. Эх, была не была: пропустим по одной и мигом обратно, а?

Рука об руку шагали они по знакомому маршруту.

— Сегодня угощаю я, — предупредил Граймс.

Духовой оркестр Лланабы снова был у миссис Робертс в полном составе. Низко склонившись над столом, музыканты продолжали делить заработанное.

— Сегодня утром сочетались браком я слышал от людей? — пропел начальник станции.

— Сочетался, — буркнул Граймс.

— Моя свояченица загляденье обещали познакомиться не захотели, — упрекнул его руководитель оркестра.

— Слушай-ка, друг любезный, — вспылил вдруг Граймс. — А ну-ка заткнись. Не лезь в душу. Сиди себе да помалкивай — пивком угощу, ясно?

Когда миссис Робертс запирала на ночь свое заведение, Граймс с Полем карабкались в гору. В Западной башне горел огонек.

— Ждет не дождется, — вздохнул Граймс. — Найдутся такие, кто скажет — ах, как романтично — огонек в старинном замке. Когда-то я даже помнил стихотворение про что-то в этом роде. Теперь, конечно, позабыл. В детстве я знал наизусть массу стихов — про любовь, понятное дело. Сплошные замки да рыцари. Сейчас вот самому смешно — нашел чем увлекаться.

В замке он свернул в боковой коридорчик.

— Счастливо, старина. Мне теперь сюда. Приятных снов.

Обитая сукном дверь захлопнулась за ним, и Поль отправился спать.

Теперь Поль почти совсем не виделся с Граймсом. Они кивали друг другу на молитве, сталкивались на переменах, но обитая сукном дверь, которая отделяла докторскую половину от школьной, отныне разделяла и друзей. Как-то вечером мистер Прендергаст, получивший наконец второе кресло в свое безраздельное пользование, курил-курил, а потом сказал:

— Странное дело: что-то я соскучился по Граймсу. При всех его недостатках он был веселый человек. По-моему, в последнее время мы с ним стали лучше понимать друг друга.

— Сейчас ему не до веселья, — сказал Поль. — Жизнь в башне ему, как мне кажется, не на пользу.

Случилось так, что как раз в этот вечер Граймс решил посетить коллег.

— Я немножко посижу — вы не возражаете? — с необычной застенчивостью осведомился он.

Поль и Прендергаст вскочили навстречу гостю.

— Может, я некстати? Я ненадолго.

— Граймс, милый, мы только что говорили, как по тебе соскучились. Проходи и садись.

— Табачку не желаете ли? — осведомился мистер Прендергаст.

— Спасибо, Пренди. Я просто не мог не прийти, столько накипело. В супружеской жизни не все пироги да пышки, уж это точно. Дело даже не во Флосси — с ней как раз никаких проблем. Я даже к ней привязался. Она ко мне хорошо относится, а это кое-что да значит. Вся загвоздка в докторе. Извел он меня. Сил моих больше нет. Вечные насмешки, а я из-за этого чувствую себя полным ничтожеством. Помните, как леди Периметр с Клаттербаками разговаривала, — так и он со мной. Обедать хожу, как на пытку. У него всегда такое выражение лица, точно он наперед знает, что я хочу сказать, а когда я что-то из себя выдавливаю, он делает вид, словно сказанное мной даже превзошло его худшие опасения. Флосси говорит, что и с ней он иногда обращается точно так же. Ну а со мной-то каждый божий день, черт его подери.

— Вряд ли он нарочно, — сказал Поль. — На твоем месте я бы не обращал внимания.

— Легко сказать — не обращал бы внимания. Ужас в том, что я и сам начинаю думать — а вдруг он и в самом деле прав. Я ведь, что и говорить, человек неотесанный. В искусстве полный профан, со знаменитостями дружбу не водил, у портного приличного — и то не бывал. Таких, как я, он называет плебеями. Пусть так, я и не прикидывался аристократом, другое дело, что раньше плевать я на все это хотел с высокой колокольни. И не потому, что много о себе понимал, — боже упаси, просто мне казалось, что я не хуже других, что если живешь неплохо, то не все ли равно, что там про тебя говорят. А жил я и правда неплохо. Весело жил. А с этим человеком провел без году неделю — и словно кто меня подменил. Сам себе противен сделался. Главное, все время такое ощущение, что не только доктор, но и другие смотрят на меня свысока.

— Ах, как мне это знакомо! — вздохнул мистер Прендергаст.

— Раньше я думал, что ученики меня уважают — черта с два! Да и в пивной миссис Робертс все только притворялись, что от меня без ума — лишь бы я им пива ставил. А я и рад стараться. Они же меня никогда не угощали. Я думал, — это все потому, что они валлийцы, что, мол, с них взять, а теперь вижу, не в этом дело, просто они меня презирали — и правильно делали. Я теперь и сам себя презираю. Помните, как я любил при случае ввернуть что-нибудь эдакое французское — «savoir faire»[66] или там «je ne sais quoi»[67]. Произношение у меня, конечно, хромает, да и откуда ему взяться? Во Франции я не бывал, война не в счет. Короче, если теперь я по-французски начинаю, доктор морщится, будто ему мозоль отдавили. Так что, прежде чем рот открыть, я должен дважды подумать, чтобы, не дай бог, ничего не ляпнуть по-французски или не сморозить какой-нибудь глупости. Начинаю что-то лепетать, голос дрожит, язык заплетается, а доктор опять давай свои гримасы строить. Дорогие мои, неделю эту я как в аду прожил. Комплекс неполноценности заработал. Динги он тоже совсем затуркал. Она и рта открыть не смеет. Насчет туалетов Флосси он постоянно прохаживается, только бедняжке невдомек, что он над ней издевается. С ума от него сойду и каникул не дождусь.

— Ты уж потерпи недельку, — сказал Поль. Но это было единственное утешение, что пришло ему на ум.

Следующим утром на молитве Граймс протянул Полю письмо.

— Ирония судьбы, — только и смог он сказать.

Поль открыл конверт и прочитал:

Джон Клаттербак и сыновья,

Пивовары и виноторговцы

Дорогой Граймс!

Недавно, на спортивном празднике, вы спрашивали насчет работы по нашей части. Не знаю, шутили вы тогда или нет, но буквально на днях у нас открылась вакансия, и она, мне кажется, могла бы вас устроить. Я с радостью предлагаю ее человеку, который был всегда так добр к нашему Перси. У нас существует штат инспекторов, они посещают отели и рестораны, пробуют наше пиво и следят за тем, чтобы его не разбавляли и ничего в него не подмешивали. Наш младший инспектор — мы с ним учились в Кембридже — заболел белой горячкой и работать не сможет. Жалованье — двести фунтов в год плюс автомобиль и командировочные. Ну как, устраивает? Если да, то дайте мне знать в самое ближайшее время.

Искренне ваш

Сэм Клаттербак.

— Ты только полюбуйся, — сказал Граймс. — Такое место и само плывет в руки. Приди письмо дней на десять раньше, моя судьба сложилась бы совсем иначе.

— Ты что, хочешь отказаться? Почему?

— Слишком поздно, старина. Слишком поздно. Какие это печальные слова!

На перемене Граймс снова подошел к Полю.

— Знаешь что, приму-ка я предложение Сэма Клаттербака, а Фейганов пошлю подальше. — Граймс так и сиял. — И слова не скажу. Уеду по-тихому, и все. А они пусть живут как знают. Плевать я на них хотел.

— Правильно, — отозвался Поль. — Соглашайся обязательно. Это лучшее, что ты можешь сделать.

— Сегодня же и смоюсь, — заверил его Граймс.

Через час, после уроков, они столкнулись опять.

— Письмо не дает покоя, проклятое, — сказал Граймс. — Теперь мне все ясно. Это розыгрыш.

— Чепуха, — сказал Поль. — Никакой это не розыгрыш. Сегодня же отправляйся к Клаттербакам.

— Нет-нет, они дурака валяют. Перси небось рассказал им, что я женился, вот они и решили подшутить. Все это слишком прекрасно, чтобы быть правдой. С какой стати им предлагать такую расчудесную работу мне, да и бывает ли такая работа?

— Граймс, милый, я абсолютно уверен в искренности предложения. Ты ничего не потеряешь, если съездишь к Клаттербакам.

— Слишком поздно, старина, слишком поздно. К тому же в жизни такого не бывает. — И Граймс исчез за обитой сукном дверью.

На следующий день на Лланабу обрушилось новое несчастье. В замок явились двое в ботинках на грубой подошве, в толстых драповых пальто, в котелках и с ордером на арест Филбрика. Его бросились искать, но не нашли: выяснилось, что он уехал утренним поездом в Холихед. Мальчики обступили сыщиков, однако почтительное любопытство вскоре сменилось разочарованием. Ничего таинственного и загадочного в этих двух субъектах не было — они неловко толкались в вестибюле, мяли в руках шляпы, угощались виски и величали Диану «барышня».

— Гоняемся за ним, гоняемся, а все без толку, — сказал один, — верно я говорю, Билл?

— Почти полгода… Надо же, опять удрал. Начальство уже ворчать начинает — на одни разъезды сколько денег ухлопали.

— А что, дело очень серьезное? — полюбопытствовал мистер Прендергаст. К этому времени вся школа собралась в вестибюле. — Неужели он кого-нибудь застрелил?

— Да нет, пока, слава богу, без крови обходилось. Вообще-то, нам велено помалкивать, но раз вы все его знаете, так я вот что скажу: он все равно сухим из воды выйдет. Добьется, чтоб его невменяемым признали. Психом то есть.

— Что же он натворил?

— Самовольное присвоение званий и титулов, сэр. Важной персоной притворяется. За ним уже пять случаев числится. Все больше по отелям работает. Приезжает, пускает всем пыль в глаза, мол, денег у него видимо-невидимо, живет словно лорд, выписывает кучу чеков, а потом ищи ветра в поле. Называет себя сэром Соломоном Филбриком. Но самое смешное в том, что, похоже, он сам верит собственным басням. Я с такими типами уже сталкивался. В Сомерсете, например, жил один — воображал себя епископом Батским и Веллским, все детей крестил, редкой был набожности человек!

— Как бы там ни было, — сказала Динги, — он уехал и жалованья не получил.

— Я всегда говорил, что в нем есть что-то подозрительное, — сказал мистер Прендергаст.

— Счастливчик! — сказал уныло Граймс.

— Меня очень беспокоит Граймс, — сказал тем же вечером мистер Прендергаст. — Удивительно изменился человек. Помните, каким он был раньше самоуверенным и бойким? А вчера вечером вошел в учительскую, да так робко, и спросил меня, как я считаю, в земном или загробном существовании воздается нам по грехам нашим. Я стал объяснять, но довольно быстро понял, что он меня не слушает. Он посидел, повздыхал, а потом вдруг встал и вышел, не дожидаясь, пока я закончу говорить.

— Бест-Четвинд рассказал мне, что Граймс оставил после уроков третьеклассников за то, что на него упала классная доска. Он был убежден, что они это нарочно подстроили.

— С них станется!

— Да, но на сей раз они вроде бы и правда были не виноваты. Бест-Четвинд рассказывал, что все даже переполошились, настолько странно он с ними говорил. Словно трагический актер.

— Бедняга Граймс. У него совершенно расшатались нервы. Скорее бы каникулы.

Но каникулы наступили для капитана Граймса гораздо раньше, нежели предполагал мистер Прендергаст, и наступили они при весьма неожиданных обстоятельствах. Три дня спустя Граймс не явился на утреннюю молитву, и заплаканная Флосси сообщила, что накануне вечером ее муж отправился в деревню, но ночевать не вернулся. Мистер Девис, начальник станции, показал, что в тот вечер видел Граймса и что Граймс был в крайне подавленном состоянии. Перед самым обедом в замке объявился молодой человек с узелком одежды, которую он обнаружил на берегу моря. Без особого труда было установлено, что одежда принадлежала капитану Граймсу. В нагрудном кармане пиджака был конверт, адресованный доктору Фейгану, а в конверте листок со словами: «Кто в грехе живет, тот в грехе и погибнет».

Было сделано все возможное, чтобы скрыть эту новость от учащихся.

Флосси была страшно удручена столь скоропостижным окончанием своего замужества, но траур надеть отказалась. «Я убеждена, что мой муж меня бы не осудил», — сказала она.

При таких невеселых обстоятельствах школьники стали собираться к отъезду — наступили пасхальные каникулы.

Часть вторая

Глава 1. Королевский Четверг

У Марго Бест-Четвинд в Англии было два дома: один в Лондоне, другой — в Хемпшире. Ее лондонский особняк, отстроенный в царствование Вильгельма и Марии, по общему мнению, был самым красивым зданием между Бонд-стрит и Парк-лейн. Насчет ее загородного дома единого мнения не было. Дом был новехонький. В сущности, его еще толком не достроили, когда — в канун пасхальных каникул — туда явился Поль. Ничто за всю бурную, а во многих отношениях и сомнительную жизнь миссис Бест-Четвинд не вызвало таких толков, как постройка или, точнее сказать, перестройка этого замечательного здания.

Дом именовался «Королевский Четверг» и стоял на том самом месте, которое со времен царствования Марии Кровавой[68] было родовым гнездом графов Пастмастеров. Целых триста лет, благодаря безденежью и бездействию этого почтенного семейства, дом выстаивал против капризов архитектурной моды. Никто не пристраивал к нему флигелей, не прорубал окон. Ни портик, ни колоннада, ни терраса, ни оранжерея, ни башни, ни бойницы не обезобразили его деревянный фасад. Вопреки всеобщему помешательству на светильном газе и ватерклозетах, Королевский Четверг избег руки водопроводчиков и инженеров. Плотник, которому должность его досталась от предка, некогда смастерившего деревянные панели в залах и соорудившего огромную лестницу, время от времени чинил только то, без чего здание могло бы развалиться, притом — следуя традициям и действуя только инструментами прадеда, так что через несколько лет его собственную работу непросто было отличить от дела рук его предков. В спальнях по-прежнему коптили свечи, а у соседей лорда Пастмастера давно вовсю сияло электричество; вот почему последние лет пятьдесят хемпширцы проникались все большей гордостью за Королевский Четверг. Если прежде он считался язвой на лице передового Хемпшира, то теперь по субботам и воскресеньям превращался в место паломничества. «А не съездить ли нам на чай к Пастмастерам? — возникал вопрос после воскресного обеда. — На их дом стоит взглянуть! Там все, ну буквально все, как бывало прежде. На прошлой неделе их посетил профессор Франкс. Представляете, профессор сказал: если где и сохранились лучшие образцы старой доброй тюдоровской архитектуры, так это у Пастмастеров!»

Телефона у Пастмастеров не было, но они всегда были до́ма и неизменно радовались приезду соседей. После чая лорд Пастмастер, как правило, отправлялся с гостем-новичком на экскурсию по дому: показывал ему длинные галереи и просторные спальни, причем не забывал и о неком чулане, куда третий граф Пастмастер упрятал свою жену за то, что ей вздумалось перестроить печь. «Печь дымит по-прежнему, особенно если ветер восточный, — присовокуплял граф, — всё руки до нее не доходят».

И вот гости уезжали восвояси в громоздких лимузинах, а дома, в современных особняках, самые впечатлительные из них, принимая перед обедом горячую ванну, размышляли, должно быть, об обретенном ими высоком праве на полтора часа выпасть из нашего столетия и пожить беспечной ленивой жизнью английского Возрождения. Вспоминали они и беседы за чаем: об охоте и о новой редакции англиканского молитвенника; а ведь лет триста назад у того же камина и в тех же креслах ту же беседу вели прапрадедушки и прапрабабушки радушного хозяина, в то время как предки гостей, надо полагать, спали на мешках с пряностями в каком-нибудь ганзейском городке или просто на соломе.

Но пришло время продать Королевский Четверг. Он был построен в ту эпоху, когда человек двадцать слуг никому не казались из ряда вон выходящим излишеством, а держать меньше в таком доме вряд ли было возможно. Однако прислуга, в отличие от хозяев, как стали примечать Бест-Четвинды, оставалась равнодушной к очаровательной простоте времен Тюдоров. Конуры, отведенные лакеям в переплетениях балок, державших угловатые своды каменной крыши, не удовлетворяли современным требованиям, и лишь самые грязные и спившиеся из поваров соглашались крутить вертелы над открытым огнем в холодной каменной кухне. Горничные все чаще убывали в неизвестном направлении, не выдержав ежедневных восхождений по крутым черным лестницам в сумрачный час перед завтраком и путешествий по нескончаемым коридорам с кувшинами теплой воды для утреннего умывания. Современная демократия властно напоминала о лифтах и прочих облегчающих труд устройствах, о горячей и холодной воде и — подумать только! — о питьевых фонтанчиках, газовых горелках и электрических плитах.

Против всякого ожидания, лорд Пастмастер довольно охотно пошел на то, чтобы продать имение. Он, признаться, никогда не понимал, из-за чего весь этот шум. Место, конечно, чертовски историческое и все такое прочее, но зеленые ставни и тропическая растительность его виллы на французской Ривьере были ему куда милее. Там, хоть этого и не понять недоброжелателям, там, а не за стенами Королевского Четверга, сможет он полностью проявить свои фамильные достоинства. Но эти соображения не доходили до хемпширцев; в растерянности оцепенели Лучшие Дома Графства, призадумались виллы, заволновались по всей округе дачки, а в близлежащих приходах дышащий на ладан причт уже занимался тем, что сочинял предания в народном вкусе о великом опустошении, которое грозит хемпширским нивам и садам, буде последний Бест-Четвинд покинет Королевский Четверг. В «Лондонском Геркулесе» появилась красноречивая статья мистера Джека Нефа, в которой говорилось, что пора создать Фонд по спасению Королевского Четверга и сберечь особняк во имя нации. Впрочем, удалось собрать лишь мизерную часть той большой суммы, которую запросил хитроумный лорд Пастмастер, так что куда большую поддержку вызвало предложение перевезти Королевский Четверг в Америку и установить его в Цинциннати.

Вот почему новость о том, что родовое гнездо лорда Пастмастера куплено его невесткой, привела в полный восторг и ее новых соседей, и мистера Джека Нефа, и всех лондонских газетчиков, сообщивших о сделке. Всюду с ликованием повторяли: «Teneat bene Best-Chetwynde»[69] — девиз, высеченный над камином в главной зале. Дело в том, что в Хемпшире мало знали о Марго Бест-Четвинд, а иллюстрированные журналы всегда были рады украсить свои страницы ее новыми фотографиями. Правда, репортеру она бросила: «Что за уродство эти деревянные тюдоровские замки!» — но репортер не обратил на эти слова никакого внимания и выкинул их из статьи.

К тому времени, когда Марго купила Королевский Четверг, он пустовал уже два года. До этого она побывала там только раз — перед помолвкой.

— Я думала, здесь лучше. В сто раз лучше, — сетовала она, проезжая по главной аллее, которую местные жители в честь ее приезда украсили флагами недавних союзников Британии. — Он и в сравнение не идет с новым зданием универсального магазина «Либертиз»… — добавила Марго и заерзала на сиденье, вспомнив, как много лет тому назад она, юная и мечтательная наследница колоссального состояния, проходила под сенью этих стриженых вязов и как в зарослях жимолости Бест-Четвинд равнодушно домогался ее согласия на брак.

Мистер Джек Неф давно уже хлопотал, спасая церковь Вознесения Господня, что на Эгг-стрит (там, говорят, побывал у заутрени сам доктор Джонсон), когда Марго Бест-Четвинд публично заявила о своем намерении перестроить Королевский Четверг. На это мистер Джек Неф, нахмурясь, молвил: «Ну что ж, мы сделали все, что могли» — и выбросил эту историю из головы.

Соседи, однако, не дремали. В то время как с помощью самых современных и хитрых камнедробилок вершилось дело разрушения, они все больше неистовствовали и наконец, стремясь сохранить для Хемпшира хоть малую толику замечательного сооружения, прибегли к грабительским набегам, из которых возвращались, нагруженные кусками резного камня, как нельзя лучше подходившего для садовых оград, но тут подрядчик нанял ночного сторожа. Деревянные панели отправились в Кенсингтон, где вызвали восхищенные толки среди индийских студентов. Прошло девять месяцев с тех пор, как миссис Бест-Четвинд стала хозяйкой дома, и для перестройки был приглашен архитектор.

Для Отто Фридриха Силена это был первый серьезный заказ. «Мне бы что-нибудь чистенькое и простенькое…» — так сказала ему миссис Бест-Четвинд, после чего отбыла в одно из своих таинственных кругосветных путешествий, обронив напоследок: «К весне все должно быть закончено».

Профессор Силен — именно так титуловал себя этот необыкновенный молодой человек — был очередной «находкой» миссис Бест-Четвинд. Он, правда, не достиг еще вершин славы, но у каждого, кто с ним знакомился, его таланты оставляли глубокое и противоречивое впечатление. Профессор обратил на себя внимание миссис Бест-Четвинд отвергнутым проектом фабрики по производству жевательной резинки (проект напечатали в прогрессивном турецком журнале). Единственной работой, которую профессор Силен довел до конца, была декорация для немыслимо длинного фильма с чрезвычайно запутанным сюжетом: распутать его не было никакой возможности, потому что придирчивый режиссер выкинул из сценария всех действующих лиц, — что нанесло кассовому сбору непоправимый урон. После этого Силен самоотверженно подыхал с голоду в своей комнатушке в Блумсбери, несмотря на неустанные попытки его разыскать, предпринимавшиеся его родителями, богатыми гамбуржцами, и тут-то он и получил заказ на перестройку Королевского Четверга. «Чистенькое и простенькое…» — еще три дня он морил себя голодом, размышляя над эстетической подоплекой этих слов, а потом взялся за работу.

— Задачи зодчества, как я их понимаю, — внушал он журналисту, посетившему его, чтобы узнать, как продвигается его удивительное создание из железобетона и алюминия, — те же, что у искусства вообще. Архитектуре должно быть чуждо все человеческое. Фабрика — вот совершенное строение, ибо там живут не люди, а машины. Жилой дом не должен быть красивым. Но я делаю все, что в моих силах. Зло исходит от человека, — мрачно добавил Силен. — Доведите это до сведения ваших читателей. Человек прекрасен и счастлив, только когда служит проводящим устройством для распределения механической силы.

Журналист озадаченно кивнул:

— Скажите, профессор, верно ли, что вы, простите за любопытство, отказались от всякого вознаграждения за свой труд?

— Нет, — ответил профессор, — это неверно.

«Мнение архитектора о городе будущего», — сочинял тем временем журналист. — «Будут ли машины жить в домах?», «Головокружительные прогнозы профессора».

Профессор Силен проследил, как репортер свернул за угол, после чего достал из кармана печенье и начал жевать.

— В доме должна быть лестница, — мрачно произнес он. — Отчего им не сидится на месте? Вверх-вниз, взад-вперед, туда-сюда! Отчего они не могут сидеть и работать? Разве фрезерному станку нужна лестница? Разве мартышки нанимают квартиры? Человек — незрелое, вредоносное, отжившее начало. Находясь на весьма низкой ступени эволюции, он нахально пыжится и болбочет всякую чушь. Как омерзительны, как безгранично скучны мысли и дерзания этого побочного продукта жизни! Хлипкое, никуда не годное тело! Неточный, разболтанный механизм души! С одной стороны — гармонические инстинкты и сбалансированное поведение животного, с другой — несгибаемая целенаправленность машины, а между ними — человек, равно чуждый и бытию Природы, и действию Машины, одно жалкое становление.

Спустя два часа мастер, работавший на бетономешалке, явился к профессору за советом. Силен сидел там, где его оставил репортер, и смотрел в одну точку. Рука, в которой уже не было печенья, то поднималась ко рту, то опускалась. Челюсти монотонно двигались вхолостую. В остальном профессор был неподвижен.

Глава 2. Интермедия в Белгревии

Артур Поттс уже был наслышан о Королевском Четверге и профессоре Силене.

