Гертруда Атертон

Миссис Больфем

GERTRUDE ATHERTON

«MRS. BALFAME», 1916

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

1

Миссис Больфем решила совершить убийство.

Когда она рассматривала восторженные лица пятидесяти с чем-то членов клуба «Пятница», обращенных к известной нью-йоркской докладчице, которую она, как председательница, представила собранию, сказав при этом несколько слов, которые она так прекрасно умела подбирать к случаю, она ощутила легкий толчок, и ей показалось, что это важное решение росло в ее рафинированном и живом уме месяцы, а может быть годы, так как она не была импульсивной особой.

Одобрительно улыбаясь и похлопывая своими большими, сильными руками, в девственно белых перчатках, в самые подходящие моменты, когда оживленная ораторша излагала законы о женских правах, она в то же время задавала себе вопрос, не гнездилась ли эта мысль в ее подсознании – этой умственной лавке древностей, – по крайней мере половину двадцати двух лет ее замужней жизни.

Но только вчера, неожиданно проснувшись, она созналась себе без дальнейшей борьбы и отступлений перед совестью и принципами, как она ненавидела эту грузную массу мяса, тяжело спавшую рядом с ней.

По крайней мере восемь лет, с тех пор, как их состояние улучшилось и у нее было достаточно времени для чтения романов и пьес популярных авторов, она тосковала о собственной комнате, об отдельном, личном существовании. Она не была мечтательницей, но именно такая комната, с целомудренной обстановкой в холодных, бледно-голубых тонах, постоянно вставала перед ее умственным взором.

Тревожным инстинктом она ощущала безнравственность пурпурового цвета с лавандой. Днем это был бы будуар.

Она была слишком благоразумна, чтобы говорить об этом или обратиться за советом к постороннему, тем более, что ее единственным руководителем была сцена. Но там все эти мелочи жизни были случайны, или противоречивы. Маленький мирок миссис Больфем единогласно признавал ее большие познания, никто из них, даже отдаленно, не подозревал, что есть вещи, которых она могла не знать и ограниченность ее знаний даже не подвергалась обсуждению. Рано или поздно ее могли опередить, но ее образ действий внушал уверенность, что она на голову выше всех женщин, окружавших ее, что она их прирожденный и естественный вождь.

Миссис Больфем никогда не говорила о своем желании иметь отдельную комнату, будучи женщиной, которая обдумывала медленно, говорила осторожно и вместе с тем была терпелива и рассудительна. Она редко позволяла себе то, что она называла «полетом воображения» и не допускала, чтобы горечь наполняла ее душу.

Больфемы даже теперь не были достаточно богаты, чтобы завести новую обстановку для спальни, лишенной много слишком экономными родителями с тех пор, как их дети поженились и разъехались. Но несколько дней назад она случайно заметила, что пружины супружеской кровати осели и не мешает продать ее, а вместо одной купить две отдельных. Ночью, в темноте, она стиснула руки и затаила дыхание, когда вспомнила багровый румянец Давида Больфема, осмотрительную манеру, с какой он отодвинул свою толстую чашку для кофе, почесал щетинистые усы, свернул свою не очень чистую салфетку и просунул ее в кольцо раньше, чем ответить. Его первые слова сказали все, но он был политиком и свои умственные процессы привык приспосабливать к пониманию слабых интеллектов. «Вы можете их, пружины, починить», – объявил он жене, нежно улыбавшейся через стол с остатками ветчины, яиц, соленой макрели, кофе и горячего хлеба – «то есть, если это надо, чего я не заметил, а я несколько тяжелее вас. Но я не допущу больше ваших проклятых новомодных выдумок в этот дом. Было хорошо для моих родных, будет хорошо и для вас. Мы пятнадцать лет жили без хитрых абажуров на лампы, которые только портят глаза, и без ковров, в которых я путаюсь. Последние восемь или девять лет, если вы не бежали в клуб, то мчались в Нью-Йорк, и у меня было достаточно холодных ужинов и чаев по клубам. На ваши изящные платья я выкладывал деньги, которые мог бы продуктивно истратить в предвыборное время. Но я вытерпел все это потому, что я, кажется, такой хороший муж, как никто на свете. Мне нравится, если вы хорошо одеты, так как на вас все еще заглядываются, и это как-никак годиться для дела. Я никогда не лишал вас прислуги, но есть граница терпению для всякого мужа. Я против двух кроватей – и кончено».

Часть своей речи он произнес стоя, что было его обычной позой при обсуждении законов, потом вышел из комнаты своей тяжелой, деревенской походкой, которую она была бессильна изменить. Он не выделялся ни внешностью, ни манерами, был скорее настойчив, чем силен, и более хитер, чем решителен.

Она была благодарна, что он не даровал ей обычный супружеский поцелуй. Запах кофе от усов вызывал в ней дурноту, с тех пор, как она перестала его любить.

Или начала ненавидеть. И вот, лежа в постели и глубоко вздыхая, чтобы отвлечь кровь от висков, она задавала себе вопрос, любила ли она его вообще в утро жизни, когда мужчина и женщина молоды? Он был высокий, стройный юноша с красными щеками, блестящими глазами и «кружил» головы в деревне. Его внешность хвалили, и он должен был наследовать магазин отца, так как его единственный брат умер год назад, а сестры вышли замуж и уехали на Запад. Она была красива, легкомысленна и так плохо образована, как все девушки ее класса, но хорошо хозяйничала в доме отца. Уже в шестнадцать лет она отличалась умением делать пироги, а в двадцать изяществом и вкусом, с каким из ничего мастерила свои платья. Она ни в коем случае не напоминала дурочек ее возраста, класса и понятий. Хотя она и не была способна к страсти, в ней была тонкая чувствительность, свойственная юности, стремление к романтичности и холодное недружелюбие к суровой мачехе.

Давид Больфем вздыхал по ней возле главного подъезда и завоевал ее во фруктовом саду; это было весной. Все было так естественно и неизбежно, как корь и коклюш, от которых она его выходила в первый год их брака.

Она была счастлива счастьем юности, неведенья и постоянной работы. Хотя его банальные измены и вызывали ссоры, они скоро забывались, так как она была женщиной невозмутимого и философского темперамента. К тому же у них не было детей, за что она чувствовала к нему род холодной и отрицательной благодарности. Она любила детей и даже привлекала их к себе, но предпочитала, чтобы другие женщины рожали и воспитывали их.

Но все это, относительное, счастье продолжалось до пробуждения его честолюбия и до серьезных испытаний, связанных с этим.

Железная дорога превратила сонную деревню в прелестный городок, с тремя тысячами жителей.

Для миссис Больфем это обозначало более широкие интересы, возможность поехать в Нью-Йорк, но более удобное сообщение с большим городом почти разорило дело ее мужа. Его отец умер, и он наследовал магазин, который в течение поколений снабжал товарами деревню. С проведением железной дороги Больфем обленился и в хорошую погоду любил сидеть на тротуаре, а зимой перед печкой, отодвинув стул назад и ведя политические беседы с другими джентльменами, столь же обремененными делами, как и он. Он был популярен, потому что любил пошутить, имел приветливые манеры, был авторитетом в политике и обладал красноречием, хотя и безграмотным. Когда дела его пошатнулись, он только бранился, и как раз, когда он, в действительности, начал ощущать затруднения, его шурин, бывший также другом его юности, приехал из Монтаны и спас его дело от разорения, а «старое место Больфемов» – от залога.

Мистер Коммек, шурин, изгнал бездельников и ввел Дэва в политику. А сам лично посетил каждую хозяйку общины, условившись держать в магазине самые лучшие продукты, но ничего из тех вещей, что служили предлогом для поездки в Нью-Йорк или позволяли помечтать, с прейскурантом в руках.

Миссис Больфем презирала этого шумного, вульгарного, делового родственника, хотя к концу второго года, двенадцатого ее замужней жизни, она уже держала прислугу «за все» и делала себе маникюр. С Коммеком она обращалась с неуклонной ласковостью – врожденное качество, которое впоследствии пышно расцвело в изящество – и даже отдавала ему известную дань благодарности. Она была истинная женщина и вскоре после его появления сознала честолюбие, заложенное в ее сильный характер, и начала принимать участие в осуществлении прекрасно намеченного плана – главенства в общине.

Все это было очень легко. Конечно, она никогда не встречала и, вероятно, никогда не встретит действительно богатых людей, собственников больших поместий графства, надменно принимавших у себя один другого, если только это не были приемы для приглашенных из Нью-Йорка, подходящих им по положению. Но миссис Больфем не теряла времени на бесплодные сожаления. В ее деревне и по соседству было достаточно старых семейств, гордившихся тремя или четырьмя поколениями на той же ферме, зажиточных, но общительных и демократичных. И если они не были так стары, чтобы, «порасти мхом», зато были восприимчивы для новых понятий. Многие из них даже настроили в разрастающейся деревне дома, угрожавшие поглотить лучшие земли ферм.

Миссис Больфем неизменно властвовала среди скучноватых соседей и в местном обществе, и вновь приезжие быстро признавали ее власть и высокий ум.

Сознаться, что не знаешь миссис Больфем, это все равно, что быть изменником. Все ей удавалось. Даже основательный дом, унаследованный ими от отца мужа и еще окруженный четырьмя акрами земли, стоял в начале лучшей улицы деревни – длинной и широкой улицы, так густо заросшей кленами, такими старыми, как сама ферма, что с весны до Рождества нежное кружево ветвей вздымалось над головой. Она была изящна, но обладала железной волей, и совершенно банальная индивидуальность была скрыта за холодной ласковостью и благородством манер, так восторгавшими женщин. Она была совершенно чужда тому оригинальному своенравию, которое всегда ненавистно педантам.

И, наконец, она всегда была одета с безошибочным вкусом, так оттенявшим ее высокую, стройную фигуру. Конечно, изящные tailleur'ы она принуждена была носить по два года, но они всегда казались совершенно новыми и носились с таким видом, который удваивал их и без того значительную стоимость.

Женщины находили, что она красива. Мужчины по большей части проходили, не замечая ее.

Уже восемь лет миссис Больфем была признанным лидером Эльсинора. Это она основала клуб «Пятница», сначала только с общими задачами умственного развития, а потом для изучения зависимого положения женщины. Она ни капли не заботилась об избирательных правах для женщин – в действительности она думала, что это самая неженственная вещь – но вождь всегда должен быть во главе шествия.

Это она организовала связь с почтенным клубом в Нью-Йорке, эта она привлекла популярную, радикальную и прекрасно одетую особу, сидевшую рядом с ней на эстраде и приехавшую сюда для собеседования на тему: «Европейская война и женщина».

Гостья, к удовольствию большей части слушателей и своему собственному, доказала, что «бомба», ускорившая войну, была изготовлена в Германии. Лекция продолжалась, несмотря на шипение некоторых членов клуба, придерживавшихся германской ориентации, и председательница только что обменялась удивленными взглядами с умеренной серединой, предполагавшей, что корень зла лежал в желании России оттаять свои замерзшие ноги в теплых водах Босфора, когда, может быть, подгоняемая едкими выкриками прессы, занятой жестокостями данного момента, мысль об убийстве окончательно оформилась в ее ясном и положительном уме, так восхищавшем эльсинорских дам.

Чистый профиль миссис Больфем, еще более чистый от изящных контуров и белой кожи лица и благородно посаженной головы, был повернут к аудитории, внизу эстрады. Один из восторженных молодых членов клуба, слушательница художественных классов в Нью-Йорке, зарисовывала ее, как этюд для св. Цецилии, когда эти восемь огненных букв возродились из смрадного огня битв Европы и завладели сознанием миссис Больфем. Восемь страшных, черных букв, но с ясным значением – убийство!

После минутного слабого изумления и взгляда, брошенного на прошлое, она спокойно спросил себя: «Почему нет?» Там, далеко, люди расстреливают и оптом рвут друг друга на части, шутят в траншеях во время перерывов, чтобы снова убивать по данному сигналу, с таким же отсутствием раскаяния, с каким она прицеливается в мишень или отрубает голову цыпленку, вскормленному собственной рукой. И это делают мужчины-законодатели, сами провозглашающие себя правителями мира.

В юности миссис Больфем чрезвычайно уважала мужчин. И даже теперь, когда она и презирала, и ненавидела своего мужа, она, совсем по-женски, откликалась на тонкий образчик мужественности, хороших манер и уменья говорить не только о политике и делах. Но в графстве Брабант это встречалось не часто.

Единственный человек, хоть сколько-нибудь заинтересовавший ее за эти годы, был Дуайт Рош, также отпрыск старой фермерской семьи.

Рош был юрист из северо-западного университета, после нескольких лет практики в Висконсине принявший предложение вступить в очень уважаемую юридическую контору его родного города. Он не сколько раз вел дела Давида Больфема, который за последние шесть месяцев запросто приводил его к себе поужинать, вероятно, раз в две недели. Но хотя миссис Больфем откровенно наслаждалась его обществом и его очевидным восторгом ее красотой, которая, она это знала, мало привлекала мужчин, у нее было свойственное женщинам отвращение к беспорядочности отношений, хотя бы невинных, и она решительно пресекла попытки Роша, «заглядывать к ней в сумерки».

Его образ только промелькнул перед ней, когда она спросила себя, чего достигла мужская цивилизация, каким образом и почему женщины должны уважать ее? И вот, по сравнению с бессмысленной бойней в Европе, которая по-видимому будет одной из повторяющихся периодически во всем мире, с тех пор, как война есть способ выражения совокупного желания «победить кого-нибудь», заложенного в каждое мужское сердце, да, по сравнению с таким чудовищным преступлением, что же значит нападение с целью убийства на опротивевшего мужа?

Около двух лет назад, когда характер Больфема стал невыносим под влиянием вина, она подумывала о разводе; но после нескольких недель холодного расчета и стараний предусмотреть неизбежные последствия, она окончательно отбросила эту мысль. Это было несовместимо с ее жизненными понятиями. Только богатые женщины, или очень незначительные и в больших городах, или наконец признанные очаровательницы, владевшие даром покорять, или такие пожилые, что становились безразличными ко всему, могли позволить себе роскошь развода.

Ее жизнь протекала в восточной части графства Брабант; а там хотя и гордились передовыми идеями и, хотя среди молодых женщин проявлялось легкомысленное направление, и заглушенные скандалы скользили, подобно липким чудовищам в болоте, но основы, унаследованные от старого пуританского ствола, были положительно пропитаны давними предрассудками.

Это было типичное общество среднего класса, с устарелыми традициями, дополненными человеческими причудами в разнообразных пропорциях.

Миссис Больфем, просвещенная постоянным чтением и устройством бесчисленных докладов, применяла к жителям Эльсинора слово «буржуа» несколько презрительно, но сознавала не без вздоха, что разделяла все их предрассудки и что ни на один миг она не осталась бы во главе Эльсинора, будь она разведёнкой.

Миссис Больфем не позволяла себе мечтать о неожиданном богатстве. Эльсинор был ее средой, и в общем она этим довольствовалась, сознавая, что не предназначена главенствовать в таком городе, как Нью-Йорк. Она любила магазины Пятого Авеню, уже давно вежливо предав забвению простонародные лавки Шестого. Любила с подругой занять кресло в оркестре на утреннике и выпить чашку чая или шоколада в модном уголке перед возвращением в провинциальный Эльсинор. Между ней и ее мужем было молчаливое соглашение, что он будет обедать со своими политическими друзьями в одном из ресторанов Добтона (центра графства) в среду или четверг вечером, когда ей было невозможно вернуться домой раньше семи. Соглашение это он втайне, вероятно, одобрял, но в виде протеста возвращался домой в два часа утра и очень веселый.

Он никогда не сопровождал ее в театр, так как любил водевиль и крикливую оперетку, она же к этим двум уродствам питала глубокое презрение. Она удостаивала смотреть только «лучшие пьесы», руководствуясь не столько газетной критикой, как длительностью моды на пьесу. Надо сознаться, что за восемь или девять лет ее сравнительной свободы от угнетающих забот по хозяйству, она хорошо узнала жизнь, благодаря сцене, предпочитая хорошую американскую драму, особенно, если она касалась светской жизни, тем повышенным или декадентским пьесам, которыми снабжало иностранное искусство – их она спокойно презирала. Удовлетворив свое первое любопытство, она благодарила бога, что была чистокровной американкой.

Такова была миссис Больфем, когда решила убрать прочь Давида Больфема, ненужного ей мужа. Она охотно царила в Эльсиноре, готова была прожить там жизнь, но как достойная, безупречная и состоятельная вдова. Раз она откинула вопрос о разводе, ей оставался только этот путь избавиться от него. Ему было сорок четыре года, и хотя он «задувал» – употребляя его собственный жаргон – с неизменно возрастающим постоянством, он был здоров, как бык, а знаменитый пьяница города дожил до восьмидесяти лет.

Теперь нью-йоркской докладчице отвечала доктор Анна Стейер. Напомнив членам клуба, что президент Соединенных Штатов призывал своих послушных сограждан обуздывать страсти и гордиться своей нейтральностью, доктор Стейер продолжала разбивать анти-германскую позицию посетителей, перечисляя промышленную, экономическую и научную дань цивилизации, которой прославилась Германия со времени объединения страны.

Доктор Стейер, датчанка по происхождению, была сильна, как оратор, но доминирующей нотой ее характера была напряженная и страстная лояльность. Несколько лет своей жизни, наиболее чутких для восприятия впечатлений, она провела в немецких клиниках и еще хранила романтическую привязанность к стране, чьи природные и исторические красоты никто не станет отрицать. Она упорно отказывалась читать «противную сторону», укрепляя свою веру во все, что было лучшего в стране ее юношеских мечтаний. Поэтому ее речь в части информации была несколько не на тему и, не будь глубокой любви, которую она зарождала, чуть ли не во всяком присутствующем, поднялось бы вежливое, но твердое требование «прекратить».

Миссис Больфем ободряюще улыбнулась ей, когда ее размышления вдруг приняли неожиданный и произвольный уклон. Не будучи импульсивной особой, она после долгого обдумыванья обыкновенно приходила к правильным выводам. В ту минуту, когда она решила ликвидировать своего мужа, она решила сделать это сама, и даже раньше, чем доктор Стейер привлекла к себе ее поверхностное внимание, она задала себе вопрос, «как».

Миссис Больфем была женщиной, не любившей промахов, а убийство, как она отлично знала, было поступком, при котором надо идти наверняка, если преступник хотел потом наслаждаться свободой. Утонченная до мозга костей, она избегала всякой жестокости и редко, вернее никогда, не читала в газетах подробности преступлений. Хотя она и не упала бы в обморок, но вид крови внушал ей отвращение. У нее был револьвер – взломщики, особенно за последнее время, часто врывались в дома графства, – но ничто не ужаснуло бы ее больше, как необходимость всадить его содержимое даже в худшего из преступников. Машинально она перебрала в уме все средства, принятые для устранения из жизни вредного человека, и все их отбросила. Но доктор Анна, отчасти влиявшая на нее научным складом своего ума, однажды дала ей толчок, намекнув, что женщины ее типа предпочитают отраву, если решили убить. Это было бескровно, прилично и не требовало вульгарного проявления физической силы.

Но неожиданно умерший, здоровый человек будет вскрыт и подвергнут химическому исследованию. Именно в этот момент, с яркой улыбкой в сторону своего германофильского друга, миссис Больфем вспомнила один дождливый вечер несколько лет тому назад. Она и доктор Анна сидели у огня в старом коттедже Стейеров, и последняя, которая до войны интересовалась только наукой, суфражизмом и своими друзьями, в этот раз говорила о бесследных ядах, даже встала и из секретного шкапчика, над камином, достала пузырек. В течение этого же разговора, который естественно касался преступлений, Анна говорила о глупости докторов, отравляющих морфием, стрихнином или синильной кислотой, когда всем членам научной ассоциации не только известны органические яды, но они могли бы удалить помеху своего счастья зародышем холеры, оспы или тифа, запечатанным в совсем безвредной капсуле. Миссис Больфем вздрогнула при одной мысли об этих ужасных болезнях, не имея желания быть свидетелем страдания или рисковать заразой, но, когда сегодня она смотрела на Анну, то решила добыть пузырек с бесследным ядом.

Решение было так неожиданно и так страшен его предвестник, что это сопровождалось необыкновенным физическим феноменом: она стиснула свои крепкие, белые зубы и выдвинула вперед сильный подбородок. В глазах появился сосредоточенный, жесткий взгляд, и мускулы лица, казалось, были готовы прорвать ее нежную белую кожу.

Алиса Кромлей, молодая художница, зарисовавшая миссис Больфем, вместо того, чтобы слушать диспут, затаила дыхание и опустила карандаш. На один только миг прелестная, ультра-рафинированная глава Эльсинора стала похожа не на святую Цецилию, а на Медузу. Никогда прежде, рассудительная, владеющая собой и повелевающая с улыбкой, она так не выдавала скрытых возможностей своей натуры.

Мисс Кромлей бросила кругом себя взгляд изумленного предчувствия, но дебаты как раз окончились, все стали расхваливать самообладание высоких докладчиц и повторяли последнюю фразу нью-йоркской гостьи – что ошибка не в цивилизации, а в человеке.

Минуту спустя, миссис Больфем подошла к краю эстрады и с неподражаемым изяществом пригласила членов клуба выступить вперед и приветствовать заслуженную гостью. Маленькая мисс Кромлей изучала ее и слушала ее приятный, но не глубокий голос, ее веселый покойный смех и пришла к заключению, что страшное выражение, виденное на лице ее модели, было только игрой света.

2

Митинг членов клуба «Пятница» происходил в Аудиториуме, зале, обслуживавшем передвижные выставки, случайные представления водевилей, выступления политических ораторов и балы по подписке среди разнообразных слоев населения. В особенности он был удобен для клуба, так как нравился посетителям и имел маленькую комнату позади, где можно было приготовить чай.

Был сырой вечер, когда комитет, во главе с председательницей, поспешил проводить уезжавшую гостью, и все быстро расходились по домам, одни, чтобы собственноручно приготовлять ужин, другие, чтобы подгонять вялую «наймичку». Уходя группами, они постепенно расходились на перекрестках, и наконец миссис Больфем и доктор Анна оказались вдвоем на Старой улице. Приемная доктора Анны была на Главной улице за Аудиториумом, между Эльсинорским банком и складом аптекарских товаров; но по наследству ей достался коттедж на улице, которая теперь называлась Авеню Эльсинор и была почти в противоположной стороне от «старого дома Больфемов».

– Войдите, – сказала она радушно, отворяя калитку, густо обсаженную буксовой изгородью, – можете телефонировать Дэву и посоветовать ему пойти в новый ресторан. Я уже годы не видала вас.

– Охотно, – быстро ответила миссис Больфем, сопровождая слова той улыбкой, которая в Эльсиноре называлась «бесподобной». – Очень любезно, – добавила она вежливо, так как даже со старыми друзьями не позволяла себе забывать свои хорошие манеры. – Я мечтаю о чашке вашего чая, если вы согласны приготовить его сами. Я, право, не могла бы ничего съесть после этих сэндвичей.

– Конечно, я приготовлю чай сама, во-первых, потому, что его иначе нельзя было бы пить, а во-вторых, это вечер отпуска Кэсси.

Она вытащила ключ из-под коврика у двери и нажала выключатель в прихожей и другой – в удобной, небрежно прибранной гостиной. При жизни ее родителей это была парадная приемная, с атмосферой столь же суровой, как и старая мебель, набитая волосом. Теперь она была обставлена не очень новой, но удобной мебелью, с диваном возле радиатора. Письменный стол и другие столы были беспорядочно завалены сборниками, медицинскими журналами и справочниками.

– Как тепло и прелестно, – воскликнула миссис Больфем, быстро снимая шляпу и плащ и аккуратно складывая их на стул. – Я протелефонирую, а потом подремлю, пока чай будет готов, – знаю, вы не потерпите моего присутствия в кухне. Какое было бы блаженство послушать ваши милые, старые песни после резких, женских голосов.

Она быстро окончила разговор по телефону – мистер Больфем только что вышел ненадолго. Доктор Анна зажгла в кухне газовую печь и, передвигая алюминиевую посуду, распевала песни бурным контральто.

Миссис Больфем не стала проделывать каких-либо сценических формальностей, даже не подошла на цыпочках к двери и не стала прислушиваться. От телефона, стоявшего на письменном столе, она направилась к самому прочному стулу, принесла его к уничтоженному камину, встала на него и добралась до маленького шкапчика, который Анна устроила на месте старого камина, когда был поставлен радиатор. Тут доктор Анна держала свои лекарства, жемчужную нить, брильянтовую брошь своей матери и пачку денег «на крайность».

Пузырек был между другими бутылочками, миссис Больфем узнала его сейчас же, спрятала в маленькую сумочку, еще висевшую на ее руке, заменила его другим маленьким пузырьком, стоявшим с краю, закрыла дверцу и поставила стул на прежнее место. Могло ли быть что-нибудь проще?

Она слишком заботилась о своем костюме, чтобы лечь, поэтому устроилась удобно в уголке дивана и закрыла глаза. Успокоенная теплом и звуками голоса Анны, напоминавшими орган, она погрузилась в счастливое состояние полусна, прерванное появлением хозяйки с подносом. Она вскочила с виноватым видом.

Я не хотела засыпать, предполагала помочь вам накрыть на стол.

– Вот такое уменье вздремнуть сохранило вашу молодость и красоту, тогда как у всех нас утомленные лица.

Миссис Больфем мило настаивала, что сама накроет на углу стола, и обе подруги, весело болтая, принялись за чай с гренками и вареньем. Лицо доктора Анны, широкое и со вздернутым носиком и добродушно светящимися глазами, расцвело, когда ее приятельница похвалила эрудицию, проявленную ею в клубе при возражении гостье, и добавила задумчиво.

– Мне кажется, я ровно ничего не знаю об этой войне. Каждый противоречит другому, а иногда и самому себе. Я «отправлюсь» завтра («отправляться» на эльсинорском наречии обозначало ехать в Нью-Йорк), чтобы достать все книги по этому вопросу. Я чувствую себя такой невеждой.

– Это широкое задание. Когда вы его одолеете, то будете знать меньше, чем узнали бы, читая передовые статьи вечерних газет «противной стороны». Я разыщу список, который один пациент, стоящий за нейтралитет, дал мне, и, если хотите, утром завезу к вам. Он в моей приемной.

– О, пожалуйста. – миссис Больфем быстро наклонилась через стол. – Вы знаете, в пятницу мой черед читать доклад, и я буквально ни о чем не могу думать, кроме этой ужасной, но интересной войны. Понятно, я должна проявить истинное знание, а не отыгрываться только прилагательными и обобщениями. Буду читать день и ночь. Наверное, я достану все эти книги в одном из нью-йоркских издательств.

– Энид Больфем, вы – чудо. Если только вы беретесь за дело, кто, кроме вас, может овладеть предметом в двухнедельный срок. О, какая скука!

Зазвонил телефон. Доктор Анна отодвинулась вместе со стулом, поднесла трубку к уху и почти сейчас же положила ее обратно.

– Спешный случай, – сказала она отрывисто, и напряженная, профессиональная сосредоточенность согнала милую беззаботность предыдущей минуты. – Ребенок, сожалею. Оставьте ключ под ковриком, у двери. Не торопитесь. – Она уже одевалась в передней, произнося последние слова, и входная дверь одновременно захлопнулась.

Миссис Больфем составила посуду на поднос, унесла все в кухню, вымыла и убрала. Она была очень методична и чрезвычайно аккуратна. Хотя теперь дома она и не делала такой работы, но оставить маленькое хозяйство своего друга «вверх дном» она не могла. Грязная посуда преследовала бы ее всю ночь, или во всяком случае, пока она не заснула бы.

После того, как она сложила все рекламы на столе в гостиной аккуратными рядами, она надела шляпу и плащ, загасила свет, спрятала ключ в условленном месте и быстро пошла по дороге. Фонарь горел как раз напротив ворот. Его свет упал на лицо человека, появившегося из густой тени кленов, окаймлявших улицу. Она узнала адвоката своего мужа – Дуайта Роша.

– Как удачно, вскрикнул он по-мальчишески, – теперь я могу поговорить с вами пять минут и даже десять, если вы пойдете медленно. Что вы тут делаете одна, так поздно!

Миссис Больфем опасливо оглянулась в обе стороны. Все окна были освещены, но для сиденья на веранде сезон был слишком поздний. Если бы они даже встретили кого-нибудь, едва ли можно было бы их узнать, разве, конечно, встречный станет поджидать у фонаря. Хотя она и принадлежала к числу женщин, не боявшихся бывать всюду в одиночку, но при появлении мужчины, с его извечным правом защищать и покровительствовать, в ней пробудилась вся ее женственность. Она мило улыбнулась.

– Вы можете довести меня до моих ворот.

– Думаю, что могу. Даже револьвер, приставленный к моему виску, не мог бы заставить меня отказаться от нескольких благословенных минут прогулки с вами. Серьезно, это не безопасно, так поздно идти одной. На последней неделе были три кражи со взломом, а у вас можно выхватить эту сумочку.

Она ближе придвинулась к нему. И с едва заметным оттенком тревоги в голосе: – Я совсем не думала об этом, когда Анна была спешно вызвана. Я так рада, что вы оказались здесь. Хотя жеманно – вы знаете, совсем не подходит женщине моих лет и положения быть замеченной ночью с молодым человеком.

– Вздор. Вы – как жена Цезаря; что бы вы ни сделали в этом городе, все будет признано правильным. Вы тут всех загипнотизировали, включая и меня. – И более серьезным тоном он добавил: – Вопрос моего самолюбия изучить вас лучше. Почему вы не позволяете бывать у вас?

– Это невозможно. Если я добилась хорошего положения, то только потому, что всегда была щепетильна. Если молодые люди станут бывать у меня, то можно будет сказать, что я ничем не лучше той развеселой банды тангисток, веселящихся каждую ночь, посещающих таверны, и все такое… Ее голос принял неопределенный оттенок. В действительности она знала очень мало о забавах «веселых сборищ», судя о нравах этого круга людей чаще всего по извлечениям из отчетов.

Но раз навсегда она решила объясниться с этим, сбитым с толку, молодым человеком. Она прекрасно знала, что казалась моложе своих лет на добрый десяток, а также и то, что страсть у мужчин тоже считается делом, хотя у него и было мало свободного времени.