Приехав в Лондон, Поль сразу позвонил старому приятелю, и они договорились отобедать в ресторане «Куинс» на Слоун-сквер. Полю казалось вполне естественным вновь сесть вдвоем за столик, за которым они, бывало, обсуждали важнейшие мировые проблемы — от бюджета и византийских мозаик до контроля над рождаемостью. Впервые после прискорбной боллинджеровской истории Поль почувствовал себя беззаботно. Лланаба со всеми со претензиями на Средневековье и нелепыми аборигенами канула в небытие и забылась, как кошмарное сновидение. Перед ним были — свежий хлеб, красный сладкий перец, белое бургундское и задумчивые глаза Артура Поттса, а над головой висел черный котелок, только что купленный на Сент-Джеймс. В тот вечер тень, мелькавшая в нашем рассказе под именем Поль Пеннифезер, на время материализовалась и обрела прочную оболочку умного, интеллигентного, воспитанного молодого человека, который проголосует на выборах с должной осмотрительностью и благоразумием, который основательнее других судит о балете и литературной критике, который способен, не краснея и со сносным произношением, заказать обед по французской карте, которому с легкой душой можно доверить на вокзале чужие чемоданы и который, надо полагать, решительно и достойно поведет себя в любых мыслимых обстоятельствах. Таков и был Поль Пеннифезер в безмятежные годы, предшествовавшие нашей истории. Собственно говоря, вся эта книга — повесть о таинственном исчезновении Поля Пеннифезера, так что читателю не стоить пенять, если тень по имени Пеннифезер так и не выполнит той значительной роли, которая первоначально отводилась нашему герою.

— В Мюнхене я видел кое-какие работы Отто Силена, — рассказывал Поттс. — Любопытное явление. Он был сперва в Москве, потом — в «Баухаузе»[70] в Дессау. Ему сейчас не больше двадцати пяти лет. Недавно в газете я видел фото Королевского Четверга. Необыкновенно интересно! Считают, что это первое поистине грандиозное сооружение со времен Французской революции. Силен — это вам не Корбюзье!

— Пора понять, — заметил Поль, — что Корбюзье — чистой воды утилитарист манчестерской школы. Девятнадцатый век! Потому, кстати сказать, с ним так и носятся…

Потом Поль поведал Поттсу о гибели Граймса и о Сомнениях мистера Прендергаста, а Поттс, в свою очередь, рассказал Полю о том, что получил чрезвычайно увлекательную работу под эгидой Лиги наций, а посему решил не сдавать выпускных экзаменов, а также о том, какую обскурантистскую позицию занял по этому вопросу отец Поттса.

На один вечер Поль превратился в живого человека, но, проснувшись на следующее утро, он потерял свою телесную оболочку где-то между Слоун-сквер и Онслоу-сквер. Он встретил Бест-Четвинда, и утренним поездом они поехали в Королевский Четверг: там необыкновенные приключения Поля начались заново. По мнению автора, второе исчезновение Поля необходимо, потому что, как, вероятно, уже догадался читатель, из Поля Пеннифезера никогда не выйдет настоящего героя, а значит, единственная причина, по которой он может вызвать интерес, — это череда удивительных событий, свидетелем которых явилась его тень.

Глава 3. Pervigilium Veneris[71]

— Охота мне посмотреть на наш новый дом! — сказал Бест-Четвинд по дороге со станции. — Мама писала, что мы просто ахнем.

Ограда и сторожка у ворот были оставлены без изменений; супруга сторожа — в белом фартуке, как Ноева жена, — встретила их реверансом у поворота на главную аллею. Мягкое апрельское солнце пробивалось сквозь распускающиеся кроны каштанов, а за ними светились зеленые пятна газона и мерцал пруд. «Вот она, наша английская весна… — думал Поль. — Весна и дремлющая прелесть древней английской земли…» Воистину, думал он, старые каштаны, освещенные утренним солнцем, символизируют нечто вечное и светлое в этом спятившем мире. Будут ли они всё так же стоять, когда пройдут смятение и хаос? Да, нет сомненья: пока он катил в лимузине Марго Бест-Четвинд, дух Уильяма Морриса[72] нашептывал ему что-то о поре сева и сбора плодов, о величественной череде времен года, о гармонии богатства и бедности, о достоинстве, чести и традициях. Но вот машина сделала поворот, и цепочка его мыслей распалась: Поль наконец увидел дом.

— Вот это да! — присвистнул Бест-Четвинд. — На этот раз маме есть чем похвалиться.

Авто остановилось. Поль и Бест-Четвинд вылезли, размяли затекшие ноги — и вот по коридорам с бутылочно-зелеными стеклянными полами их ведут в столовую, где за эбонитовым столом сидит и завтракает миссис Бест-Четвинд.

— Милые вы мои! — воскликнула она и протянула им руки. — Как я рада! Наконец-то я пойду спать!

Она была в сто раз красивее жарких видений, бередивших душу Поля. Потрясенный, он смотрел на нее во все глаза.

— Как дела, мой мальчик? — между тем спрашивала она. — Знаешь, ты стал похож на хорошенького жеребенка. Как по-твоему, Отто?

До этого Поль не замечал в комнате никого, кроме миссис Бест-Четвинд. Теперь он увидел, что рядом с ней сидит русоволосый молодой человек в очках с толстыми стеклами, за которыми, как рыбки в аквариуме, поворачиваются из стороны в сторону глаза. Глаза эти медленно выплыли из дремоты, радужно сверкнули на солнце и уставились на юного Бест-Четвинда.

— Голова велика, — сказал профессор Силен. — Руки коротки. Но кожа — довольно красивая.

— Может, сделать мистеру Пеннифезеру коктейль? — предложил Бест-Четвинд.

— Сделай, Питер, сделай, лапочка… Он очень мило сбивает коктейли… Ох, ну и неделя! Сперва переезд, потом соседи, с которыми пришлось таскаться по всему дому. Репортеры… Проект Отто хемпширцам не понравился — верно, Отто? Что тебе сказала леди Вагонсборо?

— Это дама, похожая на Бонапарта?

— Да, дорогой.

— Она сказала, что мне особенно удалась канализация, но трубы, к сожалению, спрятаны под землей. На это я спросил ее, не угодно ли ей воспользоваться моей канализацией, потому что иначе я воспользуюсь ею сам, и ушел. Но если говорить серьезно, она права. Канализация — единственное, чем хорош этот дом. Вот закончат мозаику, и я уеду.

— Ну как? — спросил Питер Бест-Четвинд, отставив в сторону миксер. — Должно быть очень вкусно. Это любимый коктейль Чоки.

— Я ненавижу и презираю каждую половицу этого дома, — с достоинством продолжал профессор Силен. — Из всего, что я создал, он вызывает во мне самое непреодолимое отвращение.

Тяжко вздохнув, он встал из-за стола и удалился, унося с собой вилку.

— Отто — гений, — пояснила миссис Бест-Четвинд. — Будь с ним поласковей, Питер. Завтра сюда заявится целая орда. К тому же, милый мой, этот Контроверс опять навязался на субботу и воскресенье. Хочешь, чтобы он стал твоим папой, дорогой?

— Еще чего! — ответил Питер. — Если тебе приспичило выходить замуж, найди себе кого-нибудь помоложе да потише.

— Питер, ты ангел. Так я и поступлю. А теперь пойду спать. Я так хотела повидать вас обоих! Покажи мистеру Пеннифезеру его комнату, Питер.

Алюминиевая дверца лифта захлопнулась, и Поль спустился с небес на землю.

— Довольно странная просьба: я здесь сам первый день, — пожал плечами Питер. — Ладно, давайте-ка перекусим.

В следующий раз Поль увидел миссис Бест-Четвинд через трое суток.

* * *

— Правда она самая замечательная женщина в мире? — сказал Поль.

— Замечательная? В каком смысле?

Поль и профессор Силен вышли после обеда на террасу. Незаконченная мозаика была прикрыта досками и брезентом. В лунном свете сияли высокие колонны темного стекла. Под сверкающей алюминиевой балюстрадой простирался парк — безграничный и молчаливый.

— Она красива и свободна. Как бы существо другой породы, верно?

— Нет, — не спеша ответил профессор. — Не верно. Сравните ее с другими женщинами ее возраста, и вы увидите, что детали, которые отличают ее от других, неизмеримо менее значительны, чем общее сходство. Два миллиметра тут, три миллиметра там — такие колебания неизбежны при принятом у людей механизме воспроизводства. А вот во всем, что касается основных функций — пищеварения, например, — она вполне отвечает норме.

— Ну, это можно сказать о ком угодно!

— Да, можно. Но как раз отклонения Марго от нормы особенно отвратительны! Они мало что значат, но действуют на нервы, как визг пилы. Не будь их, я бы на ней женился.

— А она бы за вас пошла?

— Разумеется. Ведь, как я уже говорил, все ее основные функции близки к норме. Кроме того, она дважды просилась за меня замуж. В первый раз я ответил, что подумаю, во второй — отказался. И правильно поступил. Она бы меня связывала. К тому же она стареет и лет через десять начнет барахлить.

Профессор Силен взглянул на часы — платиновый диск от Картье, дар миссис Бест-Четвинд.

— Без четверти десять, — сообщил он. — Пора в постель. — Он бросил недокуренную сигару вниз, и она очертила в воздухе дымящуюся параболу. — Что вы принимаете, чтобы заснуть?

— Я превосходно сплю, — ответил Поль. — Только в поезде засыпаю с трудом.

— Рад за вас. Марго пьет веронал. А я не сплю уже больше года, и поэтому всегда рано ложусь. Если не спишь, длительный отдых совершенно необходим.

Ночью Поль — заложив закладкой «Золотую ветвь»[73] и выключив свет — думал о молодом человеке, покоящемся в темной комнате, лежащем, вытянув ноги, закрыв глаза и скрестив руки на груди. Ночь напролет шевелятся его мозги, собирают новые и новые мысли, распределяют их, как мед в сотах, по ячейкам и галереям. И воздух вокруг застаивается и делается затхлым, а мозги все шевелятся во тьме с той же монотонностью.

Марго Бест-Четвинд хочет выйти замуж за Отто Силена… Где-то в другом крыле этого фантастического дома ее нежное прохладное тело застыло под тонкой простыней в наркотическом забытьи. А за оградой парка спят тысячи других — и среди них Артур Поттс, мистер Прендергаст и начальник станции Лланаба… Вскоре Поль уснул. Внизу Питер Бест-Четвинд выпил стаканчик бренди с содовой и перевернул страницу Хевлока Эллиса[74] — его самой любимой книжки, если, конечно, не считать «Ветра в ивах»[75].

* * *

Взвилась алюминиевая штора — солнце засияло сквозь кварцевые стекла, наполняя комнату благодатным светом. В Королевском Четверге занимался новый день.

Из окна ванной Поль смотрел на террасу. Дерюгу сняли, открыв незаконченный мозаичный пол, серебряный с алым. Профессор Силен, справляясь с чертежом, руководил работой двух мастеров.

Прибывали все новые гости, но миссис Бест-Четвинд не выходила из своей комнаты, предоставив Питеру принимать их, по возможности любезно. Поль так и не запомнил, кого как зовут: он даже не мог понять, сколько их понаехало. Гостей, скорее всего, было человек восемь-девять, но они были одеты как близнецы и все говорили на один лад. Вдобавок к столу они выходили весьма неаккуратно, так что, может, их было больше, а может, и меньше.

Первыми прибыли сэр Майлс Мошеннинг и Дэвид Леннокс, фотограф. Похохатывая, они вылезли из электромобиля новейшей марки и устремились к зеркалу в передней.

Через минуту уже громыхал патефон. Майлс и Дэвид плясали, а Питер сбивал коктейли. Началось веселье. В течение всего дня приезжали новые гости — пробираясь бочком или с криком врываясь в дом, кому как понравится.

Памела Попем, дама с тяжелым подбородком и ухватками укротительницы львов, вздела на нос очки, огляделась, выпила три коктейля, дважды сказала: «О боже!» — обхамила двух-трех знакомых и отправилась спать.

— Когда приедет Оливия, передай ей, что я здесь, — буркнула она Питеру.

После обеда прокатились с ветерком и посетили деревенскую танцульку. В половине третьего ночи угомонились. В половине четвертого прибыл лорд Какаду, слегка навеселе и во фраке. Он сообщил, что «еле унес ноги» из Лондона, с празднования двадцать первого дня рождения Аластера Трампингтона.

— Сначала мы ехали вместе, — добавил он, — но Аластер, должно быть, выпал по дороге.

Вся — или почти вся — компания вышла в пижамах поприветствовать лорда. Какаду прошелся по комнате, веселый и похожий на птичку, покивал длинным белым носом и каждому отпустил по нахальной шуточке своим крикливым, изнеженным голосом. К четырем в доме снова все стихло.

* * *

Вероятно, лишь одному гостю — сэру Хамфри Контроверсу, министру перевозок — было как-то не по себе. Он приехал утром в огромном лимузине с двумя крошечными чемоданчиками. С самого начала он внес диссонанс, обратив внимание веселой компании на отсутствие хозяйки.

— Где Марго? Я ее что-то не видел.

— Она, кажется, неважно себя чувствует, — ответил кто-то из гостей. — Или, может, заблудилась в этих коридорах… Спросите у Питера.

Поль наткнулся на Контроверса, когда тот отдыхал после завтрака в саду и дымил сигарой, сложив большие красные руки на груди и надвинув на глаза мягкую шляпу. На его багровой физиономии были написаны возмущение и скорбь. Он поразил Поля противоестественным сходством с карикатурами на Контроверса в вечерних газетах.

— Привет, юноша! — окликнул Контроверс Поля. — А где остальные?

— Кажется, Питер повел их на экскурсию по дому. Изнутри Королевский Четверг устроен куда сложнее, чем может показаться снаружи. Хотите присоединиться?

— Нет уж, увольте. Я приехал отдохнуть. А эта молодежь меня утомляет. Хватит с меня парламента. — Поль из вежливости хихикнул. — Чертовски тяжелые дебаты. Интересуетесь политикой?

— Пожалуй, нет, — ответил Поль.

— Молодчина! Я сам не пойму, чего ради влез в эту кашу. Жизнь собачья, а денег — ни гроша. Останься я просто адвокатом, был бы я теперь богачом… Покой! Покой и деньги! — продолжал он. — Только после сорока начинаешь это ценить. А ведь после сорока — еще жить да жить! Сильная мысль, а? Намотайте это себе на ус, юноша, и навсегда избавитесь от чудовищных ошибок. Если бы в двадцать лет все понимали, что начинаешь жить только после сорока… Кухня миссис Бест-Четвинд, парк миссис Бест-Четвинд… — мечтательно проговорил сэр Хамфри. — Но самое желанное здесь — это сама очаровательная хозяюшка. Давно с ней знакомы?

— Месяца два, — ответил Поль.

— Бесподобная женщина! — сказал сэр Хамфри.

Он глубоко затянулся. Из дома неслись приглушенные звуки патефона.

— И на кой черт ей этот дом? — спросил он. — Она попала под дурное влияние — ей это на пользу не пойдет. Дьявольски двусмысленное положение: богатая женщина, а не замужем. Сплетням буквально нет конца. Марго следует найти мужа, человека, который упрочил бы ее положение, человека с положением в обществе!

Без всякой связи с предыдущим он принялся рассказывать о себе.

— «Меть высоко», — говорил сэр Хамфри. — Вот девиз, которого я придерживаюсь всю жизнь. Может, ты и не получишь того, чего добиваешься, но что-то тебе да перепадет. Будешь метить низко — получишь шиш. Все равно как если швыряешь камнем в кошку. Когда я был мальчуганом, у нас во дворе это было любимым развлечением. Вы, юноша, в этом возрасте играли в крикет, но суть от этого не меняется. Целишься прямо — промажешь. Возьми повыше — тогда попадешь. Это известно любому мальчишке. А сейчас я расскажу вам историю моей жизни.

«Отчего это, — с тоской думал Поль, — все мои случайные знакомые прибегают именно к автобиографическому жанру?» Наконец он решил, что все дело в его располагающей внешности. Между тем сэр Хамфри повествовал о детстве и юности — о семье из девяти человек, ютившейся в двух каморках, об отце-алкоголике, о матери, страдавшей припадками, о сестре, панельной девке, об одном брате, уголовнике, и о другом брате, глухонемом. Он повествовал о стипендиях и технических училищах, об удачах и провалах, об университетской карьере, сопровождавшейся блистательными успехами и небывалыми лишениями.

— Я служил корректором в «Холливелл пресс», — распинался сэр Хамфри. — А потом изучил стенографию и печатал в местных газетах проповеди, читавшиеся в университетской церкви.

Пока он говорил, подстриженные тисы как будто посерели и покрылись трущобной копотью, а отдаленный голос патефона все больше напоминал развеселую шарманку, поющую во дворе.

— В Сконе я учился со стоящими парнями, — тут сэр Хамфри фамильярно помянул несколько высокопоставленных особ, — но никому из них не довелось пройти мой жизненный путь…

Поль, по обыкновению, терпеливо слушал. Речь сэра Хамфри текла плавно — он попросту повторял содержание собственной статьи, продиктованной вчера вечером для воскресной газеты. Он рассказывал Полю о своих первых судебных речах, о вошедших в историю парламентских выборах — избирательной кампании либералов в 1906 году, и о напряженных днях, предшествовавших рождению коалиционного правительства во время войны.

— Мне нечего стыдиться! — разглагольствовал сэр Хамфри. — Я пробился дальше других. Если так пойдет, я в один прекрасный день возглавлю нашу партию. Но этой зимой у меня возникло ощущение, что я достиг предела. Настало время, когда я бы с радостью перешел в палату лордов, бросил писанину, завел бы лошадок, — тут его глаза затуманились, как у модной актрисы, описывающей свою виллу, — и еще — яхту, и особнячок в Монте-Карло. Другим-то это раз плюнуть, и им это отлично известно. Надо дожить до моих лет, чтобы понять, как невыгодно рождаться на свет без приличного состояния.

В воскресенье вечером сэр Хамфри предложил «перекинуться в картишки». Остальные отнеслись к этой идее холодно.

— Не слишком ли это легкомысленно? — молвил Майлс. — Ведь, как-никак, воскресенье… Я обожаю карты, особенно королей — забавные старикашки! Но если мы будем играть на деньги, я могу огорчиться и заплакать. Сыграйте с Памелой, она у нас мужественная и решительная.

— Поиграем лучше на бильярде. У нас получится Настоящий Дачный Вечер, — предложил Дэвид. — Или давайте устроим Деревенский Кавардак!

— Ах я, старый греховодник, — причитал Майлс, когда его наконец усадили за карты.

Сэр Хамфри выиграл. Лорд Какаду просадил тридцать фунтов, достал бумажник и расплатился десятками.

— Он передергивал! — сообщила Оливия и отправилась спать.

— Да что ты говоришь, дорогая! Мы его за это накажем: ничего он с нас не получит, — ответил Майлс.

— Да ты что! Как можно!

Питер бросил монетку и выиграл у сэра Хамфри в «орла и решку».

— Я, как-никак, хозяин, — заметил он.

— В ваши годы, — сказал сэр Хамфри Майлсу, — мы ночи напролет резались в покер. Большие деньги выигрывали.

— Ах безобразник! — ответил Майлс.

Рано утром в понедельник «даймлер» министра перевозок отъехал от дома.

— Он, наверно, думал повидаться с мамой, — объяснил Питер, — но я ему объяснил, в чем у нее дело.

— Тебе не следовало так поступать, — покачал головой Поль.

— Да, не очень хорошо вышло. Он страшно возмутился: дескать, даже в трущобах дети моего возраста не знают о таких вещах. Он жуткий обжора. И вообще, я все время разговаривал с ним о железной дороге, чтобы он не скучал.

— По-моему, старичок не глуп, — вмешался профессор Силен. — Он — единственный, кто не счел необходимым из вежливости сказать что-нибудь о доме. Кроме того, он рассказал мне, какие бетонные конструкции используются теперь при перестройке домов для правительственных служащих в отставке.

Питер и Поль отправились в овальную классную комнату на очередной диктант.

* * *

Когда последние гости уехали, миссис Бест-Четвинд явилась, после своего кратковременного наркотического запоя, свежая и изысканная, как старинная серенада. Орхидеи, казалось, распускались под ее стопами, когда она брела по лугу зеленого стекла от лифта к обеденному столу.

— Лапочки! — мягко сказала она. — Устали от зануды Контроверса? От всей этой банды! Не помню только, кто должен был быть на этот раз… Я давно никого не приглашаю, — добавила она, глядя на Поля, — но все равно едут.

Она всмотрелась в опаловые глубины своего абсента.

— Совершенно ясно, что мне нужен муж. Но ведь Питер такой капризуля…

— У тебя кошмарные ухажеры, — ответил Питер.

— Иногда меня так и подмывает выйти за старичка Контроверса, — продолжала Марго Бест-Четвинд. — Чем не опора в жизни?! Только Марго Контроверс звучит как-то… нарочито, а? Представляете, какое он выберет имечко, если его сделают пэром?

В жизни никто не был так нежен с Полем, как Марго Бест-Четвинд в эти дни. Всюду — в сверкающих лифтах, в апартаментах и извилистых коридорах необъятного дома — он словно плавал в золотистом тумане. Утром, вставая с постели, он чувствовал, как какая-то птица щебечет у него в груди. Вечером, ложась спать, он склонял голову на руку, еще хранившую слабое благоухание изысканных духов Марго Бест-Четвинд.

— Поль, милый, — сказала она однажды, когда, держась за руки, они поднимались к беседке над прудом, на берегу которого на них только что напал лебедь, — Поль, мне не верится, что ты опять вернешься в эту кошмарную школу. Пожалуйста, напиши доктору Фейгану и откажись.

Беседку на пригорке у пруда воздвигли в восемнадцатом веке. Поль и Марго постояли на стертых каменных ступенях, по-прежнему держась за руки.

— Куда же мне податься? — молвил Поль.

— Миленький, я найду тебе работу.

— Какую, Маргарет? — Поль внимательно следил, как лебедь торжественно скользит по глади пруда, и не смел поднять глаза.

— Ну, Поль, ты бы остался тут… и защищал бы меня от лебедей… Ладно? — Марго замолчала, высвободила руку и достала из кармашка дамский портсигар.

Поль чиркнул спичкой.

— У тебя дрожат руки, милый! Ты слишком увлекаешься коктейлями, а Питер, хоть и неплохо их сбивает, злоупотребляет водкой. Право, я бы подыскала тебе приличную работу! Ты не должен возвращаться в Уэльс! На мне ведь дело покойного папы, это в Южной Америке. Разные там… увеселительные заведения, кабаре, пансионы, театры… Ну и всякое такое. Если хочешь, подберем тебе работу и будешь мне помогать.

Поль замялся.

— Я ведь не говорю по-испански… — начал он.

Это было вполне уместное замечание, но Марго только фыркнула, отшвырнула папироску и сказала:

— Пойду переоденусь. Ты что-то сегодня не в духе…

Поль снова и снова возвращался к этому разговору, нежась в глубокой малахитовой ванне, а пока одевался и завязывал галстук — дрожал, как проволочная обезьянка, вроде тех, что продают с лотков уличные торговки.

За обедом Марго болтала о всякой всячине — о том, как она хотела сделать новую оправу для драгоценностей, а ювелир все испортил, о том, что в лондонском особняке во избежание пожара пришлось ремонтировать электропроводку, о том, что управляющий виллой в Каннах нажил себе состояние в казино и отказался от места — придется теперь туда ехать и подыскивать нового человека, о том, что Общество охраны памятников архитектуры требует гарантий, что она не снесет свой замок в Ирландии, о том, что повар спятил и обед никуда не годится, о том, что Бобби Пастмастер опять просил денег на том основании, что она якобы обвела его вокруг пальца, когда совершалась купчая, и знай он, что она, Марго, снесет полдома, он запросил бы куда больше.

— Но Бобби не прав, — добавила Марго. — Ведь чем меньше я дорожу домом, тем меньше за него плачу, правильно? Ну да ладно, подкину ему немножко, а то он возьмет да и женится, а Питеру было бы очень неплохо получить от Бобби титул.

Потом, когда они остались наедине, она сказала:

— Бог знает что люди болтают о богатстве. Вообще-то, богатство не сахар, и приходится все время работать, но я бы не хотела быть бедной или даже просто… состоятельной, и богатство мое ни на что не променяю. Ты бы хотел разбогатеть?

— Смотря каким путем, — ответил Поль.

— Какая разница!

— Нет, я не про то. Но понимаешь, по-моему, есть только одна вещь на свете, от которой я бы сделался по-настоящему счастливым, и если бы это, ну… случилось, я бы, конечно, разбогател, но дело было бы все равно не в богатстве, а — как это тебе объяснить — если бы я даже был очень богат, но у меня не было бы того, что могло бы сделать меня по-настоящему счастливым, я был бы ужасно несчастен. Вот в чем фокус.

— Золотце мое, это довольно туманно, — заметила Марго. — Но мне кажется, ты имеешь в виду что-то страшно приятное.

Он посмотрел на нее, и она не отвела глаз.

— Ну что, я права? — спросила она.

— Марго, милая, любимая моя, пожалуйста, будь моей женой! — Поль обнял ее и упал на колени перед ее креслом.

— Я сегодня целый день хочу с тобой об этом поговорить…

Неужели и у нее дрогнул голос?

— Это значит «да», Марго? Ты вправду могла бы согласиться?

— Не понимаю, а почему бы нет! Надо только спроситься у Питера и еще кое-что обдумать, — ответила она, а потом, неожиданно: — Поль, мальчик, родной, иди сюда.

* * *

Они отыскали Питера в столовой. Он стоял у буфета и ел персик.

— Привет, ребята! — помахал он рукой.

— Питер, нам нужно кое-что тебе сказать, — обратилась к нему Марго. — Поль хочет на мне жениться.

— Браво! — ответил Питер. — Лично я очень рад. Это вы этим занимались в библиотеке?

— Так ты не против? — спросил Поль.

— Я? Да я уже целую неделю об этом хлопочу. Затем я тебя сюда и привез. По-моему, грандиозная идея, — добавил он и приступил к новому персику.

— Ты — первый, к кому он так отнесся, Поль. Это добрый знак.

— Ах, Марго, давай поженимся сейчас же.

— Дорогой, я ведь еще не сказала «да». Я отвечу утром.

— Нет, дай ответ сейчас, Марго. Я тебе хоть капельку нравлюсь? Пожалуйста, выйди за меня замуж сию же минуту!

— Я отвечу утром. Надо еще кое-что обдумать. Пошли пока в библиотеку.

В эту ночь Поль не мог заснуть. Он захлопнул книгу, потушил лампу, но так и остался лежать с открытыми глазами — и думал, думал обо всем на свете. Как и в первую ночь, он чувствовал, что путаный, бессонный дух этого дома висит над его изголовьем. И он, и Марго, и Питер, и сэр Хамфри Контроверс были всего-навсего незначительными эпизодами в жизни дома, новорожденного чудовища, извергнутого из чрева давно забытой, но все еще молодящейся культуры. Полчаса лежал он, глядя в темноту, пока мысли его не начали неспешно отделяться от него самого, и он понял, что засыпает. Очнулся он от негромкого поскрипывания двери.

Он ничего не видел и слышал только шорох шелка — кто-то вошел в комнату. Потом дверь затворилась.

— По-о-оль, ты спишь?

— Марго!

— Тише, милый, тише! Не включай света… Где же ты?

Шелк зашуршал и соскользнул на пол.

— Надо все проверить, прежде чем решаться, правда, милый? Может, ты просто придумал, что любишь меня? И знаешь, Поль, ты мне так страшно нравишься, что было бы ужасно обидно ошибиться. Понимаешь?

Но, к счастью, ошибки не произошло, и на следующий день состоялась помолвка.

Глава 4. Воскресение из мертвых

Через несколько дней Поль, проходя через холл, повстречал низкорослого субъекта с длинной рыжей бородой, который ковылял за лакеем прямо в кабинет Марго.

— О господи! — ахнул Поль.

— Ни слова, старина! Ни слова! — прошипел бородач и захромал дальше.

Спустя несколько минут к Полю подошел Питер.

— Слушай-ка, Поль, — сказал он. — Угадай, с кем сейчас разговаривает мама?

— Я только что его видел, — ответил Поль. — Тут что-то кроется.

— Я никогда не верил, что он умер, — заметил Питер. — И Клаттербака этим утешал.

— Подействовало?

— Не очень, — вздохнул Питер. — Я доказывал, что, если б он и впрямь утопился, он бы отстегнул деревянную ногу и оставил ее на берегу, но Клаттербак на это ответил, что покойный очень серьезно относился к своей ноге. Чего ему надо от мамы?

Они подстерегли его на улице, и Граймс им все объяснил.

— Извиняюсь за бороду, — пробормотал он, — но так надо.

— Снова в луже? — спросил Поль.

— Не совсем в луже, но дела идут не блестяще. Мною заинтересовалась полиция. С самоубийством вышел конфуз. Я, впрочем, так и думал. Поднялся шум, почему, мол, никого не прибило к берегу и куда девалась моя культяшка… А потом подвернулась моя первая женушка, и они призадумались. Отсюда — рыжая растительность. Ловко вы меня засекли!

Они вернулись в дом, и Питер сделал Граймсу восхитительный коктейль, состоявший в основном из абсента и водки.

— Вечная история… — жаловался между тем Граймс. — Старина Граймс опять на мели. А тебя, приятель, кажется, можно поздравить? Везет же людям… — Он прошелся взглядом знатока по стеклянному полу, мягкой пружинистой мебели, фаянсовому потолку и стенам, обитым кожей. — Обстановочка на любителя, — заключил он, — но ты, надеюсь, будешь чувствовать себя как дома. Забавно, забавно, не думал здесь с вами повстречаться.

— Хотелось бы знать, — перебил его Питер, — чего вам надо от мамы.

— Счастье подвалило, — объяснил Граймс. — Вот как все вышло. Я смылся из Лланабы и не знал, куда податься. Перед отъездом я занял у Филбрика пятерку, еле на билет хватило, а в Лондоне с недельку пришлось потосковать. И вот сижу я как-то раз в кабаке на Шефтсбери-авеню, морда под бородой чешется, а на все про все осталось пять шиллингов, и вдруг вижу: на меня какой-то чудак уставился. Подходит он ко мне и говорит: «Капитан Граймс, если не ошибаюсь?» Я струхнул. «Нет, — отвечаю, — старина. Ошибочка вышла. Промашку даешь. Старина Граймс помер — утоп. За тех, кто в море, старик!» Встаю и иду к выходу. Тут я, конечно, сплоховал. Если я не Граймс, почем мне знать, что Граймс — покойник. Верно я говорю? А он и заявляет: «Очень, — говорит, — жаль. Я, — говорит, — слыхал, что старина Граймс сел в лужу, а у меня как раз подвернулась для него стоящая работенка. Ну да ладно… Давай лучше выпьем». И тут до меня дошло, кто это такой. Ведь это, думаю, Билл, парень что надо, мы с ним в Ирландии в одной казарме жили. «Билл, — говорю я, — да ведь это ты! А я думал — легавый…» — «Все нормально, старина», — отвечает Билл и рассказывает, что после войны попал в Аргентину и там нанялся… — тут Граймс замолчал, словно что-то вспомнив, — нанялся в одно увеселительное заведение. Ночной клуб, так сказать. На этой работе ему подфартило, и назначили его директором всех увеселительных заведений на побережье. Английская фирма. Теперь он приехал в отпуск, подыскать себе пару помощников. «Мне, — говорит, — разные там макаронники не годятся. Бабники все до одного». А нужны ему ребята, которые могут за собой последить, когда дело касается женского пола. Наша встреча — просто благодеяние божье. Я понимаю так, что фирму основал дедушка нашего юного Бест-Четвинда, а миссис Бест-Четвинд продолжает его дело — вот меня и послали к ней представиться, испросить ее согласия насчет моего назначения. Мне и в голову не пришло, что это та самая дама, которая приезжала в Лланабу, еще когда Пренди так лихо надрался. До чего все-таки тесен мир!

— Мама согласилась? — спросил Питер.

— Согласилась, да еще дала пятьдесят фунтов подъемных на дорогу и добрый совет в придачу. Этот день Граймс запомнит навсегда. Кстати, что нового у старины Пренди?

— Как раз сегодня я получил письмо, — ответил Поль и показал его Граймсу.

Дорогой Пеннифезер!

Благодарю Вас за письмо и прилагаемый чек. Нет нужды говорить, как огорчило меня известие о том, что Вы не продолжите Вашу работу у нас в следующем семестре. Я полагал, что нам предстоит длительное и плодотворное сотрудничество. В то же время я и вместе со мною мои дочери желаем Вам всяческого счастья в Вашей супружеской жизни. Надеюсь, Вы окажете влияние на Питера, дабы он продолжил занятия в нашей школе. На этого мальчика я возлагаю большие надежды: в будущем из него может выйти староста школы.

Пока что каникулы не принесли нам успокоения. Мне и моим дочерям досаждает молодая женщина ирландского происхождения, весьма уродливая и неблаговоспитанная. Она утверждает, что является вдовой несчастного капитана Граймса. В ее распоряжении находятся бумаги, которые как будто подкрепляют эту претензию. Полиция также не оставляет нас вниманием, задавая дерзкие вопросы касательно того, сколькими костюмами владел мой многострадальный зять.

Кроме того, я получил письмо от мистера Прендергаста: он также заявляет о своем желании оставить преподавательскую работу. Насколько я понял, он ознакомился со статьей известного епископа, из которой узнал, что на свете существует такая профессия, как «современный пастырь», причем оплачивается она так же, как труды обычного приходского священника, но не требует никаких религиозных убеждений. Ему это пришлось по вкусу, а мне добавило лишних хлопот.

Собственно говоря, я утратил желание продолжать работу в Лланабе. Одна синематографическая фирма, которой руководит, как это ни странно, некто сэр Соломон Филбрик, готова купить замок. По мнению фирмы, сочетание Средневековья и эпохи Георгов в архитектурном стиле Лланабы сулит ей небывалые возможности. Моя дочь Диана подумывает открыть лечебницу или отель. Так что, как видите, дела идут все хуже и хуже.

Искренне ваш

Огастес Фейган.

В тот день Поля ждал еще один сюрприз. Не успел уйти Граймс, как у подъезда появился высокий молодой человек в черной шляпе и с задумчивыми глазами и спросил мистера Пеннифезера. Это был Поттс.

— Дружище! — воскликнул Поль. — Как я вам рад!

— Я прочитал о вашей помолвке в «Таймсе», — объяснил Поттс. — Я тут был по соседству. Дай, думаю, зайду, на дом взгляну.

Поль и Питер провели его по всему особняку, объясняя по ходу дела, что к чему. Поттс пришел в восторг от светящегося потолка в кабинете миссис Бест-Четвинд, от каучуковых деревьев в оранжерее, от маленькой гостиной, пол которой представлял собой огромный калейдоскоп — стоило нажать на кнопку, и все начинало крутиться и вертеться. Потом они с Поттсом сели в лифт и вознеслись на самый верхний этаж высокой пирамидальной башни, откуда видны были стеклянные крыши и алюминиевые купола, сверкавшие в полуденном солнце, как искусственные алмазы. Но Поттс пришел не за этим. Когда они остались с Полем наедине, он невзначай спросил:

— Что это за коротышку я встретил у подъезда?

— Кажется, он из Общества по охране памятников архитектуры, — ответил Поль. — А что?

— Ты уверен? — разочарованно протянул Поттс. — Досадно! Опять я сбился со следа!

— Послушай, Поттс, ты что, работаешь по бракоразводным делам?

— Нет, нет, это я все для Лиги наций, — туманно ответил Поттс и принялся разглядывать осьминогов в аквариуме, украшавшем гостиную, где проходила беседа.

Марго оставила Поттса к обеду. Он силился произвести хорошее впечатление на профессора Силена, но потерпел неудачу. Не исключено, что появление Поттса и стало той последней каплей, после которой профессор покинул дом. Отбыл он на следующий день, с утра пораньше, не удосужившись прихватить или по крайней мере сложить свои вещи. Через два дня, когда дома никого не было, он приехал на машине и увез свою готовальню, а еще через некоторое время явился опять, на этот раз за парой чистых платков и сменой белья. С тех пор в Королевском Четверге его не видели. Перед отъездом в Лондон Марго и Поль уложили его багаж и оставили в передней на тот случай, если он снова объявится. Так чемоданы и стояли: видно, лакеи не нашли в них ничего подходящего. Спустя некоторое время Марго увидела в церкви сына своего старшего садовника, щеголявшего батиковым галстуком профессора Силена. Это был единственный след, оставленный великим человеком, ибо к тому моменту Королевский Четверг успели перестроить еще раз.

Глава 5. Акционерное общество «Латиноамериканские увеселительные заведения»

В конце апреля Питер вернулся в Лланабу, после того как доктор Фейган сообщил, что продажа замка не состоялась, а Марго и Поль выехали в Лондон, чтобы начать приготовления к свадьбе. Вопреки всем ожиданиям, Марго настаивала на венчании со всеми его варварскими аксессуарами: шаферами, маршем Мендельсона и шампанским. Однако до свадьбы ей предстояло покончить с набежавшими латиноамериканскими делами.

— Мой первый медовый месяц был невозможно скучен, — говорила Марго, — и теперь мне не хочется рисковать. Вот приведем дела в порядок, и впереди у нас — три лучших месяца в нашей жизни.

Дела Марго заключались в собеседованиях с молодыми дамами, желавшими наняться на работу в дансинги и кабаре. Не без некоторого сопротивления Марго разрешила Полю побывать на одной из таких бесед однажды утром. Делами Марго занималась в гимнастическом зале, который в ее отсутствие заново обставил коротышка Дэвид Леннокс, фотограф из отдела светской хроники. У входа по обе стороны стояли чучела бизонов. На полу лежал болотного цвета ковер в белую полоску, а по стенам висели рыбацкие сети. Люстры были в форме футбольных мячей, ножки мебели — в виде бит и клюшек для гольфа. По стенам расположились скульптурные группы, изображавшие спортсменов конца прошлого века, и портреты лучших баранов-производителей.

— Пошлость ужасная, — вздохнула Марго. — Но на девиц действует безотказно, а это главное. От мягкого обращения они быстро наглеют.

Поль сидел в углу (его кресло изображало надувную лодку) и восхищался деловитостью Марго. Утратив всю свою томность, она восседала за столом, покрытым шотландским пледом; ее перо повисло над чернильницей, вделанной в чучело куропатки. Марго казалась живым воплощением эмансипации. Одна за другой потянулись девицы.

— Имя? — спрашивала Марго.

— Помпилия де ла Конрадине.

Марго записывала.

— Настоящее имя?

— Бетси Браун.

— Возраст?

— Двадцать два года.

— Настоящий возраст?

— Двадцать два года.

— Стаж?

— Я два года работала в заведении миссис Розенбаум, мэм. На Джермин-стрит.

— Хорошо, Бетси, посмотрим, чем тебе можно помочь. Почему ты ушла от миссис Розенбаум?

— Она говорит, гостям требуется разнообразие.

— Сейчас мы все проверим. — Марго повернулась к телефону, стоявшему на пюпитре в виде боксерской перчатки. — Это миссис Розенбаум? Здравствуйте, это говорят из «Латиноамериканских увеселительных заведений». Что бы вы могли сказать о Помпилии де ла Конрадине?.. А-а-а, так вот в чем дело! Большое спасибо!.. Так я и думала. — Марго повесила трубку. — Увы, Бетси, в настоящее время ничего подходящего у нас нет.

Она нажала на кнопку, скрытую в глазу гипсовой форели, после чего вошла новая девушка.

— Имя?

— Джейн Граймс.

— Кто тебя сюда прислал?

— Один господин из Кардиффа. Он велел передать вам вот это. — Девушка достала изжеванный конверт и положила его на стол.

Марго вынула записку и прочла.

— Ага. Значит, ты раньше никогда этим не занималась, Джейн?

— Ни разу в жизни, мэм.

— Но ведь ты была замужем!

— Да, мэм, но было это на войне, и он был очень пьяный.

— Где теперь твой муж?

— Говорят, умер.

— Отлично, Джейн. Ты нас вполне устраиваешь. Когда ты можешь выехать?

— А когда надо?

— В Рио есть вакансия — я хочу заполнить ее к субботе. Туда едут две очень славные девочки. Хочешь с ними?

— С удовольствием, мэм.

— Тебе нужны деньги?

— Пригодились бы. Я хочу немножко послать папаше. Можно?

Марго вынула из ящика несколько банкнот, пересчитала их и написала расписку.

— Подпишись вот здесь. Твой адрес у меня есть. Завтра или послезавтра тебе принесут билет. Как у тебя с платьями?

— Одно красивое, шелковое. Но оно в Кардиффе, и остальные вещи тоже. Тот господин говорил, что мне выдадут все новое.

— Правильно. Я запишу. Обычный порядок такой: наш агент выбирает платья, а потом у тебя за них вычитают из жалованья.

Миссис Граймс вышла, а на ее месте очутилась новая девушка.

К обеду Марго устала.

— Эта, слава богу, последняя, — сказала она. — Ты очень скучал, мой ангел?

— Марго, ты чудо! Вылитая римская императрица!

— А ты, наверно, мученик первых веков христианства, милый…

— Нет, почему же, — ответил Поль.

— На той стороне улицы околачивается молодой человек, весьма смахивающий на твоего друга Поттса, — сообщила Марго, подойдя к окну. — И знаешь, дорогой, он остановил бедняжку, которая только что была тут, она еще хотела взять с собой братика и дочек.

— Значит, это не Поттс, — зевнул Поль. — Одного я никак не возьму в толк, Марго: почему ты нанимала как раз тех девушек, у которых совсем нет опыта? Самым неопытным ты обещала самое большое жалованье.

— Разве? Наверно, это потому, милый, что я сегодня безумно счастлива.

В эту минуту Поля вполне удовлетворило такое объяснение, но, возвращаясь к нему впоследствии, Поль вынужден был признать, что поведение Марго в гимнастическом зале никак нельзя было назвать беззаботным.

— Давай пообедаем в городе, — предложила Марго. — Мне надоело сидеть дома.

Они перешли освещенную солнцем Беркли-сквер. На крыльце стоял ливрейный лакей. По Хей-хилл протарахтела тележка шляпника, украшенная королевским гербом; на козлах восседал человек в фуражке с кокардой. Толстая дама, развалившаяся в старомодном открытом автомобиле, кивнула Марго; так, наверное, здоровались при дворе принца-консорта. Казалось, весь Мейфер пульсирует в такт с биением сердца мистера Арлена[76].

За соседним столом в «Maison basque»[77] сидел Филбрик и кушал горьковатую мелкую землянику, которая не стоит ни гроша в Провансе, но обходится в целое состояние на Довер-стрит.

— Что ж вы ко мне не заглядываете? — сказал он. — Я тут устроился неподалеку, в «Беттсе».

— Говорят, вы покупаете Лланабу? — спросил Поль.

— Было у меня такое намерение, — кивнул Филбрик. — Да, признаться, уж больно далеко.

— После того как вы скрылись, за вами приходили из полиции, — сообщил Поль.

— Рано или поздно они меня сцапают, — согласился Филбрик. — Но все равно — спасибо. Кстати, передайте вашей невесте, что ее тоже скоро навестит полиция, если она не будет осторожнее. Комиссия Лиги наций не дремлет.

— Не понимаю, о чем это вы! — пожал плечами Поль и вернулся за свой столик.

— Бедняга, видимо, совсем спятил, — заключила Марго, когда Поль передал ей этот разговор.

Глава 6. Незначительные препятствия перед свадьбой

Между тем в половине лондонских магазинов делались закупки к свадьбе. Поль просил Поттса быть шафером, но из Женевы пришел письменный отказ. В других обстоятельствах он бы удивился, но за последние две недели Поль получил такое количество писем и приглашений от незнакомцев, что единственное чувство, мешавшее Полю найти Поттсу замену, было нежелание обидеть кого-нибудь из новых, но столь милых его сердцу друзей. В конце концов он остановился на Аластере Дигби-Вейн-Трампингтоне, поскольку считал, что своим теперешним счастьем обязан в значительной мере именно ему, пусть даже косвенно. Сэр Аластер охотно согласился и занял у Поля денег на новый цилиндр, ибо старый, по его словам, куда-то запропастился.

В письме с Онслоу-сквер, которое Поль оставил без ответа, его опекун ясно давал понять, что дочь опекуна почтет личным оскорблением, подрывающим ее положение в обществе, если не окажется в числе подружек невесты.

В глазах широкой публики женитьба Поля выглядела чрезвычайно романтично. Быть может, произвели впечатление отвага и предприимчивость, с которыми Марго (это после десяти лет вдовства!) по собственному почину еще раз подвергла себя тысяче и одной муке великосветской свадьбы, а может быть, неожиданное превращение школьного учителя Поля Пеннифезера в миллионера затронуло во всех живую еще струну надежды, так что каждый, склоняясь над пишущей машинкой или гроссбухом, мог воскликнуть: «Как знать, а может, и я…» Так или иначе, среди людей попроще эта свадьба пользовалась небывалым успехом. Подстрекаемая бульварными газетами, огромная толпа поджидала новобрачных у церкви Святой Маргариты, вооруженная, как перед театральной премьерой, складными стульчиками, домашними бутербродами и спиртовками; к половине третьего, невзирая на проливной дождь, она расползлась до таких размеров, что полицейским пришлось взяться за дубинки, но все равно — многих из приглашенных чуть не задавили до полусмерти у входа в церковь, а вдоль дороги, по которой должна была проехать машина Марго, выстроились, как на похоронах, десятки заплаканных, растрепанных женщин.

Приличное общество выражало свое одобрение более сдержанно, а леди Периметр тайком вздыхала о девяностых годах: в те времена Эдуард, принц Уэльский, законодатель хорошего тона, наверняка безоговорочно осудил бы абсурдный брак Марго.

— И дернуло же Тангенса не вовремя умереть! — повторяла леди Периметр. — Все решат, что я поэтому не присутствовала на свадьбе… Впрочем, там и так никого не будет!

— Говорят, что ваш племянник, Аластер Трампингтон, — шафер, — заметила леди Вагонсборо.

— Вы, я вижу, осведомлены не хуже моей маникюрши, — мрачно ответствовала леди Периметр, и весь Лоундес-сквер содрогнулся, когда она хлопнула дверью.

В манежах консервативного Мейфера и в верхних этажах Шепердс-маркет и Норс-Одли-стрит, где обретаются безутешные неженатые модники, когда им негде провести вечер, открыто выражалось сожаление о том, что добыча выскользнула из их украшенных перстнями рук, и не один модный танцовщик с тревогой справлялся в банке, переведена ли в этом месяце на его счет обычная сумма. Но Марго не изменила своим прежним обязательствам, и целые косяки молодых людей, которые не могли раньше похвастаться ничем, кроме отменного аппетита, получили приглашения на свадьбу, а маленький Дэвид Леннокс, прославившийся тем, что в продолжение трех лет никому не давал «бесплатных сеансов», сделал два выразительных фото, на которых был виден затылок Марго, и еще одно — отражение ее рук в чернильнице.