– Благодарю судьбу, что у меня нет взрослой дочери, которую надо было бы оберегать от этой веселой компании, – сказала она игриво. – Конечно, я могла бы ее иметь, я достаточно стара.

Он откровенно рассмеялся. Потом сказал ей старую истину, вечно новую для женщин, сказал с заметной нежностью в суровом и энергичном голосе.

– Я хотел бы знать, действительно ли вы так пропитаны условностями, как про себя думаете сами. Вы производили на меня всегда впечатление двойственности. Одна из вас крепко спит, там, где-то, а другая даже не подозревает о существовании первой.

– Как поэтично! – она улыбнулась с удовлетворением и почувствовала соблазн кокетства, будто бы ожил призрак ее юности, того давно прошедшего периода, когда она наряжалась и пекла свои великолепные пироги на соблазн холостых деревенских франтов Эльсинора; но она быстро овладела собой и нахмурилась. – Вы не должны мне говорить таких вещей, – холодно сказала она.

– Нет, буду! И еще добавлю, что хотел бы, чтобы вы были вдовой или никогда не были замужем. Тогда я сделал бы вам предложение.

– Это равносильно тому, что вы хотите смерти моего мужа. А он ваш друг.

– Ваш муж не друг мне, я на него работаю временами. В этот момент я забыл, кто ваш муж.

– Покончим на этом.

– Отлично.

Было очевидно, что он принадлежал к породе людей, находивших развлечение в ухаживании за замужними женщинами. Они были возле фонаря, и она снисходительно посмотрела на эту милую мужскую разновидность. Она лично была в полной безопасности и было совсем не неприятно, в сорок два года, быть желанной для самого умного молодого человека графства Брабант. Улыбка сбежала с ее лица, и нервы как-то слабо дрогнули, когда она встретила неулыбающиеся глаза, близко склонившиеся к ней.

Лицо у Роша было смуглое, но кости лица крупны, глаза, глубоко впавшие и широко поставленные, ярко-синие и блестящие. Это было одно из тех узких, строгих лиц, которые создала страна и требование века, с челюстью, удлиненной и выступающей почти так, как у чахоточных, смелыми бровями, сжатым, суровым ртом, худыми щеками, пересеченными линиями. Общий облик не только проницательный и умный, но и сильный. Любопытное противоречие в этом типе американских лиц состоит в том, что почти всегда он выглядит молодо по сравнению с тем количеством лет, что потребовалось на его создание. Такие люди, особенно, если гладко выбриты – как это обыкновенно бывает – кажутся тридцати лет, если им сорок; даже в пятьдесят лет, если сохранили волосы, они не кажутся многим старше. Если рот Роша не был сжат, он мог улыбаться приветливо, тогда глаза были полны жизни и игривости. Его резкий голос американца мог взволновать до слез суд присяжных слезами, которые звучали в нем.

В эту минуту вся напряженность, на которую были способны резкие черты его лица, была сосредоточена в глазах.

– Не стану заниматься ухаживанием за вами при настоящем положении, – сказал он голосом, резким от волнения, – но я хочу, чтобы вы развелись с Давидом Больфемом и вышли за меня. Рано или поздно вы придете к этому.

– Никогда! Никогда я не буду разведенной женой. Никогда!

Его пристальный взгляд дрогнул, и он вздохнул.

– Вы это сказали так, будто бы были убеждены. Вы считаете себя мыслящей, а не переросли одного из предрассудков ваших бабушек-пуританок, которые вели себя так потому, что тогда женщин было мало и с ними обращались, пожалуй, лучше, чем теперь, а кроме того они были слишком скупы, чтобы вести бракоразводный процесс, если бы разводы где-нибудь вошли в обыкновение.

– Вы не очень любезны, – миссис Больфем резко подняла голову, достаточно возмущенная этим явным проявлением откровенного мужского взгляда. Она бы выдернула руку и ускорила шаги, но он поддерживал ее сзади.

– Я не хотел быть нелюбезным. Только вы должны быть более передовой, чем сейчас.

Я повторяю, что не собираюсь откровенно ухаживать за вами, потому что хочу, чтобы мы повенчались как можно скорее. Но я выскажу все, что считаю нужным. Долго ли вы думаете жить так, как живете теперь? С человеком, которого должны презирать и от которого переносите оскорбления. И в этой трущобе.

– Вы тоже здесь живете.

– Я вернулся сюда, благодаря выгодным предложениям и потому, что восток мне нравится больше запада, но я не намерен оставаться здесь. У меня есть основания войти в одну из нью-йоркских фирм будущей весной и, раз начав эту скачку, я надеюсь выйти победителем.

– И вы хотите оседлать себя женой, на несколько лет старше вас? – спросила она с удивлением. Но снова вздрогнула и бессознательно еще замедлила шаги – до ее дома оставалось так немного.

– Мне тридцать четыре года. Сожалею, что показался вам слишком молодым, чтобы отнестись ко мне серьезно, но вы должны согласиться, что, если человек не разобрался в себе, когда он приближается к среднему возрасту – он этого не сделает никогда. Но если бы мне было только двадцать пять, это не составило бы разницы: я моментально женился бы на вас. Раньше я никогда не думал о женитьбе. Девушки меня не интересуют. Их игра слишком ясна. У меня всегда было подобие идеала, и вы олицетворили его.

Характерно для прекрасно дисциплинированного ума миссис Больфем, что мысль об убийстве мужа, в этот исключительный и соблазнительный час, не проникла в ее сознание. Она никогда не лелеяла желания снова выйти замуж, и ее ум был не из тех, что вечно колеблются. Но ей хотелось, исключительно ради опыта, «дать себе волю». В первый раз за двадцать лет ее неудачной замужней жизни побродить по тенистой улице с человеком, который любил ее и не скрывал своей любви.

– Я бы хотела знать… Она взглянула на него, глаза вспыхнули любопытством.

– Знать, что?

– Любовь ли это?

Он резко засмеялся. – Не удивляюсь, что вы задаете этот вопрос – вы, которая знаете о любви не больше, чем знала бы женщина, изгнанная на необитаемый остров с десятилетнего возраста. Ничего, я заронил семя, оно даст росток. Думайте и думайте снова. Вы должны это сделать для меня и ради себя самой. Я знаю, что через шесть месяцев вы разведетесь с Дэвом Больфемом и мы поженимся, как только дозволит закон.

– Никогда, никогда, – теперь смеялась она, и смех был полон веселого кокетства юности.

Они дошли до ворот дома Больфемов, расположенного против аллеи и большого уличного фонаря. Быстрым движением она встала позади ворот и протянула ему руку.

– Не надо больше безумств. Если бы я была молода и свободна – кто знает. Но… но… сорок два года. – Она мысленно превозмогла себя. – Теперь идите домой и подумайте о всех милых девушках, которых вы знаете, и выберите одну поскорее. Я испеку свадебный пирог.

– Неужели вы думаете, что я не знал точно вашего возраста? Это, ведь, Эльсинор. Теперь в нем пять тысяч жителей, а когда вы и я родились – от уважаемых и заметных родителей – в целом графстве Брабант их было меньше.

Он не покушался открыть ворота, но поднес ее руку к своим губам. Даже в эту исключительную минуту он отдал себе отчет, что пожалел о величине этой руки, но сейчас же резко вскинул головой и отбросил эту малодушную мысль.

– Я никогда не изменюсь, – сказал он, – а вы должны думать и думать. Теперь идите, я подожду, пока вы войдете.

– Покойной ночи. – Она пробежала дорожку, задавая себе вопрос, была ли ее высокая стройная фигура такой гибкой, какой она себя чувствовала. Зеркало часто удивляло ее, так как давало изображение, не соответствовавшее ее умственному представлению о себе. Она также не без иронии удивлялась, почему никто раньше не открыл ее очевидной прелести.

Когда она очутилась в спальне и электричество заменило мягкий свет фонаря, падавший сквозь нежные, шепчущие листья, она забыла Дуайта Роша и всех мужчин, кроме своего мужа.

Она вынула пузырек из сумочки и рассматривала его. В одну минуту ее чистый лоб сморщился; нежные, но не глубокие, большие, серые глаза, так неизменно восторгавшие, по крайней мере лиц ее пола, потемнели от неудовольствия. В конце концов она могла что-нибудь перепутать. Как же обращаться с лекарством? Она напрягала память, но случайный разговор с доктором Анной, происходивший два года назад, ничего ей не давал: одну каплю в яйцо или кофе – может быть мало, большее количество – он заметит посторонний вкус.

Она вынула пробку и понюхала. Оно было без запаха, но было ли оно безвкусно?

Очевидно, иначе, как на Больфеме, не было возможности убедиться в этом немедленно. И если оно было безвкусно, то все же могло вызвать заражение крови: лицо раздуется, вены лопнут, она вспомнила отрывки из диссертации доктора Анны об «Интересных случаях». С другой стороны, одна капля может вызвать тяжелую болезнь и возбудить подозрение доктора. Она должна действовать осмотрительно. Убийство – это тонкое искусство. Те, кто предназначают себя на это и ошибаются, или следуют за жертвой или проводят остаток жизни в тюремных стенах. Тысячи, это было высчитано, разгуливают по свету вне подозрений, без страха, безмятежные и довольные, презирая неудачников и воров, так как мастера есть во всяком искусстве. Миссис Больфем гордо сознавала, что ее роль в жизни – это успех.

Оставалось только ждать. Она должна подготовить еще один уютный вечер со своим ученым другом и навести ее на разговор об яде. Ах, сама осторожность требует этого!

Она подошла к шкапчику в ванной комнате, выполоскала маленький пузырек, перелила туда драгоценную бесцветную жидкость, наполнила водой, пузырек, взятый у Анны, и положила его снова в свой мешочек. Завтра или на днях она проникнет к ней и поставит его на обычное место. Яд она спрятала на верхней полке шкапчика в ванной.

Неохотно, так как она была быстрая, хотя и систематичная женщина, она примирилась с возможностью для Давида Больфема продолжать свое пребывание на планете, где его так мало ценили. Она легла в постель, забившись в самый отдаленный уголок, но заснула почти немедленно. И вот, когда ее рука остановилась в нерешительности, «Судьба» сделала остальное.

3

Прошло две недели, прежде чем миссис Больфем нашла случай поговорить с доктором Анной.

Цвет эльсинорского общества усвоил приятный обычай каждую субботу, после полудня, отправляться в «Загородный клуб», здание типа бунгало, с широкими верандами и большим залом в центре, с несколькими небольшими комнатами для тех, кто карты предпочитал танцам, с уединенным баром, площадкой для тенниса, которую зимой заливали для катка, с участками для гольфа.

Клуб был прелестно расположен милях в четырех от города, сзади к нему примыкали леса, а с холмов можно было бросить взгляд на серый Атлантический океан.

Молодежь, танцевавшая каждый вечер или в клубе, или по соседству в каком-нибудь семейном доме, охотно захватила бы также и большой холл бунгало, если бы не ласковый, но решительный отпор миссис Больфем. Она могла в личных отношениях недостаточно охранять гордость своего пола, но была слишком горда, чтобы позволить юношеству оттеснить людей ее поколения. У нее не было своих детей, и тонкость ее чувств бывала возмущена уступчивостью родителей и эгоизмом их отпрысков. Одним из наиболее заметных результатов ее спокойной решительности было то, что она и ее друзья пользовались всеми привилегиями «Загородного клуба», только сами этого хотели, и достаточное количество мужчин ее поколения не отдавали свое внимание исключительно бару, а любили потанцевать с женами своих соседей. Молодежь фыркала, но так как миссис Больфем была основательницей клуба, и они все были бессильны перед ее негнущейся волей и талантливыми комбинациями, никто никогда не помышлял о восстании.

В течение этих двух недель миссис Больфем ловко поставила обратно пузырек – равнодушная ко всему Кэсси предоставила гостиную в ее полное распоряжение, пока она писала записку, напоминая Анне об обещанном списке книг и шутливо прибавляя, что у нее мало времени, чтобы тратить его на ожидание в приемной занятого врача. Правда, что теперь Анну трудно было увидеть: в окрестностях появилась эпидемия тифа и много детских заболеваний.

Таким образом, в третью субботу после прерванного ужина, когда миссис Больфем мчалась в клуб в автомобиле с женой президента эльсинорского банка, миссис Баттль, она увидала за извивами дороги, скромную циклонетку Анны. С изящными извинениями она покинула хозяйку автомобиля и вскочила в задержанную машину Анны, весело приказав ей повернуть и ехать в клуб.

– Сегодня вы отдыхаете, – заявила она непреклонно, – иначе вы обратитесь в развалину именно тогда, когда ваши больные будут наиболее нуждаться в вас. Вы и теперь уже переутомлены, и мне хочется немного побыть с вами. Я уже думала заболеть, чтобы этого добиться.

Доктор Анна посмотрела на свою подругу с выражением немой благодарности и обожания. Она на все сто процентов стоила дороже своей спутницы, хотя за сорок лет их дружбы, ни разу не подумала об этом и смотрела на Энид Больфем, как на сверх женщину, сошедшую на землю и заблудившуюся в Эльсиноре. Даже, когда миссис Больфем занималась хозяйством, она казалась исключительной и прелестной. Ее волосы были аккуратно причесаны раньше, чем она сходила в кухню, и ее хорошенькое, ситцевое платье было наполовину закрыто белым фартуком, таким же свежим, как и ее открытые руки.

А с тех пор, как руководительница Эльсинора постигла «искусство туалета», она была так элегантна, что только слегка отличалась от женщин, рожденных блистать в высших сферах. Ее прекрасные каштановые волосы, причесанные в Нью-Йорке, заложенные красивым узлом на тонкой шее, великолепно оттеняли ее профиль. Когда только возможно, он бывал обрамлен большой шляпой с полями. Ее строгие костюмы придавали ей исключительный и благородный вид, привлекавший внимание на улицах и поездах – между Эльсинором и Нью-Йорком, а ее нарядные, белые блузки и парусиновые юбки для дома или платья из «одного куска» для холодной погоды, были очень женственны.

На вечерних собраниях она неизменно бывала в черном, изящная отделка и скромный вырез ворота дополняли туалет.

Бедная Анна, бесспорно некрасивая, даже в юности, поклонялась красоте. Кроме того, какое-то умственное внушение, которого она совсем не сознавала, заставляло ее находить в Энид Больфем то, что она называла высшим женским идеалом. Она сама не умела быть нарядной – она вечно спешила – и спокойствие, и ясность, нежность и приветливое достоинство этого одаренного существа не только привлекали, но и успокаивали ее. Миссис Больфем принимала все, что давали ее поклонницы-женщины, ничего не давая взамен, кроме дальнейшего очарования. Она снисходила на улыбки, но никогда не склонялась.

Доктор Анна не была желанной для мужчин и видела слишком многих из них больными, в постели, чтобы не потерять романтических иллюзий. Этому другу всей своей жизни, которого годы коснулись только, чтобы улучшить, к который никогда не болел, она отдала свою верность, подобную верности преданной собаки, и любовь, подобную той, какую некоторые типы мужчин приносят в жертву недоступной женщине. Это иногда смешило миссис Больфем, но она всегда была благосклонна. Надо признать, что она не извлекала преимуществ из слепой привязанности как Анны, так и других многочисленных поклонниц. Она была слишком горда, чтобы «эксплуатировать» людей.

Она редко обсуждала свои домашние невзгоды даже с Анной, но этот близкий друг ее угадывал, что скоро жизнь с мужем ей станет невыносима. Конечно, она была их постоянным врачом. Она выходила Больфема от нескольких гастрических заболеваний, причину которых не трудно было отыскать.

Несмотря на большую искусственность, Энид Больфем, по своей натуре, была тем, что на жаргоне наших дней называется «самкой». Уже две недели ей хотелось поговорить о Дуайте Рош. Это было подходящее время для такого невинного желания, пока не представится случая рискнуть на более крупный шаг.

– Анна, – сказала она неожиданно, когда они мчались вдоль красивой дороги, – я нравлюсь женщинам, и они так часто восторгаются мной, я довольно миловидна и моложава, какая же причина, как вы думаете, что мужчины не влюбляются в меня? Дэв говорит, что половина мужчин города путается с телефонными и телеграфными девчонками, а ведь они красивы только в самом банальном смысле.

– Энид Больфем! – доктор Анна стремилась скрыть, как она скандализована. – Вы… вы ставите себя в уровень с этими потаскушками? Что с вами? Мужчины всегда мужчины. Естественно – такие, как вы, всегда одиноки.

– Но до меня дошли более, чем слухи, о двух или трех из наших дорогих приятельниц-женщинах нашего возраста, не каких-нибудь глупых, молодых вертушек, и из нашего круга. Почему Мари Фру и Лотти Гифнинг отправляются так часто в Нью-Йорк? Дэв говорит, что женщины таких скучных, маленьких городков, как наш, отправляются не только для свиданий с любовниками, но что некоторые из них – загородной жены миллионеров или жены на один день всякого рода мужчин, у которых достаточно денег для содержания двух «учреждений». Это отвратительная среда, и я никогда не спрашивала о подробностях, но факт тот, что Мари и Лотти и некоторые другие так же окружены во время танцев, как девушки, и, я припоминаю, они болтали, что могли бы добиться и большего.

– Это страна занятых людей, – заметила доктор Анна сухо, – мужчины не станут терять времени на погоню за самой красивой женщиной, если убеждены, что тут ничего не добьешься, – заимствую классическую форму. – Юноши, подстрекаемые естественным законом, – найти подругу – будут преследовать упорную девушку, но мужчины, ищущие легкого развлечения после часов занятий, – никогда. Почему же вы? У вас вид холодный и целомудренный, как у жены Цезаря. На вас они не затратили бы и пяти минут.

– А это потому, он сказал, что я похожа на жену Цезаря.

– Энид – Анна остановила маленькую машину и повернулась к подруге; ее усталое лицо было нахмурено и сурово. – Энид Больфем, и вы позволили мужчине волочиться за вами?

– Я думаю, что нет. – миссис Больфем покачала головой и затихла. Но в тот вечер, когда я ушла от вас, мистер Рош проходил мимо и довел меня до дому. Он поразил меня, убеждая меня развестись и выйти за него замуж, но все было очень почтительно и не походило на ухаживание.

– Надеюсь, что не походило. Вот дурень! – Но доктор Анна почувствовала необъяснимое облегчение. Ей было неприятно думать, что ее кумир мог быть вроде тех женщин, секреты которых она одна так хорошо знала. – Что же вы ответили? – с любопытством спросила она, медленно пуская в ход машину.

– Что не буду разведенкой ни за что в мире.

– А вы нисколько не влюблены в него? – ревниво задала вопрос Анна.

Миссис Больфем засмеялась своим серебристым мелким беззаботным смехом. Такой смех мог быть у любой из девушек, наполнявших встречные автомобили.

– Думаю, что нет. Такой род безумия меня никогда не интересовал. Мне кажется, это льстит моему тщеславию, но тщеславие еще не есть любовь, если хорошо вглядеться.

Доктор Анна посмотрела на этот чистый профиль, на большие, холодные серые глаза и тоже засмеялась.

– Набрался храбрости, жалкий чертенок! Верно, была лунная ночь – нет, тогда луны не было. Значит, это было влияние старого «уголка любви» на нашей эльсинорской аллее. Ну, моя дорогая, если бы вы добивались любви мужчин, вы могли бы их иметь дюжинами. Ничего нет легче для красивой женщины любого возраста, как «крутить» любовь. Что же касается Роша, – она подумала и прибавила великодушно, – перед ним будущность, можно думать, и он бы мог увезти вас куда-нибудь.

– Я была бы вроде рыбы без воды везде, кроме Эльсинора. Я не обманываюсь, сорок два – года – это не молодость. Строго говоря, это уже много больше приемлемых лет, если только жизнь женщины не была полна движения и разнообразия. Я люблю Эльсинор, как кошка коврик у камина. Через час я могу быть в Нью-Йорке. Думаю, что это была бы идеальная жизнь, будь тысячи на две в год больше и… и…

– И Дэв Больфем где-нибудь подальше. Жаль, что Сэм Коммек не сделал из него странствующего представителя фирмы, вместо того, чтобы всадить его сюда.

– За всю свою жизнь он не интересовался ничем, кроме политики. Но я не очень о нем забочусь, – добавила она легкомысленно. – Я его хорошо вышколила. В конце концов он никогда дома не завтракает, не надоедает мне разговорами, скоро после обеда уходит к Элькам и засыпает немедленно, как доберется до кровати. И даже не храпит. И отлично переносит выпитое. Думаю, что нельзя ожидать большего после двадцати двух лет супружества. Я заметила, что если есть одно, то нет другого.

– Боже мой, прекрасно, но пусть бы он свернул себе шею.

– О, Анна!

– Ладно, конечно, я этого не думаю. Но я вижу часто, как умирают хорошие люди, милые дети; вероятно, я из бесчувственных. Я не искушаю судьбу желанием, чтобы на прошлой неделе он умер от тифозной лихорадки, вместо бедного Джо Мортона, у которого остались двое детей и жена без средств…

– Вы бы дали Дэву немного бацилл в капсуле, – прервала Миссис Больфем своим шутливым тоном, но отвернув лицо. – Или того бесследного яда, который вы мне когда-то показывали. Одного пузырька было бы достаточно.

– Одной капли и того довольно! – Контральтовые тона ее голоса были унылы и мрачны. – К несчастью, я не достаточно искусна для хладнокровного убийства. Я глупая, старая утопистка, желающая, чтобы чума смела с лица земли все ненужное, и это дало бы нам возможность возродиться для красоты и новой мудрости. Впрочем, тогда мы, вероятно, до смерти надоели бы друг другу, пока первородный грех не появился бы снова. Я думаю, что нам надо поторопиться. Мне предстоит целый вечер работы.

4

Цвет Эльсинора состоял из двенадцати женщин, которые были в состоянии много проигрывать в бридж! Миссис Больфем, которая едва ли могла рискнуть на это, и которая была одновременно и умелой, и счастливой «бриджисткой», настаивала на умеренных ставках. Другие члены этого избранного кружка были – жены двух банкиров, жены трех поставщиков и двух маклеров, ведших дела в Нью-Йорке и проводивших ночь в Эльсиноре. Эти дамы считали долгом чести обедать в семь часов, одеваться по моде и соответственно всякому случаю посещать в Нью-Йорке все выдающееся, куда только можно было проникнуть, случайно наносить визит Европе, читать модные романы и присутствовать на симфонических концертах. Излишне добавлять, что основой общественного величия каждой из них был большой дом, пышного типа, особенно свойственного богачам старых общин – дом полу кирпичный, полу деревянный, незначительный, безличный и лишенный стиля, а также великолепный лимузин. Дом возвышался среди луга, покатого к улице, не защищенного даже буксовой изгородью и не отделенного от соседних земель. Гараж, едва ли менее вычурный, чем дворец, был также обращен на улицу, чтобы его все видели. В Эльсиноре, пожалуй, нельзя было найти лошадь. Такси ожидали приезжающих на станции, а те, кто не мог себе завести роскошного автомобиля, покупали и довольствовались недорогой циклонеткой.

Миссис Больфем выделила это ядро по стратегическим соображениям, но это, конечно, не означало, что она или все другие не были олицетворенной любезностью к остальным, менее отмеченным судьбой. Действительно, нельзя было устроить развлечения в большем размере только для двенадцати семейств, в особенности, если половина из них была бездетна и список приглашенных на большие вечера, в городе с населением в пять тысяч, приближался к нескольким сотням.

Много говорило в пользу врожденного благородства этих эльсинорских богачек, читавших с одинаковым вниманием нью-йоркскую светскую хронику и известия о войне, то, что они без всякой борьбы подчинились доминирующему влиянию женщины, у которой никогда не было мотора и доходы мужа которой часто отклонялись от нормы. Но Миссис Больфем превосходила их не только в непоколебимости стремлений, но и в том, что ее семья была так же стара, как и само графство Брабант. Даубарны никогда не служили в так называемом, «кавалерийском полку», состав которого пополнялся теми избранными, которые живут в старых колониальных домах, преобразованных теперь в большие имения и распространивших свои корни и ветви в Нью-Йорк, но никто не оспаривал прав Даубарнов называться «капитанами пехоты». И у миссис Больфем, единственной представительницы по прямой линии, было два богатых кузена в Бруклине.

Изредка, доктор Анна принимала участие в бридже, но играла она плохо и, когда в субботу у нее находилось время, чтобы провести его в «Загородном Клубе», она предпочитала, сидя в глубоком кресле, наблюдать за молодежью, танцующей и флиртующей в ожидании ужина, отличающегося своей непринужденностью. Сама она никогда не танцевала, но любила молодежь, и вид детей, превратившихся в юношей, доставлял ей острую радость старой девы.

Курносая, веснушчатая, неуклюжая школьница быстрым скачком превращалась в стройную американскую красотку, вооруженную всеми преувеличениями последней моды. Она также искренно одобряла, но по причинам гигиены, когда танцевали женщины ее поколения, даже на многолюдных вечерах, но при условии, чтобы их партнеры не были слишком молоды, а их формы слишком грузны.

Миссис Больфем и доктор Анна приехали в клуб вскоре после четырех часов. Молодежь толпилась роями везде, внутри и снаружи. Ha веранде сидели около двадцати почтенных матрон, вязавших для бельгийцев нескончаемые принадлежности туалета, всегда, казалось, остававшиеся на той же степени прогресса.

Миссис Больфем, которая сама ввела это обыкновение, сегодня не взяла работу и прошла прямо в карточную комнату, но ее партнеров еще не было, и она развлекла своих нетерпеливых друзей только что случившимся домашним эпизодом.

– Вы знаете, у меня немка-служанка, – говорила она, снимая манто и садясь к столу, – славное создание и чудная работница, но медлительна и тупа до невероятия. И всё-таки, даже самая тупая крестьянка может затаить злобу. Как вы знаете по вчерашнему мучительному опыту, я прочла целые тома про войну, большинство из них – это просто насмешка над Анной, давшей мне список, – определенного анти германского направления. Однажды, когда Фрида убирала комнату, я заметила угрюмый вид, с каким она глядела на заголовок главы. Конечно, она читает по-английски, так как пробыла здесь уже несколько лет. Третьего дня, когда я вязала, она спросила, для кого это – и я, конечно, не скрыла, что для бельгийцев. Тогда она рычащим голосом задала вопрос, почему я не делаю этого для бездомных жителей восточной Пруссии, кажется она сама оттуда и недавно получила письма, с описанием всех ужасов. Я редко вступаю в разговоры с прислугой, так как в нашей стране мы не должны допускать малейшей фамильярности, если хотим, чтобы они работали. Но так как она насупилась и видимо желала, чтобы в тот момент надо мной разорвалась шрапнель, и так как она уже третья за пять последних месяцев, я сказала в примирительном тоне, что корреспонденты обращают мало внимания на восточный театр войны, но так истерзали наши чувства Бельгией, что мы считаем себя обязанными сделать, что можем. Потом я ее просила – действительно мне хотелось узнать – неужели ей не жаль эти тысячи страдающих женщин и детей только потому, что они жертвы Германии. У нее большое, кроткое лицо, с толстыми губами, маленькими глазами и едва заметным носом – обыкновенно такие лица не могут быть выразительными. Но когда я задала ей этот вопрос, ее лицо вдруг окаменело – не скажу в своей жестокости, но в своем отрицании всякой человеческой симпатии. Без единого слова она потащилась, извините за выражение, прочь из комнаты. А завтрак в этот день был сожжен, и я должна была приготовить другой для бедного Давида – и знаю, она это сделала нарочно. Боюсь, что придется ее отправить.

– Я бы так и сделала, – мудро сказала миссис Баттль. – Она, вероятно, шпионка и, конечно, очень умна.

– Да, но какая работница, – сказала миссис Больфем со вздохом, – а так как она у меня одна…

Запоздавшие любительницы бриджа суетливо вошли, и игра началась.

5

Было около шести часов, когда миссис Больфем, упорно проигрывавшая, – что было необычно – с сосредоточенным и внимательным лицом, окаменевшим, как и у других играющих, подобно изваяниям, открытым в Египте, тяжело дышавшая – начала смутно сознавать, что в зале происходит какое-то смятение. Молодежь танцевала, как всегда, перед ужином, но рояль и скрипка, казалось, стремились заглушить грубое вмешательство мужского голоса. Только теперь действительность привлекла к себе сосредоточенное внимание миссис Больфем, она вдруг заметила, что все играющие перестали смотреть в карты и прислушивались к происходящему за дверью. Тогда она узнала голос своего мужа.

На минуту у нее захватило дыхание и пробежал озноб. С некоторых пор она предчувствовала возможность публичной сцены, но предполагала, что она произойдет когда-нибудь вечером у знакомых, где они иногда бывали вместе. Клуб он уже давно не посещал – там было слишком тихо для его шумных склонностей. В последний месяц ей стала очевидна какая-то враждебность в его отношениях к ней, как будто он вдруг разгадал ее скрытое отвращение, и все его мужское тщеславие возмутилось. Как женщина почти исключительной тактичности, все двадцать два года ее замужней жизни она подгоняла это тщеславие тонкой лестью, но рессоры вдруг оказались без смазки в то самое утро, когда она высказала простое и естественное желание перенести наверх свою спальню.

А теперь он пришел сюда, чтобы устроить ей скандал, – сразу пронеслось в ее сознании, чтобы сделать ее посмешищем и погубить ее общественное положение. Это, конечно, и его вовлекло бы в неприятности, но, когда человек и пьян, и разозлен, он становится непредусмотрительным, а месть так сладка.

Только еще вчера вечером произошла очень неприятная семейная сцена. Строго говоря, она держалась с достоинством и легким презрением, тогда как он кричал, что ее вязанье действует ему на нервы, а все эти книги о войне доведут его до болезни. Когда вся жизнь остановилась из-за этой проклятой войны, то человеку хочется забыть о ней, придя домой. А тут, прости господи, новая беда; жена, вместо того, чтобы заботиться о его носках, впуталась во все эти вязанья. А её старание представить себя такой умной в делах, касающихся одних только мужчин! Мистер Больфем всегда злобствовал против клуба и всяких разговоров об избирательных правах женщин, думая, что это отстранит его и ему подобных от политики. Свой интерес к войне они проявляли не иначе, как в виде жестоких оскорблений противников.