За неделю до свадьбы Поль переехал в «Ритц», и Марго вплотную занялась покупками. Пять-шесть раз на дню к Полю являлись посыльные, доставляя различные побочные продукты ее деятельности — то платиновый портсигар, то халат, то булавку для галстука, то запонки, а сам Поль, с необычной для него расточительностью, купил три пары новых ботинок, два галстука, зонтик и собрание сочинений Пруста. Марго определила ему годовое содержание в две тысячи фунтов.

Вдали от Лондона, на Корфу, судорожно приводили в порядок адриатическую виллу миссис Бест-Четвинд, дабы она могла провести там первые недели своего свадебного путешествия. Гигантская резная кровать, некогда принадлежавшая Наполеону III, была застелена к ее приезду благоуханным бельем и завалена подушками беспримерной мягкости. Обо всем этом до мельчайшей подробности сообщалось в газетах, и немало молодых репортеров в эти дни удостоилось похвалы за изящество слога.

Однако возникали и кое-какие затруднения.

За три дня до свадьбы, когда Поль, развалясь на диване, просматривал утреннюю почту, позвонила Марго.

— Дорогой, — сказала она, — произошла неприятность. Помнишь девиц, которых мы недавно отослали в Рио? Так вот, они почему-то застряли в Марселе. Не пойму, в чем дело: кажется, что-то с паспортами. Марсельский агент дал мне очень странную телеграмму, не хочет больше на меня работать. Ну надо же, чтобы это произошло именно сейчас! Нужно обязательно кончить это дело к четвергу. Может быть, ты будешь лапочкой и съездишь туда — ради меня. Там всего-то дел: сунуть кому надо сотню-другую франков. Если лететь аэропланом, в запасе останется масса времени. Я бы сама слетала, но ты ведь знаешь, милый, у меня буквально ни минуты свободной.

В дороге Поль не скучал. В Кройдонском аэропорту он встретил Поттса, в кожаном пальто и с портфельчиком в руках.

— Задание Лиги наций, — пояснил Поттс, и после взлета его дважды стошнило.

В Париже Полю пришлось заказывать специальный рейс. Его провожал Поттс.

— Зачем тебе в Марсель? — спросил он. — Ты ведь женишься.

— Я туда на пару часов. Деловое свидание, — ответил Поль.

Как это похоже на Поттса, думал он, решить, что такое пустяковое путешествие может расстроить свадьбу. Поль чувствовал себя гражданином мира: сегодня «Ритц», завтра Марсель, послезавтра Корфу, а там весь мир к его услугам, как огромный отель — все уступают ему дорогу, кланяются и бросают под ноги орхидеи. Как жалок и провинциален этот Поттс со всей своей болтовней о всемирном братстве!

Поздно вечером Поль прилетел в Марсель. Он заказал буйабес и бургундское и отобедал у Бассо, на веранде под тентом, глядя на тысячи огоньков, отраженных неподвижной водой. Пока Поль оплачивал счет, прикидывал, сколько дать на чай, и катил на извозчике с открытым верхом в старый город, он чувствовал себя бывалым человеком.

— Они, скорее всего, «У Алисы», на рю де Ренар, — объясняла Марго. — Если сразу не отыщутся, назовешь мое имя.

На углу рю Вантомаржи коляска остановилась. По узенькому, оживленному переулочку извозчику было не проехать. Поль расплатился.

— Merci, monsieur! Gardez bien votre chapeau[78], — посоветовал извозчик и укатил.

Размышляя над тем, что могла бы означать эта фраза, Поль, уже менее уверенно, двинулся по булыжной мостовой. Дома, весело освещенные от подвалов до чердаков, нависали над ним с обеих сторон. Между ними раскачивались фонари. По середине улицы пролегала неглубокая сточная канава. Декорации вряд ли могли бы быть более зловещими, даже если бы их смастерили в Голливуде, чтобы отснять сцены беспощадного якобинского террора. В Англии, размышлял Поль, такую улицу давным-давно спас бы мистер Неф, ее бы охраняло государство, на ней торговали бы мельхиоровыми ложечками, цветными открытками и «девонширским» чаем. Здесь же поторговывали кое-чем другим. Не требовалось особой житейской мудрости, чтобы сообразить, в каком квартале очутился Поль. И это он, который с путеводителем в руках бродил во время оно по заброшенным улицам Помпеи?!

Неудивительно, решил Поль, что Марго торопится вырвать своих подопечных из этого средоточия соблазнов и опасностей.

В стельку пьяный негр в тельняшке поприветствовал Поля на языке, неведомом сынам человеческим, и пригласил его выпить. Поль шарахнулся в сторону. Как характерно для Марго в вихре удовольствий найти время, чтобы позаботиться о несчастных, которых она, сама того не ведая, подвергла таким неприятностям!

Не обращая внимания на разноязыкие приглашения, сыпавшиеся со всех сторон, Поль шел вперед. Какая-то девица сорвала с него шляпу. В освещенном дверном проеме мелькнула голая нога. Затем та же девица показалась в окне и предложила ему зайти, чтобы получить шляпу назад.

Над ним, казалось, потешалась вся улица. Поль заколебался. Потом в панике, лишившись и шляпы, и остатков самообладания, он повернулся и побежал что есть мочи назад, к широким улицам и электрическим трамваям, туда, где, как он чувствовал в глубине души, находится его духовная родина.

При свете дня старый город уже не казался таким страшным. На веревках между домами сушилось свежевыстиранное белье, в сточных канавах журчала чистая вода, а улицы были запружены пожилыми матронами с корзинами, полными рыбы. Заведение «Chez Alice»[79] не обнаруживало никаких признаков жизни, и Поль звонил и звонил, пока на пороге не появился дряхлый всклокоченный швейцар.

— Avez-vous les jeunes filles de Madame Beste-Chetwynde?[80] — спросил Поль, остро переживая всю нелепость своего вопроса.

— Тут они, мистер, тут, входите, — сказал швейцар. — Мадам сообщила о вашем приезде по телеграф.

Миссис Граймс и ее подружки еще не были одеты, но тем не менее восторженно встретили Поля, притом в халатах, цвет которых вполне удовлетворил бы вкусам старшей мисс Фейган. Они объяснили, в чем суть затруднения с паспортами: по мнению Поля, единственной причиной было то, что власти не разобрались в сути их будущей работы в Рио. Ни одна из девушек не говорила по-французски — вот и вышла путаница.

Все утро он бегал по консульствам и полицейским участкам. Дело обстояло сложнее, чем он предполагал: чиновники встречали его либо явным пренебрежением, либо туманными намеками и подмигиваниями.

«Если бы вы к нам обратились полгода назад… — говорили они. — Но раз сама Лига наций…» И они беспомощно разводили руками. Может быть, в самый последний раз это и удастся устроить, но мадам Бест-Четвинд должна наконец понять, что есть проформа, к которой следует относиться с уважением. В конце концов молодые дамы были оформлены как горничные на пароходе.

— Пусть себе сходят в Рио, — согласился капитан. — Персонала у меня и без них хватит. Вы говорите, у них там работа? Надо думать, их хозяева как-нибудь договорятся с тамошними властями.

Однако на то, чтобы все устроить, у Поля ушло несколько тысяч франков.

— Что за странная организация — эта Лига наций! — возмущался Поль. — Вместо того чтобы помочь, они только мешают.

К его удивлению, полицейские в ответ только гоготали.

Поль проводил девиц, и все три расцеловали его на прощанье. Возвращаясь с причала, он опять встретил Поттса.

— Я приехал утренним поездом, — сообщил Поттс.

Поль хотел было высказать свое мнение о Лиге наций и ему, но, вспомнив, как многословен Поттс в пылу спора и как срочно надо уезжать из Марселя, решил оставить свою критику до лучших времен. Он дал Марго телеграмму: «Все устроил. Буду утром. Целую», — после чего немедленно вылетел в Париж, гордясь, что наконец-то сделал полезное дело.

* * *

Поль вернулся в «Ритц» в десять часов утра в день свадьбы. Лупил дождь, и Полю хотелось поскорее побриться и отдохнуть. У входа в номер его поджидали газетчики, но он отказался их принять. В номере сидел Питер Бест-Четвинд, в первый раз в жизни надевший визитку и выглядевший очень изысканно.

— Меня на один день отпустили из Лланабы, — сказал он. — По правде говоря, я себе жутко нравлюсь в этом костюме. На всякий случай я купил тебе бутоньерку. На тебе лица нет, Поль.

— Я устал, Питер. Сделай милость, наполни ванну.

Приняв ванну и побрившись, Поль немного ожил. Питер уже успел заказать шампанского и был слегка навеселе. Он бродил по комнате с бокалом в руке и без умолку болтал, то и дело поглядывая на себя в зеркало.

— Шикарно, — повторял он. — Особенно галстук, правда, Поль? Я и в школу заявлюсь в визитке. Тогда все поймут, кто я такой. Ты хоть обратил внимание, что я дал тебе ту бутоньерку, которая побольше? Ты просто не представляешь, что творится в Лланабе. Скажи маме, чтобы она меня оттуда забрала. Клаттербака уже забрали, а Тангенс умер. У нас три новых учителя, один другого хуже. Первый похож на твоего друга Поттса, только он заикается, и Брюкс клянется, что у него стеклянный глаз. Другой, рыжий, все время дерется, а третий — довольно симпатичный, да только припадочный. Доктор Фейган от них тоже не в восторге. На Флосси вообще смотреть больно. Может, мама подыщет ей работу в Южной Америке? У тебя отличный жилет. Я сперва хотел надеть такой же, но потом решил, что слишком молод. Как ты считаешь? В школе был репортер, про тебя выспрашивал. Брюкс гениально ему наплел, что вы вместе ходили купаться по вечерам и часами плавали в темноте, слагая печальные стансы, но потом все испортил — сказал, что у тебя перепончатые лапы и чешуйчатый хвост. Тут репортер, конечно, смекнул, что его надули. Ну до чего же я шикарно смотрюсь!

Поль оделся, и к нему вернулось ощущение благополучия. Он как будто выглядел неплохо. Затем пришел Аластер Дигби-Вейн-Трампингтон и выпил шампанского.

— Эта свадьба, — заявил он, — самое выдающееся событие за всю историю нашего поколения! Представь себе, «Санди Мейл» заплатила мне пятьдесят фунтов за то, что я подписал статью, в которой рассказывается о переживаниях шафера. Боюсь только, любой дурак догадается, что это не я писал — больно ловко закручено. Кстати, я получил потрясающее письмо насчет вашей свадьбы от тети Греты. Ты уже видел подарки? Аргентинский консул преподнес тебе сочинения Лонгфелло в кожаном зеленом переплете, а декан Скона прислал оловянные тарелки, те самые, которые висели у него в гостиной.

Поль вставил гардению в петлицу, и они отправились завтракать. Кое-кто в ресторане явно относился к числу приглашенных на свадьбу, и Поль испытал некоторое удовольствие, оказавшись в центре внимания всего зала. Метрдотель, рассыпаясь в поздравлениях, провел их к столику. Питер заранее заказал завтрак.

— Не знаю, успеем ли мы все съесть, — сказал он, — но, к счастью, закуска вкуснее всего остального.

Когда Поль принялся за второе яйцо чайки, его попросили к телефону.

— Дорогой, — раздался в трубке голосок Марго, — у тебя все в порядке? Я так волновалась, пока ты был в отъезде! У меня было такое предчувствие, будто что-то помешает тебе вернуться. Ты хорошо себя чувствуешь, милый?.. Да, у меня все великолепно. Я сейчас в спальне, буду завтракать дома, и вообрази, мой мальчик, мне кажется, что я еще невинна, невинна, как девочка. Надеюсь, что мое платье тебе понравится. Оно от Буланже, дорогой. Ты не рассердишься? Счастливо, милый, и не давай Питеру напиваться!

Поль вернулся в ресторан.

— Я съел все яйца, — признался Питер. — Ничего не мог с собой поделать.

В два часа они покончили с завтраком. Подержанная «испано-сюиза» миссис Бест-Четвинд ждала на Арлингтон-стрит.

— Выпьем еще по одной перед отъездом, — предложил Полю шафер. — У нас и так полно времени.

— Мне вообще-то не стоит, — сказал Поль.

Они налили себе коньячку.

— Странное дело, — проговорил Аластер Дигби-Вейп-Трампингтон. — Кто бы подумал, что этим кончится вся эта боллинджеровская история!

Поль покрутил коньяк в рюмке, отдал должное его сложному букету и провозгласил:

— За Судьбу, эту коварную даму!

* * *

— Кто из вас будет мистер Поль Пеннифезер, джентльмены?

Поль поставил рюмку, обернулся и увидел перед собой немолодого мужчину с военной выправкой.

— Это я, — сказал Поль, — но если вы из газеты, у меня сейчас нет для вас времени.

— Я инспектор Брюс, из Скотленд-Ярда, — представился незнакомец. — Не могли бы вы переговорить со мной наедине?

— Послушайте, инспектор, — ответил Поль, — я очень спешу. Вы, наверно, насчет охраны подарков? Надо было прийти раньше.

— Нет, подарки тут ни при чем, а раньше я прийти не мог, потому что ордер на ваш арест был подписан минуту назад.

— Послушайте-ка, — вмешался Аластер Дигби-Вейн-Трампингтон, — не будьте кретином. Это не тот, кого вы ищете. Над вами будет смеяться весь Скотленд-Ярд. Это — мистер Пеннифезер, он сегодня вступает в законный брак.

— Насчет брака никаких указаний у меня нет, — ответил инспектор Брюс. — Зато есть ордер на его арест, и все, что он скажет, может быть использовано как свидетельство против него. Что касается вас, молодой человек, то на вашем месте я не стал бы оскорблять представителя власти при исполнении служебных обязанностей.

— Тут какая-то ужасная ошибка, — сказал Поль. — Я все-таки пройду с этим человеком. Свяжись с Марго и объясни ей, в чем дело.

На добродушной розовой физиономии сэра Аластера выразилось глубочайшее потрясение.

— Боже мой! — заохал он. — Чертовски забавно! То есть было бы чертовски забавно в любой другой ситуации…

Но Питер, белый как полотно, уже выходил из ресторана.

Часть третья

Глава 1. Не в четырех стенах — тюрьма[81]

Поля судили через месяц в Олд Бейли; процесс жестоко разочаровал публику, газетчиков, присяжных и адвокатов. Арест в «Ритце», сообщение о том, что свадьба отложена, бегство Марго на Корфу, отказ выпустить Поля под залог, судки с обедами от Булестена, доставлявшиеся Полю прямо в камеру, — обо всем этом кричали газеты. После этого приговор суда прозвучал недостаточно внушительно. Сперва Поль признал себя виновным по всем пунктам, несмотря на уговоры адвоката, но потом несколько оживился и сделал слабую попытку защититься, когда судья предупредил его, что за подобные преступления закон предусматривает наказание плетьми. Впрочем, суд был скучен. Поттс, главный свидетель обвинения, был несгибаем и под конец удостоился благосклонного отзыва судьи; защита же не смогла представить никаких аргументов в пользу обвиняемого, кроме его примерного поведения в прошлом; имя Марго Бест-Четвинд не упоминалось, хотя в заключительном слове судья и сказал, что «всем известны наглость и бессердечие, с которыми — буквально накануне ареста за это позорнейшее из преступлений — обвиняемый готовился вступить в брак с лицом, чье имя украшает историю Британии, и замарать в пучине порока даму безупречной репутации, редкой красоты и выдающегося общественного положения. Справедливый гнев общества, — сказал далее судья, — вот что ждет тех неустойчивых и невоздержанных людей, которые черпают наслаждение на греховном рынке живого товара, и по сей день пятнающем лик нашей цивилизации; но для самих торговцев, этих вампиров, которые питаются падалью и отбросами человечества, общество уготовило безжалостную кару».

Итак, Поль очутился в тюрьме, а в газетах, теперь уже не на самом видном месте, появились заголовки: «Приговор великосветскому жениху» и «Мнение присяжных о вампирах». Для широкой публики тем дело и кончилось.

Впрочем, еще до суда произошел разговор, заслуживающий внимания всех тех, кто интересуется путаными событиями, в которых известную роль сыграл Поль Пеннифезер. Незадолго до процесса в камеру Поля явился Питер Бест-Четвинд.

— Привет! — сказал Поль.

— Привет, Поль, — кивнул ему Питер. — Мама просила, чтобы я к тебе зашел. Она велела узнать, приносят ли тебе обеды — за них заплачено. Думаю, все очень вкусно: заказывал-то я. Мне казалось, что тебе захочется чего-нибудь полегче, не слишком сытного…

— Обеды превосходны, — ответил Поль. — А как Марго?

— Я, собственно, затем и пришел. Марго уехала.

— Куда?

— На Корфу. Совсем одна. Это я ее заставил — она хотела прийти на суд. Сам понимаешь, газетчики и знакомые нам проходу не давали. Ты на нее не сердишься, а, Поль? Да, вот еще что! Полицейский нас не услышит? Вот какое дело. Помнишь этого старикашку, Контроверса? Он теперь министр внутренних дел. Явился он к маме — прямо как в романах Оппенгейма[82] — и сказал, что, если она за него пойдет, он тебя вызволит. Видно, романов начитался. Мама думает: может, он и прав, и хочет узнать твое мнение. Она-то считает, что сама во всем виновата, и, чтобы помочь, пойдет на что угодно и куда угодно — только не в тюрьму, разумеется. Вообрази себе маму — в тюрьме! Так выходить ей за Контроверса? Тогда тебя выпустят. Или ждать, пока ты сам не выйдешь и на ней не женишься? Вопрос стоит ребром.

Поль вспомнил профессора Силена: «Лет через десять она начнет барахлить», — но сказал:

— Лучше пусть ждет.

— Я так и знал, что ты так скажешь. Поль, я ужасно рад. Мама еще говорит: «Мы с ним оба знаем, как и чем я могу его за все это отблагодарить». Ее собственные слова. Тебе ведь дадут не больше года, а?

— Да уж конечно не больше, — ответил Поль.

Его приговорили к семи годам тюремного заключения. «Лет через десять она начнет барахлить», — повторял он, пока трясся в «черном вороне» по дороге в Блекстонскую тюрьму.

* * *

В тюрьме Поль сразу же встретил множество людей, среди которых оказалось и несколько старых знакомых. Первым, кого он увидел, был надзиратель с дегенеративным лбом и злобными повадками. Он с грехом пополам записал фамилию Поля в регистрационную книгу и отвел его в камеру. Судя по всему, надзиратель был в курсе газетных новостей.

— Что, не похоже на «Ритц»? — спросил он. — Мы таких субчиков не любим, понял? Мы их живо берем в оборот. Живо выбьем у тебя «Ритц» из головы, альфонс ты эдакий.

Однако тут он ошибся, ибо через минуту перед Полем предстал Филбрик. Правда, арестантская куртка была ему велика, а щеки поросли щетиной, но манеры у Филбрика были по-прежнему великосветские.

— Я так и знал, что скоро мы увидимся вновь, — заявил он. — Меня, по знакомству, определили банщиком. Для вас я придержал лучшие штаны и замечательную куртку — без единой вошки!

Он бросил на лавку стопку белья. На белье стояли штампы в виде большой черной стрелы. Вернулся надзиратель, и за ним — другой, очевидно, его начальник. Вдвоем они старательно описали все, что было на Поле.

— Туфли коричневые, одна пара. Носки фасонные, одна пара. Помочи черные шелковые, одна пара, — монотонно вещал надзиратель. — В жизни не видел, чтобы на одном человеке было столько барахла!

Не раз они останавливались и спорили, как пишется то одно, то другое слово, так что опись продолжалась довольно долго.

— Портсигар белого металла, с двумя сигаретами. Часы белого металла. Булавка для галстука, фасонная.

Знал бы надзиратель, что Марго выложила за эту булавку куда больше, чем он зарабатывал за год!

— Запонки костяные, одна пара. Запонки для манжет, фасонные.

Надзиратели недоуменно разглядывали золоченое кольцо для сигар, подарок шафера.

— Чего это?

— Это для сигар.

— Ишь язык распустил! — возмутился надзиратель и шлепнул Поля по голове туфлями, которые в тот момент держал в руках. — Запиши: инструмент. Ну, вот и все! — подытожил ой. — У тебя есть вставные зубы? Тебе разрешается оставить их при себе — мы только запишем.

— Нет, — ответил Поль.

— Имеется ли суспензорий или иные гигиенические приспособления?

— Нет, — ответил Поль.

— Ладно. Иди в баню!

Поль отсидел положенные десять минут в теплой лужице положенной температуры, вдыхая бодрящий запах дезинфекции, после чего оделся во все тюремное. Утрата личных вещей вызвала в нем, как ни странно, приятное чувство беспечности.

— Вы роскошно смотритесь! — восхитился Филбрик.

Затем Поля повели к тюремному врачу, который сидел за столом, заваленным формулярами.

— Фамилия? — спросил врач.

— Пеннифезер.

— Находились ли на излечении в психиатрических лечебницах или других родственных учреждениях? Если да, то сообщите подробности.

— В течение двух лет я учился в колледже Скон, в Оксфорде, — ответил Поль.

Врач поднял голову и в первый раз взглянул на него.

— Оставьте ваши прибауточки, любезный, — процедил он. — Я на вас мигом натяну смирительную рубашку.

— Извините, — пробормотал Поль.

— Отвечать только на прямые вопросы врача! — зарычал за спиной надзиратель.

— Извините, — механически повторил Поль и получил пинок в зад.

— Страдаете туберкулезом легких или другими заразными заболеваниями? — осведомился врач.

— Насколько мне известно, нет, — ответил Поль.

— Тогда у меня все, — сказал врач. — Освидетельствование показало, что к вам могут применяться все виды обычных дисциплинарных взысканий, а именно: наручники, ручные, а равно и ножные кандалы, смирительная рубаха, связывание в «козлы», карцер, диета номер один, диета номер два, а также розги и плеть. Жалобы имеются?

— Как, и все это сразу? — в ужасе спросил Поль.

— Сразу, если будешь задавать нахальные вопросы. Последите за этим субъектом, надзиратель. Он, судя по всему, любит мутить воду.

— Иди сюда, ты! — рявкнул надзиратель.

Они прошли по коридору и спустились по железной лестнице. По обе стороны тянулись длинные галереи с металлическими перилами, а в каждую галерею выходило множество дверей. Между этажами были натянуты проволочные сетки.

— Не вздумай дурить, — сказал надзиратель. — В нашей тюрьме самоубийства запрещаются, ясно тебе? Вот твоя камера. Содержи ее в чистоте, не то я тебе задам. А это — твой номер.

Он пришпилил к куртке Поля желтый кружок.

— Совсем как у носильщиков, — не удержался Поль.

— Заткнись ты…, — ответил надзиратель и хлопнул дверью.

«Со временем я начну, наверно, уважать этих людей, — подумал Поль, — они, в сущности, куда безобиднее всех тех, кого я знал раньше».

Следующим на очереди был учитель тюремной школы. Отворилась дверь, и в камеру вошел молодой человек в твидовом костюме, с нездоровым цветом лица.

— «Дэ четыреста двенадцать», вы умеете читать и писать? — спросил учитель.

— Да, — ответил Поль.

— В какой школе вы учились?

— В закрытом интернате, — ответил Поль (в привилегированной школе, где он учился, этому придавали большое значение).

— Каков был ваш уровень по окончании школы?

— Понятия не имею. У нас никаких уровней не было.

Учитель записал фамилию Поля в тетрадку, а сбоку приписал: «Нарушения памяти». Затем он вышел и через минуту вернулся с книжкой.

— Постарайтесь одолеть эту книгу за месяц, — попросил он. — По утрам будете ходить на занятия. Это совсем не трудно, раз уж вы умеете читать. Книгу начинают читать вот отсюда, — добавил он, заботливо открывая ее перед Полем на первой странице.

Это был учебник грамматики, изданный в 1872 году.

— «Слог представляет собою целокупное звучание, производимое одним усилием голоса», — прочел Поль. — Благодарю вас, — сказал он. — Мне это будет очень интересно.