Миссис Больфем была женщиной ясной мысли и твердых решений, а по своей нравственной силе была, действительно, женщиной высшего порядка и потому испугалась только на мгновенье. Она положила карты, открыла дверь и вышла в главный зал клуба. Тут она увидала, у входа в зал, группу мужчин, окружавших ее мужа; все, кроме одного, были столь же возбуждены, как и он. Исключение составлял Дуайт Рош, рука которого лежала на плече Больфема; он, казалось, в чем-то убеждал его тихим голосом. Маленькая Мод Баттль бросилась ей навстречу и схватила за руку.

– О, дорогая миссис Больфем, пожалуйста, уведите его домой, он такой странный. Он оттащил трех девочек от танцоров, и те взбешены. А его выражения – о, это что-то ужасное!

Дамы и девушки собрались в группу, все, кроме Алисы Кромлей, которая рисовала, как это смутно заметила миссис Больфем. Все взоры приковала группа у входа в зал, где теперь Рош старался подталкивать к дверям дородную, покачивавшуюся фигуру Больфема.

Миссис Больфем направилась прямо к своему возбужденному и разъяренному супругу.

– Вы плохо себя чувствуете, Давид, – сказала она решительно. – За все время нашей совместной жизни вы не позволяли себе ничего подобного; у вас, вероятно, начинается тифозная лихорадка.

– К чёрту тифозную лихорадку! – закричал Больфем. – Напился – и всё тут. И еще больше напьюсь, если они меня пустят в бар. Пустите меня, вы!

Миссис Больфем обернулась к доктору Анне, которая прошла с ней через зал. – Я уверена – это лихорадка, – решительно сказала она, и преданная Анна благоразумно кивнула головой. – Вы знаете, как напитки на него действуют. Надо отправить его домой.

– Хo, xo! – издевался Больфем. – Это вы-то отправите меня домой? Я не настолько пьян, чтобы не видеть, как это смешно. Дело в том, что вы думаете, будто я вас унижаю, а вы хотите быть главной наседкой этого курятника. Ладно, мне уже опротивело все это и надоело обедать вне дома, когда вы на своих утренниках или в этом проклятом женском клубе. Дом – вот место для женщины. Вязанье – вот ваше дело! Он громогласно захохотал. – Да, сидите дома у камина и вяжите носки своему мужу. Если хотите, можете выкурить трубку. Это то, что делала моя бабка. У всех вас, сколько вас есть, не наберется достаточно мозгов, чтобы поместить в голову одного мужчины, а кричите – долой президента Соединенных Штатов!

Он хотел пуститься в обсуждение нравов эльсинорского общества, когда отрывистый кашель прервал его. Миссис Больфем повернулась спиной с великолепным жестом презрения, хотя лицо ее было багрового цвета.

– Соревнование полов – вопрос, о котором мы так часто спорили. – Ее ясный голос наполнил всю комнату. – Его непременно надо отвезти домой. – Она взглянула на Дуайта Роша и сказала приветливо: – Я уверена, он пойдет с вами. А когда снова станет нормальным, извинится перед Клубом. Возвратимся к нашей игре.

Высоко подняв голову, она легко прошла длинный зал, но рот был судорожно сжат, ноздри расширились, а взгляд прищуренных глаз был неподвижен и горел.

Непредвиденные обстоятельства раздули в пожар гневный огонь где-то в глубине ее, и она была не в состоянии погасить его так скоро, как бы хотела. К величайшему изумлению ее партнерш в бридж, последовавших за ней в зал и обратно, она упала на стул и разразилась слезами. Она тихо плакала, закрывшись носовым платком, но скоро справилась со своим голосом.

– Он опозорил меня, – горестно воскликнула она, – я должна выйти из состава членов клуба.

– Ну, что вы, конечно, нет. – Дамы с сочувствием толпились вокруг нее. – Мы все будем отстаивать вас, вскричала миссис Баттль, – и мужчины также. Они переговорят с ним, он письменно извинится, и всему конец.

Эти приятельницы, старые и помоложе, были смущены, проявляя свою неподдельную симпатию, так как ни одной из них до сих пор не приходилось видеть миссис Больфем плачущей. Бессознательно они жалели об этом! Как бы ни были исключительны обстоятельства, она все же снизошла до обыкновенного женского уровня. Казалось, что сейчас они присутствуют при начале новой главы в жизни миссис Больфем из Эльсинора; да так это и было в действительности.

Миссис Больфем высморкалась. – Простите, – сказала она, – никогда не думала, что это на меня так подействует, но-но… – Снова она стиснула зубы, и глаза ее загорелись. – У меня так болит голова, я должна уйти домой, не могу доиграть.

– Я отвезу вас, – сказала Анна. – О, это животное!

Остальные дамы поцеловали миссис Больфем, поправили на ней шляпу и проводили ее к боковому подъезду, куда доктор Анна подала свой автомобиль. Миссис Больфем устало улыбалась и притрагивалась пальцами к вискам. Как только экипаж выехал из усадьбы, и никто не мог их видеть, она бросила дальнейшие попытки сдержаться и излила все сокровенное единственному человеку, кому могла вполне довериться. Она рассказала доктору весь скрытый ужас своей жизни, свою ненависть и отвращение к Давиду Больфему, словом все, кроме решения убить его, о чем она совсем забыла под влиянием нового возбуждения, овладевшего ее нервами.

Доктор Анна, слышавшая много подобных исповедей, но упорно надеявшаяся, что в семье ее друга все обстояло не так плохо, как казалось при поверхностном взгляде, была рада, что она правит машиной, а не лошадью: как бы она ни была человечна, она была готова забыться и хлестать животное, чтобы дать выход своим чувствам.

– Вы должны развестись, – процедила она сквозь зубы. – Действительно, вы должны, я видела, как Рош на вас смотрел. Нельзя ошибиться, когда мужчина так смотрит. Вы должны, вы должны развестись с этим животным.

– Нет, не стану. – Спокойствие вдруг вернулось к миссис Больфем. – И пожалуйста, забудьте, что я не выдержала и говорила все это. – Она спрашивала себя, что именно сказала. – Знаю, мне нечего просить вас не вспоминать сказанного. Но развод, о, нет! Если я буду продолжать жить с ним, все будут меня жалеть, будут на моей стороне. Но если я разведусь, я буду одной из разведенных – не больше. Эльсинор не Нью-Порт. Кроме того, они почувствуют, что я больше не нуждаюсь в их сочувствии, и настанет время, когда они преспокойно покинут меня.

– Ваши доказательства не очень убедительны, сказала Анна, – вы могли бы выйти замуж за Роша и уехать в Нью-Йорк.

– Но вы ведь знаете, я говорю то, что думаю. Дорогая Анна, я не забочусь об этом. – Она нагнулась к удивленной докторше и нежно ее поцеловала. – И, хотя это и неубедительно, вы знаете, что я так думаю. Не заботьтесь обо мне. Я имею теперь нужное оправдание, куплю обстановку из вторых рук, устроюсь в одной из старых спален и там буду жить. Он не посмеет слова сказать после происшедшего и будет достаточно покорен, так как мужчины заставят его извиниться перед Клубом. Я стану угрожать ему разводом, и это одно заставит его присмиреть – выдать мне часть по разводу стоило бы гораздо дороже, чем продолжать жить по-прежнему.

– Это не довод, способный повлиять на человека, всегда находящегося в опьянении. Но женщина, что это за странная скотинка. Развод – великое дело и благодетельное установление и вот, вы предпочитаете жизнь под одной крышей с животным. О, да, вы сами себя хороните… Вот, мы и приехали. Мне надо спешить к своей медицине. Думаю, что каждую минуту меня могут вызвать к Хаустонам. Роды. Покойной ночи.

6

Миссис Больфем вошла в неосвещенный дом – суббота был день отпуска Фриды.

Вопреки своим экономическим привычкам, она безрассудно осветила весь нижний этаж и раскрыла окна. Она чувствовала непреодолимое желание света и воздуха. Но так как она хотела обдумать и сообразить все, с присущей ей ясностью мысли, а кровь все еще стучала в висках, она прежде всего пошла в кладовую на поиски еды.

Завтра воскресенье, а субботний завтрак всегда состоял из остатков обеда в пятницу. По субботам она обедала в клубе. Поэтому она не нашла ничего, кроме сухого хлеба и коробки сардин, для осуществления своего продуманного научного опыта. Она уже открыла этот деликатес, когда у парадной двери зазвонил звонок.

Ее лицо нахмурилось, но она быстро пошла к двери. В конце концов, яд можно отложить, а надо приготовить себе безупречное алиби. Она уже подумала относительно головной боли и в десять часов, когда она знала, что многие из ее бездетных приятельниц будут дома, предполагала телефонировать им, чтобы приветливо и весело поблагодарить их. Когда, тем не менее, она увидела на подъезде Дуайта Роша, она едва не захлопнула перед ним дверь.

– Впустите меня, – потребовал он.

– Нет, – она говорила с нежной суровостью, – не впущу. После такой сцены. Да я должна быть более осмотрительна, чем когда-либо. Лучше уходите. Хоть я, по крайней мере, буду вне упреков.

– Ox, – он подавил естественное проявление мужского раздражения. – Если вы не хотите меня впустить, я и здесь скажу, что хотел. Разведетесь ли вы с этим животным и выйдете ли за меня? У меня дюжины поводов, чтобы добиться развода для вас.

– Я не разведусь ни теперь, ни когда-либо. – Миссис Больфем из Эльсинора говорила с надменной непреклонностью. – Само слово мне противно. Потом она добавила приветливо: – Но только не думайте, что я не чувствительна к вашей доброте. А теперь уходите. Гифнинги живут на углу и всегда рано возвращаются домой.

– Многие ушли, включая и Больфема; он испортил вечер. – Рош взглянул на нее и скрипнул зубами. – Клянусь небом, я хотел бы возврата времен старых дуэлей, я бы его вызвал. Если вы скажете хоть слово, я затею с ним ссору по любому поводу. Он носит оружие, и во всем графстве Брабант не найдется суда, который не оправдал бы меня под предлогом самозащиты, а моя совесть терзала бы меня не больше, чем если бы я убил бешеную собаку.

Миссис Больфем что-то пролепетала, что ему ошибочно показалось выражением ужаса. Ею овладело искушение – почему нет? Удобный случай для нее самой, может быть, не скоро представится. Будет совсем в духе Давида Больфема уехать сегодня же ночью на целый месяц. Но соблазн быстро рассеялся. Человеческая натура слишком сложна, чтобы простой смертный мог привести ее к одному знаменателю. Хотя она, без угрызений, решила по-своему расправиться с мужем, ее совесть возмущалась при мысли втянуть в убийство такого честного гражданина, как Дуайт Рош.

Она захлопнула дверь, зная, что ни один словесный отказ принять подобное предложение не будет более красноречив, и он начал медленно спускаться по лестнице. Но в следующий миг взбежал снова, прошел веранду и просунул голову в одно из открытых окон.

– Только одну минутку.

Она входила в гостиную и остановилась.

– Обещайте, что пошлете за мной, если у вас будет какое-либо затруднение. Ни за кем другим, только за мной. Вы должны обещать хоть это.

– Хорошо, я обещаю, – сказала она более мягко и с улыбкой.

– И заприте окна – не безопасно держать их открытыми в такой час.

– Я думала закрыть их, уходя на верх. Может быть, вы это поймете, весь дом казался мне пропитанным запахом табака и виски – его запахом.

Его ответ нельзя было расслышать, но он с яростью захлопнул окно, которое она заперла; она же улыбнулась, гася свет.

Вернувшись в столовую, она с отвращением подумала о еде, но решила поесть, чтобы все пришло в норму. Ей не хотелось говорить с мужем, если он вернется, так как она решила спать наверху, в комнате для шитья, и запереть дверь; но лучше всего уравновесить мысли и чувства, поговорив с приятельницами по телефону.

В это время телефон зазвонил, она сначала нахмурилась, но ответила на звонок так же поспешно, как открыла дверь Рошу. К ее изумлению, это был голос ее мужа.

– Вот что, – говорил заплетающийся голос, сожалею. Обещаю не пить больше целый месяц, сожалею также, должен зайти домой на несколько минут. Намеревался не возвращаться сегодня. Думал дать вам время прийти в себя, представляю себе, что вы взбешены, так как, догадываюсь, вы на это имеете право. Но мне надо быть в Альбани – политические дела – уговорился на сегодня вечером.

Должен зайти домой за вещами. Вы вы не захотите их уложить? Да? Тогда я пробуду недолго. Только соберу все необходимые бумаги.

Миссис Больфем ответила тем прежним, тоном жены, который иногда заставлял его стискивать зубы. – Я никогда не считала человека, в вашем состоянии, ответственным за свои поступки. Конечно, я уложу ваши вещи. Что еще? Приготовлю вам стакан лимонада с ароматическим аммонием. Вам надо протрезвиться до отъезда.

– Замечательно. Это рекорд. Добавьте туда еще бромиду. Я у Сэма и, вероятно, пойду пешком, так как нуждаюсь в свежем воздухе. Вы только продолжайте в этом роде, и я привезу вам что-нибудь красивое из Альбани.

– Мне хочется такую сумочку из модного шифона-вельвета, не привезете ли ее из Нью-Йорка? – деловито сказала она. – Я точно опишу, что мне надо, вложу в ящик с вещами.

– Отлично, приступайте. – В его голосе слышалось глубокое успокоение, и хотя ее ум работал молниеносной быстротой, а глаза слабо мерцали, она презрительно усмехнулась ребячеству мужчины, когда повесила телефонную трубку. Приготовив стакан лимонаду, она прибавила должное количество аммония и бромида – обе бутылки стояли в буфете для постоянного употребления, затем побежала наверх и вернулась с бесцветной жидкостью, похищенной из шкапчика Анны.

Ее ученый друг заявил, что довольно и одной капли, но так как она была только женщина, то удвоила дозу – для верности – и поставила стакан демонстративно по средине стола. Полуоткрытая коробка сардинок и хлеб были совсем забыты, и она снова взбежала наверх, на этот раз, чтобы уложить платье, которое уже не могло ему пригодиться.

Она проделала эту обязанность жены тщательно, не забыв ничего, даже того тонического средства для укрепления волос, которое он втирал в лысеющий череп, даже желудочных таблеток, коричневых перчаток и детективного романа. После этого подробно описала модную сумочку, которую так хотела иметь, и записку приколола к его обеденному костюму. Это было ее алиби.

Когда она упаковала все, затянула ремнем и отнесла вниз в столовую, то, вернувшись в свою комнату, заперла дверь. Теперь она созналась, что продлила эти обычные обязанности ради успокоения нервов. Эти вечные мятежники человеческой природы были усмирены, но не были покорены окончательно, и это раздражало ее. Она не боялась, что не будет на должной высоте, когда услышит, как внизу, в столовой, грузно упадет ее мертвый муж. Во всех случаях жизни, была ли она сравнительно подготовлена или они застигали ее врасплох, она бывала хозяином положения. Но ждать, пока свершится предвиденное, было пыткой, и нервы издевались над ее волей. Ряд картин настойчиво осаждал ее мозг снова и снова: своим внутренним взором она видела мужа, идущего нетвердыми шагами вдоль улицы. Вот он распахнул ворота, вызывающе хлопнул ими и вставил ключ в дверь. Она видела его глаза, повернутые к освещенной столовой, в конце темной прихожей. Видела, как он пил лимонад, как он опустился на пол со стуком, потрясшим дом. Она видела себя, бегущей вниз, произносящей его имя. Видела, как она разбивала стакан о пол, бежала, как безумная через улицу к Гифнингам… и опять, и опять все начиналось снова…

Она ходила по комнате. Чтобы дать другое направление мыслям, она решила проследить, когда он придет, и, загасив свет, отдернула штору. И сейчас же затаила дыхание. Ее комната была угловая и выходила не только на главный подъезд, ведущий на Эльсинорское Авеню, но и в поле, налево; там была большая роща из старых кленов, где летом, одетая в белое, она провела не мало приятных часов, сидя с книжкой, или окруженная своими друзьями. Деревья, с их низкими, толстыми ветвями, еще одетыми листвой, бросали густую тень, но ее взгляд, бессознательно покинувший пустую улицу, вдруг различил черную тень, двигавшуюся в этой черной, тяжелой полосе мрака.

Она упорно наблюдала. Фигура, без сомнения, перебегала от дерева к дереву, как бы выбирая защищенные места или обеспокоенная какой-то непонятной причиной. Мог ли это быть ее муж, набиравшийся храбрости, прежде чем войти в дом и взглянуть на нее? Она знала, что он бывал в подобном настроении, но отбросила это предположение – он заключил по тону ее голоса, что она была не только измучена, но и настроена очень мирно, и было более вероятно, что он появится на Авеню, шумно напевая одну из своих излюбленных песен. Она представила себе его голос.

Фрида никогда не возвращалась раньше полуночи, и, хотя она входила через черный ход и тихо поднималась по лестнице, она нисколько не стеснялась, если ее видели.

Значит это взломщик.

Не могло быть более желанной диверсии. Миссис Больфем вдруг сделалась спокойной и решительной. Это было противоядие для взбунтовавшихся нервов, с жадностью ожидавших, как пиршества, этого беззаконного поступка. Такого взломщика можно посоветовать первоклассному любителю-убийце.

Миссис Больфем набросила свое тяжелое, автомобильное пальто, обернула голову и лицо темной вуалью, переложила свой револьвер из ящика стола в карман и проскользнула бесшумно вниз по лестнице. Она вышла из дома через кухню и, обогнув кухню, стояла тихо, пока ее глаза привыкли к темноте. Тогда она еще раз увидела движущуюся тень. Она не решилась пересечь луг прямо от дома к роще, а сделала большой обход позади дома, идя все время по траве, чтобы не шуметь.

В две-три минуты она достигла рощи; тень появилась снова, но было невозможно определить ни возраста, ни пола, хотя по резкому и тяжелому дыханию она заключила, что предполагаемый вор был мужчина:

Он, казалось, искусно пробирался к дому, без сомнения намереваясь открыть одно из окон внизу; и она стала подкрадываться к нему с вновь пробудившимся инстинктом; ноздри ее расширялись. Принятое ею решение убить мужа не взволновало ее, и даже объяснение в любви Дуайта Роша тронуло только слегка, но эта ночная авантюра, это преследование вора с целью смело приказать ему – руки вверх – тотчас разбудило в ней эмоциональные силы высокого напряжения.

И вдруг она услыхала голос своего мужа. Он приближался к Эльсинорскому Авеню по одной из прилегающих улиц и распевал с перерывами, вызванными физиологическими причинами, Типперэри[1], песню, введенную им в обращение за последнее время, с целью досаждать своему политическому противнику, американцу немецкого происхождения, и устрашать симпатизирующих Германии. Он шел быстро, как иногда идут подвыпившие люди. Она отступила назад и пригнулась. Обнаружить свое присутствие – значит привлечь к вору внимание мужа и удержать обреченную жертву от напитка в столовой.

Она увидала, как тень скрылась за деревом. Больфем почти неожиданно показался в свете уличного фонаря, напротив своих ворот. И тогда – ей казалось, что уже целую жизнь она не может вздохнуть – прежде, чем ее уши были оглушены резким выстрелом, ее глаза были ослеплены вспышкой света, и раньше, чем она услыхала, как Больфем издал странный звук – не то стон, не то икоту, – она увидала, как он схватился за ворот, а потом упал на землю. Она почти не сознавала, что бежит, и еще меньше сознавала, что бежит еще кто-то другой через сад, по направлению к задней ограде.

Много часов спустя, как ей показалось, она заперла дверь в кухне. В ее уме, настолько дисциплинированном в обычной жизни, что он редко направлял ее на ошибочное действие, произошло что-то удивительное.

Она должна была сейчас же бежать к своему мужу, а вот она дома, снова напряженно слушает.

Какой-то звук в кухне привел ее в себя. Она прошла к выходу на заднюю лестницу и резко крикнула:

– Фрида! – Ответа не было.

– Фрида, – снова позвала она. – Разве вы ничего не слыхали? Мне кажется, кто-то пытался открыть эту дверь.

Ответа снова не было.

Тогда она усмехнулась своему предположению о возможности возвращения Фриды в субботу в восемь часов вечера, быстро прошла в столовую и вернулась в кухню со стаканом лимонада, вылила его и, основательно выполоскав стакан, отнесла его прочь.

Только придя в свою комнату, она подумала, что ей надо было удостовериться, находится ли ключ от входной двери в кухню с внутренней стороны.

Но это была только лишь мимолетная мысль. Внизу, у ворот, уже слышались громкие, возбужденные голоса. В одну секунду она сняла и повесила свое автомобильное пальто, переменила платье на халатик, распустила волосы и распахнула окно.

– Что случилось? – Ее голос звучал решительно, но испуганно.

– Много чего случилось, – голос Гифнинга был суров и прерывался. – Не ходите сюда. Скажите, вы не слышали выстрела?

Двое или трое бежали по направлению к дому. Один из них остановился под ее окном, поднял голову и неопределенно помахал рукой.

– Выстрел, выстрел… Я слышала – так часто лопаются шины… Что вы хотите сказать? Что это? Кто?

– Вот следователь, – закричал кто-то из стоявших у ворот.

– Следователь?..

Она побежала вниз, распахнула входную дверь и стремительно бросилась к воротам, ее волосы рассыпались по спине.

– Кто это, кто? – твердила она.

– Ну, ну… – мистер Гифнинг остановил ее и сильно сдавил ей плечо. Вы не ходите туда и не…

Она надменно подняла голову.

– Я не истеричная женщина. Кого убили у моих ворот?

– Хорошо, – пробормотал Гифнинг, я думаю, вам надо узнать – это бедный, старый Дэв.

Миссис Больфем стала еще более надменной и минуту стояла без движения; тогда следователь, один из друзей ее мужа, приблизился и тихо сказал:

– Уведите ее наверх. Мы понесем его, он кончился – это факт. – Мистер Гифнинг слегка подталкивал ее вдоль дорожки в то время, как остальные поднимали согнутое тело и медленно топтались сзади. – Идите-ка к себе и поплачьте как следует, – сказал он, я протелефонирую Коммекам. Думаю, что это должно было случиться. В Добтоне за последнее время разгорелись страсти.

– Вы думаете, это преднамеренное убийство?

– Похоже на то. Очевидно, это не самоубийство. Проклятая собака спряталась в роще. Конечно, он уже удрал, но мы его найдем всё-таки.

Миссис Больфем медленно поднималась по лестнице с опущенной головой, в то время как тяжелая, недвижимая масса, так ненавистная ей и за последнее время его политическим противникам, была положена на диван в гостиной, модернизация которой так его раздражала.

Мистер Гифнинг телефонировал шурину убитого, полиции и гробовщику.

Миссис Больфем сидела, ожидая неизбежной бомбардировки ее дома ее ближайшими приятельницами. Уже резкие ноты примешивались к низким голосам мужчин на лугу и в аллее. Новость, как пламя пожара, перебрасывалась с одного конца Эльсинора на другой.

7

У миссис Больфем, в ее тихой спальне, сидели миссис Баттль, миссис Гифнинг, миссис Фрью, ее невестка миссис Коммек и некоторые другие ее друзья. Прошел уже час со смерти Давида Больфема, и уже седьмой раз она рассказывала историю укладывания чемодана мужа, его доставки вниз, своего возвращения на верх, раздеванья и, наконец, шума и суеты у ворот. Да, она слышала выстрел, но Эльсинорское Авеню – вечные автомобили, лопающиеся шины – в тот момент, естественно, это ничего не говорило ей. Нет, она не вскрикнула или, если даже и вскрикнула, окно у нее было закрыто. На ночь она оставляла открытым только боковое окно.

Она взяла от миссис Баттль протянутый ей пузыречек с солью, но сидела совершенно прямо, с окаменевшим и замороженным видом. Ее голос, без выражения, устало повторял немногие факты, могущие удовлетворить любопытство ее сочувствующих друзей, и так же устало она слушала Лотти Гифнинг, повторявшую свой рассказ: так как ночь была теплее, чем обыкновенно, она, ее муж и два их приятеля, с которыми они вернулись вместе на автомобиле, посидели недолго у ворот. Они слышали, как Дэв, напевая, возвращался по Даубарнской улице, а две-три минуты спустя – выстрел. Конечно, мужчины сейчас же побежали, но она от страху не могла двинуться. Один из мужчин поспешил к следователю.

Поведение миссис Больфем было именно таким, какого могли желать все эти сочувствующие приятельницы. Хотя они сами и пользовались слезами, как проявлением волнения, но были успокоены и благодарны, что «их миссис Больфем» не была похожа на остальных женщин. Они все еще жалели о ее слабости тогда, в клубе, хотя трогательно сознавали, что тем более любили ее. И если им хотелось слез, то Полли Коммек проливала их в изобилии, упрекая себя теперь в полном пренебрежении к брату.

Снизу из дома и снаружи доносился сдержанный шум голосов. Полиция приехала в автомобиле, возмущенная, и сейчас же изгнала из усадьбы всех любителей – сыщиков. Раздраженные голоса вопрошали, как надеются эти патентованные дураки найти следы действительного убийцы после таких идиотских поступков.

Миссис Больфем печально покачала головой.

– Они ничего не найдут, – сказала она. – Если бы я только знала, я могла бы сказать, чтобы все ушли со двора.

– Вот, кто бы это мог быть? – миссис Баттль короткая, полная и затянутая до колен, проковыляла к окну и высунулась, когда на Авеню показались два автомобиля, обгоняя один другого. Они остановились у ворот и сейчас же миссис Баттль объявила: «Нью-йоркские журналисты».

– Так скоро, – миссис Больфем взглянула на часы, но подавила зевоту. – Как, прошел всего только час?

– Не пройдет года, и они станут прилетать на бипланах. Вот, если наши бедные, старые полицейские олухи не откопают убийцу, эти добьются. Это премированные ищейки. Они найдут чутьем или выткут из собственного мозга, как паук ткет паутину из своего маленького животика.

– Сэм уверяет, – прервала миссис Коммек, – что это старый голландец. Он уже поехал в Добтон с констеблем.

Добтон, местечко в графстве и центр политической деятельности восточного Брабанта, тесно связанный с различными «городами» при помощи телефонов и автобусов, был местом жительства мистера Конрада Крауса, попросту называемого «Старый Голландец». Его квартира примыкала к процветавшему салуну, который был штаб-квартирой республиканцев графства. Давид Больфем покровительствовал – слухи ходили, что финансировал – салун одного американца, Эрина.

Влетел еще один автомобиль.

– Кажется, Сэм. Да, это он, – воскликнула миссис Баттль.

Через несколько минут Коммек появился на пороге.

Ничего не поделаешь, – угрюмо сказал он. – «Старый Голландец» предъявил великолепное алиби – стоял за прилавком бара с шести часов. Теперь наше дело отыскать наемного убийцу, мы следим и за другими. У бедного Дэва были свои враги, конечно.

Он подождал и испытующе посмотрел на свою усталую, но героическую невестку. Его свирепое лицо, с усами, торчавшими, как у моржа, которого он привез с севера, было покрыто не только пылью, но и маленькими сырыми островками, оставленными непрошенными слезами.

С той тонкой симпатией и пониманием недостатков другого мужчины, которое превосходит то, что может чувствовать женщина, он любил своего несовершенного друга, но питал к невестке глубокое восхищение, хотя все же не мог полюбить ее и не претендовал понять. Тем не менее, как и все, он знал всё, что в ней было показного, и был бы глубоко разочарован, если бы в этот час испытаний она вела себя иначе, чем в присущем ей высоком стиле. Энид Больфем была почти легендарной личностью Эльсинора и теперь могла замкнуться в эту легендарность, как в неприступную крепость.

– Скажите, Энид, – произнес он нерешительно, – там эти репортеры – парни приехали из Нью-Йорка, местные, конечно, не решились бы просить – они хотят вас повидать. Что вы на это скажете?

Миссис Больфем повернула свою надменную головку и с ледяным презрением взглянула на него.

– Они помешались. Или, может быть, вы.

– Хорошо, они на это иначе смотрят. Вот, видите, для них важно ежедневно утром дать один-два столбца для газет, и не может быть ничего лучше, как новое таинственное убийство. Пока они знают только голый факт, что бедный Дэв был застрелен у своих ворот, вероятно кем-то, кто скрывался в роще. Интервью с обездоленной вдовой, это будет как раз то, что они называют «сенсационной историей».

– Скажите им, чтобы сейчас же уходили.

Она откинулась на стул и закрыла глаза. Миссис Гифнинг подлетела с нюхательной солью.

– Лучше повидайте их, – настаивал Коммек. Пока вы этого не сделаете, они будут осаждать дом. Такой случай, это их конек. Уже месяцы не было «подходящего» убийства, интересного во всех отношениях, и всем так надоела война. В утренних газетах немцы берут траншею, а в вечерних теряют ее.

– Сэм Коммек, как можете вы шутить в такую минуту.

Его жена подбежала и хотела вытолкать его из комнаты, остальные дамы поднялись и смотрели на него с явным негодованием. И вдруг миссис Коммек обвила его руками и стала поглаживать по голове: мистер Коммек плакал и рукавом вытирал слезы.

– Бедный, старый Дэв, – шептал он, меня так это поразило. Но я еще найду гнусного пса, который убил его, уничтожу его до основания, если бы это стоило мне даже последнего моего цента.

Миссис Больфем встала, подошла к нему и дотронулась до его плеча.

– Я никогда бы не могла подумать, Сэм, что Вы так глубоко чувствуете, нежно произнесла она. – Уверена, что трусливый убийца будет найден и в этом будет ваша заслуга. Отправьте прочь этих сумасшедших репортеров.

Мистер Коммек покачал головой.

– Это так же возможно, как отозвать полицию. Они день и ночь будут бродить здесь, пока убийца не будет в тюрьме, в Добтоне. И вот, так как они знают, что публика желает их интервью с вдовой… Лучше примите их, Энид.

– Нет. – миссис Больфем дотронулась рукой до головы и покачнулась. – О, как я устала, как устала. Что за день. Как бы я хотела, чтобы здесь была Анна!

Три женщины подхватили ее и усадили в кресло.

– Анна, повторила она снова, – мне надо что-нибудь усыпляющее.

– Я вызову ее, – охотно предложила миссис Гиф.

– Надеюсь, она дома.

– Она должна была ехать на ферму к Хаустонам, – прервала миссис Коммек. – Она заезжала к нам по дороге туда – у Самми бронхит.

Миссис Гифнинг, такая взволнованная, какой следовало бы быть вдове, побежала вниз к телефону, гордая высоким назначением: ужаснуть доктора Анну, занятую как всегда, беспрестанной борьбой за жизнь.

– Пока не приедет Анна, я останусь с Энид, – сказала миссис Коммек, – ее лучше не беспокоить. Может быть, одна из вас приготовит кофе для тех, кто дежурит внизу?

– Фрида уже это делает, – сказал мистер Коммек. – Они все в столовой.

Миссис Больфем оставила свое убежище в объятиях миссис Коммек и выпрямилась.

– Фрида? Это же ее выходной вечер?

– Она улеглась в постель из-за зубной боли, но я вытащил ее оттуда. Хорошо, значит, я отправлю молодцов прочь до завтра, но тогда уже решитесь принять их.

Он ушел, и когда Миссис Больфем осталась одна со своей невесткой, которую она никогда не допускала в священный круг избранных, но которая была милой, всепрощающей натурой, она нежно улыбнулась ей.

– Не бойтесь, что я не выдержу, – сказала она, – но эти дамы действуют на мои нервы. Так мило с вашей стороны, что вы остались до приезда Анны. Все так ужасно и случилось так быстро после происшествия в клубе. Благодарю небо, что не позволила себе быть с ним суровой, и даже, когда он говорил со мной по телефону о своем отъезде, я не была с ним резка; никогда я не предъявляю строгих требований к подвыпившему человеку.

– Не терзайте себя. Он был мой брат, но я, конечно, знаю, что это был за волокита. Не будь он моим братом, пожалуй, я бы сказала, что мы не стали бы вас очень осуждать, если бы это вы сами всадили в него порцию свинца.

Миссис Больфем подняла изумленные глаза. Но сию же минуту усталая улыбка, как тень, промелькнула на ее решительных губах, и она спросила почти весело:

– Значит, вы допускаете истребление провинившихся мужей?

– Ну, да, конечно, я сама не так храбра, даже, если бы Сэм не был таким хорошим, – право, он очень скромный для мужчины – но даже здесь, в Эльсиноре, мало мужчин… Ну, да, если бы жены угощали их серной кислотой или пулей, – моей дружбы они бы не потеряли и, думаю, никакой суд не осудил бы их.

– Вероятно, вы правы. – Миссис Больфем начала раздеваться. – Может быть, мне лучше лечь… Но для этого требуются крепкие нервы. И, вы знаете, риск очень велик. Однажды Анна говорила мне, что у нее есть какой-то безвкусный и бесцветный яд.

– О, боже! Миссис Коммек могла быть безнадежно лишена стиля и честолюбия, что лишало ее права сиять в созвездии эльсинорских избранниц, но без сомнения она обладала чувством юмора и в эту минуту забыла случайность, прекратившую жизнь ее брата.

– Не говорите об этом никому, иначе не пройдет и часа, как не уцелеют ни яд, ни многие мужья.

Думаю, предупредить Анну во всяком случае. Я не уверена, что могу промолчать об этом.

Дверь осторожно отворилась, и показалась пушистая головка миссис Гифнинг.

– Я не могла добиться самой Анны, – шептала она, – ребенок еще не родился, но мистер Хаустон сказал, что сам передаст ей, как только все будет в порядке, и отпустит ее. Он страшно потрясен и посылает вам привет.

– Благодарю, дорогая, – пробормотала миссис Больфем, я хочу попробовать заснуть пока. Полли обещала посидеть со мной до приезда Анны. Покойной ночи.

8

В детской на ферме Хаустона раздался слабый плач. Мать спала, а новорожденный был в опытных руках. Мистер Хаустон, фермер, более зажиточный и предприимчивый, чем можно было представить, судя по его несколько небрежной внешности, поманил доктора Анну в столовую, куда сонная, но сочувствующая служанка принесла кофе и сандвичи. Борьба длилась более двух часов. И каждая минута была полна беспокойства как для доктора, так и для мужа. Сердце миссис Хаустон оказалось неожиданно ослабевшим, а ребенок не только не стремился пробиться к вратам жизни, как это подходило бы настоящему мальчишке, но в течение двадцати минут, по крайней мере, не проявлял совершенно признаков жизни.

Доктор Анна опустилась на стул возле стола и закрыла лицо руками.

– Кажется, я устала, – сказала она едва слышно.

И фермер, бросив кофейник, побежал за виски. – Выпейте это, – сказал он настойчиво. Его руки дрожали, но он не пытался объяснить словами свое подавленное волнение, пока они оба не оказались сидящими за столом за кофе и виски. Тогда, с толстым, наполовину съеденным, куском сандвича в руках, он начал бессвязно благодарить Анну.

– Вы мастер своего дела, – бормотал он, – вот именно. А ваша бедная спина, верно, совсем разбита. Вы, доктора, должны побить меня. Особенно вы, женщина-врач. Никогда ни слова не скажу против женщин-врачей, но теперь сознаюсь вам, что, хотя бедная Эджи до смерти вас хотела, я все время протестовал.

Доктор Анна сидела, улыбаясь. Она остановила его заявления и извинения.

– Не могу понять, что со мной случилось, почему я так ослабела. За последнее время мне приходила мысль, что, может быть, я больна. Надо завтра исследовать свою кровь. Теперь поеду домой и скорее в постель, хотя кофе настроил меня, как самую лучшую скрипку.

– Да, конечно, я тоже нуждаюсь в этом, но, то есть… еще причина… Вот, знаете… – Мистер Хаустон встал и теребил свою короткую кустистую бородку. – Миссис Гифнинг телефонировала мне недавно. Вас ждут у Больфемов – там плохо.

Доктор Анна вскочила, ее полные щеки снова побледнели.

– Энид, что с ней случилось?

– О, она в полном порядке – это Дэв.

– А, снова гастрический припадок?

– Много хуже. В него стреляли, вероятно часа два-три назад, я не спросил, когда это было, так как очень спешил обратно к Эджи, хотя, кажется, она сказала, что это случилось у самых его ворот.

– Кто же это сделал?

– Никто не знает.

– Умер?

– Нельзя быть более мертвым.

– Хм. – Краска снова вернулась на усталое лицо Анны, и она пожала плечами. Я не стану кривить душой, думаю, что и вы также.

– Я не более лицемер, чем демократ. Его заблуждения увеличивались с каждым годом. Это хороший конец. А всё-таки я желал бы, чтобы он умер в своей постели. Мне не нравится мысль, что мой согражданин может быть застрелен подобным образом. Это противно законам и порядку и, если только убийца будет схвачен, а меня выберут в состав присяжных и вина будет доказана, я стану голосовать за обвинение.

– Правильно, – быстро сказала Анна, вышла в прихожую и надела шляпу. – Вероятно, миссис Больфем хотела меня видеть?

– Да, да, вот именно. Но вам лучше ехать домой и заснуть. Там довольно женщин кругом нее, вероятно, уже весь город.

– Но я знаю, что ей нужна я. – Лицо доктора Анны нежно вспыхнуло. – Я и там хорошо засну на диване, возле ее кровати, если она захочет, чтобы я осталась.

– Прекрасно, но позаботьтесь о себе, – проворчал он. – Если вы не станете заботиться о себе, скоро вам придется перестать думать и о других. Сейчас приведу вашу машину.

Через несколько минут маленькая машина стояла у подъезда; он зажег фонари и крепко потряс руку доктора.

Она приветливо ответила на пожатие. – Ну, не тревожьтесь теперь, мистер Хаустон. Все идет отлично, а няня первоклассная. Не говорите с ней, то есть, с Эджи. Повидаю вас завтра, около десяти.

Она быстро выехала из ворот на дорогу. Месяц светил ярко и до Эльсинора было всего десять миль. Лицо Анны казалось измученным и страшным. От постоянного соприкосновения с тифозными больными бедных кварталов города она испытывала обыкновенно только здоровую усталость после работы, но теперь это было не то. Возможно ли, что она сама была больна? Она стала думать об Энид Больфем и забыла о себе. Наконец-то она свободна и еще молода, и привлекательна. Выйдет ли она замуж за Дуайта Роша? Он появился в ее сознании одновременно известием о смерти Больфема. Но был ли он достаточно хорош для Энид? Был ли вообще хорош кто-либо? Зачем, если она действительно овдовела и не нуждается в поддержке, ей снова выходить замуж? Во всяком случае она может ждать. Красивая женщина, в которой еще так много девичьего, может захватить и лучшую добычу. И еще в первый раз она порадовалась, что у Энид не было детей – женщина, избегнувшая общего жребия, всегда сохраняет что-то таинственно-девичье. И как это не странно, старые девы теряют это свойство. Но целомудренные и увлекательные женщины, не захотевшие раскрыть книгу опыта, щедро предлагаемую им, с глазами столь же чистыми, как у девушек, горящими только огнем мысли, – какую другую аномалию, более смущающую, мог бы создать мир. Доктор Анна была убеждена, что только равнодушие самой миссис Больфем отдаляло от нее мужчин. Будущность была в ее руках.

Сцена убийства привлекала мысль Анны, восстановить ее было не трудно даже по незначительным подробностям, которые она слышала. Убийство. Что за ужасное слово! Ужасно, что оно коснется хотя бы имени такого изысканного существа, как миссис Больфем. Почему не хватил его апоплексический удар, когда он так позорил себя в клубе? Но Анна нахмурилась и изгнала сцену из своей памяти. Доктора слишком долго тренируются видом смерти, чтобы ее призрак, в какой угодно форме, мог их преследовать.

За крутым поворотом дорога шла вдоль солончака, печального серого пространства, сливавшегося с далью серого моря. Неожиданно она заметила человека, быстро приближавшегося и ней. Он нес шапку в руках, как бы желая охладить горящую голову свежестью осенней ночи. Страха перед людьми Анна не испытывала, даже на одиноких деревенских дорогах, но тем не менее она не хотела, чтобы ее задерживали, и уже намеревалась увеличить скорость, когда ее внимание было привлечено чем-то мило – знакомым в высокой, свободной фигуре, с решительно поднятой головой. Через минуту яркий лунный свет озарил бледное лицо Дуайта Роша.

Она резко остановила машину, когда он закивал головой, узнав ее.

– Что случилось? – порывисто спросила она. Вы похожи на человека, стремившегося прогулкой убить время и увидавшего призрак.

– Моя голова полна призраков, она чертовски болит.

– Вы там были, когда все случилось?

– Что случилось?

– Как, вы делаете вид, что не знаете, когда весь Эльсинор знал это уже через пять минут?

– Я не знаю, о чем вы говорите. Я вышел из клуба вслед за вами, а потом уехал с поездом в Бруклин, где у меня было свидание. Когда я вернулся в Эльсинор и сошел с поезда, у меня так болела голова – я знал, что не засну – и потому отправился на прогулку, которая длится уже часа два.

– В Больфема стреляли возле его ворот, часа три-четыре назад.

– Великий боже, кто же это? Умер он?

– Он умер, и это почти все, что я могу сказать. Хаустон подходил к телефону, но был в таком состоянии из-за своей жены, что не настаивал на подробностях. Энид звала меня, Лотти Гифнинг подходила к «фону». Я догадываюсь, всё-таки, что они не поймали убийцу.

– Клянусь Юпитером, – Рош покачнулся, мне кажется, будто кто-то ударил меня под ложечку, а я не из чувствительных, хотя у меня достаточно оснований…

Доктор Анна продолжала наблюдать его. Он встретил этот взгляд, и изумление появилось на его лице. Потом он весь вспыхнул и откинул голову. – Что вы думаете? Что это сделал я?

– Нет, я не представляю себе вас убивающим…

– И не таким проклятым, предательским образом.

– Вот именно. Но вы могли знать что-нибудь об этом. Вы могли быть в роще или где-нибудь в другом месте в усадьбе, думая защитить Энид.

– Почему вы это думаете?

– Она мне говорила – и я согласна, что это не плохая мысль, – что вы просили ее развестись с Больфемом и выйти за вас. Но она не согласилась, думаю, искренно. Вот, входите, – быстро добавила она, – я отвезу вас домой и никому не скажу, что встретила вас. Видел вас кто-нибудь?

– Никто.

– Пока они не найдут действительного убийцу, всякий, кто имел причину сбросить Больфема со своей дороги, будет под подозрением. Кто-нибудь мог отгадать ваш секрет. Я его прочла в ваших глазах, в клубе, когда вы стремились увести Дэва из зала ради нее. Конечно, и я стремилась. Но эти корреспонденты из Нью-Йорка… Берегитесь их. Они частым гребнем вычешут все графство, чтобы отыскать замешанного в деле.

Рош втиснул свои длинные ноги в миниатюрную машину, и она быстро помчалась по ровной дороге.

– Я еще слишком возбужден для размышлений. Могу я закурить? Что вы думаете?

– У него было не мало политических врагов, кроме того два последних года он становился все более невыносим, и, вероятно, были враги и в его собственной партии. Но возможно, что это сделала одна из девчонок. По какой-то причине он нравился этим потаскушкам. За последнее время я нередко встречала его с рыжеволосой кривлякой, была похожа на такую, что не промахнется.

– Не скрою от вас, что видел миссис Больфем через несколько минут, как вы с ней расстались. Я весь кипел. Вместо того, чтобы подталкивать его в автомобиль Сама, я хотел бы вытащить его за здание клуба и хорошо отхлестать. Мы теперь слишком цивилизованы. Я всего-навсего пошел к нему в дом и спросил его жену, согласна ли она развестись с этим животным и принять мое предложение жениться на ней. Два столетия назад, а может быть и одно, я схватил бы ее и умчал на лошади в леса. Мы не усовершенствовались, а только применяем запутанные и неискренние методы, и это называется цивилизацией.

– Вот именно. А она вас впустила к себе?

– Она? Вы могли бы даже не спрашивать. Теперь она не больше склонна к разводу, чем была раньше. Когда я предложил затеять с ним ссору, она чуть не прихлопнула меня дверью, но я пробрался к окну и заставил ее пообещать, что я буду первым, за кем она пошлет в случае тревоги.

– Но это не были вы. Голос Анны звучал ревнивым торжеством, – я была первой. Но дело не во мне. Я обожала ее сорок лет, а вы знаете ее всего несколько недель. Скажите мне, вы не прятались где-нибудь в усадьбе, чтобы охранять ее? Ведь она была совсем одна. В субботу все служанки города в отпуску.

– Я условился, что Сэм задержит его у себя на всю ночь. Кроме того, я знаю, что у нее есть револьвер. Больфем как-то сказал, что, когда начались эти кражи, он привез ей револьвер из Нью-Йорка.

– Хорошо, не говорите никому, что вы распоряжались, как поступить с ее мужем, за несколько минут до того, как он был убит.

– Считаю себя вполне способным обдумать все самостоятельно и позаботиться о себе, – сказал он высокомерно, уязвленный ее тоном. – Если вы думаете, что я виновен – это ваше дело, но позвольте мне вам сказать, что, если бы я это сделал, я не стал бы прятать голову, подобно страусу.

– Но вы должны сделать все, чтобы избежать электрического стула. За это никто вас не осудит. Хорошо, я сказала, пока это касается меня, вы в безопасности. Я бы и собаку не послала на электрический стул. Если, и она испытующе посмотрела на него, – вы действительно любите Энид и хотите сделать ее счастливой…

– Люблю ли я? Да я женюсь на ней, если бы даже она сама это сделала и если ее руки красны от крови.

– Пожалуй, это по-настоящему, – она одобрительно похлопала его руку, – я все сделаю, чтобы вам помочь. Пока она еще совсем не влюблена в вас, но это потому, что она самое чистое создание на земле и не позволила бы себе даже мечтать о мужчине, который не может на ней жениться. Она одна из последних великих представительниц старых пуританских устоев, и когда вы видите так много ничтожной, прячущейся измены, пичкаете лекарствами таких нездоровых, истеричных женщин, как это приходится мне, – да боже мой, нет ничего удивительного, что для меня Энид Больфем сияет где-то высоко в небесах своим холодным блеском. Может быть, я идеализирую ее, да это неважно. Как печален был бы наш старый мир, если бы не нашлось хоть одного человеческого существа, возвышающегося этим истрепанным отребьем. Да, вы ей нравитесь, и она заинтересована вами. Только держитесь поблизости, когда она будет нуждаться в вас. Когда возбуждение пройдет, и она устанет от женской болтовни, она естественно потянется к вам, если, конечно, вы сумеете подойти к ней и не будете нацеливаться слишком поспешно. Только постоянство и такт – вот ваша игра. Я замолвлю за вас словечко.

– Клянусь, вы хороший товарищ. – Он нагнулся и порывисто поцеловал ее.

Когда доктор Анна почувствовала эти теплые, крепкие губы на своих поблекших щеках, то вдруг заплакала, чем удивила его и была удивлена сама. Через минуту она всё-таки подавила слезы и засмеялась странным, всхлипывающим смехом.

– Не обращайте внимания на глупую, старую деву, которая, видимо, любит Энид Больфем больше жизни. Я ведь деревенский доктор, Дуайт. Сегодня мне пришлось тяжело бороться за появление в мир еще одной несчастной души. Мне всегда лучше, когда я поплачу – еще с тех пор, как вы, мальчики, меня дразнили в школе за то, что мои щеки были похожи на яблочко-ранет – вы не помните меня в школьное время, в вашей деревне, в Ренселервиле? Я жила там недолго и помню вас. Но теперь не время для воспоминаний. Где вы живете? Через три минуты мы будем в предместье.

– У меня есть помещение в Брабанте.

– А есть там ночной дежурный?

– Нет, это отдельная квартира.

– Хорошо, через несколько минут мы приедем.

Они быстро проехали через сонный город, уменьшив ход на углу Главной улицы и Атлантического Авеню. Рош выпрыгнул со словами благодарности и пошел по Авеню к Брабанту. Тут деревья были еще молодые и редко посаженные, так как это было местом богатых пришельцев и тех из старых эльсинорцев, которые разбогатели и заново отстроили свои усадьбы. Кругом не было ни души, он вошел в свою холостую квартиру и поднялся на второй этаж, не замеченный никем.

9

Когда Рош закрыл за собой дверь, то почувствовал тяжесть своего угнетенного настроения.

Без сомнения, если бы доктор Анна его не встретила, он шел бы до полного изнеможения, потом попал бы где-нибудь по пути в поезд и приехал бы в Эльсинор растрепанным, страшным, вполне подходящим объектом подозрений. Никто лучше, чем он, не знал, что в маленьком местечке искры подозрений вспыхивают безостановочно, одинаково искривляя отражения правых и виноватых. И он почти был уверен, что увидит корреспондента, поджидающего внизу.

Раньше, чем осветить комнату, он пробрался к окну и задернул занавеси. Весьма возможно, что он, сыщик или репортер сидит напротив за изгородью. Он, как опытный криминалист, вполне сознавал опасность и хотел быть во всеоружии для защиты по всем пунктам.

Окружной обвинитель, один из компании Больфема, умный и честолюбивый, но слишком плохо образованный, чтобы получить назначение вне Брабанта и даже, за недостатком политического влияния, не бывший в состоянии добраться до верхов у себя дома, ненавидел блестящего пришельца, который уже дважды побил его за короткий срок своей службы. И то, что Рош был родом из графства, только усиливало неприязнь к нему: если Брабант был недостаточно хорош для начала карьеры, зачем же он не остался там, куда так стремился?

Но внимание Роша недолго задержалось на нем: он с тревогой вспомнил, что Алиса Кромлей успела зарисовать сцену его борьбы с Давидом Больфемом. Он знал о ее честолюбивом стремлении занять место художника при одной из нью-йоркских газет, но предположение, что она могла угадать тайные причины, руководившие им, или продать рисунок одному из репортеров, мало волновало бы его, если бы художница не была женщиной, которую он вдруг перестал посещать около двух месяцев тому назад.

Он встретил Алису Кромлей года через полтора после своего возвращения в графство Брабант и месяца через три после своего переезда из Добтона в Эльсинор. Его привлек к ней ее блестящий, гордый ум, соединенный с оригинальностью, и ее внешность, одновременно артистическая и модная.

Мисс Кромлей гордилась тем, что была оригинальна – для Эльсинора, во всяком случае – хотя ее густые, выхоленные волосы были причесаны с классической строгостью и хотя у себя дома и на вечерах у своих подруг она носила мягкие платья необычайного покроя; впрочем, для появлений на улице она предусмотрительно выбирала только то, что допускалось модой момента. В Парк-Роу, где она недолго вращалась среди газетного мира, она привлекала внимание критически настроенных женщин-журналисток, как девушка, умевшая одеваться очень модно, но с добавкой того «личного», отсутствие чего губит произведения лучших портных.

Конечно, мисс Кромлей не покровительствовала самодержцам с Пятого Авеню. Свои tailleur’ы она покупала в магазинах готового платья, но, как и многие американки, знала, где купить и, особенно, как носить.

После окончания Высшей школы, она еще продолжала образование, но вдруг ее нервы восстали, и она переменила эту самую скучную из специальностей на работу в газетах. Как репортер, она бы не выдержала физически; возможно, была бы прелестным модным издателем, но эти завидные места были слишком нарасхват. По совету светила репортажа ее газеты, мистера Джемса Бродрика, который, вместе с другой газетной братией, случайно оказался за чаем, в одно из воскресений, в ее прелестной, маленькой квартире в Эльсиноре, она уже целый год развивала свой талант к рисованию. Мистер Бродрик обещал «найти ей работу» постоянного художника, когда она усовершенствуется в технике.

В это время появился Дуайт Рош.

Мисс Кромлей жила с матерью, в коттедже, на Эльсинорском Авеню, рядом с доктором Анной. Миссис Кромлей, давно овдовевшая, увеличивала свою пенсию, в школьные годы дочери, изящным рукоделием, находя клиентов среди вновь приезжавших богачей. Она заведовала также кухней Женской Биржи в Бруклине, помогая иногда на обедах по подписке и парадных вечерах.

Теперь, уже несколько лет, она отдыхала вполне. Поэтому, когда Алиса, для изучения живописи оставила временно свою службу, Миссис Кромлей снова охотно выступила на арену практической работы.

Так как и деловая мать и умная дочь были милыми женщинами, то Дуайт Рош, вскоре после того, как встретил молодую девушку на вечере в клубе, заметил, что стремится к сближению с ними.

Комната Алисы – она уже давно изгнала из употребления слово «гостиная» – была обставлена в таких гармоничных тонах зеленого цвета, что напоминала о согласии, царившем между двумя хозяйками. Тут были низкие шкапы, полные новейшей литературы, английской и американской; ежемесячные журналы и сборники, заполнявшие стол, почти кричали о браваде, но несколько изящных акварелей на стенах спокойного зеленого цвета, хотя и нарисованные не очень решительной рукой, говорили об оригинальном вкусе хозяйки ателье, скрывавшегося позади дома.

В продолжение четырех месяцев Рош был постоянным посетителем коттеджа. Мисс Кромлей, следовавшая моде, как любой автомобильный завод, в этот момент увлекалась культом бесполой дружбы между мужчиной и девушкой. Одно время она смотрела на Джемса Бродрика, как на подходящего партнера для «философской» любви (прилагательное «платонический» уже устарело и, кроме того, указывало, что культ был гораздо старее, чем это хотели доказать его адепты). Но блестящий (и красивый) репортер не только был занят, но был слишком подвижен и непостоянен в настроениях. И, пожалуй, был юношей не слишком возвышенных идеалов. Из некоторых, случайно брошенных замечаний, которые окончательно погубили дело, Алиса принуждена была заключить, что он презирал людей, «теряющих время», почти так же, как любителей скачек. Если красивая, интересная и беспринципная девушка, попадавшаяся ему на пути, достаточно ему нравилась, то – «все было к лучшему». Сам господь бог знает, что занятый газетный корреспондент, вечно находящийся на побегушках у издателя, не может найти время для изучения изгибов девичьей души. И если девушка оказывалась «не сторонницей такого спорта», то лучше всего как можно скорее очистить поле сражения для тех, у кого больше времени или стремления к узам брака. Эти замечания были обдуманно брошены хитрым Бродриком, хотя ему и нравилась «малютка», но он не хотел, чтобы она «ошиблась», особенно при его помощи.

Но Рош не был новичком в вопросах женской психологии и учел действительную стоимость Алисы Кромлей. Он восторгался, найдя в ней веселого друга-женщину и вполне отвечал ее стремлению развить в ней вкус к новой литературе. После получения звания юриста, он едва ли притронулся к книге, если не считать Свода Законов, судебных обозрений или ежедневной газеты. Она чудно читала вслух, особенно пьесы, и ему нравилось ее слушать. И потому, что она убедила его, что без чтения он теряет большую долю радости жизни, он скоро стал покупать для свободных вечерних часов такие произведения модных авторов, которые возбуждали, заставляли подумать, но были искренно написаны.

Они также посещали вместе симфонические концерты, а в сумерки она играла для него избранных классиков.

Он ничего не имел против музыки, так как она или способствовала ясности ума и разрешению запутанных вопросов, или нагоняла приятную дремоту. Ему нравился кабинетик Алисы, своими мягкими тонами напоминавший ему леса, которые он все еще страстно любил, и он чувствовал себя там свободно, как дома. Другие эльсинорские семьи, более богатые, тоже не были лишены уюта, но слишком часто были осчастливлены присутствием дочерей «на выданье», которые «выпускали коготки». Рош не был тщеславен или слишком высокого мнения о себе, насколько это вообще в характере мужчины, но прекрасно знал, что в Эльсиноре было мало подходящих людей и что всем известен его крупный заработок, а также и то, что он будет увеличиваться с годами.

Но, как мог бы предсказать мудрый Бродрик, если бы в этот период его личные интересы не отвлекли его внимания, напряжение было слишком велико для Алисы Кромлей.

Нервная и возвышенно настроенная, со времени ранней молодости переполненная ощущениями, не растраченными даже на бессердечный флирт, идеалистка и романтичная мечтательница, она начала сознавать, что с каждым длинным вечером, никем не прерываемым, – миссис Кромлей была самой тактичной матерью на свете, – она совсем по-женски ощущала притягательность и очарование этого быстрого ума, подвижного лица, по внешности сурового и сухого, и соблазн неукротимой силы, бывшей отличительной чертой новой породы американских мужчин.

И прошло не много времени, а она начала преувеличивать все, что в нем было привлекательного, представляла его себе не тем хорошим представителем своего типа, каким он был, а восхваляемым сверх существом и единственным желанным человеком во всей вселенной. Ее чувство превосходства над этим «достаточно необразованным экземпляром с запада, ничего не знавшим, кроме работы», которого она могла многому научить, предохраняло ее некоторое время, держа в повиновении ее воображение и женскую натуру, но незаметно ей изменила и эта точка опоры; осталась лишь гордость, за которую она пыталась ухватиться.

Это было время, когда она «показала когти». Сначала, после своего открытия, она только возмущалась собой. Ей было 26 лет, и она не была такой беспомощной, чтобы страсти и чувства всецело владели ею. Но эта фаза была кратковременна. Увлечение нельзя ликвидировать ни из гордости, ни во имя рассудка, и разум коварно нашептывал ей: «Почему же нет?» Что стоила карьера художника, хотя и свободная и возбуждающая и дающая возможность составить круг добрых друзей, по сравнению с замужеством с честолюбивым человеком, внушившим такую безумную любовь? Разве она не решила, что рано или поздно именно так выйдет замуж?

За этим размышлением последовал логический, чисто женский вывод: если она любила его со всей полнотой чувства, одновременно первобытной и утонченной любовью, это было, конечно, потому, что и его сжигала подобная же страсть. Другими словами, он был ей предназначен. Может быть, ему сейчас слишком хорошо и удобно с ней, чтобы отдать себе отчет в своих чувствах, но пробуждение возможно, и задача, вдохновлявшая ее, раскрыть ему самого себя.

Она знала, что, хотя и не была красавицей, во всяком случае, не была шаблонной как по краскам, так и по стилю. Глаза ее были странного матово-оливкового цвета, настолько заметного, что, казалось, они бросали отсвет и на ее бледную кожу, оттенка слоновой кости, и на гладкую массу ее волос. У неё было гораздо более тонкое лицо, чем обычно у американок, а глаза, хотя и были такими загадочными, могли метать огонь, превосходивший огонь новейших батарей. И как-то поздно вечером, окончивши чтение чувствительной старинной драмы, когда на обеих ее щеках горел тусклый румянец, она подняла на него свои говорящие глаза.

Рош сразу испугался. Она не зажгла в нем ответной искры страсти. Даже больше, теперь его постоянно преследовал образ милой, таинственной и недосягаемой (для него) женщины, которую он боготворил, как идеал женственности.

Рош не придерживался старомодной американской вежливости. Он был прямолинеен и нетерпелив, но добр, рыцарь по природе. Он «отшвырнул» мисс Кромлей так осторожно, как только мог, но всё-таки оттолкнул ее. В этом не было сомнения.

Ошеломляющий факт: мужчина вызвал к жизни поток женских чувств в то время, как его чувства ждали волшебного прикосновения другой.

Это было невероятно, бессмысленно.

Некоторое время Алиса, в уединении своего ателье, неистовствовала, как фурия. Она проклинала Роша, особенно во время жестоких схваток со своей гордостью, которая удерживала ее от унижения упасть к его ногам.

Больше всего ее раздражало то, что он разоблачил ее перед ней самой, как нездоровую, неудовлетворенную девчонку, венец достижений которой – маленькая семья из трех.

В конце концов она сомневалась, любила ли она его вообще. Сознание, что в ней заговорило женское начало, с которым она не сумела бороться, вызвало в ней отвращение к жизни, но возвратило равновесие и философский взгляд на вещи. Она была умна и с характером, и в глазах мужчины с честью вышла из поединка; а когда его образ слишком глубоко завладевал ее воображением, когда она по неосторожности снова допускала полеты фантазии – она вспоминала, что большие физические потрясения неизбежно сопровождаются множеством мелких толчков, и терпеливо ждала, когда настанет полное исцеление.