— Если покажется трудновато, вы ее через месяц обменяете, — успокоил его учитель. — Но вы все же постарайтесь дочитать до конца.

Дверь захлопнулась.

Следующим пришел священник.

— Вот ваша Библия, вот молитвенник. Библия остается у вас на все время. Молитвенник можно менять раз в неделю, по желанию. Вы принадлежите к англиканской церкви? Посещение церковной службы добровольное: это значит, что вы либо никогда не ходите в часовню, либо ежедневно.

Священник торопился и нервничал. Работа была ему внове, а за день он побывал уже у пятидесяти арестантов, один из которых надолго задержал его рассказом о видении, явившемся ему ночью.

— Привет, Пренди! — ахнул Поль.

Мистер Прендергаст встревоженно взглянул на него.

— Я вас не узнал, — промолвил он. — В тюремной одежде все на одно лицо. Это крайне неприятно, Пеннифезер. Я читал, что вас посадили, и все время боялся, что вас пришлют именно сюда. О боже мой, боже! Теперь все совсем запутается.

— В чем дело, Пренди? Опять Сомнения?

— Да нет же! Дело в дисциплине, дисциплина — мой бич. Я здесь всего неделю. Мне очень повезло, очень. Епископ сказал, что, по его мнению, современному пастырю легче развернуться здесь, чем в обычном приходе. К тому же начальник тюрьмы мыслит весьма современно. Но выяснилось, что преступники еще хуже мальчишек. Они притворяются, будто исповедуются, а сами нашептывают мне всякую мерзость и ждут, что я на это скажу. В часовне они хихикают, и все время уходит на то, что надзиратели приводят их в чувство. Получается крайне неблагочестиво. Сегодня утром кое-кого посадили на диету номер один — они распевали в церкви неприличные стишки на мотив гимна, — и, конечно, за это меня возненавидели. Пожалуйста, Пеннифезер, если вам не трудно, не зовите меня Пренди. И потом, если кто будет проходить мимо, встаньте, когда со мной разговариваете. Понимаете, так положено. И так уж главный надзиратель провел со мной беседу о значении дисциплины.

В этот момент надзиратель через глазок заглянул в камеру.

— Вы должны осознать всю тяжесть содеянного вами и всю справедливость возмездия, — громко изрек мистер Прендергаст. — Покайтесь перед Господом.

В камеру вошел надзиратель.

— Извиняюсь, что помешал, сэр, но этого типа вызывает к себе начальник. Дальше по коридору сидит «Дэ четыреста восемнадцать». Он уже который день к вам просится. Я обещал, что передам, только извините, если что не так, сэр: с ним надо построже. Он у нас не впервой. Это форменная лиса, сэр, вы уж извините, и молится он, только если знает, что будет с барышом.

— Это мне решать, а не вам, надзиратель, — с достоинством ответил мистер Прендергаст, — можете увести «Дэ четыреста двенадцать».

Сэр Уилфред Лукас-Докери ни по природе своей, ни по образованию не был предназначен на пост начальника тюрьмы. Этим назначением он был обязан лейбористскому министру внутренних дел, которого потряс составленный сэром Уилфредом меморандум касательно науки о тюрьмах, приложенный к докладу о борьбе с лицами, уклоняющимися от несения воинской службы. До того времени сэр Уилфред возглавлял кафедру социологии в Мидлендском университете, и только самые близкие его друзья и избранные, любимейшие ученики знали, что за личиной чудаковатого профессора сэр Уилфред скрывает пылкое желание послужить своему поколению на политической арене. Дважды он выдвигал свою кандидатуру в парламент, но с такой робостью, что на него почти не обратили внимания. Полковник Мак-Аккер, его предшественник на тюремном посту, ветеран многочисленных безымянных войн на афганской границе, сказал сэру Уилфреду, когда выходил в отставку: «Счастливо оставаться, сэр Уилфред! Хочу только дать вам один совет. Не беспокойтесь за надзирателей и арестантов. Плюйте на ваших непосредственных подчиненных — а они с легкой душой плюнут на своих. Если при вас тюрьма станет достаточно поганым местом, люди постараются вам не попадаться. Я всегда держался этого правила и горжусь собой» (это правило вскоре стало известно решительно всем, кто повстречался с полковником на челтенхемских минеральных водах).

Однако сэр Уилфред придерживался иного мнения.

— Поймите, — втолковывал он Полю, — что моя цель — личный контакт с каждым, за кого я несу ответственность. Вы должны гордиться своей тюрьмой и своим трудом. Мне нравится, когда заключенные, по мере возможности, не бросают здесь той профессии, которую избрали в цивилизованном мире. Надзиратель, чем раньше занимался этот человек?

— Торговал живым товаром, сэр.

— Гм. Так. Боюсь, что здесь вам не развернуться. Еще чем занимались?

— Я чуть было не стал священником, — ответил Поль.

— Что вы говорите?! Если со временем у нас наберется несколько человек с такими склонностями, мы откроем богословский семинар. Вы, конечно, уже познакомились с нашим священником. Это человек с широким взглядом на жизнь. Впрочем, мы только взялись за работу… Нас несколько ограничивают правительственные распоряжения. Первый месяц вам предстоит предписанное законом одиночное заключение. Потом мы найдем для вас работу по душе. Мы не допустим, чтобы ваша личность была попрана. Вам приходилось заниматься кожевенным ремеслом?

— Нет, сэр.

— Не беда! Мы направим вас в ремесленную мастерскую. Много лет назад я пришел к выводу, что любое преступление есть плод подавленного стремления к эстетическому самовыражению. Теперь наконец у нас есть возможность проверить это. Вы кто, экстраверт или интроверт?

— Точно не знаю, сэр.

— Точно этого никто не знает. Я все убеждаю министерство внутренних дел дать нам штатного психоаналитика. Кстати, вы читаете «Нью-Нейшн»? На этой неделе там напечатали довольно благосклонную статью о нашей тюрьме. Называется «Изыскания Лукаса-Докери». Я считаю, заключенным полезно об этом знать. Такие вещи воспитывают чувство локтя. Приведу вам маленький пример из нашей практики. Он, между прочим, и вас касается. Раньше смешивали преступления половые и связанные с проституцией. Я, однако, полагаю, что ваше преступление, в основе своей, направлено на обогащение, и потому соответствующим образом его классифицирую. Это, разумеется, не повлияет на условия вашей жизни в тюрьме (все мелочи тюремного заключения предусмотрены Правилами внутреннего распорядка), но только подумайте, как это скажется на статистике!

— Гуманизм! — воскликнул сэр Уилфред, когда Поля увели. — Вот в чем суть! Вы видели, как ожил этот человек, осознав, что он не безымянный раб, а участник великой статистической революции!

— Да, сэр, — согласился главный надзиратель. — Между прочим, сегодня было две попытки к самоубийству. Надо с ними построже, сэр. Вы велели дать в ремесленную мастерскую острые инструменты — а для них это все равно что красная тряпка для быка.

* * *

Поля опять заперли. На этот раз у него появилась возможность оглядеться. В камере не нашлось ничего занимательного. Помимо Библии, молитвенника («Молитвы на случаи различных недугов, сомнений в вере и бедствий. Составлено преподобным Септимусом Чёткинсом, магистром искусств», Эдинбург, 1863 г.) и грамматики, в камере имелась пол-литровая алюминиевая мисочка, ложка, ножик, грифельная доска, грифель, большая солонка, питьевой бачок, два глиняных ночных горшка, веник, откидные нары у стены, матрац, табуретка и стол. Печатное объявление уведомляло Поля, что ему запрещается выглядывать из окна. На одной табличке, висевшей на стене, перечислялись прочие виды наказуемых деяний, включавшие, казалось, все возможные человеческие поступки, на другой табличке было напечатано несколько англиканских молитв, на третьей — объяснялась «система последовательных зачетов». Кроме того, на стенке висели отпечатанные на машинке «Мысли на сегодняшний день», одно из маленьких нововведений сэра Уилфреда Лукаса-Докери. На сегодняшний день мысль была такая: «Чувство греха — это чувство утраты. Редактор „Санди Экспресс“». Поль с любопытством изучил «систему последовательных зачетов». Через месяц, прочитал он, ему будет разрешено принять участие в коллективном труде, выходить на получасовые прогулки по воскресеньям, носить на рукаве опознавательную полосу, обучаться в школе для неграмотных, еженедельно получать из библиотеки одно художественное произведение и, по особому разрешению начальника тюрьмы, повесить в камере четыре фотографии родственников или одобренных администрацией друзей. Еще через два месяца, буде поведение Поля окажется безупречным, он получит право на двадцатиминутное свидание и, кроме того, на отправку и получение одного письма. Затем, через полтора месяца, ему опять будет разрешено свидание и письмо и вдобавок он сможет раз в неделю брать в библиотеке дополнительную книгу.

Интересно, можно ли считать снятый Дэви Ленноксом затылок Марго фотографией друга, одобренного администрацией?

Через некоторое время снова загремел замок, и дверь приоткрылась. В щели показалась рука с оловянной тарелкой, после чего раздались слова:

— Давай миску!

В миску налили какао, и дверь заперли. На тарелке был хлеб, бекон и гороховая каша. В тот день к Полю больше никто не заходил, и он мог вволю помечтать. В первый раз за много месяцев он очутился в полном одиночестве. «Ах, до чего же хорошо!» — радовался Поль.

* * *

Месяц одиночки был самым счастливым в жизни Поля. Правда, недоставало комфорта, но в «Ритце» Поль понял, что одного комфорта мало. Его особенно веселило то, что не нужно принимать никаких решений, думать о времени, еде, одежде, о том, какое ты производишь впечатление; словом, он испытывал чувство свободы. Ранним зябким утром звонил колокол, надзиратель вопил: «Парашу за дверь!» Поль вставал, сворачивал матрац и одевался. Не было нужды бриться, ломать голову над тем, какой повязать галстук, возиться с запонками и воротничками, а ведь это так досаждает цивилизованному человеку в минуты пробуждения. У Поля было так же покойно на душе, как у красавца с рекламы мыльной палочки, красавца, который, судя по всему, без труда достигал душевного равновесия, столь необходимого в утренние часы. Встав, Поль равнодушно шил почтовые мешки, пока дверь не отворялась снова и не пропускала в камеру руку с куском хлеба и миской похлебки. После завтрака он кое-как убирал камеру, мыл посуду и снова шил, пока колокол не призывал его на молитву. В часовне он минут пятнадцать внимал мистеру Прендергасту, который, по мере своих сил, богохульствовал, изощряясь над красотами старинного английского Евангелия. Эти минуты, разумеется, навевали уныние, как, впрочем, и следующий час, когда Поль должен был кругами ходить по тюремному двору, сквозь асфальтовые трещины которого пробивались ростки капусты. Некоторые арестанты имели обыкновение во время прогулки садиться на корточки и, притворяясь, будто они завязывают шнурки, покусывать капустные листья. Если кого-нибудь заставали за этим занятием, следовало суровое наказание. Однако у Поля никогда не возникало желания полакомиться капустой. После прогулки вообще ничего не происходило, если не считать обеда, ужина и обхода сэра Уилфреда. Дабы занять Поля в течение девяти часов, закон предусматривал шитье почтовых мешков из дерюги. Арестанты, сидевшие по соседству, были, судя по рассказам надзирателя, не совсем в своем уме и с трудом успевали выполнить норму к тому времени, когда гасили свет. Поль же обнаружил, что, ничуть не перенапрягаясь, может завершить труды свои задолго до ужина, и проводил вечера в размышлениях или заносил на грифельную доску мысли, которые пришли ему в голову за день.

Глава 2. Изыскания Лукаса-Докери

Сэр Уилфред Лукас-Докери, как уже можно было догадаться, сочетал в себе честолюбие, ученость и неподдельный оптимизм в масштабах, редких для его ведомства. С волнением грезил он о том времени, когда изыскания Лукаса-Докери будут признаны поворотными в науке о тюрьмах, и не раз мысленно повторял отрывки из исторических трудов будущего, в которых встречались такие суждения: «Одним из немногочисленных важных событий во время непродолжительного пребывания лейбористского правительства у кормила власти было назначение сэра Уилфреда Лукаса-Докери начальником Блекстонской тюрьмы. Деяния этого неустрашимого и зоркого мужа заслуженно считаются краеугольным камнем современной пенитенциарной системы. Более того, не будет преувеличением сказать, что никто другой не занимает такого выдающегося места в истории социальных реформ текущего столетия» и так далее. Впрочем, эти замечательные качества не спасали Лукаса-Докери от бесчисленных столкновений с главным надзирателем.

Как-то раз, когда Лукас-Докери заперся в своем кабинете, чтобы поработать над объяснительной запиской для тюремной инспекции (одним из тех якобы незначительных документов, опубликование которых по выходе сэра Уилфреда в отставку должно было подтвердить, что не кто иной, как он, является первопроходцем в деле люминесцентного освещения тюрем), к нему зашел главный надзиратель.

— Скверные вести из переплетной мастерской, сэр. Мне сообщили, что у заключенных завелась привычка есть клей, выданный им для работы. Клей, говорят они, вкуснее баланды. Придется поставить в переплетную еще одного надзирателя или подмешать в клей какой-нибудь гадости.

— Клей питателен? — спросил сэр Уилфред.

— Не могу знать, сэр.

— Взвесьте всех переплетчиков и доложите, если хоть один из них прибавит в весе. Сколько раз вам повторять — все факты должны быть собраны до доклада!

— Слушаюсь, сэр. Имеется просьба от заключенного «Дэ четыреста двенадцать». Он уже отсидел месяц в одиночке и хочет еще.

— Я не люблю, когда заключенные работают в камере. От этого они становятся эгоистами. Кто такой этот «Дэ четыреста двенадцать»?

— Получил длительный срок, сэр. Ждет перевода в Эгдон.

— Я с ним лично побеседую.

— Слушаюсь, сэр.

Привели Поля.

— Если не ошибаюсь, вам угодно оставаться в камере, вместо того чтобы пожинать плоды коллективного труда. Почему?

— Так куда интереснее, сэр, — отвечал Поль.

— Возмутительная постановка вопроса! — вмешался главный надзиратель. — Заключенного можно содержать в одиночной камере, только если он совершит проступок в присутствии двух надзирателей, каковые этот проступок засвидетельствуют. Так сказано в Правилах внутреннего распорядка.

— Может быть, вы страдаете нарциссизмом? — осведомился начальник тюрьмы. — Министерство до сих пор не откликнулось на мой запрос о штатном психоаналитике.

— Посадите его под особое наблюдение, — посоветовал главный надзиратель. — Сразу станет ясно, нормальный он или нет. Помнится, бывали случаи, когда под наблюдение сажали таких, что их и не примешь за психов. Так просто, со странностями. За два-три дня они превращались в озверевших маньяков. Полковник Мак-Аккер свято верил в этот метод.

— Вы, вероятно, были очень одиноки, до того как к нам попали? Служили, наверно, смотрителем маяка или пасли овец…

— Нет, сэр.

— Невероятно! Вот что, я хочу еще поразмыслить над вашим случаем. Со временем я вас вызову и дам ответ.

Поля отвели в камеру, но уже на следующий день он вновь предстал перед начальником тюрьмы.

— Я самым тщательным образом изучил вашу просьбу, — сообщил сэр Уилфред. — Вообще-то, я решил использовать ваш случай в моей книге о психологии преступления. Хотите послушать, что я о вас написал? «Случай Р., — начал он. — Довольно образованный молодой человек из приличной семьи. Никаких преступных действий в прошлом. Осужден на семь лет тюремного заключения за вербовку проституток. По окончании месячного одиночного заключения Р. попросил и впредь не выводить его на общие работы. Меры, предписываемые Правилами внутреннего распорядка: а) содержать под наблюдением врача для исчерпывающего заключения о душевном состоянии заключенного или б) принудить к труду совместно с другими арестантами, пока заключенный не лишится этого почетного права, совершив проступок согласно указанным Правилам.

Меры, предпринятые сэром Уилфредом Лукасом-Докери. Я определил, что Р. отягощен мизантропическими тенденциями, вызванными чувством собственной неполноценности в присутствии посторонних. Преступление Р. явилось попыткой самоутвердиться за счет общества (ср. случаи Г, Д и Ж). В соответствии с этим я попытался нейтрализовать психологическое торможение Р. как социальный феномен, последовательно применяя следующие меры: на первом этапе Р. совершал получасовые прогулки с другим заключенным, с которым ему разрешалось вести беседы на ряд дозволенных тем (история, философия, общественная жизнь и т. п.). Собеседники Р. выбирались среди заключенных, чьи преступления не могли вызвать обострений в состоянии Р.».

— Дальнейших этапов я пока не разработал, — заметил сэр Уилфред, — но, как видите, отнесся к вашей просьбе внимательно. Вам, наверное, приятно будет узнать, что — благодаря этим заметкам — о вас со временем узнает мировая наука. Отчего бы случаю Р. из практики сэра Уилфреда Лукаса-Докери не стать примером для грядущих поколений? Согласитесь, что это возвышает над повседневной губительной рутиной!

Поля увели.

— Заключенные с кухни жалуются, что не в силах работать с «Цэ двадцать девять», — сообщил главный надзиратель. — У него на руках заразный лишай.

— Не отвлекайте меня! — возмутился сэр Уилфред. — Я занят: работаю над третьим этапом перевоспитания Р., то бишь «Дэ четыреста двенадцать».

* * *

В тот же день трудновоспитуемый Р. перешел на новый распорядок.

— На выход! — скомандовал надзиратель, открывая камеру. — Возьми шапку.

Тюремный двор, где обычно кружили заключенные, был пуст и безлюден.

— Стой смирно! Я сейчас, — сказал надзиратель и ушел.

Он вернулся в сопровождении плюгавенького человечка в арестантском халате.

— Вот тебе дружок, — пробурчал надзиратель. — А вот дорожка. Будете здесь гулять. Касаться друг друга запрещается. Хватать друг друга за рукава запрещается. Обмениваться предметами — тоже запрещается. Разрешается: ходить на расстоянии метра друг от друга и разговаривать про историю, философию и смежные области. По звонку разговоры прекращаются. Ясно? Быстро ходить нельзя. Медленно — нельзя. Так велел начальник. И упаси вас бог сделать что-нибудь не так! А теперь — гуляйте.

— Идиоты! — сказал человечек. — В шести тюрьмах сидел, но такой глупости не видывал! Бред! Не поймешь, что творится. Что касается тюрьмы, она может отправиться к чертям собачьим. Возьмите хотя бы священника. Носит парик!

— Надолго вас сюда? — вежливо спросил Поль.

— На этот раз нет. Не могли выдумать, в чем меня обвинить. «Полгода за злостное бродяжничество». Выслеживали меня аж месяц, но так и не придумали, к чему прицепиться. Вообще, полгода — срок что надо. Понимаешь, что я имею в виду? Встречаешь старых дружков, а потом выходишь на волю. Посидеть полгода — с нашим удовольствием, я не против. Меня тут знают, завсегда поручают мыть лестницу. Сам понимаешь, надзиратели знакомые, поэтому чуть прослышат, что я опять загремел, сразу придерживают это местечко для меня. Найди с ними общий язык, и вот посмотришь в следующий раз, как к тебе станут относиться.

— Это что же, лучшая работа?

— Ну, лучшая не лучшая, но для начала сгодится. Лучшая работенка — мыть приемную. Этой работы ждут годами, если, конечно, не имеешь особых заслуг. Встречаешь свежих ребят с воли, узнаешь новости, а кое-когда поделятся табачком или подскажут лошадку, — можно и на бегах сыграть. Ты видел того парня, который моет приемную? Знаешь, кто это?

— Да, — ответил Поль. — Как ни странно, знаю! Его зовут Филбрик.

— Нет, старина, ты тут что-то путаешь. Такой, знаешь, из себя солидный. Все болтает про отели да рестораны.

— Я о нем и говорю.

— Да ты что, не знаешь, кто это?! Брат начальника, сэр Соломон Лукас-Докери! Сам мне признался. Сидит за поджог. Подпалил какой-то замок в Уэльсе. Сразу видать, из благородных.

Глава 3. Смерть современного пастыря

Через несколько дней начался новый этап в перевоспитании Поля. Когда его вывели на очередную прогулку, он обнаружил вместо прежнего собеседника мясистого детину зловещего вида. Волосы у него были рыжие, борода — тоже рыжая. Глаза детины налились кровью, а багровые лапы, висевшие плетьми, конвульсивно сжимались и разжимались. Он по-бычьи глянул на Поля и негромко зарычал в знак приветствия.

Они шли молча.

— Как вам нравится план начальника насчет прогулок? — спросил Поль.

— Годится, — ответил его собеседник.

Молча прошли они один круг, второй, третий.

— Эй, вы, там! — прикрикнул на них надзиратель. — Разговаривайте, коли велено.

— Так оно веселее, — сказал рыжий.

— За что вас? — поинтересовался Поль. — Расскажите, если можно.

— Все дело в Библии, — сообщил рыжий. — Там все сказано. В переносном смысле, конечно. Вам до этого ни в жизнь не додуматься, — добавил он, — а я вот мигом сообразил.

— Библия — мудреная книга, верно?

— Не в мудрости штука. Главное — видения. Вот у тебя бывают видения?

— Нет.

— Со священником — та же история. Христианин, называется! Видение привело меня сюда: мне явился Ангел, объятый пламенем и в огненной короне. И рек Ангел: «Иди и рази беспощадно. Ибо близится царство Божие». Сейчас я тебе все объясню. Я не какой-нибудь там плотник, я столяр. Вернее сказать, был столяром. Был да сплыл. — Рыжий говорил на удивительной помеси городского жаргона и церковного языка. — Прибираюсь я как-то раз в мастерской перед закрытием, и тут входит Ангел Божий. Сперва я его не признал. «Еще, — говорю, — пять минут, и вы бы меня не застали. Что угодно?» И тут объял его огнь, и огненное кольцо засияло над его головой. Слово в слово, как я тебе говорил. И тогда он открыл мне, что отметил Господь своих избранников и что грядут дни скорби. И возгласил: «Иди и рази беспощадно!» До этого я неважно спал. На меня нашло сомнение — спасу я свою душу или нет. Всю следующую ночь я думал о том, что сказал мне Ангел. Сперва смысл его речей был темен для меня, все равно как для тебя. Но потом меня озарило: недостоин есмь, но на меня указует перст Божий! — воскликнул столяр. — Я — меч Израиля. Я — лев гнева Господня.

— Вы что, кого-нибудь убили? — спросил Поль.

— Недостойной рукой сразил я филистимлянина. Именем Господня воинства я размозжил ему башку. Я поступил так во имя знаменья Израилева — и вот заточен в плену египетском, и через благодать познал страдание. Но Господь направит меня в назначенный час. Горе тогда филистимлянину! Горе необрезанному! Лучше бы привязали жернов к вые его и бросили в пучину вод!

Надзиратель зазвонил в колокол.

— Эй, вы, там! — заорал он.

* * *

— Жалобы имеются? — спросил сэр Уилфред на очередном обходе.

— Да, сэр, — отвечал Поль.

Начальник пристально вгляделся в него.

— Позвольте, да ведь это вы у меня на особом режиме!

— Да, сэр.

— В таком случае жаловаться просто нелепо. В чем там у вас дело?

— Я полагаю, сэр, что человек, с которым меня водят на прогулки, — опасный маньяк.

— Жалобы одного заключенного на другого рассматриваются, только если их подтвердит надзиратель или два других заключенных, — вмешался главный надзиратель.

— Совершенно справедливо, — кивнул сэр Уилфред. — Ваша жалоба — верх нелепости. И вообще, преступление есть форма безумия. Я лично подбирал вам спутника для прогулок и выбрал самого лучшего. Больше я об этом и слышать не желаю.

В тот день Полю предстояло провести в тюремном дворе еще более беспокойные полчаса.