До своего малодушного бегства, Рош имел только отдаленное понятие о кровопролитной битве, происходившей в душе его молодого друга. Он убеждал себя, что она влюбилась в него, как это в моде среди девушек, если они слишком много видятся с мужчиной, или что она торопилась выйти замуж, чтобы улучшить свое положение. Он упрекал себя за легкомыслие, отказался, со вздохом, от длинных вечеров в красивой комнате и в своей холостой квартире читал книги, выбранные Алисой. У него к ней осталось очень хорошее чувство, и он знал, что был в долгу перед ней. Если бы он не встретил другую – кто знает… Кроме того, думая, что он должен защитить ее от злобных пересудов, он танцевал с ней на вечерах и присоединялся к ней, если они встречались на улице.

Но, если он ничего не знал о запутанных и бесконечных извивах в психологии ее пола, о бесконечном разнообразии настроений, особенно у влюбленной женщины, он знал достаточно хорошо, как легко любовь превращается в ненависть, особенно, если нанесена глубокая рана самолюбию. И хотя за долгие недели их близости он привык высоко уважать ее, он знал, что мужчины и до него часто ошибались в своей оценке женщин, и что, если бы она узнала о его любви к другой, она, быть может, была бы способна на самую низкую месть.

Возможно, что она была благороднейшей из всех; он надеялся, что это так, но, когда вспомнил, какая она была сегодня в клубе, понял, что следует вести себя с большой осмотрительностью. Пока настанет время для его женитьбы на Энид Больфем или хотя бы для возможности проявить такое желание, преступление перейдет в область местной истории. Думать о какой-то действительной опасности ему даже не приходило в голову.

Воскресший образ Алисы Кромлей вызвал воспоминание о ее милом доме, и он со вздохом оглянулся на свою берлогу закоренелого холостяка.

Грязноватая приемная была загромождена книгами по юридическим вопросам и судебными отчетами. Горничная, с отчаянья, уже давно забросила уборку и только ежедневно вытряхивала пепельницы и раз в неделю вытирала пыль.

В маленькой спальне стояла железная кровать, вроде солдатской. Галстуки висели на канделябрах; на бюро и на столе, возле кровати, опять валялись книги, некоторые из них английские, модных авторов, любовь к которым ему привила Алиса своим беспорядочным энтузиазмом.

Раздеваясь, он бросал свое платье куда попало, хотя и ненавидел беспорядок холостых квартир. Через месяц он будет хозяином жилища, такого же изящного, как женщина, которую он любил. Больфем… Он уже умер, но, когда Рош вспоминал о нем, его лицо темнело, руки дрожали и сжимались. Пройдет еще много времени, пока он будет в состоянии слышать его имя без прилива ненависти и отвращения. Но порыв прошел, он принял ванну и улегся.

10

Когда Рош, через несколько часов, шел в клуб Эльков, чтобы позавтракать, он чувствовал, что сам воздух Эльсинора пропитан подозреньем, даже листья деревьев на спокойных, по-праздничному, улицах шелестели подозрительно. На Атлантическом Авеню мужчины, собираясь в группы, обсуждали убийство, а на Главной улице, на каждого проходящего бросался подозрительный взгляд.

Рош был доволен, что у всех был вид, будто они легли поздно и спали плохо, и когда он встретил Сэма Коммека, у входа в клуб, он сразу увидел преимущество привычки к заботливому уходу за собой, совершенно несвойственной зятю покойного.

– О, Дуайт, – простонал Коммек, хватая его за руку. – Где вы были вчера? Как бы я хотел, чтобы вы были с нами.

– Я был в Бруклине и вернулся поздно. Каково ваше мнение?

– У меня их дюжина, но, пожалуй, все они ничего не стоят. Я предполагаю, что это не иначе, как заезжий, наемный убийца. Хотя, может быть… я всё-таки надеюсь, что это не одна из них – этих девчонок – надеюсь ради семьи и доброго имени бедного Дэва. Я так не хочу скандала в этом роде. Сам господь знает, что достаточно и одного убийства.

– Какие следы нашли в усадьбе?

– Все, какие только можно видеть в Эльсиноре, кажется. Не меньше сорока человек толкались по двору, пока не явилась полиция. Забавно, что Гифнинг не подумал об этом. Клянусь Гименеем, не помню, чтобы прежде что-либо могло так взволновать город – всё графство – могу сказать. Телефоны трещали, пока барышни не пригрозили забастовать. Одна упала в обморок. Интересно, знал ли ее Дэв?

– Вот как! Я и не думал, что Больфем был так популярен.

– Не это только, хотя у Дэва всё-таки была пропасть друзей, несмотря на его дьявольский характер в последнее время. Враги есть у каждого из нас – у самого последнего из нас – но быть застреленным так, у своих собственных ворот, – ну, ну, от этого может свести судорогой. Этого молодца надо поскорей схватить и на нем показать пример. Думаю, что меня призовут.

– Надеюсь, он не попросит меня защищать его. Как чувствует себя миссис Больфем?

– Превосходно, холодна, как только может быть. Я бы возненавидел себя, если бы женился на одной из таких штучек, но они чертовски удобны в затруднениях. Может быть, она и горюет немного о Дэве, кто знает. Во всяком случае мы должны заставить всех думать, что это так. Я не хочу, чтобы подозрение пало на нее.

– Что? Невероятно, что вы думаете о такой вещи. – Рош, бледный обычно, побелел, как мел. – Вы не предполагаете, что об этом говорят?

– Пока еще нет. Но мы должны быть готовы ко всему, особенно с этими нью-йоркскими корреспондентами, ищущими следов. Если только мы схватим скоро проклятого убийцу, самый последний из нас, из близких Дэву, раз не сможет представить алиби, будет под подозрением. Вот, я прошел с ним два квартала после того, как он ушел от меня он был не способен идти один и не хотел ехать. Потом я не вернулся домой сразу – пошел в свою контору кое-что проверить, я был один, и ни одна душа не видала меня там, а Дэв был убит как раз в это время. Какой ужас, только подумать об этом.

– Пустяки, всем известно, что вы были его лучшим другом. На вас никто не подумает.

– Могут, могут.

– Хорошо, как же относительно миссис Больфем?

– О, у нее превосходное алиби, она укладывала его вещи, отнесла их вниз и даже написала записку, какую именно сумочку ей хотелось иметь, записку приколола к одному из его костюмов. Я был там, когда полиция все осматривала. Они не говорят, кого они подозревают, но поступают так, будто подозревают многих. Остается только факт – она одна была в передних комнатах дома, а эта брюзга, ее горничная, была в стороне, в задней части дома, воя от зубной боли, пока я не вытащил ее. Если бы она не боялась встречи с Дэвом… Ладно, полиция ведь знает, что Дэва нельзя было назвать образцовым супругом, но Энид, насколько нам известно, никогда не устраивала сцен. Это, конечно, всего труднее, но обыкновенно за этим скрывается больше всего ненависти. Всё-таки у нее был ее клуб и Все такое. Может быть, ей и все равно…Вот почему я хочу, чтобы она повидала корреспондентов. Ей, может быть, удастся сбить их со следа. Конечно, она сделает это скорее, чем кто-либо другой.

– Вы, надеюсь, не намекали ей, что она может быть под подозрением? – резко спросил Рош.

– Бог мой, конечно, нет. Я никогда не решусь. Только бы убедить ее как-нибудь. Может быть, Анна и Полли могут устроить это.

Рош повернулся и стал спускаться.

– Я иду в Эльсинор завтракать. Вероятно, репортеры появятся там. Я знаком с Джимом Бродриком. Мы должны следить все время.

11

Только доктору Анне, одной, хотя и с некоторыми безотчетными умолчаниями, рассказала миссис Больфем все, что случилось вчера вечером. Она опустила подробность об отравленном лимонаде, но все другое рассказала с полной откровенностью и спокойствием.

– Раньше, чем я поняла, где я нахожусь, – закончила она, – я уже захлопнула за собой кухонную дверь. Не могу понять, почему я потеряла присутствие духа. Я свободно могла, войдя через кухню, выйти через парадную дверь и подойти к нему одновременно с Гифнингом.

Доктор Анна пила крепкий кофе. Было восемь часов утра, и она, спустившись вниз, сама приготовила завтрак себе и своей подруге, так как Фрида забралась в свою комнату и заперлась там на задвижку. Всю эту историю Анна уже слышала сейчас же по приезде, но после того, как выспалась, попросила рассказать все снова.

– Думаю, что так, как оно есть, будет лучше, – сказала она задумчиво. – Никто не мог вас видеть. Месяц взошел поздно. Ночь, вероятно, была темна, как пропасть. Если бы кто-нибудь даже и наблюдал, вас хорошо защищали деревья. Во всяком случае никогда подозрение не коснется вас: вы слишком высоко стоите для этого. А Дэв за последнее время оскорблял людей направо и налево. Но вам надо избежать злословия. Единственно, что меня заботит, это возможное присутствие на лестнице вашей горничной в тот момент, когда вы вернулись. Я приеду к завтраку и тогда поговорю с ней. А вы оставайтесь у себя. Отдохните и засните, если можете. Не думаю, чтобы кто-нибудь пришел к вам рано – сегодня все будут долго спать. Я хотела бы тоже заснуть, если бы могла.

– А вы бы поговорили о своем здоровье с доктором Ликуиром?

– Если бы у меня нашлась свободная минута. Не заботьтесь обо мне, хотя, кажется, я заразилась; один бог знает, как это легко.

Но, ради самой себя, ей не удалось найти времени для доктора, и к Больфемам она вернулась между двенадцатью и часом. Репортеры сидели на буксовой изгороди и на ступеньках крыльца. Она добродушно увернулась от них, но прошло некоторое время, пока ей открыла возмущенная Фрида – в это утро звонки вызывали ее к парадной двери не менее шестнадцати раз.

Когда, наконец, доктор Анна оказалась в темной прихожей, она увидала, что лицо Фриды распухло и обвязано полотенцем. Это зрелище доставило доктору Анне подходящий случай для разговора.

– Худшее наказание, какое есть на свете, – заявила она, идя за девушкой на кухню. – Дайте, я взгляну. Давно это у вас?

– Два дня, – угрюмо ответила Фрида, не тронутая сочувствием, которое не могло вызвать немедленного прекращения боли.

– Флюс?

– Не знаю.

Фрида соображала медленно. Пока она соображала, чего хочет доктор Анна, полотенце уже было сдернуто, и проницательный взор доктора уже рассматривал ее распухший рот. Еще минуту спустя доктор Анна открыла свою медицинскую сумку и смазывала темной жидкостью воспаленный зуб.

– Это, конечно, вас не излечит, сказала она, но ни один дантист не поможет, пока не пройдет опухоль. И вам не придется платить за осмотр. Вот, возьмите это. Как только будете в силах, идите к доктору Мейеру, Главная улица. Скажите, что я вас послала. Но почему же вчера вы ничего не сказали миссис Больфем? Зачем переносить боль? У внимательных хозяек всегда есть под рукой средство, чтобы успокоить, а миссис Больфем такая, что ее можно разбудить и ночью, если кто-нибудь страдает.

Боль, под влиянием лекарства, уменьшилась, и к Фриде вернулась вежливость, на какую она была способна.

– Стало плохо, когда я танцуй в зал, и я бежал домой. Мой комната были капли.

– Ах, вот как, они помогли?

– Нет. Болит, как раньше, но я ложусь и, может быть, могу спать, а только эти господа тянул меня вниз, делать кофе. Я целый ночь на ногах.

И она воспылала сочувствием к самой себе.

– Но когда вы увидели, что капли не помогли, почему тогда же не пошли к миссис Больфем? Вы более терпеливы, чем была бы я. Выстрел, которым был убит мистер Больфем, был часов в восемь. Да? Наверное, входя, вы разбудили миссис Больфем, даже если она уже легла. А может быть, вы не знали, что она вернулась рано?

– В субботу она идет домой после меня. Как я знаю, что она здесь?

– Но вы могли бы пойти в ванную, где ее лекарства?

– Когда у вас болит, как раскаленное железо, вы думайте об этих хороших вещах на другой день.

Фрида впала в угрюмое молчание. Доктор Анна поспешно позавтракала и пошла наверх.

Миссис Больфем лежала на диване. Она не одевалась, но была элегантна, как всегда, в своем купальном халатике, белом с голубым, так как она была не из тех женщин, которые позволяют себе «распускаться», то у нее не было капотов, ее длинные волосы были заплетены в две косы, она была бледна и прелестна.

– Выкиньте Фриду из головы, – быстро сказала Анна. Знакомые голоса раздавались снизу. – Она не слыхала ничего. И вы бы не услыхали, если бы корчились от зубной боли.

– Слава богу.

Легкий стук возвестил о появлении друзей. Они были одеты, как для езды в автомобиле. Даже сама смерть не могла помешать им лишить своих мужей воскресной загородной поездки. Они целовали миссис Больфем и хвалили ее выдержку и хороший внешний вид.

– Всё-таки, одну вещь мы должны решить сейчас, – заявила миссис Гифнинг, – это вопрос о вашем трауре. Завтра я «отправляюсь» с поездом в 8:10 и позабочусь. Но вы ведь никогда не носите готового платья, и будет жаль, если придется напрасно потратить деньги. Будете ли вы в вуали во время следствия?

– Конечно, да. Неужели вы думаете, что я соглашусь, чтобы на меня глазела любопытствующая толпа и щелкали аппараты корреспондентов?

– Вот это как раз, о чем я думала. Я привезу изящную шляпу и длинный креп и закажу ваш вдовий наряд в одном из больших магазинов. Они успеют к похоронам. На следствие вы можете надеть свой костюм, он почти закроется вуалью.

– Как хорошо придумано, с чувством сказала миссис Больфем. – Вы так добры.

– Добра? Нисколько. Я просто люблю покупать для других. Как удачно, что вы еще не заказали себе костюма на зиму вы бы наверно сделали синий.

– Да, он должен был быть синим. – И в голосе миссис Больфем звучало сожаление. – Не забудьте купить мне две черных шифоновых блузки. Одну очень простую, на каждый день, другую нарядную. И что-нибудь белое для ворота. Конечно, я не надену этого на улицу, но для дома… Черное так неприятно.

– Еще бы. Доверьтесь мне. Есть ли у вас черные перчатки, то есть, я хочу сказать не надеванные, замшевые? Вы же не захотите походить на члена похоронного бюро.

Миссис Больфем кивнула головой.

– Думаю, это всё. Напишите, если вспомните, еще что-нибудь. Должна бежать, чтобы ехать на прогулку с Джеффри. Он совсем разбит, бедняжка. Разве не был он вчера на высоте положения?

Она коснулась губами лба вдовы и легкими шагами выбежала из комнаты, что заставило завистливо вздохнуть ее основательную подругу – миссис Баттль. Ей тоже было сорок лет, но уже с тридцати ей пришлось тренироваться.

– Пожалуй, нам лучше уйти, – миссис Баттль, неожиданно быстро для ее грузного тела, вскочила со стула и уже стояла. – Теперь попробуйте заснуть, дорогая. Вы самая мужественная женщина. Но завтра вам предстоит большое утомление. Сэм Коммек говорит, что следователь не станет допрашивать раньше, как после двенадцати. Но, если это будет раньше и вашего крепа не привезут, я вам дам креп мамы, он уложен в камфару, я достану его и проветрю. Мы обо всем подумаем, и любопытные не станут вам надоедать.

– О, благодарю вас. Но мучительно не только это. Более мучительно оставаться целый день в этом доме, в этой комнате. Если бы я могла походить по усадьбе, но, кажется, репортеры – везде.

– Они кишат, положительно кишат. И Авеню так забито автомобилями, что вы не можете проехать. Они собрались отовсюду, некоторые даже из Нью-Йорка и Бруклина.

Губы миссис Больфем презрительно скривились. Нездоровое любопытство, как всякая другая вульгарность, было ей непонятно. Смерть – безразлично, как бы она ни была желанна, – должна внушать уважение и вызывать почтительное молчание, а вовсе не служить поводом для возбуждающей статьи в воскресном выпуске.

– Будем надеяться, что сегодня они найдут негодяя, – сказала она нетерпеливо. – Тогда наступит конец. Вероятно, это элемент таинственности придал данному случаю такую гласность. Не напали еще на след?

– Нет даже тени, – миссис Коммек уже надевала свою автомобильную вуаль. – Сэм все время следит, я оторву его только на час-два. Также работает и полиция. Но он хорошо сумел спрятать следы.

– Если это «он», – шепнула миссис Баттль миссис Фру, когда они тихо спускались по лестнице. – Что говорят об этой рыжей или о той телефонной девице, которая упала в обморок? Говорят, ее пришлось везти домой.

– Мне кажется, что уже довольно забот о Дэве Больфеме. Покончим на этом, или я тоже, вот тут, упаду в обморок.

Атмосфера была такая угнетающая, как и мрачная внутренность дома – воздух был наполнен тяжелым запахом цветов и смерти. Дверь в гостиную, где лежал Давид Больфем, набальзамированный и тихий в своей шкатулке, была закрыта, но заглушенный шёпот проникал, подобно шелесту погребальных венков, вызванному испарениями разложения. Преданные подруги вдовы почти что с криком облегчения выбежали на воздух и солнечный свет.

Здесь все было оживленно, точно на деревенской ярмарке. Усадьба была пуста, оберегаемая дежурящей полицией, но Авеню и прилегающие улицы были забиты всеми родами экипажей, начиная от лимузинов до скромных фермерских циклонеток. Многие пришли пешком. Все глядели на дом, приближаясь к изгороди так близко, как только смели, чтобы посмотреть на рощу. Они задавали вопросы, отвечали, предлагали различные теории, все торопливо и без малейшего уважения ко всякому другому мнению, кроме своего. Дети, сосущие мятные леденцы, сидели на изгороди.

– Кто бы мог подумать, прошептала миссис Фру. Она вздрогнула от едва уловимого отвращения.

– Это счастье для Энид, – добавила она потом, хотя и про себя.

12

На следующий день, на предварительном следствии, миссис Больфем, облаченная в крэп, сидела, изящно выпрямившись, между мистером и миссис Коммек, без малейшей дрожи, даже в руках. Давая показания, она говорила ясным тихим голосом о незначительных подробностях, уже известных ее приятельницам и теперь сделавшихся всеобщим достоянием эльсинорцев, a также всех, читавших газеты в стране.

Следователь отпустил ее очень скоро и вызвал ее служанку. Хотя опухоль лица Фриды отчасти поддалась лечению доктора Анны, зуб все еще болел. Она также была отпущена после злобного заявления, что она «ничефо» не видала, «ничефо» не слыхала и не знает «ничефо» об убийстве, кроме того, что должна была встать, чтобы варить кофе, когда умирала от зубной боли.

Больше некого было допрашивать, кроме Коммека, который определил время – без четверти или без десяти минут восемь, когда покойный ушел от него. Мистер Гифнинг и два его гостя удостоверили, что слышали пенье Больфема, а вслед за этим – звук выстрела из револьвера; они также обстоятельно описали положение тела Больфема, когда его нашли. Без сомнения, выстрел был сделан из рощи. Целый штаб газетных художников принужден был удовольствоваться только наброском черной фигуры, представлявшей вдову. Она высоко держала голову и была холодно – спокойна. Один из репортёров, с заранее приготовленной камерой, пробил себе дорогу, когда она должна была войти в автомобиль миссис Баттль, и жалобно умолял ее поднять крап. Но с таким же успехом он мог бы обратиться к лунатику – миссис Больфем даже не взглянула на него.

– Почему они хотят иметь мой портрет? – удивленно спросила она миссис Баттль, ведь это бедный Дэв умер. Кто слышал обо мне вне Эльсинора?

– Догадываюсь, что вы не развлекались чтением газет. Там вас описали, как красавицу и общественную руководительницу Эльсинора – это уже известность. Публика всей страны страшно интересуется вами, и это продлится, без сомнения, еще несколько дней. Потом мы найдем убийцу, и тогда о деле перестанут говорить до времени процесса.

В церкви, во время похорон, одетая в траур, более благородная, величественная и неприступная, чем когда-либо, миссис Больфем прошла через строй пристальных взглядов, по внешности безучастная к толпе женщин, которые приехали из городов Брабанта. Что женщины не одобряли ее высоко поднятую голову и сухие глаза, блестящие даже из-под густого крэпа, мало тронуло бы ее, если бы даже она это знала. Ее мысль сосредоточилась на будущем – когда серия этих отвратительных испытаний будет закончена, и она вернется к скромному уединению ее личной жизни.

У миссис Больфем были недостатки, но банального стремления к популярности не было в их числе.

Она также строго решила не чувствовать себя счастливой, не радоваться своей свободе, не создавать планов на будущее, пока ее муж не будет предан земле. Во всю долгую службу, пока священник слащаво рассуждал о значительности и добродетелях убитого, у нее было чувство, будто она задерживала дыхание.

Прошло четыре дня после вечера убийства, пока она, наконец, согласилась принять репортеров. Тем временем все, из бывших под подозрением, уже доказали свое алиби, включая сюда рыжеволосую мисс Фокси Белл и возмущенную и чрезвычайно приличную телефонистку – мисс Мэмми Росс. Она знала покойного, да, и один или два раза ездила с ним за город, в ресторан, где некоторые из ее подруг даже позволили себе скромно протанцевать танго, но на покойного она смотрела не иначе, как на отечески доброго человека, а в час его смерти она спала, что может удостоверить хозяйка ее квартиры.

Старый Голландец с негодованием отверг обвинение и даже присутствовал на похоронах и проливал слезы. Каковы бы ни были прегрешения покойного, но по своей природе они не могли возбудить продолжительной вражды в людях его пола. Кроме того, он был способным политиком, уважаемым даже врагами, а в настоящий момент прославился, так как был убит из-за угла и преждевременно выбыл из строя.

Местная полиция испытывала неловкое подозрение, что убийца был одним из её «молодцов», так как в этой маленькой демократической общине все, начиная с банкира и кончая гробовщиком, были членами клуба Эльков и приятелями. Она склонялась бросить дело, крикливо приписывая его обыкновенному жулику или какому-нибудь скрытому врагу из недоступных трущоб Нью-Йорка.

Газетная братья была в отчаянье и безнадежности. «Дело Больфема» почему-то необычайно привлекало столичных читателей, да они и сами сделали все, чтобы раздуть интерес к нему. Теперь приходилось набираться сил, чтобы «оправдать доверие». Они уже начали сожалеть, что не дождались хотя бы одного луча света, раньше чем возбуждать читателей описанием извилистой, живописной улицы в старой деревне Эльсинор, солидной, старых времен резиденции Больфемов, где выросли – с большими или меньшими неудобствами – три поколения Больфемов, мрачной рощи, укрывавшей подлого убийцу, известности и политического значения Давида Больфема, унаследовавшего от предков имение, где он играл еще ребенком, его доверчивого и громогласного возвращения домой, в ранний час, когда смерть караулила его у собственных ворот…

Если было необходимо что-нибудь еще, чтобы закрепить интерес, то для этого имелась красивая, элегантная, хотя может быть несколько провинциальная – миссис Больфем, строгая, как римская матрона, и целомудренная, как Диана, во время ужасной пытки следствия скромно укрывавшаяся от взглядов под защитой вышеупомянутого крэпа. Мужчины-журналисты ограничились одной заметкой с описанием наружности вдовы, но женщины – корреспондентки наполняли описаниями ее по полстраницы в каждой из вечерних газет.

Печать преподносила публике, по крайней мере, по два столбца в день об убийстве Больфема. То это были биографии каждого подозреваемого по очереди или волнующий эпизод с ищейками, приведенными в усадьбу искать следов. Следы никуда не привели, и публика, временно сбитая с толку, но все еще полная надежд, требовала интервью с интересной вдовой.

Конечно, ее алиби было безупречно, но все были уверены, что она «знала что-то». Ее несчастная замужняя жизнь теперь стала общим достоянием; если бы только можно доказать, что у нее был любовник! Но газеты, как уже было сказано, были совершенно обескуражены на этот счет. Миссис Больфем – ссылаемся теперь на корреспондентов – хотя приветливая и добрая со всеми, была холодна и равнодушна.

Мужчины боялись ее. Нью-йоркские сыщики «вычесали гребнем» все графство Брабант и разочарованно донесли начальству, что она «не более, как одна из феминисток, и совсем ни к чему для мужчин».

Тем не менее репортеры решили, если возможно, взвалить убийство на нее. Они помирились бы и на молодой служанке, но Фрида, особенно с глазами, распухшими от боли, была безнадежным материалом. Кроме того, они были убеждены, после основательных обследований, что ухаживанья покойного, к тому же хорошего католика, никогда не направлялись в сторону горничных и что, особенно в последнее время, он откровенно ненавидел всякое немецкое производство.

Что же касается Миссис Больфем, они решили не высказывать своего мнения, пока не увидят ее и не добьются разговора, хотя Бродрик и вытянул у своего друга, Алисы Кромлей, незначительные подробности о жизни Миссис Больфем так же, как и описание сцены в «Загородном Клубе». Они надеялись добыть достаточно фактов, чтобы на них базировать сенсационный процесс, не заботясь о вердикте присяжных. Не следует, однако, заключать, что эти блестящие и деятельные молодые люди жаждали крови. Они знали, что если даже миссис Больфем совершила преступление и будет вызвана на смелое признание, то все же более, чем вероятно, что она выйдет здравой и невредимой, и ни в коем случае тут не было основания ожидать, чтобы женщина ее лет, положения и внешности была отправлена на «электрический стул». Но это те самые молодые люди, быстрые и изобретательные, которые фабрикуют газеты, читаемые нами два раза в день. Это они пишут столбцы «новостей», которые мы только просматриваем, если они скучны (думая про себя, что пора переменить газету), или пожираем, не думая о неутомимости и ловкости лиц, ежедневно доставляющих нам глубочайшие душевные переживания. Иногда немного более яркая искра жизненности или глубины чувства вырывает у нас возглас – «как хорошо написано», ни минуты не заставляя задумываться над тем, что один только хороший стиль не создаст газету и что за сообщением, которое только волнует нас, были часы, а может быть недели, безостановочного распутывания клубка или блужданья по следу в темноте, где смерть могла угрожать за каждым поворотом. Репортеры обязаны снабжать новостями животрепещущего характера пресыщенную публику, а так как пищей служат главным образом человеческие слабости и преступления – что удивительного, если репортеры становятся циниками и не церемонятся, отыскивая нить к загадке. Это, во всяком случае, обещает им многочисленные статьи, полные сенсации и тайны.

Даже в момент «зарождения» дела Больфема, эти молодые люди уже знали, что оно будет богато возможностями, и чуяли, что тайна разъяснится не тогда, когда арестуют местных политиков. Им были известны взаимоотношения, социальные и родственные, в таких старых, честных общинах. Но раскрыть тайну было «свыше их сил» и путем доказательства от противного, подгоняемые собственным желанием дать читателю лучшее, что есть на рынке, они пришли к мысли о миссис Больфем.

Все двое суток они яростно выслеживали ее. Между прочим, им стало известно, что она была специалисткой по стрельбе в цель. Но был ли у нее револьвер дома? В «Загородном Клубе» она хранила револьвер, из которого стреляла для спорта, но проверить слух, один из многих, будто у нее был револьвер еще и дома, для защиты от воров, было невозможно.

По их настоянию Фиппс, начальник местной полиции, неохотно согласился допросить ее в этом отношении – только для формы, как он ее уверял. На это она кротко ответила, что револьвера у нее не было никогда. Начальник извинился и удалился. Он сам был из уважаемой, брабантской семьи и ужасался при мысли, что подозрение могло коснуться своим крылом члена почтенного, старого сословия. Он был всеми уважаемый, старый человек, к тому же республиканец, никогда не одобрял Давида Больфема и не раз только из уважения к доброму имени Эльсинора воздерживался от его ареста. Например, неделю или две назад, когда Дэв, при всех, подбил глаз Билли Гомп. И в конце концов оба они были из Эльков и за разговорами провели не мало часов в удобных комнатах клуба. Наследственность, обстоятельства и гордое презрение к виски низкой марки вызывали в них потребность, «держаться друг друга, что бы ни случилось». Начальник не питал любви к миссис Больфем, так как она слишком часто замораживала его чувства, но она была «гордостью Эльсинора», и он готов был защитить ее.

Миссис Больфем никогда не приходило в голову, что она может навлечь на себя даже мимолетное подозрение, и поэтому револьвер по-прежнему лежал в кармане ее автомобильного пальто. Немедленно после посещения начальника полиции, она унесла револьвер в свою рабочую комнату, заперла дверь, заткнула замочную скважину и погребла оружие в глубинах старого дивана. Она много раз поправляла его своими длинными, сильными пальцами, и ни у кого не могло явиться подозрения, что эта старая вещь, еще времен первых Больфемов, была ее сообщницей. Все это она проделала с надменным отвращением, но инстинкт самосохранения не чужд также и самым гордым людям, и она имела смелость сознаться, что на это ей понадобилось нечто большее, чем мужество.

Убийство произошло в субботу. К среде все, связанное с преступлением, было уже пережито, и она чувствовала себя и выглядела такой молодой, что была способна начать жизнь снова, как свободная и счастливая женщина. Ее траурные туалеты были восхитительны.

Она решила принять репортеров, чтобы покончить с этим. Они осаждали усадьбу – никакая стража не могла изгнать их – сидели при входе в дом, врывались в кухню и так часто звонили у главного подъезда, что мрачная Фрида могла ежеминутно потребовать увольнения. Мистер Коммек говорил, что ей придется сделать как то, так и другое, и наконец она согласилась.

Было пять часов, когда репортеры были допущены в обширную старомодную приемную, с нововведениями, не отвечавшими общему стилю.

Подобно многим женщинам, миссис Больфем обладала удивительным вкусом в отношении туалетов, но для создания благородного семейного очага у нее не было ни воображения, ни подготовки. Уже давно «домотканые паласы» были изгнаны, но заменившие их ковры были безличны и банального рисунка. Плюшевый «гарнитур», хотя и не был продан, но был наново обит прочной, «матерьей для мебели». Этажерка еще стояла в одном из углов. Стол посредине и камин были мраморные, хотя украшавшие камин восковые фигуры уже лежали на чердаке. Обои, переклеенные только в прошлом году, были незаметные, бледно-коричневатого цвета. Всё-таки, это была уютная комната, так как в ней было две качалки и три удобных кресла, а на маленьком столике, в стороне, стояла корзинка с работой миссис Больфем. На мраморном столе, посредине, стояла действительно художественная лампа. Занавески подходили к мебели.

Десять репортеров приехали из Нью-Йорка, трое из Бруклина, трое местных, были еще четыре корреспондента из Брабанта. С утра еще прошел слух, что миссис Больфем примет журналистов, и все они были налицо. Те, кто не был на «работе», были честно извещены остальными. Но от женщин они скрыли этот поход. Ни одной из сестер-плакальщиц не было в этой стремительной веренице, возглавляемой Джемсом Бродриком из «Нью-Йоркских Утренних Новостей» и появившейся в среду, в пять часов, в гостиной старого дома Больфемов.

Фрида возвестила, что ее миссис придет «вниз скоро», и Бродрик немедленно отдернул занавески на четырех высоких окнах и поставил для Миссис Больфем удобный стул так, чтобы она была лицом как к свету, так и к своим посетителям. Хитрый Бродрик не в первый раз, «делал обстановку», а теперь он, естественно, чувствовал себя в положении лидера. Не только благодаря своему уму, смелому и предприимчивому, проницательному и находчивому, но и благодаря приятной внешности и мягким манерам, он внушал доверие жертве и входил незаметно в опасную близость. Он был высокий, стройный юноша, окончивший Принстон, ему было еще далеко до тридцати лет. Его правильное лицо отличалось таким приветливым выражением, что жесткие глаза оставались почти незамеченными. По манерам и костюму он был типичен для своего класса, хотя избегал напиваться, чтобы не сделаться неряшливым. Хороший заработок позволил ему занять руководящее место среди журналистов, которых он слишком уважал, чтобы стать высокомерным.

– Опаздывает, чтобы произвести впечатление, – проворчал он, когда молодой Райдер Брус толкнул его локтем – миссис Больфем спускалась с лестницы, расположенной напротив двери в гостиную. Молодые люди встали и наблюдали, как она медленно приближалась. Черное платье облегало ее высокую, не очень гибкую фигуру, с высоко поднятой головой, с профилем спокойным, как у мраморного изваяния, и глазами, настолько пустыми, как если бы она приготовилась позировать у фотографа.

Репортеры сразу настроились неблагоприятно, потому что они вообще не выносят всякого роду позу и желание произвести впечатление на них. Войдя в комнату, она приветливо поздоровалась с ними, смотря на всех открыто своими большими, холодными глазами, и позволила мистеру Бродрику подвести себя к стулу.

Она знала, что в своем черном, закрытом платье казалась старше, чем всегда, но это был тонкий расчет. Она не была так опытна, как могла бы быть благодаря периодическим посещениям ее журналистами для газетных информаций, но инстинкт подсказывал ей, что лучше всего походить на почтенную вдову средних лет, совершенно не склонную носить модные платья с открытой шеей или смягчать траур нежной белизной отделки.

В то время, как мистер Бродрик произносил небольшую речь, благодаря ее за прием, она рассматривала и оценивала своих посетителей. Большинство из них были очень выхолены, хорошо одеты, вероятно, хорошо воспитаны – весьма возможно, благодаря собственным стараниям; во всяком случае они представляли резкую противоположность с местными репортерами, явившимися по их следам.

Она застенчиво ответила Бродрику:

– Меня никогда не интервьюировали. Боюсь, что во мне вы едва ли найдете, как это вы называете – материал…

– Мы не хотим слишком затрагивать вас лично, – учтиво сказал он, – но публика страшно заинтересована этим делом и еще более вами. Это вовсе не потому, что вы вдова человека, которого убили, но.…хорошо, вы понимаете, вы такое выдающееся лицо в этой общине. И, право, нам так необходимо интересное интервью. – Он улыбнулся ей с чарующим выражением мужской снисходительности, которая смягчила и ее глаза. – Вы верите, не правда ли, что нам тяжело быть нескромными, но… мы поняли, что у вас была серьезная ссора с мужем в последний день его жизни. Может быть, вы согласитесь рассказать нам, что вы делали после возвращения из клуба?

Она послала ему ледяной взгляд, но вспомнила предупреждение Коммека не становиться во враждебные отношения. «Помните, что это их хлеб и если их работа не удается, им нечего есть. Браните газету, но не их самих».

– Ваш вопрос удивляет меня, – сказала она ласково, вы хотите, чтобы я ответила?

– Почему же нет? Конечно, вы читали газеты и знаете, что мы уже сообщили о сцене в клубе – и без малейшего вреда для вас. Это была, поистине, драматическая сцена, и каждая минута вашей жизни, до момента смерти мистера Больфема у своих ворот, вызовет всепоглощающий интерес у читателей. Факт, что они будут глотать это сообщение.

Миссис Больфем пожала плечами. – Действительно, я не читала газет со времени, – она сжала губы, и взгляд ее стал суровым, – преступления. Я знаю, вы много писали о нем, но меня это не интересовало… Итак, доктор Стейер привезла меня домой, и вскоре я пошла наверх, в свою комнату.

– Извините, будем говорить о вещах в их последовательности. Вы взяли коробочку сардинок и хлеб в кладовой, не правда ли?

– Да, взяла, – в голосе миссис Больфем были одновременно недоумение и скука.

– И тогда что-то помешало вам? – Когда она с удивлением подняла брови, он продолжал: – Вид коробки с сардинками указывает на это.

Она взглянула на него с яркой улыбкой, которой хотела заменить свой смех, так как изображала женщину средних лет.

– Вы учите меня, как пишутся те уголовные романы, которые так любил мой муж. Действительно, оставила сардинки, но вероятно также и то, что я во всяком случае не стала бы их есть, так как сейчас же заметила, что не была голодна. В клубе я ела сандвичи, и хотя обычно ем что нибудь перед сном, сардинки меня мало соблазняли.

– Вы ели сэндвичи в клубе? Я был там два-три раза и никогда не видел, мне казалось, что за танцами для молодежи и за бриджем, в который играют почтенные дамы, следует ранний ужин?

– Вам так казалось? – Глаза и тон миссис Больфем приводили в замешательство даже Бродрика, и он поспешно изменил курс. – О, прекрасно, это не существенно, как говорят юристы. Понятно, вам, дамам, игравшим в бридж, могли подать сэндвичи. Могу я спросить, что помешало вам?

– Мой муж телефонировал от Коммека, что ему необходимо немедленно ехать в Альбани, и просил, чтобы я уложила его вещи.

– Да, мы видели этот чемодан. По телефону вы предложили, не правда ли, приготовить ему стакан лимонада с бромом и ароматической солью?

Миссис Больфем испытывала волнение перед скрытой опасностью, но ее надменный взгляд не выдавал ничего. Один из репортеров, «работа» которого заключалась в наблюдении за руками, заметил, что они были неподвижно сжаты.

– Могу ли я спросить, как вы сделали это открытие? Право, я кажется заинтересована еще больше, чем вы.

– Он сказал об этом Коммеку и остальным, кто там был, добавив, что вы хорошо знаете свои обязанности.

– Я приготовила, но потом забыла об этом. Более важные вещи произошли с тех пор. Итак, я сделала лимонад и оставила его на столе в столовой, а сама я пошла наверх укладывать чемодан.

– Одну минуту. А что случилось с этим стаканом лимонада? Никто не помнит, чтобы видел его, хотя я тщательно расспрашивал.

В эту минуту Миссис Больфем была совершенно спокойна, хотя ее ум работал почти с той же быстротой, как у самого Бродрика. Она разжала пальцы и улыбнулась. Но острота ее мысли была одностороння, так как ей мешала ее неопытность она не знала ничего о бесконечной опытности корреспондентов в уменье отличать ложь.

– О, я его сама выпила. – Она нахмурила брови, как бы желая что-то припомнить. – Когда я услышала на улице шум, когда я услышала, что они говорят «следователь», я поняла, что произошло что-то ужасное и побежала вниз. Тогда, вдруг, я почувствовала слабость и вспомнила о лимонаде с бромом и аммонием. Я побежала в столовую и выпила его – к счастью.

– А что случилось со стаканом?

– O! – Теперь миссис Больфем была окончательно возмущена. – Как могу я знать это? Или даже кто-нибудь другой. Вскоре после этого Фрида стала галлонами изготовлять кофе и без сомнения принесли также и виски от Эльков. Кто мог обратить внимание на стакан?

– Фрида клянется, что не видала его.

– У нее память хуже, чем у всех горничных, служивших у меня, а это много значит.

Мистер Бродрик посмотрел на нее с восторгом. С каждой минутой он доверял ей все меньше, но все больше сознавал, что имеет дело с нешаблонной женщиной, и радовался предстоящему им умственному поединку. Остальные молодые люди следили напряженно, с затаенным дыханием, и миссис Больфем теперь вполне понимала опасность своего положения. И как железо в тигеле преобразуется в сталь, так в эти страшные минуты ее характер получил стальную законченность.

– Хотите узнать еще что-нибудь?

– О, ах, да. Пожелаете ли вы сказать нам, что вы делали после того, как уложили чемодан и отнесли его вниз?

– Я вернулась наверх, в свою комнату, и приготовилась идти спать.

– Но ведь до возвращения мистера Больфема прошло добрых пятнадцать минут. Он возвращался от Коммеков, дом которых около мили отсюда. Было замечено, что вы успели снять только платье. Разве было мало времени, чтобы лечь?

– Для мужчины – нет. Но мне надо было расчесать щеткой волосы – раз пятьдесят, если хотите подробностей, – небольшой массаж перед сном. Кроме того, я хотела после ухода моего мужа сойти вниз, чтобы запереть дверь.

А! Восхищение молодых людей увеличилось. Они холодно не одобряли ее, хотя бы только за недостаток женской привлекательности, что мужчины, особенно молодые и примитивные в своей поверхностной психологии, считают за личное оскорбление. Они не верили ни слову из того, что она говорила, и она сама, и ее грядущая судьба не возбуждали в них даже зародыша симпатии, но все они великодушно признавали ее «чудом».

Мистер Бродрик попробовал выстрел наудачу.

– А в это время вам ни разу не вздумалось выглянуть в окно, по направлению к роще?

Миссис Больфем была в нерешительности только долю одной минуты, а затем вернулась к своей политике – «не знаю ничего».

– Зачем бы я это делала? Конечно, нет. Там все было тихо. У меня нет привычки по ночам осматривать усадьбу из окна. Вполне достаточно обойти нижний этаж перед тем, как запереть дверь.

– Но ваше окно было темно, когда люди прибежали от Гифнинга, после выстрела. Они это хорошо помнят. Вы расчесываете свои волосы и массируетесь в темноте?

Миссис Больфем откинулась в своем кресле с покорным видом жертвы, думающей, что разговор с опытными корреспондентами будет длиться весь вечер.

– Нет, но я иногда сижу в темноте. Я уже сказала вам, что намеревалась сидеть полураздетая – до ухода моего мужа. Мне не хотелось читать, и я чувствовала себя утомленной. Так как вы все так хорошо знаете, вы, вероятно, догадались, что после того тяжелого случая в клубе я немного поплакала. Я не слишком часто плачу, и глаза мои горели.

– Но вы ведь простили своему мужу?

– Я прощала ему и прежде много раз. Предполагаю, что вы знаете и это.

– Миссис Больфем, правда ли, что года два тому назад вы замышляли добиться развода?

Теперь ее глаза вспыхнули гневом.

– Вижу, что мои добрые друзья занимались сплетнями. По-видимому, вы интервьюировали решительно всех в городе.

– Да, почти. И вы, к тому же, не учитываете, что последние четыре дня Эльсинор – скорее всё графство Брабант – не говорил ни о чем другом, кроме этого дела.

– Я думала о разводе некоторое время, но никогда не говорила об этом с ним и, как только сама обсудила все, сейчас же отбросила эту мысль. Во-первых, развод противен тем принципам, в которых я была воспитана, а во-вторых, мистер Больфем, в своем роде, был хорошим мужем. Каждая женщина несет род тяжелого креста, мой, мне думается, был легче, чем у большинства. Несчастье в том, что мы, американские женщины, ждем слишком многого. Я так основательно отбросила эту мысль, что в действительности совсем о ней забыла.

– Ах, да, мы думали, что вы могли видеть, что кто-то прячется в роще и пошли вниз, чтобы разузнать. Это был другой выстрел наудачу, и Бродрик надеялся, что это «клюнет».

Миссис Больфем думала, что кто-то навел его на эту мысль. На миг холодные, блестящие глаза женщины и острый, напряженный взгляд репортера встретились и скрестились. Тогда белые зубки сверкнули в нежной, чарующей улыбке. – Если бы я увидала кого-нибудь, я сейчас же помчалась бы к телефону и вызвала полицию.

– Вы кажетесь неприступной, – проворчал Бродрик. – Но не можете ли вы сказать нам, как случилось, что вы не слыхали выстрела. Все, бывшие у Гифнинга, слышали.

– Они все стояли в воротах и теперь я думаю, что и я слышала выстрел. Но окна у меня были закрыты, я постоянно слышу, как лопаются шины. Это было в субботу, машины как раз возле наших ворот поворачивают на улицу Даубарна, особенно, если они направляются к таверне Бериль Миртля.

– Правильно. – Бродрик нагнулся вперед, рассматривая ковер. Он затянул молчание на целую минуту. Даже миссис Больфем, довольная, что допрос почти закончен, беспокойно пошевельнулась, настолько зловещим было это молчание. Остальные знали приемы Бродрика и, чтобы не помешать его плану, сидели в выжидательном молчании, направив на миссис Больфем батарею взглядов. Вдруг Бродрик поднял голову, и его острый, сверлящий взгляд впился в ее глаза. – Я несколько колебался, следует ли поделиться с вами открытием, сделанным вчера одним из нас. Пока мы еще никому не говорили об этом, дожидаясь подходящего момента для напечатания в газетах… Но всё-таки я думаю сказать. Есть доказательства, что в тот вечер стреляли из двух револьверов. Одним выстрелом был убит Давид Больфем, а пуля от другого застряла в дереве перед домом, оно чуть-чуть направо от места, где он стоял несколько мгновений. Вот – Брус откопал это. И вот, не только люди у Гифнингов слыхали не слыхали двух выстрелов, следовавших один за другим, но одна пуля 38-го калибра, а другая 41-го.

Миссис Больфем встала.

– Право, джентльмены, я согласилась видеть вас вовсе не с целью распутывать загадки. Но, конечно, вы знаете лучше меня, наемные убийцы оперируют, обычно, парами. Я убеждена, что мой муж (она похвалила себя, что «мой бедный муж») был убит одним из подобных типов, нанятым его политическими врагами. Так как больше я не могу сказать ничего интересного, если вообще вы нашли в нашем интервью что-либо достойное заинтересовать широкие круги Нью-Йорка – я прошу вас извинить меня.

Молодые люди вежливо встали.

– А у вас нет револьвера и никогда не было?

Она откровенно засмеялась.

– Вы стараетесь притянуть меня к убийству?

– О, нет, уверяю! Только в случае, подобном этому, следует заглянуть в каждую щелку. Я надеюсь, вы не думаете, что мы были грубы?

– Я только пришла к заключению, что самые благовоспитанные люди, которых я когда-либо встречала, надеются обвинить меня в преступлении. Если бы я не была так терпелива, я бы уже давно оставила вас. Прощайте.

И снова, такая естественная в своем возмущении, она выскользнула из комнаты с гордо поднятой головой.

Молодые люди покинули дом и собрались в своем любимом, «салуне», в отдельной комнате, позади общего зала. Минут двадцать они заботливо восстанавливали свидание, те, кто записывал, исправляли пробелы памяти, справляясь у тех, кто предпочитал только слушать и наблюдать.

Бродрик и многие другие были твердо убеждены, что она укрывает кого-то другого. Наименее опытные также решительно заявляли, что ни одна преступная женщина, многократно сбиваемая допросом, не могла бы так, «отразить» нападение. Она «говорила и поступала, как невинная».

– Она прекрасно поступала, – сказал Бродрик, – но раз и навсегда я убежден, что это ее дело. И все же, сделала она или нет, придется разузнавать и выведывать. Дело, мальчики, слишком крупное, чтобы его бросить, чертовски крупное, и она сама уже «некто» в глазах публики. Она – единственная, на кого падает хотя бы тень подозрения, единственная, чей арест и процесс будут поддерживать интерес.

– Но скажите, – это прервал самый молодой из репортеров, – я считаю довольно низким взваливать преступление на женщину, весьма вероятно невиновную, на даму, держать ее месяцы в тюрьме, подвергать суду за убийство. Допустим даже, что она будет оправдана, но клеймо будет на ней всю жизнь.

– Не будь чувствительным, сыночек, – спокойно сказал Бродрик. – Сентиментальность в этой игре – для побежденных. Когда поживете подольше, как мы все, то будете знать, что в девяти случаях из десяти самое простое решение загадки – самое верное. Больфем пил и в пьяном виде проявлял свой буйный характер. В лучшем случае, это было животное. Она должна была его ненавидеть. Стоит только взглянуть на нее. У нас все данные, что она его ненавидела и что ее приятельницы знали это. Два года назад она думала о разводе и отказалась от этого, боясь потерять свое положение в этой трущобе. Представьте ее себе. Она горда, как чёрт, и крепка, как гвоздь. В тот день, в клубе произошла безобразная сцена, он публично оскорбил ее. Она ее так тяжело восприняла, что не могла остаться. Бьюсь об заклад, она отравила свой лимонад и вовремя убрала его прочь. Она из таких, что обдумывают почти все. Да, почти все, конечно. Иначе она никогда бы не придумала наспех истории, что сама его выпила, у нее было бы наготове предположение, что его выпил один из соседей. Эту путаницу надо всё-таки доказать. Это только перст, слегка указывающий на нее. Что нам надо доказать и доказать быстро, это, что ее не было дома во время убийства.

– А вы бы хотели видеть ее на электрическом стуле, – пролепетал молодой Лоринг.

– Великий боже, нет. Нет ни малейшей опасности. Женщины такого сорта не попадают на электрический стул. Если даже ее присудят к небольшому сроку, я буду возглавлять петицию, чтобы ее освободили, хотя она не в моем вкусе, и я гонюсь только за хорошей статьей на первой странице.

Он обернулся к Райдеру Брусу из «вечернего издания» его газеты. – А вы поухаживайте за этой немкой-служанкой. Она нас всех терпеть не может, так как мы представляем подлинную американскую печать, которая не сочувствует немцам. Я это понял и не верю, что она так глупа, как кажется. Думаю, она кое-что знает. Мало есть служанок, которые не могли бы порассказать, а на следствии она отговаривалась незнанием, потому что едва не умирала от боли и хотела скорее избавиться. Ладно, сегодня ей вырвали зуб и по крайней мере она не так отвратительна, как была; поэтому, начинайте, старина. Ее надо обойти и поскорее. Можно испробовать и деньги, если надо. Нельзя терять и дня. Разузнайте, чего ей хочется больше всего. Наверное, послать на фронт своему возлюбленному нечто более существенное, чем рукавицы или бинты. Понимаете?

– Я понял вас, – мрачно сказал молодой Брус, – вы подцепили меня, потому что я блондин с круглым лицом и могу сойти за немца. Хотел бы я родиться итальянцем. Приятное занятие «крутить» любовь с такой… Ну, все равно, сделаю.

– Славный вы мальчик. Хорошо. Покамест! У меня свои приемы, расскажу потом. Может быть, это еще и не приведет ни к чему.

13

Бродрик шел медленно по Эльсинорскому Авеню, перебирая в памяти некоторые мимолетные впечатления; в то же время его деятельный ум искал нити, которые могли бы их соединить.

Он взглянул на часы. В семь его ждали у Кромлей, к обеду. Было семь без десяти минут. Тем не менее он пошел еще медленнее, с глазами, устремленными вниз, с нахмуренным лбом.

В воскресенье днем он провел часа два с Алисой Кромлей. Сначала она противилась его желанию говорить исключительно о всех перипетиях убийства, но когда он обратился к ней, как к «доброму старому малому» и напомнил, что истинные люди прессы всегда действовали заодно, она, наконец, описала сцену в клубе, в день, предшествовавший смерти Больфема, и показала рисунок, сделанный ею благодаря ее большому присутствию духа. Бродрик заметил мельчайшие подробности этого беглого, но выразительного наброска: грузная фигура у входа в зал, легкая карикатурность черт лица которой и ее движение вперед ясно свидетельствовали как об искусстве художника, так и о состоянии, в каком находился изображенный; напряженные фигуры людей, толпившихся кругом; приближающаяся фигура миссис Больфем с неподвижным и страшным лицом группы женщин и девушек в позах, полных тревоги и отвращения.

Но, когда он сделал движение, как бы желая спрятать рисунок в карман, она вырвала его, и он только пожал плечами, убежденный, что, конечно, может уговорить её в случае действительной надобности.

Он до тех пор расспрашивал ее о происшедшей сцене, пока весь набросок в его представлении не закрепился так же прочно, как и у самой художницы. Но там было еще что-то, какое-то впечатление, не связанное непосредственно с «делом», и теперь относительно этого впечатления он зондировал свою удивительную память и тотчас, когда догадался, остановился с подавленным восклицанием.

Он похвалил ее за удивительное сходство Дуайта Роша, которого он знал и который ему нравился, и совершенно естественно заметил, что, вероятно, прежде он позировал ей много раз. Темный румянец залил лицо до самых волос, но она ответила беззаботно, что Рош, довольно «банальный тип».

Возможно, что Бродрик и забыл бы, как она вспыхнула, если бы это не сопровождалось быстрой переменой выражения глаз: что-то боязливое, вслед за сдержанным упорством. И в ту же минуту он вспомнил, что один-два раза, летом, встречал Роша у Кромлеев и считал, что он там желанный гость.

Побуждаемый, отчасти только личным любопытством, он спросил ее, как ей нравится Рощ и часто ли она его видит, и, помнится, она ответила с намеренным безразличием, что не видала его целые годы и что вообще мало им интересуется.

Бродрик вызвал ее на разговор о миссис Больфем. Конечно, как и все достойные внимания эльсинорцы, она восхищалась миссис Больфем, хотя и думала, что в действительности ее никто не знает, что она бессознательно для себя самой живет только поверхностной жизнью. Ее лицо в тот день, когда она шла по залу и тогда в «Клубе Пятница», когда ее мысли так откровенно устремились прочь от темы плоского доклада, ясно доказывало пытливому уму мисс Кромлей «глубину и трагические возможности».

Для мистера Бродрика было очевидно, что ее подозрения даже ни на минуту не коснулись вдовы убитого, но из дальнейших разговоров выяснилось и то, что молодая художница, так любившая зарисовывать «звезду Эльсинора», испытывала как бы упадок личного энтузиазма. Коварно побуждаемая Бродриком, она намекнула, что считает себя широко смотрящей на вещи, особенно после года жизни среди сотрудников нью-йоркской прессы, но все же не одобряет притязаний замужних женщин на часть прав в той «Великой забаве», которая самой природой предоставлена молодежи обоих полов.

Тогда-то выплыла наружу история: недели две назад, страдая головной болью, мисс Кромлей хотела подышать свежим ночным воздухом и пошла посидеть у ворот. Рядом, из сада доктора Стейер, вышла миссис Больфем и лицом к лицу встретилась Дуайтом Рошем. Он просил позволения довести ее домой. Миссис Больфем была приветлива, иначе и не могло быть, разве в том случае, если бы он был ей противен. И ни одна женщина не предпочтет идти домой в одиночестве по длинному, темному Авеню, если мужчина предлагает проводить ее. Алиса не стала бы и думать об этом – разве предположила бы, что Рош, как сравнительно недавно приехавший, хотел воспользоваться случаем, чтобы произвести впечатление на главу эльсинорского общества (нет, он не был выскочкой, но эта мысль всё-таки мелькнула) – если бы они не ползли, да, именно «ползли» всю дорогу по Авеню. Оба сильные, с длинными ногами, могли бы дойти до Больфемов в три минуты. Они шли больше десяти, и, когда они последовательно проходили мимо фонарей, она заметила склоненную голову мужчины и поднятую голову женщины – она, без сомнения, смотрела ему в глаза.

– В этом городе, – заявила мисс Кромлей, – женщина или безупречна или нет. Вы всегда знаете с кем вы имеете дело. Есть многие, которые хитрят с этим, но так или иначе неизбежно идут в ловушку. Миссис Больфем была лучшей, на недосягаемой высоте. Заметьте, я не говорю, что она когда-нибудь снова виделась с Рошем или хотя бы мечтала пожать руку ему, или он ей. Но без сомнения она чувствовала, что это слишком хорошо, чтобы не воспользоваться случаем немного порезвиться. А между тем она не должна была это делать. Вот мой взгляд. Я не люблю, чтобы мои боги были на глиняных ногах.

Бродрик одновременно сочувствовал ей и забавлялся. Он знал мягкость и откровенность характера Алисы, вернее ее прямоту; знал, что в противовес ее неистовому модернизму, она нежно любила высокие идеалы, а тут она вдруг обнаруживает кошку, которая может таиться в натуре любой посредственной женщины.

И всё-таки весь разговор был им быстро забыт. Он не придал значения десятиминутной прогулке благовоспитанного мужчины с женщиной, идущей темным вечером от своих знакомых.

Теперь каждое слово этого разговора вспоминалось ему: Рош, соображал он, прежде бывал у Кромлеев несколько раз в неделю и, по причине, известной только ему и Алисе, вдруг прекратил посещения. Не влюбилась ли она в него? Или, может быть, только ее тщеславие было тут задето? И если Рош бросил такую красивую, блестящую и соблазнительную девушку, которая к тому же выигрывала при ближайшем знакомстве, какая была этому причина? Почему и он не влюбился в нее? Может быть, он был уже влюблен?

Теперь мысль Бродрика вернулась к утру, следовавшему за убийством, и к его встрече с Рошем и вестибюле отеля «Эльсинор». Юрист заявил, что он в восторге, что «наскочил на него» и пригласил его позавтракать. Все это было достаточно естественно, как и то, что разговор мог касаться только одной темы. И снова Бродрик искал какое-то беглое впечатление и нашел его. Рош, который был мастером слова, когда требовалась большая точность в выражениях, создал в его представлении безгрешный образ вдовы убитого. С тех пор Бродрик раза два спрашивал себя, почему в его сознании образ миссис Больфем выступал таким светлым, несмотря на явное убеждение в ее вине. Остальные, которые почти неистовствовали вокруг нее, не оставили никакого впечатления в критическом и несколько циничном уме молодого репортера, но Рош почти достиг своей цели.

Зачем он к этому стремился?

Бродрик знал Роша, в суде и вне суда, уже около двух лет. Когда бы его ни назначили в эту часть Брабанта, он ставил себе целью повидать Роша и даже провести с ним вечер, если тот располагал временем. Ему нравилась в нем оригинальная гармония востока с западом. Бродрику, с его острым, практическим умом, Рош представлялся олицетворением лучшей части двух соперничающих подразделений наций. Ему нравилось в нем соединение прямодушия и тонкости, простого, неоспоримого патриотизма (о наличии которого ни одна страна не заботилась меньше, чем Соединенные Штаты Америки) и напряженного, сосредоточенного индивидуализма. Упрямого американского решения «добиться» какой угодно, но достойной ценой и, наконец, ревниво скрываемого романтизма.

Бродрик был почти у ворот Кромлеев. На минуту он остановился под темными кленами и взглянул на длинную, тенистую аллею. Его романтическое «я», еще более придавленное и ревниво оберегаемое, одобряло возможность мечтательного вечера с девушкой, чей образ на минуту промелькнул перед ним. Но он быстро изгнал его и зондировал свою память, чтобы найти в Роше ту точку, которая, он это знал инстинктивно, восстановит недостающую связь. Он нашел ее после минуты напряженного внимания. Рош принадлежал к тем людям, которые любят не женщин, но женщину. Сама его дружба с Алисой Кромлей была доказательством, что он не интересовался ею самой, как девушкой.

Зная Роща, как он его знал, он чувствовал, что быстро приближается к фактам. Алиса, по внешности скорее похожая на женщину, не устояла при постоянной близости и выдала себя. Рош увидел, что его стремление не быть таким одиноким ложно истолковано и, честный до щепетильности, быстро стушевался.

Но почему? Алиса была бы прелестной, деловой женой. Она была из тех слишком умных девушек, которых безбрачие делает нервными и непостоянными, но брак и материнство убивает все эти безумства раз и навсегда – из нее вышла бы великолепная жена. Он думал, что она как раз та, которая может увлечь Роша, которого он считал разборчивым и придающим большую цену хорошей, старой брабантской крови. Кроме того, это было время, когда Рошу недоставало постоянной дружбы с женщиной, блестящей, передовой, но непременно женственной – он уже подметил некоторые указания. По-видимому, Алиса не подошла к тайному идеалу Роша – «вполне желанной женщины» – и не затронула той жилки романтизма, которую он пытался похоронить под пыльными томами Свода Законов. Какая же женщина отвечала всем его запросам, и нашел ли он ее?

Бродрик вспомнил какое-то рыцарское возбуждение в голубых глазах Роша, то появлявшееся, то исчезавшее, когда они говорили о миссис Больфем, хотя в памяти репортера и не осталось никакого определенного слова из всего сказанного Рошем. Эти глаза вспомнились Бродрику теперь, в темноте аллеи, – глаза молодого и пылкого человека, каким был и он сам, и ему почти почудилось, что в них он увидел образ женщины.

Он вернулся к своему впечатлению о миссис Больфем, которую видел сегодня в первый раз, и старался беспристрастно разглядеть ее: красивая, чарующая женщина для человека, как Рош – идеалиста с ограниченным опытом. Причудливая, гордая, приветливая, но чрезмерно расчетливая.

Казалась не старше тридцати лет, но должна бы быть старше – он вспомнил некролог покойного – в нем говорилось, что его семейная жизнь длилась что-то около двадцати лет. Может быть, она была его второй женой, но нет, да это и не важно. Рош был как раз из тех, кто влюбляются в женщину старше его, если она молода по внешности и так целомудренно-прекрасна и неприступна, как миссис Больфем.

Он станет идеализировать даже ее годы, сравнивая смутный соблазн девичества с ее глубиной и невозмутимостью.