— Мне явилось новое видение, — сообщил кровожадный мистик. — Не знаю пока, что оно предвещает, но истина мне еще откроется.

— Красивое было видение? — осведомился Поль.

— Нет слов, чтобы передать его великолепие! Все вокруг стало алым и влажным, как кровь. Тюрьма, казалось, сверкала рубиновым блеском, а надзиратели и заключенные ползали туда-сюда, как малюсенькие божьи коровки. Но тут я увидел, что рубиновые стены становятся мягкими и сочатся, как огромная губка, пропитанная вином. Капли стекали вниз и таяли в бескрайнем алом озере… Тут я проснулся. Не знаю пока, что это значит, но чувствую, что Господень меч висит над этим узилищем. Кстати, вам не приходило в голову, что наша тюрьма встроена в пасть Зверя? Порой мне видится бесконечный багровый туннель, подобный звериной глотке, по которому бегут человечки — иногда по одному, а бывает, что и целыми толпами. Дыхание же Зверя подобно пышущей печи. Думали вы над этим?

— Боюсь, что нет, — ответил Поль. — Какую книжку вам выдали в библиотеке?

— «Тайну леди Альмины», — вздохнул лев гнева Господня. — Розовые слюни, к тому же несовременно. Но нет, я читаю Библию. Там убивают на каждой странице.

— Господи, да вы только и думаете что об убийствах!

— Еще бы, ведь это мое предназначение, — скромно ответил рыжий.

* * *

Ежедневно (кроме воскресений), в десять часов утра сэр Уилфред Лукас-Докери чувствовал себя Соломоном. В это время он вершил суд над нарушителями дисциплины, заключенными, которые попали в поле его зрения. Его предшественник, полковник Мак-Аккер, выносил приговоры в неуклонном соответствии с духом и буквой Правил внутреннего распорядка для тюрем правительства ее величества, исполняя механическое правосудие подобно игральному автомату: в одну щель опускался проступок, из другой — выскакивало наказание. Не так поступал сэр Уилфред Лукас-Докери. Он и сам чувствовал, что никогда не работал его ум острее и изобретательнее, никогда не были его обширные познания полезнее, чем на этом скромном судилище, где вершилась высшая справедливость. «Неизвестно, чего от него ждать!» — жаловались в один голос надзиратели и арестанты.

— Истинная справедливость, — говаривал сэр Уилфред, — это умение подойти к любому вопросу как к головоломке.

Пробыв на своем посту несколько месяцев, он не без тщеславия отмечал, что к нему обращаются все реже и реже.

Однажды утром, вскоре после того как сэр Уилфред взялся за перевоспитание Поля, перед начальником тюрьмы предстал рыжий детина.

— Господи боже мой! — воскликнул сэр Уилфред. — Да ведь этот человек на особом режиме! Что он тут делает?

— Вчера вечером я заступил на ночное дежурство, с двадцати ноль-ноль до четырех ноль-ноль, — забубнил надзиратель. — Мое внимание привлек шум, исходивший из камеры этого заключенного. Заглянув в глазок, я увидел, что заключенный в состоянии крайнего возбуждения мечется по камере. В одной руке у него была Библия, в другой — ножка от табурета. Заключенный таращил глаза, тяжело дышал и время от времени бормотал стихи из Библии. Я сделал ему внушение, но в ответ он обозвал меня предосудительными словами.

— Какими именно? — заинтересовался главный надзиратель.

— Он обозвал меня моавитянином, мерзостью моавитянской, умывальной чашей, нечистой тварью, необрезанным моавитянином, идолопоклонником и блудницей вавилонской, сэр.

— Так-с, что вы на это скажете? — обратился сэр Уилфред к главному надзирателю.

— Очевидно, неподчинение требованиям охраны, — ответил главный надзиратель. — Следует применить диету номер один. На известное время.

Однако, совещаясь с главным надзирателем, сэр Уилфред на самом деле нисколько не интересовался его мнением. Он любил мысленно подчеркнуть (и дать понять арестанту) всю разницу между официальной точкой зрения и его собственной.

— Что, по-вашему, самое важное в этой истории? — спросил он.

Главный надзиратель задумался.

— В общем и целом, блудница вавилонская, сэр…

Сэр Уилфред улыбнулся, как фокусник, вытащивший из колоды нужную карту.

— А я, — сказал он, — думаю иначе. Вас это, быть может, удивит, но, на мой взгляд, самое важное — ножка табурета, которой размахивал заключенный!

— Порча тюремного имущества, — кивнул главный надзиратель. — Тяжкий проступок.

— Чем вы занимались на свободе? — повернулся Лукас-Докери к арестанту.

— Плотничал, сэр.

— Так я и знал! — возликовал сэр Уилфред. — Вот вам еще один случай подавленной потребности в творчестве! Послушайте, дружок, с вашей стороны очень скверно оскорблять надзирателя, который, разумеется, никакая не вавилонская блудница. Надзиратель символизирует собой справедливое негодование общества, и, как и все мы, он — добрый христианин. Но я понимаю, отчего вам тяжело. Вы творили, а теперь, в тюрьме, почувствовали, что вас лишают средств самовыражения. Ваша творческая энергия находит выход в бессмысленных вспышках. Я распоряжусь, чтобы вас снабдили верстаком и плотницким инструментом. Прежде всего — почините мебель, которую вы так бесцельно сломали, а потом мы подберем вам работу в русле вашей прежней профессии. Идите… Ищите первопричину! — добавил сэр Уилфред, когда рыжего увели. — Ваши Правила внутреннего распорядка подчас только смазывают симптомы, вместо того чтобы вскрыть самую подоплеку проступка.

Два дня спустя тюрьма пришла в состояние крайнего оживления. Что-то произошло. Поль проснулся в обычное время, по звонку, но дверь отперли только через полчаса. Крик надзирателя «Парашу за дверь!» звучал все ближе и ближе, прерываемый то и дело суровым «Говори, да не заговаривайся!», «Не твое дело!» и зловещим «Дождешься!». Арестанты почуяли неладное. «Может, разразилась эпидемия, скажем, сыпняк, — размышлял Поль, — или какое-то несчастье на воле: война или революция…» Арестанты поневоле молчали, а от этого все воспринималось особенно остро. В глазах надзирателя Поль уловил отблески кровавой резни.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Еще как случилось! — рявкнул надзиратель. — А кто меня еще раз об этом спросит, тому я ребра пересчитаю.

Поль принялся убирать камеру. Его разбирало любопытство и выводило из себя нарушение обычного распорядка. Мимо протопали два надзирателя.

— Я тебе так скажу: начальника давно пора было проучить. Но жаль мне беднягу.

— Любой мог быть на его месте, — последовал ответ.

Принесли завтрак. Когда из-за двери показалась рука с миской, Поль прошептал:

— Что случилось?

— Ты что, не знаешь? Убийство. Страсть какое кровавое.

— Пошевелись! — заревел дежурный надзиратель.

Итак, с начальником тюрьмы покончено. Он, конечно, старый зануда, но все-таки все это крайне неприятно. Убийство проходит незамеченным в бойком мире шоферов, боксеров и велосипедистов, а в этой гробовой тишине оно вызывает настоящий столбняк.

От завтрака до молитвы прошла целая вечность. Наконец зазвонил колокол. Двери снова отперли. Арестанты молча зашагали в часовню. На этот раз рядом с Полем очутился Филбрик. Надзиратели уселись на своем возвышении и пресекали все попытки заговорить. Лучшим моментом для трепа считалось пение гимна. Его и дожидался Поль.

Если кого и убили, то не сэра Уилфреда. Он стоял у входа в алтарь с молитвенником в руках. Зато куда-то делся Прендергаст. Сэр Уилфред вел службу за него. Тюремный врач, путаясь и безнадежно увязая в длинных словах, прочел отрывок из Писания. Где же Прендергаст?

Наконец объявили номер гимна. Раздались звуки орга́на, на котором с большим чувством наигрывал арестант, в прошлом помощник органиста в валлийской церквушке. Все вздохнули и набрали воздуха, чтобы наконец-то отвести душу.

— Иисус, всем сердцем верю я, —

пел Поль, —

А где же Прендергаст?

— Ты что, не знал? Ему каюк.

— И с нами благодать.

— Наш Пренди к рыжему пошел.

К тому, который псих,

А рыжий загодя припас

Рубанок и пилу.

— Откуда псих достал пилу?

— Ему начальник дал.

Он, дескать, плотник. Отпилил

Он Пренди котелок.

Мой кореш слышал все, что там

Творилось за стеной,

А надзиратель сделал вид,

Что он тут ни при чем.

— О боже! Я погряз в грехах,

И мне спасенья несть.

— Наш Пренди полчаса визжал,

А рыжий черт пилил.

Считай, нам крупно повезло,

А то бы нам капут…

Начальнику утерли нос —

Тут надзиратель прав.

Аминь.

Что тут ни говори, а хорошо, что этот ненормальный выбрал Прендергаста. Кое-кто даже высказался в том духе, что рыжий сделал это по подсказке начальства. Смерть заключенного или надзирателя повлекла бы за собою расследование, которое могло бы основательно поколебать реформы Лукаса-Докери, а может быть, и бросить тень недоверия на главного надзирателя. Смерть же Прендергаста прошла почти незамеченной. Убийцу перевели в Бродмур, и жизнь тюрьмы пошла своим чередом. Впрочем, начальник тюрьмы стал как будто больше прислушиваться к словам главного надзирателя. Сэр Уилфред с головой ушел в статистику, и тюрьма опочила под беспристрастной сенью Правил внутреннего распорядка. На радость надзирателям все шло точь-в-точь как в старые добрые времена, при полковнике Мак-Аккере.

Полю не суждено было насладиться благами счастливого возвращения в лоно традиции, потому что через несколько дней его и других арестантов отправили в тюрьму «Эгдонская пустошь» для отбытия наказания.

Глава 4. Не в кандалах — неволя[83]

Гранитные стены каторжной тюрьмы «Эгдонская пустошь» в погожие дни видны с шоссе. Здесь нередко притормаживают автомобили, и пассажиры выскакивают только для того, чтобы полюбоваться этим сооружением. Им хочется поглядеть на арестантов, и порой случай вознаграждает их: они видят, как цепочка закованных в кандалы, одетых в черное узников плетется через пустошь под конвоем вооруженного всадника. На первый взгляд может показаться, что здесь заключенные поглощены трудом, но это одна лишь видимость, ибо в Эгдоне масса времени уходит на то, чтобы дойти до каменоломни, выдать и пересчитать инструменты, снять, а потом надеть кандалы, так что пользы арестанты приносят немного. Но пассажирам на шоссе хочется хоть что-нибудь углядеть, а вернее, додумать, взирая на эти стены, и вечером они усаживаются за чай с совестью, слегка потревоженной воспоминаниями о стычках с кондукторами, о просрочках в уплате налогов и о тысяче других противозаконных мелочей, которых никак не избежать цивилизованным людям.

В один осенний день Поль прибыл в Эгдон из Блекстона вместе с шестью другими заключенными, приговоренными к длительным срокам, и двумя надзирателями. Ехали они в самом обычном вагоне третьего класса, причем всю дорогу надзиратели курили дешевый черный табак и делали попытки разговорить арестантов.

— Теперь Эгдон — не то что раньше… — рассказывал один из надзирателей. — Все там переменилось. В часовне — витражи, подарок вдовы бывшего начальника. Картина что надо: ангел выводит святых Петра и Павла из узилища. Правда, баптисты недовольны… Вот на прошлой неделе была у нас лекция про Лигу наций. Выступал парень по фамилии Поттс. Лекция, конечно, не так чтобы очень, а все, как-никак, развлечение… Говорят, у вас в Блекстоне тоже перемены…

— Да уж, перемены! — ответил один из арестантов, после чего, бессовестно наврав с три короба, рассказал о смерти мистера Прендергаста.

Другой надзиратель, заметив, что Поль все время молчит, протянул ему газету.

— Почитай, сынок, — сказал он. — Теперь не скоро газетку увидишь.

В газете Поль не нашел почти ничего интересного. Последние полтора месяца все новости о событиях на воле он черпал из еженедельных бюллетеней сэра Уилфреда Лукаса-Докери. Едва попав за решетку, Поль понял, что погоня за новостями проистекает не из чистой любознательности, а из стремления чем-то себя заполнить. На свободе и дня не проходило, чтобы Поль не прочел самым внимательным образом двух газет кряду, следя за бесконечным потоком событий и происшествий. Но вот цепь событий прервалась, а у Поля не было никакого желания ее возобновлять. Впрочем, он растрогался, когда, развернув газету, увидел расплывчатое, едва различимое изображение Марго и Питера. «Достопочтенная миссис Бест-Четвинд, — гласила подпись под фотографией, — и ее сын, унаследовавший от своего дяди титул графа Пастмастера». Ниже находилось извещение о смерти графа Пастмастера и краткое описание его безрадостной жизни. Под конец говорилось: «Предполагается, что в ближайшие дни миссис Бест-Четвинд и юный граф Пастмастер, последние месяцы отдыхавшие на своей вилле на Корфу, возвратятся на родину. В течение многих лет салон миссис Бест-Четвинд пользовался постоянным вниманием хорошего общества, а сама хозяйка салона считается одной из обворожительнейших светских женщин. Присвоение ее сыну графского достоинства напоминает нам о сенсации, вызванной в мае этого года помолвкой миссис Бест-Четвинд с мистером Полем Пеннифезером и окончившейся арестом последнего за несколько часов до свадьбы в одном из лучших отелей Вест-энда. Новому лорду Пастмастеру шестнадцать лет; до последнего времени он обучался в частном учебном заведении».

Поль долго сидел на лавке, вглядываясь в снимок, а его спутники резались тем временем в покер, выказывая вопиющее пренебрежение к Правилам внутреннего распорядка.

За полтора месяца одиночества и самых серьезных раздумий Поль так и не пришел к выводу относительно Марго Бест-Четвинд: его сбивали и путали два несовместимых друг с другом подхода к делу. С одной стороны, на Поля мертвым грузом давили убеждения, взращенные поколениями богословов и школьных учителей. С их точки зрения, вопрос был сложен, но все-таки разрешим. Поль «поступил хорошо», защитив женщину, — это очевидно, но вот Марго никак не соответствовала отведенной ей роли, ибо в данном случае виновата была именно она, а он защитил ее не от беды или несправедливости, а от кары за содеянное преступление. У него дрожали коленки, когда голос Честного Парня нашептывал ему, что, коли Марго втравила его в эту историю, пусть сама и отдувается. Корпя над почтовыми мешками, Поль тщился найти какие-нибудь возражения, но безуспешно; зато он все больше убеждался в том, что общепринятый кодекс чести, которым руководствуется любой британец, где бы он ни был, разъедает червоточина. С другой стороны, что возразить на железную логику Питера Бест-Четвинда: «Ты только представь себе маму — в тюрьме»? Чем больше Поль размышлял над этими словами, тем больше убеждался, что они относятся к области естественного права. Он не мог не оценить уверенность, с которой Питер их произнес. Глядя на фото Марго — пусть даже такое нечеткое, — Поль все больше укреплялся в вере, что существуют и не могут не существовать два разных закона, один — для нее, другой — для него, а тщетные и далекие от серьезности потуги радикалов прошлого столетия в основе своей глупы, пошлы и уводят в сторону. И дело не в том, что Марго богата и что он любит ее! Поль просто понимал, что Марго не может очутиться в тюрьме. Само сочетание слов, воплощающих эту мысль, звучит непристойно. Марго в тюремном халате гонят по коридору надзирательницы, как две капли воды похожие на мисс Фейган-младшую. Марго посещают старушки из филантропического общества и пичкают ее брошюрами благочестивого содержания. Марго стирает в тюремной прачечной чужое белье. Все это невозможно, и если бы даже судебные крючкотворы привели ее за решетку, эта женщина, которую, как бабочку, накололи на булавку, была бы вовсе не Марго, а ее тезкой, отдаленно похожей на нее самое. Марго, хоть она и совершила преступление, нельзя посадить в тюрьму. Если уж кому страдать из-за того, что, по мнению общества, бедняжку миссис Граймс следует лишить той единственной работы, которую ей уготовала цивилизация, так пусть это будет он, Поль, а не чужая женщина, носящая имя Марго, тем более что каждый, кто побывал в английской школе, без труда освоится и в тюрьме. Тюрьма, думал Поль, может подкосить лишь тех, кто вырос в трущобах, в атмосфере добрососедства.

Как прекрасна Марго даже на этой идиотской фотографии, размышлял Поль, на этой черно-белой чернильной кляксе. Даже самый закоренелый уголовник среди его спутников, отбывавший свой третий срок за шантаж, на минуту отложил карты и заметил, что весь вагон словно залит свежим июньским запахом Елисейских Полей.

— Ну и дела! — сказал он. — Вроде как духами запахло.

И тут все они заговорили о бабах.

* * *

В Эгдоне Поль повстречал еще одного старого знакомого: когда он направлялся в часовню, перед ним появился бодрый, плотный коротыш на скрипучей деревянной ноге.

— Вот и свиделись, старина! — сказал он, когда вся часовня хором отвечала священнику. — Я, по обыкновению, сел в лужу.

— Не повезло с работой? — спросил Поль.

— Работа была первый сорт, — ответил Граймс. — Но заварилась каша. Потом расскажу.

В то утро, вооружившись кайлом, Поль в числе других арестантов, под надзором конных охранников с полевым телефоном, отправился в каменоломни. Граймс был в той же команде.

— Я здесь третью неделю, — сообщил Граймс, как только возникла возможность поговорить. — А уже все обрыдло. Я человек общительный. Мне здесь не нравится. Три года — это уж чересчур! Но ничего. Выйдем, устроим пир горой. День и ночь только о том и мечтаю.

— За что тебя посадили, за двоеженство?

— Ага. Зря я приехал из-за границы. Не успел я появиться в Англии, как меня сцапали. Зашла миссис Граймс в магазин, увидела меня — и привет, пишите письма. В аду, говорят, черти по-разному людей мучают, но моя супруга заменит целое пекло.

Неподалеку замаячил надзиратель. Поль и Граймс разошлись и начали усердно долбить песчаник.

— Впрочем, — хмыкнул Граймс, — хотел бы я полюбоваться на старушку Флосси и моего бывшего тестя в их теперешнем положении. Школа-то, говорят, закрывается! Граймс опорочил это заведение… Кстати, как дела у Пренди?

— Убит три дня назад.

— Ах, старина Пренди! Он не был создан для счастья, верно? Вот выйду отсюда, пожалуй, брошу учительствовать. Это дело меня до добра не доведет.

— Нас с тобой оно привело в одно и то же место.

— Да, ничего себе совпадение! Черт, опять легавый идет…

Они вернулись в тюрьму. Если не считать каменоломни, Эгдон мало чем отличался от Блекстона.

«Парашу за дверь», часовня, одиночество…

Впрочем, не прошло и недели, как Поль почувствовал, что о нем не забыли. Первой ласточкой был разговор со священником.

— Вот, принес вам книги, — сообщил он как-то раз, впорхнув в камеру к Полю и протягивая ему два новеньких томика в суперобложках и с ценниками книжного магазина на Пикадилли. — Если эти не годятся, у меня с собой еще несколько на выбор. — Он показал на пачку книг в ярких переплетах, которую неловко придерживал под мышкой. — Может, хотите новый роман Вирджинии Вулф? Позавчера вышел.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Поль.

Судя по всему, в Эгдоне библиотека отличалась куда большим разнообразием и богатством, чем в Блекстоне.

— Могу еще предложить монографию по истории театра, — добавил священник и подал Полю толстый иллюстрированный том, на вид стоивший не меньше трех гиней. — Запишем, так уж и быть, как «пособие по самообразованию».

— Благодарю вас, сэр, — повторил Поль.

— Когда захотите обменять книги, скажете, — продолжал священник. — Кстати, вам разрешено написать письмо. И между прочим, если будете писать миссис Бест-Четвинд, не забудьте упомянуть, что остались довольны библиотекой… Миссис Бест-Четвинд преподнесла в дар нашей тюремной часовне новую кафедру с гипсовыми барельефами, — добавил он вне всякой связи с предыдущим и, выпорхнув из камеры, направился к Граймсу, которому и всучил том «Самовоспитания» Смайлса, том, из коего в отдаленном прошлом неизвестный, но бесчувственный читатель выдрал сто восемнадцать страниц.

«Еще неизвестно, — подумал Поль, — как следует относиться к потрепанным бестселлерам, но вот когда открываешь еще никем не читанную книжку, возникает удивительное ощущение… Зачем это священнику понадобилось, чтобы я написал Марго о библиотеке?» — недоумевал он.

В тот вечер за ужином Поль ничуть не удивился, когда увидел, что в подгоревшей подливке плавают угольки, — такое случалось время от времени. Однако на ощупь угольки оказались мягкими, и это привело его в замешательство. Тюремная кухня часто преподносила сюрпризы, тут жаловаться не приходилось, но все же… Поль присмотрелся к подливке. Удивительное дело — она была чуть розоватая и невероятно густая. Поль осторожно ее попробовал. Это был паштет из гусиной печенки.

С тех пор не проходило и дня, чтобы какой-нибудь таинственный метеорит в этом роде не залетел с воли в его камеру. Однажды, вернувшись в полутемную камеру с пустоши (свет гасили сразу после захода солнца, а окошко было совсем узкое), он почувствовал, что все пространство камеры залито ароматом цветов. На столе лежал букет роз, тех роз, которые по зимнему времени идут на Бонд-стрит по три шиллинга за штуку. (Вообще-то, в Эгдоне разрешалось держать цветы в камере, и арестанты отделывались всего лишь строгим выговором, если по дороге с каменоломни срывали лютик или барвинок.)

В другой раз тюремный врач во время ежедневного обхода задержался в камере Поля, проверил его фамилию по карточке, висевшей на двери, внимательно посмотрел на него и сказал:

— Будете принимать укрепительное.

Не сказав более ни слова, он удалился, а на следующий день в камере появилась большая аптекарская бутыль.

— По два стакана после еды, — изрек надзиратель. — Пей на здоровье.

Поль так и не понял, как на этот раз отнесся к нему надзиратель, но пил он действительно «на здоровье» — в бутыли был херес.

В другой раз в соседней камере разразился грандиозный скандал: ее обитателю, взломщику-рецидивисту, по оплошности выдали порцию черной икры, предназначенную для Поля. Арестанта утихомирили, сунув ему порядочный кусок сала, но дежурный надзиратель все беспокоился, как бы обиженный взломщик не нажаловался начальнику тюрьмы.

— Я не скандалист какой, — рассуждал взломщик, когда он как-то раз остался с Полем с глазу на глаз в каменоломне. — Но обращение ты мне подавай уважительное. Посмотрел бы ты на ту черную кашу, что они мне подсунули! Глядеть — и то тошно. И это в день, когда положено сало! Разуй, парень, глаза, я тебе дело говорю. Ты ведь у нас новичок. А то они и тебе всучат эту пакость. Не ешь, погоди. Придержи ее до прихода начальства. Нет у них такого права — нас черной кашей кормить. Это и дураку ясно.

Затем пришло письмо от Марго, не сказать чтобы очень длинное.

«Дорогой Поль!» — говорилось в нем.

Мне очень трудно тебе писать, потому что я вообще не знаю, как писать письма, а тут еще эти ужасные полицейские будут его читать и вычеркнут все, что им не понравится, а я понятия не имею, что им нравится. Мы с Питером вернулись в Королевский Четверг. На Корфу было чудесно, но нам не давал покоя тамошний доктор — англичанин и страшный зануда. Дом мне разонравился. Буду его перестраивать. Что ты на это скажешь? Питер теперь граф — ты слышал? — и довольно мил, хотя завоображал; вот уж чего не ждала от Питера! Я, если можно, как-нибудь в свободное время заеду с тобой повидаться: после смерти Бобби П. у меня дел невпроворот. Надеюсь, книжек, еды и всего прочего у тебя достаточно. Интересно, вычеркнут они эту фразу или нет? Целую, Марго. Дорогой! В Нью-Маркете я встретила леди Периметр, и она со мной не поздоровалась. Представляешь? Бедняга Контроверс сказал, что, если я не буду себя вести как подобает, общество подвергнет меня остракизму. Правда очаровательно? Я, может быть, ошибаюсь, но, по-моему, молодой Трампингтон в меня влюбился. Как быть?