Если мужчина романтик и влюблен, он непременно верит в бездонные глубины женской души, цинично размышлял блестящий репортер, – и миссис Больфем как раз подходит к типу женщины, не имевшей за всю свою сорокалетнюю жизнь сокрушающей любовной интриги, чем она и вызвала страсть идеалиста типа Роша, всегда погруженного в работу.

Миссис Больфем и Дуайт Рош… Бродрик, стоявший теперь совершенно неподвижно в нескольких шагах от Кромлеев, свистнул. Мог ли Рош сделать этот выстрел? Бродрик вспомнил, что Рош упоминал, будто провел вечер в Бруклине по делам. Он яростно покачал головой. Насколько это зависело от него, у Роша никогда не потребуют представить свое алиби. Он не верил, чтобы Рош сделал это и ни минуты не задержался на этой мысли. Рош не был из тех, кто мог трусливо убить, хотя бы даже ради женщины. Если бы он хотел убить его, он впутался бы в избирательную суматоху, заставил бы хвастуна – Больфема грозить ему оружием, и тогда сам успел бы выстрелить вдвое скорее.

Бродрик восстановил недостающее звено, но более, чем когда-либо был убежден, что это было дело рук миссис Больфем. Его работа для вечера была «выкроена» и без дальнейших задержек он появился в дверях дома вдовы Кромлей,

14

Ужин был окончен, и Бродрик и мисс Кромлей сидели в ателье, позади дома. У миссис Кромлей были ее собственные гости, и так как Алиса осуждала вошедшую в поговорку вульгарность манер американской дочери по отношению к своей глуповатой матери, то всегда в присутствии своей матери стушевывалась на задний план, чтобы придать больше значения миссис Кромлей и дать ей возможность быть первым и главным лицом – тем более, когда у нее самой был интересный посетитель. Алиса, со времени своей унизительной ошибки с Дуайтом Рошем, с еще большей страстностью придерживалась установленных ею законов поведения. Хотя они и не были написаны кровью, как законы жизни, но все же служили ей вехами.

В ателье преобладали зеленовато-оливковые тона, и везде были разбросаны художественно исполненные рисунки. Раньше чем сесть в удобное кресло, возле печки, Бродрик осмотрел наиболее поздние из них и с явным удовольствием одобрил.

– Продолжайте, Алиса. Если вы согласны, работа в «Новостях» обеспечена для вас со следующего месяца. Вы удивительно усовершенствовались в изображении позы, в чем прежде были слабы. Мисс Лойс, наша художница для отделки рисунков, в будущем месяце выходит замуж. Вам придется начать с этого, а потом, если представится случай, можете «прыгнуть» и повыше. Алиса кивнула выразительно. – Давайте мне работу и как можно скорее. Мне все равно, что это такое, но я хочу работы и как можно больше. Это не только потому, что хочу использовать свою энергию, но я уже истратила на уроки и другое все, что могла.

– Я позабочусь. Вы не из тех, которые выпрашивают. – Бродрик обрезал сигару и, не говоря ни слова, рассматривал тонкий профиль хозяйки. В первый раз еще он заметил, что она потеряла тот небольшой запас мяса, который покрывал ее мелкие кости, и что румянец вспыхивал на ее щеках, цвета слоновой кости, только в минуты, когда разговор возбуждал ее. Но несмотря на все, она была красивее, нет, более привлекательна, чем прежде, потому что в ее лице было больше глубины. И несмотря на свою нежность и тонкую восторженность, для его критического мужского вкуса она была слишком нетерпелива и слишком склонна, во время умственной работы, безудержно проявлять свою личность.

Ее веки были слегка опущены, что могло означать утомление, но придавало истому и таинственность ее странным оливковым глазам. Румяный рот, с короткой верхней губой, на его вкус, был слишком мал, но в чертах лица появилась большая определенность, а четкость овала должна была восхищать даже ее собственную артистическую душу. Она была скорее маленькая – к ее огорчению, но удлиненные линии ее домашних туалетов создавали манящее впечатление, а гибкая грация современной моды очень шла к ней. Сегодня на ней было легкое платье фасона «бабочки». С тех пор, как она была не в состоянии носить дорогие ткани, она выучилась находить замечательные сочетания даже в бумажных. Цвет американской розы великолепно гармонировал с узкой бархатной лентой вокруг ее тоненькой шеи.

В ту минуту, когда она была как бы поглощена рассматриванием горящих углей, она казалась в состоянии полного безразличия, если бы не ее беспокойные руки. Бродрик заметил также темные круги под глазами. «Бедный ягненок, – подумал он, – она уже прошла через это, но не без жестокой борьбы. Но как ее жаль».

Когда он зажег спичку, она встала и, выдвинув ящик, взяла коробку русских папирос. – Я храню их здесь, чтобы не шокировать мою мать, теперь я не часто позволяю себе дорогие привычки, но сегодня буду праздновать и курить весь вечер. Как весело, что вы снова здесь, Джимми. Я слышала, что вы помолвлены. Это правда? Кажется, вы бросили всех других.

Мистер Бродрик покраснел и казался таким робким, каким только мог быть блестящий, испорченный репортер. – Ну, нет, не совсем, – допустил он, – пришлось много хлопотать, но я не могу распоряжаться своим временем. Но, надеюсь-да-я думаю, что теперь близка тихая пристань.

– Прекрасно, Джимми, прекрасно.

Некоторое время и он также смотрел на тлеющие угли, и глаза его смягчились. Тогда, еще раз, он отбросил от себя, вызванный им прелестный образ. Никаких безумств в Эльсиноре, с его больфемовской загадкой, которую надо распутать во славу «Нью-Йоркских новостей».

– Алиса, – сказал он, вытягивая свои длинные ноги с видом полной невинности и довольства. Я хочу конфиденциально поговорить с вами о миссис Больфем. – Он подождал и, когда метнул свою стрелу, вдруг взглянул ей прямо в глаза. – Я пришел к заключению, что это она его убила.

– Джим Бродрик! – Алиса вскочила, ее глаза яростно горели сердитым блеском. – О, вы, газетчики! Как это отвратительно!

– Почему? Садитесь, дорогая. Кто-нибудь ведь сделал это. Нет? Как говорят наши друзья немцы. И без сомнения, этот «кто-нибудь», это тот, кто больше других хотел от него избавиться.

– Но не миссис Больфем. Я ручаюсь за миссис Больфем. Скорее я заподозрю свою собственную мать. – Нет, друг мой, вы это не сделаете. Миссис Кромлей прелестна в своем роде, но она откровенно не стесняется своих пятидесяти лет. Она не та красивая женщина, которая выглядит на целых десять лет моложе, чем имеет право. Видите.

– О, но…

– Продумайте все это. Когда-то вы сказали, что подозреваете в натуре миссис Больфем неизмеримые глубины, или что-то подобное, присущее вашему полу. И вы были испуганы странным преображением ее лица не менее двух раз за две недели. Конечно, ваше изображение ее, выступающей в зале Загородного клуба, было изображением на все готовой женщины.

– Милой, хорошо воспитанной женщины, оскорбленной поведением пьяного животного – ее мужа. Да неужели вы думаете, что хоть одна из нас может прожить жизнь, не обращаясь от времени до времени в фурию по вине своего мужа?

– Без сомнения. Но, видите ли, смерть этого «животного» произошла так скоро вслед за сценой превращения выразительного лица леди, которое вы обессмертили на своем рисунке. И ни один вновь появившийся чёрт не будет больше похож на чёрта, чем тот, который вылез из-под обломков ангела. Когда взрыв происходит среди вас – женщин, таких кротких и строго сдержанных, они немедленно после пролетевшего циклона склеивают себя, накладывают заплаты и производят все это так же быстро, как налетает сам циклон. Но это зловещее лицо, одно из целой коллекции, всё-таки на минуту выплыло из своих тайников, и вы видели его.

– O, o!

– Я проследил каждого подозреваемого, из которых на многих подозрение не падает вовсе… По-моему, есть только двое, на которых оно может пасть.

– Кто другой?

– Дуайт Рош.

На этот раз глаза Алисы не вспыхнули. Под проницательным взглядом репортера она, видимо, взяла себя в руки, но прокусила длинный мундштук папиросы, которую держала в зубах.

– Что заставляет вас думать так? – спросила она, бросая в огонь окурок и зажигая другую папиросу, по-моему, вы заблудились где-то в дебрях.

– Он влюблен в нее.

– В кого?

– В леди, которая так своевременно, если не сказать несколько сенсационно, овдовела в прошлую субботу.

– Он не влюблен. Почему? Как вы нелепы сегодня, Джим. Она на тысячу лет старше его.

– Сколько ей лет?

– Сорок два. Мама посылала ей торт в день ее рожденья в прошлом месяце.

– Рошу тридцать четыре. Что значат восемь лет для неподходящей партии наших дней. Не говоря уже о незначительной разнице в годах, она кажется моложе, чем он. И когда женщина так прелестна, как миссис Больфем, так интересна своим проницательным умом и тонким намеком на какую-то тайну…

– Вы сумасшедший, положительно, сумасшедший. Прежде всего у него не было случая узнать, интересна она или нет – если бы это было так, весь Эльсинор звонил бы об этом. И – ах!

– Что?

– Ничего.

– Говорите, что? Это ваше дело доказать, что он невиновен, если вы можете.

– В тот вечер он был в Бруклине. На следующий день я встретила его у Коммеков и слышала, что он это говорил.

– Да, это то, что он старательно говорит каждому. Может быть, он может доказать это, а может быть и нет. Но это всё-таки не то, о чем вы думали.

– Я испугалась, что вы неправильно меня поймете. Но, хорошо, конечно, он может доказать, что был в Бруклине. Случайно я узнала, что в субботу, возвращаясь из клуба, он зашел к Больфемам, но пробыл там несколько минут. Я ушла из клуба вслед за миссис Больфем, так как пробыла там долго и вечером обещала помочь матери. Я приехала на автобусе, из которого вышла на углу улицы Даубарна, чтобы закончить с Гарриет Белл наши обсуждения относительно возможности для миссис Больфем потерять ее влияние в обществе из-за сцены в клубе – немногие из членов согласились бы вторично присутствовать при такой сцене. Кроме того, многие из новых богачек злобствуют на нее за ее влияние и охотно оттеснят ее на задний план. Выйдя из автобуса, я поговорила совсем недолго и быстро пошла к Авеню. Как раз, когда я повернула за угол, я увидала Дуайта Роша, он хлопнул калиткой и почти побежал к дому. Казалось, что он почему-то торопился. Я стояла возле наших ворот, когда он прошел обратно, без сомнения надеясь успеть к поезду 7:10, на Бруклин. Вот.

– Никто не будет счастливее меня, если удастся представить первоклассное алиби для Роша.

– Кто, кроме вас, подозревает его?

– Никто. И насколько это зависит от меня, никто и не будет подозревать. Сказать вам правду, сейчас я так стремлюсь к полному обелению моего друга, как если бы стремился узнать самую большую новость для газеты. Но если это сделал не он, то значит – она. И если в такое время он устремился к ней, значит, он был вне себя, без сомнения, просил ее бежать с ним, добиться развода.

– Какая полнейшая бессмыслица.

– Может быть. Но если это был подходящий случай для нее, я думаю, она не колебалась бы и минуты, чтобы всадить пулю в Больфема. Сама мысль об убийстве, как вы можете себе вообразить, вовсе не так страшна, если есть удобный случай его проделать. Многие из нас когда-нибудь испытывали это побуждение, но трусость или стечение обстоятельств предостерегали нас. Даю слово, что это сделала она. Сначала она предусмотрительно заготовила стакан отравленного лимонада для Больфема, когда он зайдет домой перед отъездом, затем что-то помешало – пока это только предположение – и она нашла более подходящим стрелять и убила.

– Как? Если все это правда, это какой-то дьявол.

– Конечно, нет. Только женщина, доведенная до отчаянья. Одна из тех, кроме того, которая слишком долго сдерживалась. Супружеские ссоры – надежная защита, и я понимаю, почему она допускала его разгул. Но ее побуждения меня не заботят. Для меня довольно поступка. Психология потом, когда буду писать статью в воскресном номере. Но вы видите сами, если не указать на нее и как можно скорее, то укажут на Дуайта Роша.

– Но никто ведь его не подозревает.

– Еще не подозревает, но весь город занят только этим. И так как они почти готовы отбросить мысль о политическом убийстве, так же, как и наемного убийцу и девиц-тангисток, то очередь за правдой, но пока они ее взвалят на надменную голову своего идола, они легко откопают мужчину, который в нее влюблен, хотя и безнадежно, без всякого сомнения. Тогда выплывут тысячи мелочей, которые, наверное, вспомните и вы, без всякого усилия.

– Действительно, тогда в клубе, она обратилась к нему, минуя людей, которых знала долгие годы. В тот вечер она виделась с ним, хотя бы несколько минут. О, это слишком ужасно. Миссис Больфем, леди Эльсинора! И как она была добра к нам всем в эти тяжелые годы, как постоянно помогала нам. Я не отрицаю, Джим, что потому сказала вам это, что немного ревновала ее. Рош мне нравился, он интересный и изящный мужчина, а я была так одинока, и он вдруг перестал посещать меня… и, видя его восторг при встрече с ней в тот вечер и как они оба едва передвигались вдоль Авеню, будто каждая минута была им драгоценна… Я всегда думала как отвратительно, когда замужняя женщина оттирает девушку, ведь это так неестественно – но я не могу слышать обвинений ее в убийстве. О, как ужасно говорить об этом!

– Она, виновная или невиновная, выпутается, пусть это вас не заботит. И нет другого способа спасти Роша. Если это поможет делу, ревнуйте побольше. Он женится на ней сейчас же, как только позволят приличия.

– Не верю, что он хоть каплю думает о ней. И не верю, что она выйдет замуж за него или за кого-либо.

– Да, да, она выйдет. Он из тех, кто добивается, чего хочет; и поверьте мне, он сходит с ума по ней, а она в том возрасте, когда пылкий и решительный любовник заставляет терять голову. В этом нельзя ошибиться. Кроме того, теперь ей захочется, как можно скорее переменить фамилию.

– Джим Бродрик, знаете ли вы, что намеренно играете моими чувствами женщины, Даже больше, играете на том, что в них есть низкого? Всегда я считала вас более тонким дипломатом. Не могу вас благодарить за то, что вы осчастливили меня своей откровенностью.

– Моя милая девочка, полное отсутствие дипломатии это и есть мой дар вам. Я хочу вытянуть для моей газеты – и для вашей тоже всю эту великолепную историю и спасти нашего общего друга. Я только пытался доказать вам, что миссис Больфем вовсе не божественное, а самое обыкновенное человеческое существо и заслуживает небольшого наказания за свое преступление. Конечно, она недостойна, чтобы ей в жертву был принесен Дуайт Рош.

– Но если он докажет свое алиби?

– А предположим, что это невозможно? Это было в субботу вечером. Вполне вероятно, что он не застал человека, которого хотел видеть. У меня мрачное предчувствие, что он вовсе не был в Бруклине и не был в состоянии думать о делах, хотя ни на один миг я не допускаю, что он был вблизи Больфемов или знает, кто это сделал, если, конечно, миссис Больфем не созналась ему. Она очень умна и не склонна, как дурочка, разыгрывать райское неведение она должна знать, что подозрения собираются вокруг нее и, зная его ослепление, несомненно, посоветовалась с ним.

В действительности Бродрик не думал ничего подобного и только рассчитывал на эффект своих слов. И девушка вспыхнула до корней волос, потом побледнела и сидела мрачная. – Тогда он должен возненавидеть ее, – прошептала она.

– Только не Рош. Это возможно с другим и не потому только, что он глубоко чувствует и ничто, кроме времени, не может излечить подобного ему, но и потому, что он в глубине души – рыцарь, романтик. И помните, влюблен до безумия и, как мне кажется, впервые. Он вообразит ее мученицей и немедленно примется за работу, чтобы отклонить от нее подозрения. И если он не докажет свое алиби, то, в случае плохого исхода, взвалит вину на свои плечи.

– О, неужели в наши дни мужчины – тоже Дон Кихоты?

– Мы не слишком основательно переменились со времени, когда были протоплазмой.

– Но почему это рыцарство, эта сильная страсть, эта первая любовь такого человека, все это вызвано женщиной возраста миссис Больфем. Почему? Когда это право девушки? Я не говорю – мое. Не думайте, что я собака на сене – стараюсь ею не быть. Но свет полон девушками, не только глупенькими созданиями, подходящими для мальчишек, но девушками за двадцать лет, блестящими, общительными, дельными, настоящими спутницами для мужчин. Почему все это? Это проклятие, это неестественно.

– Да, это так, – сочувственно сказал Бродрик. – Да, но если бы человеческая натура не была похожа на перепутанные электрические провода, полные противоположных токов, жизнь, пожалуй, была бы совсем неинтересна. Возможно, что это дело сродства душ, предназначения, фатума – только не выдавайте меня, но это так. Вы также не можете объяснить смерти полезного человека в цвете лет, милого ребенка, необходимой семье матери или ужасной смерти, от рака, пожилой женщины, которая прожила, главным образом для других, примерную жизнь. Не пытайтесь объяснить загадку человеческих страстей… Миссис Больфем действительно прекрасна и более свежа, чем восемнадцатилетние девушки, день и ночь отплясывающие фокстрот. Но всё-таки его надо спасти и от нее и от ареста. Хотите ли помочь мне?

– В чем будет заключаться моя помощь?

– Собирайте дальнейшие доказательства против миссис Больфем.

– Не могу и не буду, если бы даже могла. И вы думаете, что я могла бы способствовать доказательству преступления любой женщины?

– Вы сделали бы это, будь вы закоренелая, настоящая корреспондентка.

– Отлично, значит, я не такая и никогда ею не буду. Ищейку изображайте сами.

– Даже больше, чем вы думаете, но мне нужна ваша помощь. Я не говорю, что вы отправитесь в рощу искать обрывки ее платья, или что можете и будете втираться в ее доверие, чтобы вырвать признание. Но я хочу от вас напряжения ума и изобретения способов, которые направили бы меня на более очевидные следы, чем те, которые у меня есть сейчас. Подумайте, нет ли у вас под рукой чего-нибудь теперь?

– Нет.

– А что означает этот тон?

– У вас очень чуткое ухо.

– Только не у меня. Скажите сразу – нет. – Он встал и взял шляпу. – Пока не важно. Продумайте все это. Вы скажете через один-два дня. Помните только, глядя на всходы моего небольшого посева, что вы помогаете мне спасти хорошего товарища и придавить ногой змею, убийцу. Уф! Тут ничего нет бесчестного. Покойной ночи.

Она не встала, когда он уходил, а сидела возле потухшей печки, думая и плача, пока ее не позвала мать.

15

Когда ушли корреспонденты, миссис Больфем поднялась наверх в свою спальню и долгое время сидела совсем тихо. Она была скорее в недоумении, чем испугана, но казалась хладнокровной. Она поверила начальнику местной полиции, когда он убеждал ее, что допрос относительно револьвера был просто формальностью, и решила его спрятать, повинуясь только естественному инстинкту. Но ей также был известен напряженный интерес, вызванный во всей общине безвременной и таинственной смертью одного из наиболее видных ее членов, интерес, доведенный до высшей степени вниманием к делу столичной прессы; и еще она знала, что, когда общество возбуждено, подозрения быстро обращаются в доказательства, и всякая загадка вызывает желание найти жертву.

Европейская война была блестящим примером, в большом масштабе, полного бессилия духовной личности перед первобытными проявлениями ненависти, алчности и зависти, а также вновь вернувшегося к человечеству стремления убивать, соединенного с чудовищной гипертрофией своего «я», по-детски утешающегося верой в собственную непогрешимость.

Корреспонденты, конечно, только подслуживались к вкусу своих патронов, падких на все возбуждающее. Она презрительно перебирала в уме основные линии, своего «процесса» и, подчиняясь своей временной известности, как неизбежному, старалась приучить себя к мысли о терпении. Надо пожертвовать собой для этой пытки, но по возможности сократить ее.

Но эти молодые люди! Они намекали. На что только они не намекали! Или у них необычайный дар предвидения, или это разновидность сыщиков высшей марки. Какие вопросы они ей задавали и к каким принуждали ответам! Она вскочила и содрогнулась при воспоминании.

Допустимо ли, чтобы они верили, что она убила Давида Больфема, или, может быть, они только ищут материал еще для одной статьи, прежде чем дело умрет своей естественной смертью. Раньше ее никогда не интервьюировали, только однажды, очень поверхностно, как председательницу клуба «Пятница», но она знала одного или двух издателей в графстве, и иногда Алиса Кромлей забавляла ее рассказами о своих впечатлениях журналистки, когда она жила в Нью-Йорке.

Эти молодые люди, такие выхоленные, вежливые и даже очаровывающие, все, без сомнения, готовы великодушно любить, жениться и даже жизнью защищать женщину – свою избранницу, но тут ведь они были только бойцами в бесконечной жизненной борьбе, стремящимися внушить страх и готовыми на жестокость. Не важно, хороша ли их работа и как велико «избиение», борьба должна возобновляться ежедневно, чтобы увеличить или хотя бы поддержать их деспотию. Для них журнализм выше всего на свете, и ничтожная личность, вроде нее, неожиданно поднятая из мрака на сияющие вершины общественной известности, – не больше как материал для статьи на первой странице в газете, которую они обслуживают так же честно, как введенные в заблуждение солдаты служили для целей европейской войны.

Она разгадала их с неожиданной и полной ясностью и возненавидела их. Она могла им понравиться, они могли даже восхищаться ею, но пощады ей нечего ждать, если они узнают, что в вечер убийства она была вне дома. Ей казалось, будто стая волков преследует ее по пятам.

Но наконец ее лоб разгладился, она пожала плечами и начала снимать черное платье, олицетворявшее то настроение, которое требовал свет от четырехдневной вдовы. Пусть подозревают, угадывают, что хотят. Ни одна душа на свете, кроме Анны Стейер, не знает, что она выходила из дома после своего возвращения. Даже, если бы эти молодые люди, с рысьими глазами, сидели на буксовой изгороди, они бы не могли ее увидеть, так как аллея была освещена, а роща и двор темны, как шахта. Даже тот, кто одновременно с ней прятался в роще, между деревьями, не мог догадаться, кто она.

Была минута соблазна, когда ей хотелось сказать им что-нибудь: что она смотрела во двор и видела передвигающуюся тень в роще. Но она вовремя вспомнила, что тогда они спросили бы, почему она умолчала об этом на допросе у следователя. Ее роль была – не знать ничего. Без сомнения, стреляли из-за деревьев, зачем же ей самой впутывать себя. Они бы выпустили по ней новый залп вопросов, между прочим, почему она не телефонировала полиции…

В то время, как она прятала в шкаф свое платье, она услышала тяжелые шаги своей служанки «за все» и, когда Фрида постучала, приказала ей войти, употребляя тот холодный, безличный тон, так ненавидимый европейской прислугой, даже после самого короткого пребывания на благословенной земле Америки.

Когда служанка закрыла за собой дверь, не говоря ни слова, миссис Больфем резко обернулась. Она чувствовала себя неинтересной. Ее фигура была довольно стройна, и потому она носила дешевый лифчик, который изредка мыла в тазу ногтяной щеткой; ее белье, хотя всегда свежее, было из грубого полотна и без кокетливых ленточек. Каждодневная юбка из черного трико была слишком узка, и потому хорошо обутые ноги казались особенно крупными. Безотчетно миссис Больфем подумала, что рада, что ее захватила врасплох не Алиса Кромлей, любившая делать с нее наброски. В эту минуту она едва не приказала Фриде развязать свой язык и уходить, когда заметила, что лицо девушки уже не завязано, и приветливо спросила:

– Зубная боль прошла, надеюсь, не мучаетесь больше?

Фрида подняла свои хитрые глаза и бросила подозрительный взгляд на хозяйку, которая была так равнодушна к страданиям, казавшимся Фриде самыми невыносимыми.

– Прошла.

– Плохо, что сразу не вырвали. – Миссис Больфем поспешно прикрылась своим купальным халатиком и села. – Я буду обедать здесь. Зачем вы пришли?

– Я хочу ехат домой.

– Домой?

– В Германию.

– Но это невозможно. Здесь множество запасных, которые тоже хотели бы ехать домой и сражаться, но они не могут достать пропуска у англичан.

– Достают. Я могу.

– Каким образом? Это очень интересно.

– Я не говорил, только хочу ехат.

– Тогда отправляйтесь во всяком случае. Но, пожалуйста, подождите день-два, пока я найду другую прислугу.

– Много горничный без работ. Хочу ехат завтра.

– О, отлично, только вы не можете рассчитывать на плату за полный месяц, так как уходите без предупреждения, по своему желанию.

– Я не хочу полный месяц, я хочу пятьсот доллар.

Миссис Больфем подняла изумленный взгляд на девушку. Ее первой мыслью было, что письма из дома повлияли на умственное состояние служанки, и она соображала, справится ли с ней, если последуют буйные проявления. Поэтому, когда она встретила эти маленькие, острые и хитрые глазки, высоко посаженные на большом тупом лице, подобно маленьким смертоносным орудиям форта, ее сердце остановилось. Но открытый, холодный взгляд не дрогнул, и она сказала насмешливо:

– Хорошо, я уверена, я надеюсь – вы достанете их.

– Достану их – у вас.

Миссис Больфем пожала плечами – что же дальше?

– Все излишки, которые у меня были, я уже внесла в военный фонд. Очень сожалею, но не могу вам помочь.

– Вы даете мне пятьсот доллар, – повторил грубый однотонный голос, – или говорю полиции, вы пришли черный ход две минуты после как мистер Больфем был убит у ворота.

Явная опасность опять вызвала в Миссис Больфем способность к стальной выдержке. – О, нет, вы не скажете им ничего подобного, так как это неправда. Мне показалось, будто кто-то есть на черной лестнице, и я сошла в кухню. Как вы знаете, перед тем, как идти спать, я всегда пью воду из фильтра. Все это я совершенно забыла, но теперь припоминаю: я слышала шум снаружи, мне даже показалось, что кто-то тронул ручку двери, тогда я позвала вас, чтобы спросить, не слыхали ли и вы того же.

Я не знала, что на дворе что-то случилось, пока не вернулась в свою комнату.

– Я вижу, вы приходите дверь кухни. – Но голос не был уже таким ровным, и бегающий взгляд избегал ее взгляда. Фрида вдруг почувствовала себя европейской крестьянкой в присутствии высшего существа с верховными правами. Миссис Больфем воспользовалась своим преимуществом. – Вы лжете с целью шантажа. Вы не видели меня, выходящей в дверь, так как я никуда не выходила Я даже не помню, открывала ли я ее, чтобы прислушаться, хотя и это возможно. Вы ничего не видели и не можете шантажировать меня. И никто не поверит вашим показаниям против меня.

– Я слышала, как вы пришли сейчас, вслед за мной.

– Слышали? А только что вы сказали, что видели.

– Ax!

Миссис Больфем почувствовала вдохновение. – Боже мой, воскликнула она, вскакивая, – убийца скрылся в доме, прятался в погребе или на чердаке всю ночь, все следующие дни. Может быть, он еще и теперь здесь. Вы, пожалуй, кормите его. Она подошла к изумленной девушке, стоявшей с открытым ртом.

– Да, конечно, вы ведь друг Старого Голландца. Это убил один из его молодцов, а вы его соучастница. А может быть, вы сами убили его. Может быть, и с вами он обошелся так, как обходился со многими другими девушками – и вы убили его и пробуете шантажировать меня, чтобы получить деньги и уехать из страны.

– Это ложь! – голос Фриды прерывался от чувства оскорбленной добродетели. – Мой муж, он сражается за фатерланд. Старый Голландец, он не трогает муху. Я бы не дотронулась ваш свинья муж. Вы это знаете. Вы сами ненавидеть его. Я видал в глазах, в руках. Я ничего не знаю, кто убил его. Нет, я не видел вы выходили дверь кухни, но слышал кто-то входил, дверь закрылась, вы звали странным голосом – я верил прежде, вы убивать его, теперь, теперь, я не знай.

– Самое лучшее ничего не знать, – с подчеркнутым значением сказала миссис Больфем, – если вы не хотите быть арестованной, как преступница или как соучастница после того, как показали, что вернулись домой через две-три минуты после выстрела. Кто точно укажет время вашего возвращения? Хорошо, лучше поменьше разговаривайте. Для невинных людей благоразумнее всего знать как можно меньше о преступлении. Почему у следователя вы показали, что ваши зубы болели так, что вы ничего не слыхали? Почему свою историю не рассказали тогда?

– Я испугалась – и мой зуб, я не могла думать, как об зуб.

– А теперь вам кажется совсем безопасным шантажировать меня?

– Я хочу ехать назад Германия к мужу и ненавижу эта страна, который ненавидит Германия.

– Эта страна нейтральна, – строго сказала миссис Больфем. – Она смотрит на всех воюющих, как на варваров, окрашенных одной краской. Вы, немцы, так возбуждены, что считаете за ненависть то, что есть только равнодушие. – Это было предназначено для смягчения, но Фрида нахмурилась и сердито сжала губы.

– Германия, она самая великая страна в целый свет, – заявила онa, – весь свет это должен знать теперь.

– Как знакомо это звучит – маленькая вариация на старое американское хвастовство – это очень успокаивает. – Миссис Больфем говорила так весело, как будто отбросила все социальные преграды из одной только симпатии к обездоленной тевтонке. – Прекрасно, возвращайтесь, но не пытайтесь шантажировать меня. У меня нет пятисот долларов, если бы я и хотела дать вам. Если хотите, оставайтесь до конца месяца, а по вечерам делайте сборы среди ваших немецких друзей. Я вас простила.

Она достигла своей цели. Практический ум девушки был смущен простым объяснением присутствия ее хозяйки в кухне и глубоко задет презрительным отношением к ее угрозе. С опущенной головой она исчезла из комнаты.

На миг миссис Больфем утомленно откинулась на спинку стула. Потом сошла вниз и протелефонировала Дуайту Рошу.

16

Молодой адвокат был приглашен к восьми часам. В его честь миссис Больфем надела свою лучшую черную блузку, низко вырезанную у ворота и смягченную нежным, белым вышитым воротничком. Дальше этого ее кокетство не шло, и одна только мысль о neglige из белого шелка и кружева, с просвечивающими всюду розовыми тенями, могла наполнить ее холодным отвращением. Она не была набожна, но твердо придерживалась своих принципов.