* * *

И вот Марго явилась собственной персоной.

Они увиделись впервые с того июньского утра, когда она отправила Поля в Марсель на помощь перетрусившим девицам… Свидание происходило в особой комнате для посетителей. За столом друг против друга сидели Марго и Поль, между ними — надзиратель.

— Руки на стол, — сказал надзиратель.

— В «гоп-доп» сыграем? — вяло пошутила Марго, и ее безукоризненно наманикюренные ручки появились на столе, рядом с перчатками и сумочкой.

Только тут Поль заметил, как загрубели его неуклюжие ладони. Минуту оба молчали.

— Я, наверно, ужасно выгляжу? — спросил наконец Поль. — Я ведь давно не гляделся в зеркало.

— Ну, может, самую малость mal soigné[84], дорогой. Тебе, наверно, не разрешают бриться?

— Обсуждать тюремный режим запрещается. Заключенным разрешается сообщать посетителям о состоянии своего здоровья, но жалобы и замечания касательно распорядка не допускаются ни под каким видом.

— Боже мой! — ахнула Марго. — Как же нам быть? О чем же разговаривать? Я, наверно, зря приехала. Ты не рад, милый?

— Коли хотите говорить на личные темы, не обращайте на меня внимания, леди, — добродушно молвил надзиратель. — Я здесь для того, чтобы заговоров не допускать. Если что и услышу, дальше меня не пойдет, а слышу я столько, что дай бог всякому. С женщинами вообще морока: то ревут, то в обмороки падают, то в истерику пускаются. С одной, — со смаком прибавил он, — падучая приключилась.

— То же, видимо, ожидает и меня, — вздохнула Марго. — Мне здесь что-то не по себе. Поль, да скажи же хоть слово, умоляю тебя!

— Как там Аластер? — спросил Поль.

— О, очень мил! Днюет и ночует в Королевском Четверге. Он мне очень нравится.

Снова молчание.

— Знаешь, — сказала наконец Марго. — Очень это странно: жила я, жила и вдруг поняла, что меня больше не считают порядочной женщиной. Я ведь тебе писала: леди Периметр со мной не здоровается. Она-то, конечно, просто вздорная старуха, но в последнее время это не единственный такой случай. Как тебе это правится?

— Не все ли тебе равно? — ответил Поль. — В конце концов, все они — зануды.

— Конечно зануды, но мне неприятно, что это они меня бросили. Мне все равно, но все-таки обидно, особенно за Питера. Тут ведь не одна леди Периметр, а и леди Вагонсборо, и Фанни Простотакк, и Спёрты — словом, все. Какая жалость, что все это началось, как раз когда до Питера дошло наконец, что он — граф… Это внушит ему всякие неправильные мысли, как ты находишь?

— Что новенького в Южной Америке? — резко перебил ее Поль.

— Поль, не будь злюкой! — прошептала Марго. — Ты бы этого не сказал, если бы знал, каково мне.

— Извини, Марго. Но я действительно хочу знать, как там дела.

— Дело мы сворачиваем. Нам мешает одна швейцарская фирма. Но, говоря словами Контроверса, к остракизму это никакого отношения не имеет. По-моему, я просто старею.

— Чушь! Всем этим мымрам за восемьдесят, а тебе еще до этого далеко.

— Я так и знала, что ты не поймешь, — ответила Марго и умолкла.

— Еще десять минут, — сообщил надзиратель.

— Все получилось не так, как мы хотели… — сказала Марго.

Они поговорили о том, где бывает Марго и что читает Поль. Потом Марго сказала:

— Поль, я пошла. Я больше не могу этого выдержать.

— Спасибо тебе, что пришла, — ответил Поль.

— Я приняла одно важное решение, — проговорила Марго. — Только что. Я выхожу замуж за Контроверса. Как это ни грустно, но выхожу.

— Это из-за того, что я так кошмарно выгляжу? — спросил Поль.

— Нет, просто так получается. Из-за того, что ты сказал, тоже, но в другом смысле, Поль. Я не могу поступить иначе. Понимаешь, милый? Это и тебе поможет. Только ты не думай, что это из-за тебя одного. Просто так уж вышло. Милый, милый, до чего же трудно это объяснить!

— Если желаете поцеловаться на прощанье, — вмешался тюремщик, — то тем, которые неженатые, это вообще не положено… Ну да уж для вас сделаю исключение!..

— О черт! — сказала Марго и не оглядываясь вышла вон.

Поль вернулся в камеру. Его ждал ужин — пирог с голубями, в крахмальной салфетке. Но Полю было не до еды: ему было больно оттого, что ему нисколечко не больно от всей этой истории.

Глава 5. Смертный час питомца закрытой школы

Дня через два Поль свиделся с Граймсом в каменоломне. Когда надзиратель отошел, Граймс сказал:

— Старина, я больше не могу. Мне здесь худо.

— От этого никуда не уйдешь, — ответил Поль. — По-моему, тут вполне терпимо — не хуже, чем в Лланабе.

— Но не для Граймса! — воскликнул Граймс. — Он изнывает в неволе, как жаворонок. Тебе-то все едино: ты любитель почитать, поразмышлять и тому подобное. А я человек иного склада. Люблю выпить, поразвлечься, перекинуться словечком-другим с приятелями. Я человек общительный. Каторга меня заела. Тошнит меня от здешнего священника. Он вваливается ко мне без спроса и допытывается, «не забыл ли я Господа». Конечно забыл! Так ему и отвечаю. Все могу снести, старина, кроме неволи. Это сломало меня в Лланабе, это допечет меня и здесь, если я сам о себе не позабочусь. Граймсу пора улетать в теплые страны.

— Отсюда невозможно сбежать, — сказал Поль.

— Ничего, вот дождемся тумана…

По счастью, туман появился уже на следующий день. Внезапно, как это водится на Эгдонской пустоши, на землю опустилась густая беспросветная мгла и окутала арестантов и всю каменоломню.

— Стройся! — скомандовал дежурный надзиратель. — Шабаш, и стройся! Эй, ты, кретин! — крикнул он Граймсу, зацепившемуся за провод полевого телефона. — Если порвешь связь, завтра поговоришь с начальником.

— Посторожи лошадь, — сказал другой надзиратель и протянул Граймсу поводья.

Надзиратель наклонился подобрать кандалы, в которые заковывали заключенных, чтобы довести их до дому. Граймсу никак не удавалось управиться с лошадью, которая переступала с ноги на ногу и тянула его в сторону.

— Тебе даже лошадь доверить нельзя! — заворчал надзиратель.

Но тут Граймс ловко поймал ногой стремя, вскочил в седло и поскакал через пустошь.

— Назад! — проревел надзиратель. — Стрелять буду!

Он приложился к винтовке и пальнул в туман.

— Никуда не денется, — хмыкнул он. — Отсюда надолго не сбежишь. Получит, дурачье такое, одиночку и диету номер один.

Это происшествие никого не всполошило, даже когда выяснилось, что телефонная связь прервана.

— На что ему надеяться! — говорил надзиратель. — Такое часто случается. Бросит кайло и деру. Но куда убежишь в полосатой куртке, да еще без гроша в кармане! Сегодня же вечером сообщим о нем всем окрестным фермерам. Отсидится где-нибудь пару дней, а потом, с голодухи, вернется. Или в деревне его сцапают. Нервы сдали — вот и сбежал.

Вечером вернулась лошадь. Граймса не было. Разослали патрульных с овчарками; известили всех фермеров, живших на пустоши, и взбудораженные жители заперлись на все замки, категорически запретив детям выходить на улицу; перекрыли дороги и, к великому огорчению законопослушных граждан, обыскивали все автомобили. Граймса не было… Арестанты хихикали и бились об заклад насчет того, на какой день сцапают беглеца, но дни проходили, проигравшие расплачивались хлебными па́йками, а Граймса и след простыл.

Через неделю священник прочел по Граймсу заупокойную, а начальник тюрьмы вычеркнул его из списка заключенных и известил министра внутренних дел, его честь сэра Хамфри Контроверса, что Граймс умер.

— Его конец был ужасен, — поделился священник с Полем.

— Тело нашли?

— Нет, в том-то весь и ужас. Овчарки дошли по следу до Эгдонской топи. Там след обрывался. Пастух, который знает тропинку через трясину, нашел его шапку на кочке в самом опасном месте. Сомнений нет — он погиб мученической смертью.

— Бедный Граймс! — вздохнул Поль. — А ведь учился в Харроу…

Но вечером, обдумывая всю эту историю за ужином и глотая устриц одну за другой, Поль вдруг понял, что Граймс жив. Умер лорд Тангенс, умер мистер Прендергаст — придет время, умрет и Поль Пеннифезер, но Граймс, внезапно осознал Поль, Граймс принадлежит к лику бессмертных. Он — воплощение жизненной силы. Приговоренный к казни во Фландрии, он объявился в Уэльсе; утонув в Уэльсе, он возродился в Южной Америке; поглощенный при таинственных обстоятельствах Эгдонской топью, он когда-нибудь возникнет на новом месте, отрясая с ног своих могильный прах. Да! В далекой Аркадии он вместе с наядами водил вакхические хороводы, наигрывал на легендарной свирели, сидя на берегу канувшего в небытие ручья, и обучал наивных сатиров искусству любви. Он вышел невредимым, нетронутым чудовищными проклятиями оскорбленных богов, вышел целым и невредимым из исторических сражений, из огня, из медных труб, из разверзающихся пропастей, из мора и чумы. Как часовой Помпеи, стоял он на страже, и скалы рушились над его головой. Как покрытая нефтяными разводами лодка, которая пересекла Ла-Манш, встречал он грудью волны Потопа. Незримый носился он над водою, когда тьма объяла ее.

— Я все думаю, нет ли тут и моей вины, — признался священник. — Ужасно, что человека, вверенного моему попечению, постиг такой ужасный конец. Я пытался утешить его и примирить с жизнью, но ведь все так сложно! Мне стольким надо дать утешение… Несчастный! Только вообразите: один, в трясине, и никто не спешит на помощь…

Глава 6. Смертный час Поля Пеннифезера

Прошло несколько дней, и Поля вызвали к начальнику тюрьмы.

— Мною получено распоряжение министерства внутренних дел. Вы направляетесь в частное лечебное заведение на операцию аппендицита. Едете сегодня же, в гражданском платье и под охраной.

— Но сэр, — возразил Поль, — я не хочу никакой операции. Тем более что аппендикс мне вырезали, когда я учился в школе, много лет назад.

— Вздор! — ответил начальник. — У меня имеется особое распоряжение министра. Надзиратель, возьмите этого человека и выдайте ему одежду.

Поля увели. Одежду, в которой он в свое время предстал перед судом, переслали из Блекстона вместе с ее хозяином. Надзиратель вытащил сверток из шкафчика, развернул его и отдал Полю.

— Ботинки, носки, брюки, жилет, пиджак, рубашка, воротнички, галстук, шляпа, — бормотал надзиратель. — Распишитесь в получении. Ценные вещи выдаче не подлежат.

Он вынул из карманов Поля часы, запонки, булавку для галстука, записную книжку и прочие мелочи и запер в шкафу.

— Парикмахера у нас нет, — добавил он, — но вам разрешено побриться.

Полчаса спустя Поль вышел из камеры, обретя облик нормального интеллигентного человека, с каким каждый день можно встретиться в автобусе.

— Отвык небось? — заметил надзиратель у ворот. — А вот и твоя охрана.

Еще один нормальный интеллигентный человек, с каким каждый день можно встретиться в автобусе, предстал перед Полем.

— Если вы готовы, — сказал человек, — нам пора.

Теперь, в обычной одежде, они, конечно же, обращались друг с другом по-человечески. В тоне охранника Полю даже послышалось уважение.

— Ничего не понимаю! — говорил Поль по дороге на станцию. — Конечно, с начальством не поспоришь, но тут какое-то недоразумение. Мне давным-давно вырезали аппендикс!

— Ничего вам не вырезали, — подмигнул ему охранник. — И вы лучше потише. Шофер не в курсе.

Для них было забронировано купе первого класса. Когда поезд тронулся, охранник лукаво произнес:

— Ну, теперь не скоро обратно. Как подумаешь о смерти, сразу содрогнешься, верно? — и снова подмигнул.

Они позавтракали в купе: Полю неловко было показаться в вагоне-ресторане без шляпы, остриженным «под ноль». После завтрака выкурили по сигаре. Потом охранник вытащил пухлое портмоне и расплатился.

— Чуть не забыл! — схватился он за голову. — Вот ваше завещание — подпишите на всякий случай.

Он достал длинный голубоватый лист и протянул Полю. Сверху было четко выведено: «Последняя воля и завещание Поля Пеннифезера». Далее в документе, с обычными юридическими увертками, говорилось, что Поль оставляет все свое имущество Марго Бест-Четвинд. Внизу уже стояли подписи двух свидетелей.

— Чрезвычайно странно, — сказал Поль и подмахнул бумагу. — Что все это значит?

— Понятия не имею, — ответил охранник. — Завещание мне передал один молодой человек.

— Какой еще молодой человек?

— А я почем знаю! — пожал плечами охранник. — Тот, который обделал все это дело. Молодцы, составили завещание! Не ровен час, что случится во время операции. У меня тетка померла, когда ей удаляли камень из почки, а завещания-то и не было. Вот и вышел конфуз — она с мужем жила невенчанная. А с виду крепкая была — ей бы жить да жить. Но вы, мистер Пеннифезер, не волнуйтесь. Все идет согласно распоряжениям.

— Вы хоть знаете, куда мы едем?

Охранник молча вынул из кармана карточку, на которой было напечатано:

«Клифф Плейс, роскошный частный санаторий. Первоклассный уход. Электрические и тепловые процедуры под врачебным наблюдением. Владелец — Огастес Фейган, доктор медицины».

— Одобрено министерством внутренних дел, — сообщил охранник. — Так что жаловаться не приходится.

К вечеру они были на месте. Их ждал лимузин, чтобы отвезти в Клифф Плейс.

— Мои обязанности на этом кончаются, — сказал охранник. — Теперь вами займется врач.

* * *

Как и все начинания доктора Фейгана, Клифф Плейс был задуман на широкую ногу. Санаторий стоял в нескольких милях от города, на морском берегу. К нему вела асфальтированная дорога. Однако при ближайшем рассмотрении видны были следы запустения. Веранда засыпана опавшей листвой, два окна разбиты… Охранник позвонил у парадной двери, и на пороге появилась Динги в белом халате.

— Прислуги сейчас нет, — сказала она. — Это что, больной с аппендицитом? Входите. — Она повела Поля по лестнице, ничем не показав, что узнала его. — Вот ваша палата. По правилам министерства внутренних дел, она должна быть в верхнем этаже, с зарешеченными окнами. Пришлось специально ставить решетку. Мы ее впишем в счет. Хирург будет через несколько минут.

Она вышла и заперла дверь. Поль сел на кровать и стал ждать. Внизу, за окном, шумел прибой. Маленькая моторная яхта стояла на якоре недалеко от берега. На фоне серого неба линия горизонта была едва различима.

Послышались шаги, дверь открылась. В комнату вошли доктор Фейган, сэр Аластер Дигби-Вейн-Трампингтон и немолодой человек с длинными рыжими усами, судя по всему, горький пьяница.

— Просим извинить за опоздание, — сказал сэр Аластер. — Я весь день следил, чтобы этот субъект не наклюкался, но перед самым отъездом он от меня сбежал. Сперва я боялся, что мы его сюда не дотащим — так он набрался. Ну да ничего, на ногах держится. Бумаги у вас при себе?

На Поля никто не обращал внимания.

— Бумаги в целости и сохранности, — ответил доктор Фейган. — Вот протокол для министерства внутренних дел, а вот копия начальнику тюрьмы. Вам их прочесть?

— Н-н-нич-во! — отмахнулся хирург.

— Здесь сказано, что вы удалили больному аппендикс и что он скончался под наркозом, не приходя в сознание. Вот и все.

— Б-бед-ный, б-бедный парень! — всхлипнул хирург. — Н-н-не-счастная дев-чушка! — Слезы заструились по его щекам. — Она была… слишком слаба для этого м-мира. Наша жизнь — не для женщин.

— Ну и славно, — сказал сэр Аластер. — Успокойтесь. Вы сделали все от вас зависящее.

— С-с-сделал, — потряс головой хирург. — И мне плевать!

— Вот свидетельство о смерти, — продолжал доктор Фейган. — Подпишите его, пожалуйста.

— О смерть, косой своей взмахни, трам-пам-пам![85] — воскликнул хирург и этими словами, а также росчерком непослушного ему пера прекратил официальную жизнь Поля Пеннифезера.

— Превосходно, — сказал сэр Аластер. — Вот ваш гонорар. На вашем месте я бы сходил выпить: кабаки еще открыты.

— По-жалуй! — воскликнул хирург и устремился прочь из санатория.

Некоторое время после его ухода в комнате царило молчание. Присутствие смерти, пусть даже в самом ее холодном и формальном обличье, настраивало на торжественный лад. Однако замешательство прекратилось с появлением Флосси, разодетой в пурпур и лазурь.

— А, вот вы где! — искренне обрадовалась она. — И мистер Пеннифезер тоже тут! Какое приятное общество!

Флосси попала не в бровь, а в глаз. На ее слова мигом отозвался доктор Фейган.

— Ужинать, друзья, ужинать, — сказал он. — Нам всем есть за что благодарить судьбу.

* * *

После ужина доктор Фейган произнес небольшую речь.

— Я думаю, этот вечер важен для каждого из нас, — начал доктор, — и в первую очередь — для моего дорогого друга и коллеги Поля Пеннифезера, в кончине которого все мы приняли посильное участие. И для него, и для меня это начало нового этапа в жизни. Если быть откровенным, затея с санаторием не удалась. У каждого в жизни случается минута, когда он начинает сомневаться в своем призвании. Я могу показаться вам почти стариком, но я не настолько стар, чтобы с легким сердцем не начать жизнь заново. Я полагаю, — тут он мельком глянул на своих дочерей, — что мне пора остаться одному. Но сейчас не время обсуждать мои планы. Когда доживешь до моих лет, и притом не пренебрегая наблюдениями над знакомыми тебе людьми и над происходившими с тобою самим событиями, начинаешь поражаться тому, насколько все взаимосвязано. Как прочны и сладостны воспоминания, которые с сегодняшнего дня объединят нас. Я предлагаю тост — за Судьбу, эту коварную даму!

Поль пил за коварную даму во второй раз. Но теперь это обошлось без последствий. Они молча выпили, и Аластер поднялся из-за стола.

— Нам с Полем пора, — сказал он.

Они спустились к берегу. Их ждала лодка.

— Там, на якоре, — яхта Марго, — объяснил Аластер. — Ты поживешь на Корфу, у нее на вилле, пока не решишь, что делать дальше. Прощай. Будь счастлив.

— А ты не поедешь со мной? — спросил Поль.

— Нет. Я сейчас в Королевский Четверг. Марго не терпится узнать, что и как.

Поль сел в лодку, лодка тронулась. Сэр Аластер, как сэр Бедивер[86], провожал его взглядом.

Глава 7. Воскресение

Через три недели Поль сидел на веранде виллы. Перед ним стоял его вечерний аперитив, а сам он смотрел, как солнце опускается за албанские горы и окрашивает воду, точно аляповатую немецкую открытку, то зеленым, то фиолетовым. Он посмотрел на свои часы, доставленные этим утром из Англии. Половина седьмого.

Внизу в гавани разгружался греческий пароход. Вокруг него, как мухи, вились маленькие фелуки, предлагая свой товар — резные сувениры и фальшивые банкноты. До обеда оставалось два часа. Поль встал, замотал горло шарфом — вечера в это время года прохладные — и по улице с выходящими на нее лавочками спустился на площадь. Странно быть мертвым. Утром Марго прислала подборку газетных вырезок: заголовки, в большинстве своем, были «По следам сенсационной свадьбы» и «Смерть бывшего великосветского жениха». Вместе с вырезками пришли булавка для галстука и прочие мелочи, поступившие к Марго из Эгдона. Полю захотелось потолкаться в кафе на набережной, чтобы удостовериться, что он и впрямь жив. Он подошел к ларьку и купил рахат-лукума. Странно быть мертвым.

Тут он заметил, что через площадь к нему направляется знакомая фигура.

— Привет! — сказал Поль.

— Привет! — ответил Отто Силен.

За спиной он тащил бесформенный рюкзак.

— Отдайте мальчишке. Он дотащит за пару драхм.

— У меня нет денег. Может, вы заплатите?

— Хорошо, заплачу.

— Отлично. Это лучший вариант. Вы тут с Марго?

— Я живу у нее на вилле. Марго в Англии.

— Жаль. Я думал с ней повидаться. Но я у вас все-таки немного поживу. Найдете для меня место?

— Да. Я один.

— Знаете, я передумал. Решил жениться на Марго.

— Вы опоздали.

— Опоздал?

— Она замужем.

— Об этом я как-то не подумал! Впрочем, все равно. За кого она вышла? За Контроверса? Он неглупый малый.

— Да, за него. Теперь он — виконт Метроланд.

— Метроланд! Дурацкое имя!

Они поднялись в гору.

— Я был в Греции, смотрел греческую архитектуру, — сообщил профессор Силен.

— Красиво?

— На редкость безобразно. В Греции довольно симпатичные козы. Я думал, вы в тюрьме.

— Был в тюрьме, но выбрался…

— Странно. Мне казалось, что вам в тюрьме самое место. Да разве угадаешь!

Прислуга не удивилась приезду нового гостя.

— Хочу пожить здесь подольше, — заявил после обеда профессор Силен. — У меня не осталось ни гроша. Вы скоро уезжаете?

— Да. Еду в Оксфорд учиться богословию.

— Это хорошо. Вы ведь раньше усов не носили? — помолчав, спросил профессор.

— Нет, — ответил Поль. — А теперь решил отпустить, чтобы в Англии меня не узнали.

— Усы вам не к лицу, — покачал головой Силен. — Пора спать.

— Как у вас со сном?

— С нашей последней встречи я спал дважды. Для меня это нормально. Спокойной ночи.

Через десять минут он вышел на террасу в шелковой пижаме и рваном халате.

— У вас есть пилка для ногтей? — спросил он.

— На тумбочке в моей спальне.

— Спасибо.

Но он не ушел, встал у парапета и посмотрел вниз, на море.

— Это хорошо, что вы решили стать священником, — наконец выговорил он. — Люди строят разные планы насчет того, что они называют жизнью. И ошибаются. По большей части в этом виноваты поэты. Хотите знать, что я думаю о жизни?

— Да, — вежливо сказал Поль.

— Жизнь — это колесо в луна-парке. Бывали там когда-нибудь?

— К сожалению, не бывал.

— Вы платите пять франков и входите в помещение, где по бокам стоят ряды кресел, а в середине находится огромный круг из гладко оструганного дерева. Круг быстро вращается. Вы садитесь и наблюдаете. Посетители пытаются удержаться на колесе, но их сбрасывает. Они смеются, вы тоже смеетесь. Всем страшно весело.

— По-моему, это не слишком похоже на жизнь, — печально заметил Поль.

— Нет! Слишком похоже. Чем ближе вы к оси колеса, тем медленнее вращение, тем легче удержаться. Обычно кто-нибудь доползает до центра и начинает там кривляться. За это ему платит хозяин или, в крайнем случае, потом ему дают прокатиться бесплатно. В центре колеса, разумеется, есть неподвижная точка. Надо только ее найти. Кто знает: может быть, я уже близко от этой точки. Выигрывают, конечно, только специалисты. Остальным нравится, что их сбрасывает с колеса. Как они визжат, как хохочут! Есть и такие, как Марго, — уцепятся обеими руками за самый край, и довольны. Но главное в этом колесе то, что на него можно и не залезать, если не хочется. Люди строят разные планы на жизнь и думают, что обязаны включиться в игру, даже если она им не по душе. А игра рассчитана не на всех… Люди не видят, что под словом «жизнь» подразумевают две разные вещи. Во-первых, это просто бытие, со всеми его физиологическими последствиями, ростом и органическими изменениями. От этого никуда не уйти — даже в небытие. Но из-за того, что бытие неизбежно, люди верят, что неизбежно и другое — карабканье, суета, свалка, стремление добраться до центра — а попадем туда, и выходит, что мы и не ползли по этому колесу… Странно… Вы человек, которому совершенно очевидно было предназначено спокойно сидеть в заднем ряду и, коли станет скучно, смотреть, как веселятся другие. Каким-то образом вас занесло на колесо, и вы тут же полетели обратно, вверх тормашками. Марго крепко уцепилась за край, я устроился в середине, но вам-то движение противопоказано, вы статичны. Вместо дурацкого деления людей на мужчин и женщин их следовало бы разбить на два класса — статичный и динамичный. Духовно мы с вами представители разных видов. Однажды я использовал образ колеса в кино. Похоже на правду, верно? Да, зачем я сюда заходил?

— За пилкой для ногтей.

— Ах да, конечно! Нет ничего скучнее и бессмысленнее рассуждений о жизни. Вы меня слушали?

— Да.

— Впредь я, пожалуй, буду обедать один. Пожалуйста, известите прислугу. Меня тошнит от длинных разговоров. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответил Поль.

* * *

Через несколько месяцев, после полуторагодового перерыва, Поль вернулся в Скон. Смерть лишила его документов, но не знаний. Он успешно сдал экзамены и во второй раз был принят в свой колледж. Теперь он носил висячие кавалерийские усы. Усы и природная замкнутость Поля служили отличной маскировкой. Никто его не узнал. После долгих колебаний и размышлений он оставил за собой фамилию Пеннифезер, объяснив капеллану, что в Сконе не так давно обучался его дальний родственник.

— Он плохо кончил, — сказал капеллан. — Это был необузданный молодой человек.

— Он мне очень дальний родственник, — поспешно подчеркнул Поль.

— Да, да, нисколько не сомневаюсь, что дальний. Да вы на него и непохожи. Тот, увы, был вполне дегенеративный тип.

Служитель тоже припомнил фамилию Поля.

— До вас тут жил какой-то мистер Пеннифезер, — покивал он головой. — Джентльмен с большими странностями. Поверите ли, сэр, разденется, бывало, догола и танцует ночью во дворе. А в остальном был милый, добрый человек. У него, видать, не все было в порядке с головой. Что с ним потом случилось, не знаю. Говорят, он умер в тюрьме.

Затем служитель рассказал Полю о студенте из Индокитая, который предлагал старшему куратору большие деньги за его дочь.

Через две недели капеллан пригласил Поля на воскресный завтрак.

— Как жаль, — вздыхал он, — что прошли времена настоящих университетских завтраков, «закусонов», как мы их в молодости называли. Ни у кого нет времени. Лекции начинаются в девять, остается одно воскресенье. Прошу вас, возьмите еще почек.

На завтраке присутствовал преподаватель, мистер Сниггс, который, как показалось Полю, довольно надменно обращался с капелланом, именуя его «падре».

Присутствовал, помимо того, студент-богослов из другого колледжа, некто Стаббс, серьезный молодой человек с тихим голосом и продуманными воззрениями. Он немного поспорил с мистером Сниггсом о планах перестройки библиотеки Бодлея. Поль поддержал Стаббса.

На следующий день у Поля на столе появилась визитная карточка Стаббса с загнутым уголком. Поль отправился в Хартфорд, чтобы проведать Стаббса, но того не было дома. Поль оставил свою визитную карточку с загнутым уголком. Два дня спустя из Хартфорда пришло письмо:

Уважаемый Пеннифезер!

Приглашаю Вас во вторник на чай. Вы познакомитесь с представителем нашего колледжа в Обществе содействия Лиге наций и со священником Оксфордской тюрьмы. Жду Вас с нетерпением.

В гостях у Стаббса Поль съел бутерброд с анчоусом и сдобную булочку. Ему пришелся по душе Стаббс, понравился тихий, уродливый колледж.

Весь семестр Поль со Стаббсом совершали совместные прогулки через «Месопотамию» — в Олд Мерстон и Беркли. Однажды Стаббс так развеселился от чая и свежего воздуха, что даже в книге посетителей расписался как архиепископ Кентерберийский.

Поль вновь вступил в Общество содействия Лиге наций и в университетское музыкальное общество. Однажды он, Стаббс и еще несколько человек даже отправились в тюрьму, чтобы навестить преступников и спеть им хором.

— Это расширяет кругозор, — заметил Стаббс. — Надо видеть все стороны жизни. Этим несчастным наше пение очень понравилось.

Как-то раз в книжной лавке Блеквелла Полю попался пухлый том, — по словам продавца, новый бестселлер. Книга называлась «Земля Валлийская» и принадлежала перу Огастеса Фейгана. Поль купил ее и понес домой, Стаббс ее уже прочитал.

— Весьма поучительная книга, — сказал он. — Устрашающая медицинская статистика. Может, есть смысл устроить по этому вопросу диспут совместно с колледжем Иисуса?

Книге было предпослано посвящение: «Моей супруге — как свадебный подарок». Стиль был высокопарен. Поль прочел весь том и поставил его рядом с «Восточной церковью» декана Стенли.

И еще раз Поль на мгновение вспомнил свою прошлую жизнь.

Однажды, в начале второго курса, когда Поль и Стаббс катили на велосипедах по Хай-стрит с одной лекции на другую, их чуть не сбил открытый «роллс-ройс», который вынырнул из-за угла на огромной скорости. На заднем сиденье, прикрыв колени тяжелой меховой полостью, восседал Филбрик. Он обернулся и помахал рукой в перчатке Полю.

— Привет! — крикнул он. — Как дела? Жду в гости! Я живу у самой реки — у Скиндла!

Машина понеслась по Хай-стрит, а Поль и Стаббс поехали дальше.

— Кто этот вельможа? — спросил потрясенный Стаббс.

— Это Арнольд Беннет[87], — ответил Поль.

— А, то-то лицо знакомое! — воскликнул Стаббс.

В аудиторию вошел лектор, разложил свои бумаги и приступил к обстоятельному разбору ересей первых веков христианства. Поль узнал, что в Вифинии был епископ, который отрицал божественное происхождение Христа, бессмертие души, существование добродетели, законность супружества и таинство соборования. Его отлучили от церкви — так ему и надо!

Эпилог

Шел третий год тихой жизни Поля в Сконе…

Стаббс допил какао, выбил трубку и встал.

— Пойду в свое логово, — сказал он. — Тебе повезло, что ты живешь при колледже. В такой вечер невесело тащиться на Уолтон-стрит.

— Ты возьмешь фон Хюгеля?[88] — спросил Поль.

— Нет, лучше завтра.

Стаббс взял плащ и набросил его на плечи.

— Любопытный был доклад о плебисците в Польше…

— Да, очень, — согласился Поль.

С улицы донесся гогот и звон стекла.

— Боллинджеровцы развлекаются, — сказал Поль. — У кого они сегодня буянят?

— По-моему, у Пастмастера. Этот юноша рановато начинает.

— Ну, значит, ему так нравится, — возразил Поль. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Поль, — отвечал Стаббс.

Поль убрал шоколадное печенье, набил трубку и устроился в кресле.

Раздались шаги, в дверь постучали.

— Войдите, — сказал Поль и обернулся.

В комнату вошел Питер Пастмастер. На нем был костюм боллинджеровского клуба, бутылочно-зеленый с белым. Питер раскраснелся, волосы слегка растрепались.

— К тебе можно?

— Пожалуйста.

— У тебя есть выпить?

— Ты и так достаточно выпил.

— У меня боллинджеровцы. Орут ужасно… Черт! Дай же выпить.

— Виски в шкафу. Ты стал много пить, Питер.

Питер промолчал и выпил виски с содовой.

— Меня тошнит, — сказал он и опять помолчал. — Поль, почему ты со мной никогда не здороваешься?

— Не знаю. По-моему, это ни к чему.

— Ты злишься?

— Нет, отчего же.

— Ну, почем мне знать! — Питер повертел бокал, посмотрел в сторону. — А я на тебя злился.

— Из-за чего?

— Ну как тебе сказать… Из-за Марго, из-за старого Контроверса, из-за всего на свете…

— По-моему, меня не в чем винить.

— Конечно не в чем! Но ведь ты тоже был во все это замешан…

— Как Марго?

— Отлично. Марго Метроланд… Можно, я еще выпью?

— Пей.

— Виконтесса Метроланд, — повторил Питер. — Ну и имечко! Ну и муженек! Все равно при ней все время Аластер. Метроланду наплевать. Он получил то, чего хотел. Я с ними редко вижусь. Чем занимаешься, Поль?

— Готовлюсь принять сан.

— С чего это меня так тошнит?! О чем бишь мы говорили? Да, о Метроландах! Знаешь, Поль, зря ты с нами связался. Честное слово, зря! Мы из другого теста. Точнее я все равно объяснить не смогу. Ты не обиделся, Поль?

— Нет. Я тебя отлично понял. Вы динамичны, я — статичен.

— Разве? Наверно, ты прав. Ты когда-то был моим учителем. Как глупо. Помнишь? Лланаба, латынь, орга́н… Помнишь?

— Да, помню, — ответил Поль.

— Как глупо все получается. Помнишь — ты учил меня на орга́не?

— Да, помню, — ответил Поль.

— А потом Марго Метроланд хотела выйти за тебя замуж. Помнишь?

— Да, — ответил Поль.

— А потом ты оказался в тюрьме, и Аластер — это кавалер Марго Метроланд — и Метроланд — это ее муж — тебя оттуда вытащили. Помнишь?

— Да, — ответил Поль. — Помню.

— И вот все прошло, а мы с тобой сидим здесь и разговариваем. Правда глупо?

— Да, немножко.

— Поль, а помнишь, ты сказал как-то… это было в «Ритце», там еще был Аластер, кавалер Марго Метроланд… Помнишь? Ты сказал: «Судьба — эта коварная дама»… Помнишь? Я еще тогда напился…

— Да, — ответил Поль, — помню.

— Эх, Поль, дружище! Я так и знал, что ты все помнишь. Давай за это выпьем! Как ты тогда говорил? Забыл, черт! Извини, меня жутко тошнит.

— Ты слишком много пьешь, Питер.

— Дьявол! А что еще остается делать? Ты будешь священником, Поль?

— Да.

— Ужасно глупо. Зря ты связался со мной и с Метроландами. Я, пожалуй, еще выпью…

— Тебе пора спать, Питер.

— Да, вроде пора. Ты не сердишься, что я к тебе без спросу? Ведь ты учил меня играть на орга́не… Спасибо за виски.

Питер ушел, а Поль опять устроился в кресле. Итак, эбиониты, эти аскеты, вставая на молитву, обращались лицом к Иерусалиму. Поль это записал. Их отлучили — так им и надо! Он выключил свет и отправился спать.

Примечания

1

«По направлению к Биверу» (фр.) — перифраз названия романа М. Пруста «По направлению к Свану». (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Персонаж романа Ч. Диккенса «Жизнь и приключения Мартина Чезлвита», бездарный архитектор.

3

Томас Мэлори (ок. 1417–1471) — писатель и переводчик, автор «Смерти Артура», романа о рыцарях Круглого стола.

4

Герои цикла сказаний о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.

5

«Чамз» («Друзья-приятели») — детский иллюстрированный журнал, издававшийся с 1892 года.

6

Бевис Гемптонский — герой цикла стихотворных романов XIII века, в XVII веке переделанных в народную книгу.

7

Книга, написанная девятилетней девочкой Дейзи Эшфорд, о приключениях престарелого мистера Солтины и его молодой воспитанницы Этель Монтикью, изданная известным английским писателем Джеймсом М. Барри с сохранением всех особенностей и ошибок подлинника.

8

Имеется в виду королева Виктория, в правление которой (1837–1901) была написана проповедь. Действие романа происходит в начале 30-х годов, при Георге V (1910–1936).

9

Имеется в виду оккупация Джелалабада (1879–1880) английскими войсками в ходе второй англо-афганской войны.

10

Джон Ванбру (1664–1726) — английский комедиограф и архитектор.

11

Статуя английского скульптора и художника Д. Ф. Уоттса (1817–1904), изображающая всадника на коне — олицетворение физической мощи.

12

Имеются в виду приюты для беспризорных и бездомных детей, названные в честь их основателя и первого директора Томаса Джона Барнардо (1845–1905), известного английского филантропа.

13

Королевский военный колледж в Сандхерсте, основанный в 1802 году.

14

В сказаниях о короле Артуре — блаженный остров неподалеку от берегов Корнуолла, ушедший под воду.

15

Вождь, глава рода (араб.).

16

При Марстон-Муре 2 июля 1644 года войска Кромвеля разгромили сторонников короля.

17

Вся территория Англии поделена на участки соответственно числу наличествующих в стране собачьих стай.

18

Рене Лалик — французский ювелир. Владелец фабрик, в основном изготовлявших туалетные приборы для массового потребления.

19

Неприятности (фр.).

20

В Англии — судейский чиновник, осуществляющий надзор за проведением бракоразводных процессов.

21

Здесь — несносный ребенок (фр.).

22

Лишними (фр.).

23

Табличках заклятий (лат.).

24

Один из колледжей Оксфорда.

25

Королевское географическое общество.

26

Замок, построенный в 1537 году в портовом городе Ярмут, на северо-западном берегу острова Уайт.

27

Английский государственный деятель Вильям Питт-младший (1759–1806) после крупнейших военных неудач третьей антинаполеоновской коалиции сказал: «Сверните карту Европы, она вам не понадобится еще десять лет», тем самым точно предсказав дату крушения наполеоновской империи.

28

Зелеными автобусами в Англии называют автобусы пригородных линий (они окрашены в зеленый цвет).

29

«По направлению к Тодду» (фр.) — парафраз названия романа М. Пруста «По направлению к Свану».

30

Сейчас штат на северо-западе Бразилии.

31

Очевидно, искаженное taco (ит.) — лепешка с начинкой.

32

Речь идет о вопросе и ответе из католического школьного катехизиса: «Каковы суть Четыре Последние Вещи, о коих всегда надлежит помнить? Четыре Последние Вещи, о коих всегда надлежит помнить, суть: смерть, страшный суд, ад и рай». — Здесь и далее примеч. перев.

33

«Чистилище» (ит.).

34

Следует, пожалуй, объяснить, что в то время бывали приглашения трех сортов. Во-первых, аккуратно и без затей написанные от руки, на них значилось имя, число, месяц, час и адрес; во-вторых, те, что рассылались из Челси: «Ноэл и Обри в субботу вечером решили повеселиться. Приходите и, если можете, приносите бутылку»; и, наконец, те самые, для которых Джонни Хуп заимствовал текст из журнала «Взрыв» и «Футуристического манифеста» Маринетти. Последние представляли собой два столбца убористой печати. В левом был перечень всего, что Джонни ненавидел, в правом — всего, что он, в общем, одобрял. Для большей части вечеров, которые финансировала мисс Маус, приглашения писал Джонни Хуп. — Примеч. автора.

35

Декоративные стеклянные изделия с рельефными украшениями из цветов, птиц и пр. (по имени изобретателя Рене Лалика).

36

См. «Упадок и разрушение». — Примеч. автора.

В первом романе Ивлина Во, «Упадок и разрушение» (1928), Марго Бест-Чедвинд — очень богатая вдова (как говорят злые языки, отравившая своего мужа). Она решает выйти замуж за молодого учителя своего сына, но, когда она перед самой свадьбой посылает жениха в Марсель по делам, связанным с «Южноамериканским акционерным обществом Развлечений», выясняется, что она — владелица целой сети публичных домов в Южной Америке. Молодой герой попадает в тюрьму, сама же Марго выходит сухой из воды и через некоторое время становится женой министра внутренних дел Малтраверса, получившего титул лорд Метроленд, а ее сын Питер наследует фамильный титул семьи ее первого мужа — граф Пастмастер. — Примеч. перев.

37

Сводня (фр.).

38

Акр (Сен-Жан д’Акр) — крепость в Сирии, где в 1799 году англичане нанесли поражение армии Наполеона. Азенкур — замок во Франции, место победы англичан над французами в Столетней войне (1415 год). Килликрэнки — горный проход в Шотландии, где в 1689 году произошла битва между кланами шотландских горцев и полками английского короля Вильгельма.

39

Гровнер-хаус — особняк герцогов Вестминстерских в фешенебельном районе Лондона Мэйфэре. Там находится одно из ценнейших в Англии частных собраний картин.

40

Этот анекдот в слегка дополненном виде вошел впоследствии в сборник легенд горной Шотландии «Сказки из тумана», рекомендованный для чтения в начальной школе. Хороший пример того, чем отличается так называемый «живой» элемент фольклора от «мертвого». — Примеч. автора.

41

— Если бы молодость знала.

— Если бы старость могла (фр.).

42

Джон Весли (1703–1791) — английский священник. Вместе с другим священником, Джорджем Уайтфилдом, основал протестантскую секту методистов. Побывал в Америке, где читал проповеди индейцам. Вернувшись в Англию, разошелся во взглядах с Уайтфилдом и основал собственную секту (веслеанцев). Когда ему запретили служить в церкви, стал странствующим проповедником, обошел и объездил верхом всю Англию и приобрел многочисленных последователей, а также смертельных врагов. Оставил «Дневник» — записи о своей жизни с 1735 по 1790 год и множество ученых трактатов, памфлетов, исторических трудов и переводов.

43

Уильям-Август Камберленд (1721–1765) — второй сын английского короля Георга II, командовал английскими войсками в битве при Каллодене в Шотландии (1746), был известен жестокими расправами с шотландскими горцами.

44

Английский актер Генри Ирвинг (1838–1905) прославился исполнением роли убийцы в пьесе «Колокола», сделанной по роману Эркман-Шатриана «Польский еврей».

45

Королевский автомобильный клуб; Автомобильная ассоциация.

46

Выбыл.

47

Шекспир. Ричард II. II, I. Перевод Н. Холодковского.

48

Леки Уильям Эдвард (1838–1903) — английский историк. Особенно известен его капитальный труд «История Англии в XVIII веке».

49

Номер тысяча семьдесят восемь (фр.).

50

Рамсей Макдональд (1866–1937) — британский политический деятель, один из основателей лейбористской партии.

51

Старший префект — старший ученик, следит за соблюдением дисциплины через классных префектов, представляет школу на официальных мероприятиях и пр.

52

Школьная форма учащихся Итона и ряда других привилегированных частных школ состоит из короткой черной куртки, черного жилета, брюк в узкую полоску, белой рубашки и крахмального воротничка.

53

Во имя Иисуса Господа нашего. Аминь (лат.).

54

Шарве — модная в то время парижская фирма мужской одежды.

55

Герой намекает на противоречие в Библии: если Каин — сын первых людей на земле, то неизвестно и непонятно, откуда у него могла появиться жена.

56

Цитата из драмы в стихах английского поэта Роберта Браунинга (1812–1889) «Пиппа проходит».

57

Паштет из гусиной печени (фр.).

58

Мост Ватерлоо соединяет центральную часть Лондона с районом Ламбет на южном берегу Темзы.

59

«Первый любовник» (фр., театр.).

60

Старинная валлийская военная песня.

61

Город на юге США (штат Джорджия).

62

Медицинское вскрытие (букв.: после смерти, лат.).

63

Старинный город на юго-востоке Англии, центр туризма.

64

Трепет? Сам не знаю, что со мной? (фр.)

65

Устрицы (фр.).

66

Умение (фр.).

67

Сам не знаю что (фр.).

68

Мария Кровавая — прозвище английской королевы Марии Тюдор (1516–1558), жестоко преследовавшей протестантов.

69

Крепко держит Бест-Четвинд (лат.).

70

«Баухауз» — высшая школа строительства и художественного конструирования в Германии, существовавшая до 1933 г.

71

Стража Венеры (лат.).

72

Уильям Моррис (1834–1896) — английский писатель и художник. В своих произведениях возрождал идеалы средневековой жизни.

73

«Золотая ветвь» — исследование английского ученого Джеймса Фрезера (1854–1941), посвященное первобытной мифологии, религии и социальной организации.

74

Хевлок Эллис (1859–1939) — английский врач, ученый, писатель, автор известных книг по сексологии.

75

«Ветер в ивах» — популярная детская сказка английского писателя Кеннета Грэма (1859–1932).

76

Майкл Арлен (1895–1956) — английский писатель, автор романа «Зеленая шляпа» (1924), имевшего большую популярность у европейской молодежи.

77

Название лондонского ресторана.

78

Спасибо, сударь! Не потеряйте свою шляпу (фр.).

79

«У Алисы» (фр.).

80

Есть у вас девушки мадам Бест-Четвинд? (фр.)

81

Цитата из стихотворения английского поэта Ричарда Лавлейса (1618–1658) «Послание Альтее из тюрьмы».

82

Эдвард Оппенгейм (1866–1946) — английский писатель, автор многочисленных романов из жизни «высшего света».

83

Цитата из стихотворения Ричарда Лавлейса, см. примеч. на с. 584.

84

Неухожен (фр.).

85

Строка из песни, популярной среди английских солдат времен Первой мировой войны.

86

В древних британских преданиях о рыцарях Круглого стола рассказывается, что сэр Бедивер провожал умирающего короля Артура, отправлявшегося на Авалон — легендарный остров мертвых.

87

Арнольд Беннет (1867–1931) — известный английский прозаик.

88

Фридрих фон Хюгель (1852–1925) — австрийский философ, теолог и мистик.

Content

Ивлин Во
Пригоршня праха. Мерзкая плоть. Упадок и разрушение

Пригоршня праха

1. Du côté de chez Beaver

2. Английская готика I

I

II

III

IV

3. И Тони пришлось туго

I

II

III

IV

V

VI

VII

4. Английская готика II

I

II

III

5. В поисках града

I

II

III

IV

6. Du côté de chez Todd

7. Английская готика III

Мерзкая плоть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Счастливый конец

Упадок и разрушение

Прелюдия

Часть первая

Глава 1. Выбор профессии

Глава 2. Замок Лланаба

Глава 3. Капитан Граймс

Глава 4. Мистер Прендергаст

Глава 5. Дисциплина

Глава 6. Испытание

Глава 7. Филбрик

Глава 8. Спортивный праздник

Глава 9. Спортивный праздник продолжается

Глава 10. Post Mortem

Глава 11. Филбрик (продолжение)

Глава 12. Агония капитана Граймса

Глава 13. Смертный час питомца закрытой школы

Часть вторая

Глава 1. Королевский Четверг

Глава 2. Интермедия в Белгревии

Глава 3. Pervigilium Veneris

Глава 4. Воскресение из мертвых

Глава 5. Акционерное общество «Латиноамериканские увеселительные заведения»

Глава 6. Незначительные препятствия перед свадьбой

Часть третья

Глава 1. Не в четырех стенах — тюрьма

Глава 2. Изыскания Лукаса-Докери

Глава 3. Смерть современного пастыря

Глава 4. Не в кандалах — неволя

Глава 5. Смертный час питомца закрытой школы

Глава 6. Смертный час Поля Пеннифезера

Глава 7. Воскресение

Эпилог

Примечания