В восемь без четверти она тщательно осмотрела комнаты внизу. Сыщик, профессионал и любитель, не задумываясь, мог бы проскользнуть и подслушать у дверей. Она пришла к заключению, что дом был под наблюдением, так как, выглядывая из окна наверху, неизменно видела человека, прогуливавшегося взад и вперед в конце Авеню. Без сомнения, кто-нибудь дежурил и у черного крыльца.

Все еще убежденная в неприкосновенности своего домашнего очага, она поставила два стула в гостиной, в месте, наиболее удаленном от дверей, ведущих в прихожую и в соседнюю комнату, которая служила конторой мистеру Больфем. Понятно, все время их разговора, двери будут открыты. Никто не посмеет сказать, что она уединилась с молодым человеком, тем более, что навестить вдову было долгом адвоката покойного. Если даже эти юные дьяволы узнают, что она ему телефонировала, что может быть более естественно, чем ее желание поговорить с юристом после таких инсинуаций.

Рош появился ровно в 8 часов. Фрида, не спеша вышедшая на звонок, подозрительно рассматривала его через узкую щель, приложив к ней глаз.

– Что вы хочет, – проворчала она. – Миссис Больфем, она уже всех вас видела, репортеров.

– Впустите джентльмена, – крикнула миссис Больфем из гостиной, – это друг моего покойного мужа.

Разрешение войти последовало, и Рош не менее минуты снимал шляпу и вешал свое пальто в прихожей, пока Фрида, шаркая своими туфлями без пяток, ушла, наконец, в кухню, хлопнув дверью.

Он сам не слишком быстро прошел из прихожей в приемную, и его лицо, всегда бесцветное, казалось похудевшим и угрюмым. Миссис Больфем встала, подала ему руку и спросила участливо:

– Вы не выходили? Какой у вас плохой вид. Почему вы не пришли ко мне?

– Легкий грипп – дня два уже, но теперь я здоров. И хотя я очень беспокоился о вас и хотел вас видеть, я решил не приходить, пока вы не пошлете за мной.

– Да. И вот я обращаюсь к вам, как к юристу, холодно ответила она. – Вы, конечно, не думаете, что я всерьез приняла ваше ухаживанье.

Он густо покраснел, как краснеют люди с плотной светлой кожей лица, и, когда взглянул на нее, его жесткие голубые глаза утратили свой блеск. Невероятно, что она могла так не понимать его.

– Для меня это было достаточно серьезно. Я потому только держался вдали от вас, что говоря, как говорил я… но я не могу вам этого объяснить. Я только напомню вам, что предложил послать за мной, если вы будете в затруднении.

– Я помню. – Инстинктивно она почувствовала упрек. – Я еще ни к кому не обращалась.

– Благодарю вас.

– Сказали ли вы только из вежливости, что стремились увидеть меня?

Он колебался, хотя и решил, что ее надо предупредить. Кроме того, он убеждался, что она сама начала замечать опасность.

– Вы читали газеты и видели сегодня корреспондентов. Конечно, вы догадываетесь, что они надеются на сенсационный процесс, с вами в качестве героини.

– Как могут мужчины, люди, быть подобными бессердечными животными?

– Спросите публику. Даже те слои общества, которые себя считают избранными и не притрагиваются к бульварной прессе, пожирают ее в случае действительно сенсационного процесса в высшем обществе. Но теперь это безразлично. Давайте обсудим дело. Они хотят обвинить вас в убийстве. Как они это сделают – это вопрос. Скажите мне точно, что они говорили и что заставили сказать вас?

Миссис Больфем дала ему такой обстоятельный отчет об интервью, что он смотрел на нее с удивлением, только его непреклонное американское лицо стало еще бледнее.

– Какая превосходная свидетельница была бы из вас. – Минуту он смотрел на ковер, затем вскинул глаза так, как это делал Бродрик. – Скажите мне, – мягко сказал он, – скрыли ли вы что-нибудь от них. Вы знаете, насколько вы можете довериться мне, но я должен быть в состоянии советовать вам, что можно и чего нельзя говорить на случай самого худшего.

– Вы думаете, если меня арестуют…На миг она потеряла самообладание и с ужасом взглянула на него.

Он нагнулся и дотронулся до ее руки.

– В деле, вроде этого, возможно все. Но вам нечего бояться. Теперь, скажите мне…

– Вы думаете: я это сделала?

– Я знаю, что не вы, но думаю, что вы что-то знаете.

– Это не раскроет тайну. Он был убит выстрелом из рощи в ночь, темную, как пропасть, и нам надо считаться только с этим.

– Позвольте мне судить самому.

– Хорошо. Я загасила свет наверху и, так как была взволнована, смотрела в окно, ожидая, когда Давид будет приближаться. Мне так хотелось, чтобы он скорее пришел и ушел. В это время я взглянула по направлению к роще и увидела, как кто-то крадется меж деревьев.

– Да? – Он привстал с расширенными зрачками и вздрагивающими ноздрями. – Дальше, дальше.

– Я сказала вам, что я нервничала, взволнованная ужасной сценой в клубе. Мне хотелось какой-то перемены, приключения. Я быстро сбежала вниз и вышла через кухонную дверь – ключ от второй прихожей, по субботам, всегда у Фриды – желая следить за вором. Конечно, я принимала этого человека за вора и знала, что Дэв придёт через одну-две минуты.

– Много ли времени прошло с тех пор, как он позвонил по телефону? Ему пришлось идти от Коммеков, и вышел он не тотчас.

– О, много спустя; тогда я была уверена, что он появится через одну-две минуты. Вот, это может казаться вам невероятным, но тогда я чувствовала, что возбуждение от опасности облегчит меня.

– Я вас прекрасно понимаю. – Рош говорил с беспечностью человека, уверенного, что любовь и полное понимание женщины вполне естественный вывод. – Но… но это не будет подходящим рассказом для присяжных из мелких фермеров и торговцев. Что они поймут о нервах, вроде ваших. Но продолжайте.

– Хорошо, тогда я постаралась пройти в рощу так, чтобы тот человек не увидал и не услыхал меня. В этом я уверена. Он довольно долго двигался туда и сюда; и я думала, что он искал место, откуда ему проникнуть в дом. Потом я услыхала Дэва, который пел на улице Даубарна, потом увидала его в полосе света от фонаря. После этого все произошло так быстро, что я едва ли помню настолько ясно, чтобы описать вам. Человек, недалеко от меня, пригнулся. Не могу сказать, что я думала тогда, думала ли я, что он хочет выстрелить, или почему именно я не закричала… Даже раньше, чем я успела подумать обо всем этом, он выстрелил, и Дэв упал.

– А как же относительно второй пули? Вы уверены, что в роще не было никого больше?

– Может быть, там их была целая дюжина. Потом я слышала, как кто-то бежал. Возможно, что он был и не один.

– Был ли у вас револьвер? Он говорил очень мягко. – Не бойтесь сказать мне. Вы могли выстрелить случайно или нечто более глубокое, чем ваше сознание, могло повелительно толкнуть вашу руку.

Но Миссис Больфем, подобно всем неискренним людям, была упорно скрытна, и, если это больше соответствовало ее целям, она разрешала себе не говорить правды. Она вздрогнула совсем по-женски. – Я никогда не держу револьвера дома. Если бы он и был, то, конечно, незаряженный, только чтобы пригрозить взломщику.

– О, да. Я только хотел сказать, что это очень счастливо для вас, но не знаю, имеет ли это значение. Если бы в тот вечер вы взяли с собой револьвер, заряженный или нет, и сознались в этом – едва ли до этих пор вы бы избежали ареста, даже, если бы ваш был 38-го калибра. Но если бы вы признались, что вышли невооруженной, в темную ночь, преследовать человека, – это заставило бы на всю вашу авантюру посмотреть как на бесцельное безумие.

Было очевидно, что он думает вслух. Она резко прервала его. – Но вы верите мне?

– Верю каждому вашему слову. Чем больше ваши поступки отличаются от поступков других женщин, тем естественнее они мне кажутся. Но я думаю, что вы бесспорно правы, скрывая весь эпизод. Он ничего не доказывает, но обвиняет вас.

– Но он может обнаружиться. Вот почему я обратилась к вам, а не потому, чтобы репортеры меня напугали. Фрида была дома, когда я вернулась. Мне показалось, что я слышала какой-то звук, и я окликнула ее. Об этом я рассказала Анне, и она незаметно выспросила Фриду и уверилась, что та ничего не слыхала, потому что, хотя она и пришла рано, но у нее болели зубы, и она так мучилась, что не услышала бы выстрела даже под своим окном. Тогда я отбросила эти опасения, но сейчас же после ухода репортеров она пришла ко мне и сказала, что видела, как я вернулась, и пыталась шантажировать меня, требуя пятьсот долларов. Я сейчас же заставила ее сознаться, что она не видала меня, но что она слышала, как я ходила – нет сомненья. Я, вполне логично объяснила ей, что зашла, чтобы напиться воды, и что звала ее, так как мне показалось, будто кто-то трогал дверь, но если эти репортеры доберутся до нее…

Его лицо было полно ужаса.

– Это плохо, плохо. Между прочим, почему вы не побежали к Больфему? Это показалось бы вполне естественным.

– Я вдруг страшно испугалась. Думаю, я знала, что он умер, и не хотела приближаться. Я побежала, как собака бежит в свою конуру.

– Это было достаточно по-женски. В первый раз он улыбнулся, и голос, незаметно сделавшийся допрашивающим, снова смягчился. – Вы были в ужасном положении, пока не вернулись, это не было ошибкой, инстинкт подсказал верно. Если бы вас нашли нагнувшейся над ним, хотя и без оружия…

– Во всяком случае, думаю, что было бы лучше, если бы я подошла к нему. Конечно, если бы я любила его, я должна была бы сделать именно это. Ho я бросилась от него прочь, как только могла скорее.

– Хорошо, не будем обсуждать то, что могло бы быть. Если только никто не докажет, что вы выходили из дому, весь эпизод может быть скрыт. Если вас арестуют по вымышленному обвинению, а окружной прокурор более проницателен, чем репортеры, вы должны придерживаться вашего рассказа. А почему вы не сказали репортерам, что Фрида вернулась домой, приблизительно, в то же время, когда стреляли?

– Я забыла. Тогда дом был полон народа, и многие из соседей сидели здесь. Я так мало обращала на нее внимания, как будто она была деревянной куклой, на которую она похожа.

– Думаете ли вы, что она могла убить?

– Хотела бы так думать, но она не могла попасть домой прежде меня. А шаги слышались по направлению к переулку, позади усадьбы.

– Она одна из самых легких танцорок в том зале, где постоянно бывает по субботам. Я делал некоторые наблюдения на свой риск, но не могу найти связи между ней и Больфемом.

– Он даже не взглянул бы на нее.

– Нельзя это сказать наверное. Мужчина часто кажется суровым там, где больше всего уступает. Но, по-видимому, вздыхателя у нее не было, хотя она и жила в стране уже четыре года. Она дружила с семьей Старого Голландца и вертелась возле молодого Конрада, хотя он обручен с кем-то другим. Вся молодежь любит танцевать с ней. Зал она оставила неожиданно и побежала домой – очевидно, вследствие жестокой зубной боли. Если она спряталась в роще, с целью убить Больфема, она могла вернуться домой раньше вас. Во всяком случае, что она делала на лестнице?

– Я не спрашивала ее.

– Она могла слишком запыхаться или устать, чтобы ответить вам. А шаги, которые вы слышали, могли быть шагами сообщника, человека, стрелявшего из другого револьвера.

– Но я увидала бы, как он бежал передо мной.

– Это не обязательно, было темно, вы растерялись, могли быть в нерешительности дольше, чем думаете, пока бросились домой. Некоторые, во время сильных волнений, подвержены столбняку. Где она? Я думаю, мне надо повидать ее.

Он нервно ходил по комнате, пока миссис Больфем пошла в кухню. Фрида с вязаньем сидела возле печки. Получив приказание прийти в гостиную, она почти закрыла свои маленькие глазки, но последовала за миссис Больфем и смело взглянула на Роша, стоявшего среди комнаты, хотя он и казался большим и страшным.

– Я адвокат миссис Больфем, – сказал он без всяких предисловий, – она послала за мной, так как вы пытались шантажировать ее. Что вы делали на лестнице, когда услышали, что Миссис Больфем была в кухне? Вы ушли из танцевального зала незадолго до восьми, а это могло быть не более, как пять минут девятого. Фрида собрала свои крупные губы в жесткую линию.

– Вы не хотите мне отвечать. Ладно, если вы не хотите объяснить мне, вы скажете завтра перед Верховным Судом. Или я добьюсь приказа на ваш арест, как убийцы Давида Больфема.

– Мой бог! – Лицо девушки сделалось почти багровым. Она подняла спицы своего вязанья с угрожающим жестом, который был даже драматичен.

– Я не сделал это. Она сделал.

– Что вы делали на лестнице?

– Хотела греть воду для мой зубы.

– Холодная вода прекрасно помогает от флюса.

– У меня зубы никогда не болели, как этот. Я была моей комнате много минут прежде, чем шла вниз. Потом, когда я уже на лестнице, я слышу – идет миссис Больфем.

– Она ведь объяснила вам, что вы слышали.

– Нет, не объяснил. Я это думал, когда говорил прежде, теперь нет. Она запыхалась.

– Я была испугана, вмешалась миссис Больфем с такой быстротой, что Рош бросил на нее взгляд восхищения. Перед ним была женщина, которая постоит за себя при перекрестном допросе свидетелей. – Сначала мне послышалось, что кто-то пытается войти в дверь, а потом, что кто-то крадется по лестнице.

– О, да, голос Фриды не выражал убежденности. – Ученые дамы могут думать очень быстро. Но я скажу – она вышел дверь, кухня дверь. Всегда я брал ключ от прихожей. Она знайт это. Когда она не знайт – я уже дома, она выходит дверь кухня. Если день, она идет в прихожий дверь.

– Как жаль, что вы не хлопнули дверью, когда входили. Это было бы вполне естественно, раз вы так спешили. – Рош говорил насмешливо, но был глубоко взволнован. Невозможно было понять, говорила ли она правду или тщательно разученную историю. – Конечно, если всю эту историю вы расскажете полиции, вы сами испытаете серьезные затруднения.

– И она тоже.

– Миссис Больфем вне подозрений. Не мое дело предупреждать вас или отменять постановления закона, о которых вы, вероятно, ничего не знаете.

– Кое-что знаю. Вчера я сказал господину Краусс, он сказал, если я говорил следователь – ничего не знаю, много лучше хватал леди пятьсот доллар и ехал домой.

– О-о-о. Это Старый Голландец так вам советовал? Думаю, что лучше всего открыто арестовать вас завтра утром. Превосходно, миссис Больфем уже оправдана. Вы можете идти.

С минуту она смотрела на него глазами, метавшими огонь, подобно батарее на вершине форта, потом покачнулась и убежала в кухню.

– Это заставит ее скрыться сегодня, ее друзья спрячут ее. Самый факт ее бегства убедит полицию и репортеров в ее виновности. Это отлично для вас. – Он говорил с мальчишеским задором, лицо сияло, утратив всю свою суровость.

– Но если она не виновна?

– Не беда, ее спровадят из страны, как контрабанду, и подозрение будет навсегда отброшено от вас. Это все, о чем я хлопочу. – Порывисто он схватил ее руки в свои. – Я рад, я так рад. О, пока еще рано, но подождите…

Он выбежал из дома скорее, чем она сообразила, что он заставил себя остановиться, не высказав вторично признания.

Миссис Больфем поднялась в свою комнату и легла, снова успокоенная и веря в свое безоблачное будущее, полное увлекательных возможностей для женщины ее положения и ума. Она решила приняться за серьезное чтение, чтобы даже самые завистливые не могли назвать ее поверхностно образованной. Кроме того, уже не в первый раз она ощущала умственную неудовлетворенность. Её ум был уже достаточно разбужен, чтобы сознавать свою неподготовленность и бедность. Вероятнее всего, что она поступит на исторические курсы в Колумбии, а потом на курсы психологии.

Когда она надела скромную ночную рубашку и откинула волосы со своего довольно большого лба, раньше, чем туго заплести их на ночь, она неясно сознавала, что на этом пути лежало счастье и что умственные радости, в действительности, могут быть очень велики. И с сожалением она подумала, что хотела бы быть лучше образованной в молодости. Тогда она не вышла бы замуж за человека, который вдохновлял и подстрекал ее только на мелочные цели, но была бы женой, например, судьи, который подавал бы блестящие надежды, как это было с Дуайтом Рошем. Если она привлекала такого человека теперь, когда ей сорок два года, – в дни своей молодости она могла бы привлекать их десятками, если бы она сама не была им чужда по духу.

Но она была рассудительна, и в ее привычки не входил глубокий разлад с самой собой и недовольство жизнью. Ее длинные косы были заплетены так же ровно, как и всегда. Она заснула, думая о неприятной необходимости заниматься кухней завтра, так как Фрида, конечно, уйдет.

17

На следующее утро, когда миссис Больфем, с рукавами, откинутыми выше локтей, и в фартуке, закрывавшем перед ее платья, легко сбежала с лестницы и вошла в кухню на полчаса раньше ее обычного появления в столовой, она увидала, что Фрида чистит картофель.

– Как? – необдуманно воскликнула она, но ее ум работал быстро и непроизвольно, – я проснулась рано и хотела помочь вам, – продолжала она уже равнодушно, за последнее время у вас было много дел.

Фрида смотрела на нее с сильным подозрением.

– Никогда не делали это прежде, – пробормотала она, – хотели видеть, мыла я блюда от обед.

– Пустяки. Все это время была такая суматоха. Я голодна и подумала, что было бы хорошо поскорее позавтракать.

– Завтрак всегда восемь часов. Вы сказали это, когда я поступаю. Я встаю в шесть с половиной. Прежде я проветриваю дом и подметаю переднюю. Потом зажигаю огонь, ставлю воду кипеть, потом чищу картофель, потом делаю сухари, потом варю яйца, потом делаю кофе.

– Знаю, вы замечательно систематичны. Но я думала, что вы сразу можете сделать и кофе.

– Всегда кофе бывает на конец. – Фрида принялась за свою работу.

– Но я ведь не ем картофель на завтрак.

– Я ем картофель. Когда я жарю на сковородка, тогда я ставлю печку и сухари. Тогда я варю яйца и тогда я делаю кофе. Завтрак – в восемь часов.

Миссис Больфем с добродушным смехом повернулась, чтобы уйти из кухни, но ее ум, возбужденный опасностями и не успокоенный, смутно восстанавливал что-то в памяти.

– Между прочим, мне кажется, я припоминаю, что ночью я вдруг проснулась и слышала голоса здесь, внизу. Были у вас гости?

Фрида злобно вспыхнула, что с ней случалось в редкие минуты замешательства. – У меня нет гости ночью, – и повернулась к водопроводному крану, шум которого мешал дальнейшим разговорам. Миссис Больфем, чтобы изменить направление мыслей, пошла вытирать пыль в приемной. Она не смела выйти в усадьбу и хорошенько прогуляться, чтобы успокоиться, так как перед ее воротами теперь дежурили уже двое, сохраняя, как они думали, вид случайных прохожих. Она дала бы многое, чтобы узнать, следили ли они за ней, или за ее служанкой.

Немедленно после завтрака удалось уговорить систематическую Фриду пойти на вокзал и купить нью-йоркские газеты, когда придет поезд. Фрида могла бы быть образцовым произведением величайшей механической мастерской, какая только известна в целом мире, но она была молода и любила суетливую жизнь на станции и продолжительную прогулку по Главной улице, так отличавшейся от аристократически спокойного Авеню Эльсинор. Миссис Больфем, наблюдавшая из-за занавески, увидела, как один из дежуривших пошел за Фридой. Другой продолжал стоять, опершись на фонарный столб и строгая палочку. И Фрида, и она сама были под наблюдением.

Но беспокойство, вызванное вполне естественным наблюдением за усадьбой, где только что было совершено преступление, было скоро забыто, благодаря уменью нью-йоркской прессы вызвать и тревогу и негодование. Когда, при уборке гостиной, она заметила, что недоставало одного из ее портретов, она охотно извинила честного вора, так как это была исключительно удачная карточка, изображавшая ее нежной, изящной и возвышенной женщиной. К ее ужасу, картинка, украшавшая первую страницу большой ежедневной газеты, без всяких пояснений изображала грубую, дерзкую самку, способную только возбудить против себя мнение публики, склонной ко всему дурному.

Слезы поруганного тщеславия скрыли это зрелище, даже прежде, чем она вполне поняла угрозу Этого безмолвного свидетеля. Она знала что изображения большинства людей бывают обезображены в таинственной, но всегда фатальной стычке, происходящей между «штабом художников» и портретом оригинала, но теперь она испытывала все чувства новичка.

Минуту спустя она вытерла глаза и побледнела, а когда она прочитала все интервью, то великолепная белизна ее кожи превратилась в зеленоватую бледность.

Интервью были написаны с такой дьявольской хитростью, которая, защищая газеты от возможности иска за диффамацию, тонко давала понять читателям, что жажда сильных ощущений в процессе Больфема близка к осуществлению.

Не было сомнения, что оба выстрела были сделаны из рощи, одновременно из револьверов различных калибров (изображались дерево и ворота).

Не был ли один из них, из меньшего калибра, произведен женщиной? А если так, кто эта женщина? Нет, это не одна из тех девчонок, чьи имена были связаны в то или иное время с именем непостоянного мистера Больфема, но которые доказали свое алиби, и насколько было известно, только две женщины находились в то время в помещении – это вдова и ее исключительно некрасивая служанка, хотя, конечно, кто-то, до настоящего времени еще находящийся вне подозрений, мог перелезть через изгородь, позади усадьбы, и спрятаться в роще.

Больфем был убит из револьвера 41-го калибра. В одной из газет, случайно и не весьма любезно, было замечено, что руки и ноги миссис Больфем больше, чем это можно было ожидать, судя по общему изяществу ее фигуры и аристократичности черт лица, и в той же растянутой фразе (написанной глубоко расчетливым мистером Бродриком) читатели извещались, что некоторые отпечатки ног могли принадлежать крупной женщине или среднего роста мужчине. Дальше шли только рассуждения о высоком росте и стройности миссис Больфем, но так как публика была уже осведомлена, что она считалась экспертом по стрельбе в цель, то новое упоминание об этом коварно избегалось.

Всюду очень много говорилось об ее спокойствии, об ее больших серых глазах, любопытных, но не выразительных, о ее изворотливом уме, часто наносившем поражения своим инквизиторам, но свидетельствовавшем о ее ледяном темпераменте и холодном, обдуманном расчете.

Самый тупой из читателей проникался уверенностью, что он – настоящий детектив – и его непогрешимый инстинкт направлял его непосредственно к женщине, которая ненавидела своего убитого мужа и публично поссорилась с ним за несколько часов до его смерти.

Эпизод с изготовлением миссис Больфем стакана отрезвляющего лимонада для ее мужа, а также исчезновение и лимонада и стакана не обсуждались. Вероятно, эти блестящие молодые люди не хотели отклоняться от намеченного пути или не хотели возбуждать любопытства, которое нельзя было удовлетворить. Интервью заканчивалось безумно возбуждающими намеками на немедленные разоблачения.

Миссис Больфем роняла газеты на пол одну за другой. Когда она окончила чтение последней, ее дыхание мучительно замедлилось на несколько мгновений. Комната потемнела; ряды обнаженных угрожающих зубов пересекали ее, бесконечно размножаясь.

Но она была не из тех женщин, которые надолго поддаются чувству страха и замешательства. Во всем этом не было действительной опасности, и ее задевала только эта оскорбительная и невыносимо – вульгарная гласность. Как женщина, тонкий вкус которой был и врожденным и культивированным, она ощущала это безжалостное выбрасыванье в гущу человеческой толпы всего святого в ее личности почти так, как в добрые старые времена чувствовали себя на юге образованные метиски, когда их продавали с публичного торга. Она содрогнулась и стиснула зубы. Сейчас она хотела бы быть истеричной женщиной, которая находит облегчение в криках и истреблении обстановки.

Почему, о почему, судьба, руководившая им, не допустила Давида Больфема в тот знаменательный вечер войти домой, выпить лимонад и умереть прилично, безболезненно и бескровно – она отворачивалась в сторону, когда была принуждена проходить мимо тех кровавых пятен на дорожке из кирпича – умереть, как человек, чье утомленное сердце просто остановилось! Она бы побежала вниз в ту самую минуту, когда услыхала падение тела, убрала бы стакан, на случай появления на сцене Фриды, что было мало вероятно. Побежала бы за доктором, который живет рядом с Гифнингами, а тот послал бы за следователем. Оба несомненно признали бы смерть от болезни сердца. Это ошибка самой судьбы, но не ее.

Теперь она подумала, что ей надо было заготовить второй стакан лимонада и оставить недопитым на столе, так как могли вспомнить, что он должен был выпить успокаивающее питье немедленно по приходе домой; смешанные же напитки неизменно вызывают подозрения, в случае скоропостижной смерти. Но что все это значило теперь!

Она напрягала мысль, чтобы установить, кто был ее спутник в роще. Была ли это Фрида? Или ее соучастник, который прятался в доме, был наготове, чтобы выйти на дорогу позади дома. Но почему именно Фрида? Она знала яростную ненависть, наполнявшую сердце ее мужа со времени объявления войны, а также и то, что политические враги ненавидели его с возраставшей злобой, как они ненавидели всех сомневавшихся в праве и мощи Германии.

Но она была справедлива и умна и ни на минуту не могла вообразить Старого Голландца или любого из eгo семейства убивающими Давида Больфема за то, что он проклинал кайзера и пел Типперэри. Предположение было слишком вздорно, чтобы на нем стоило останавливаться.

Человек в роще мог быть или неудачливым политическим соперником, слишком дружившим с местной полицией, чтобы испугаться ареста, или какая-нибудь женщина из окрестностей Нью-Йорка, которая некоторое время могла надеяться, что он женится на ней.

Она могла бы поклясться, что крадущаяся фигура был мужчина, но женские платья теперь так узки и так облегают тело… да и в конце концов, разве она сама не была похожа на любого мужчину среднего роста?

Еще до двенадцати часов дом наполнился возмущенными и негодующими приятельницами. Коммек приехал из города, твердил, что это позор и что надо посоветоваться с Рошем, нельзя ли обвинить нью-йоркские газеты в диффамации. Он поедет в Добтон, чтобы переговорить с ним.

Все дамы занимались вязаньем, и наиболее равнодушной была миссис Больфем, хотя и задавала себе вопрос, останутся ли ее милые подруги на ланч.

В это время к подъезду с шумом подкатил автомобиль, и миссис Баттль высунулась из окна. – Клянусь вселенной, воскликнула она, – ведь это шериф из Добтона. Теперь, что вы думаете?

Миссис Больфем вдруг встала, а остальные дамы сидели с вязаньем в руках, как будто неожиданно застигнутые удушливыми газами, за исключением миссис Коммек, которая подбежала к невестке и своими пухлыми руками обхватила ее тонкую талию.

Миссис Больфем надменно откинулась назад.

– Я вовсе не испугалась, – сказала она своим нежным спокойным голосом, – я готова ко всему после этих газетных новостей, вот и всё.

Звонок затрещал, и миссис Гифнинг, слишком любопытная, чтобы ждать горничную, выбежала и открыла входную дверь. Минуту спустя она вернулась, и ее маленькие глазки чуть не лопались от возбуждения.

– Что вы думаете, – захлебывалась она, – это за Фридой! Она вызывается для показаний в Верховный Суд. Шериф увозит ее с собой.

Миссис Больфем вернулась к своему стулу с таким спокойствием, что никто не мог подозревать, что она едва держалась на ногах. Теперь она поняла значение голосов, слышанных ночью. – Фриду «интервьюировали» или репортеры, или агенты полиции и склоняли – вероятно подкупом, чтобы она рассказала все. Вот почему она не убежала.

Но Миссис Больфем снова принялась за Вязанье.

18

Молодого Бруса не привлекало участие в Больфемовской драме. Тем не менее, в день их интервью с героиней, в восемь часов вечера он уже был на черном ходе, предполагая, что после дня работы Фрида будет отдыхать, сидя, как полагается, на крыльце. Она захлопнула дверь перед его носом. Когда он настойчиво всунул свое лицо херувима в одно из окон, она стала грозить ему пожарной кишкой. Неудача не отбила охоты, но убедила его, что Фрида знает больше, чем хочет показать, а также с очевидностью доказала, что он не тот, кто мог бы затронуть остатки ее сердца, привезенного из Восточной Пруссии. Самого факта, что он, походя на немца, был природным американцем, да еще олицетворял собой ту печать, которая теперь уже не скрывала своей враждебности к ее стране, было вполне достаточно, чтобы она не подпустила его к себе близко.

Придя к этому заключению, он облегченно вздохнул. Одна мысль, что для исполнения долга он должен расточать Фриде поцелуи, вызывала в нем тошноту. Он был очень разборчивый молодой человек, но когда, полу довольный, полуогорченный он уже примирился со своим поражением, его вдруг осенила блестящая мысль. Он разузнал, что Фрида дружна с семьей Крауса, иначе Старого Голландца, жившего в Добтоне, одном из городков графства.

Конрад-младший, относившийся к ней по-братски, по субботам провожал ее домой после танцев в одной из очень посещаемых зал Эльсинора. Брусу не трудно было разузнать, что в вечер, когда ее зуб разболелся, молодой германо-американец танцевал со своей любимой партнершей и, движимый братскими чувствами, побежал с ней домой. Энергичный репортер не стал ждать автобуса в Добтон, нанял такси и четверть часа спустя уже входил в зал Старого Голландца.

Молодой Краус был занят. Брус заказал себе пива и сыра и, усевшись за стол, который уже был занят, узнал от своего соседа, что Конрад-младший будет занят в комнате за баром еще до полуночи. У папы Крауса была привычка, забрав с собой все семейство, кроме Конрада, уезжать за город ровно в девять часов. Старший член этой дружной семьи продолжал утолять соседскую жажду до полуночи, когда, закрыв входные двери, спешно ложился спать – он должен был вставать до света, так как был клерком в главном бакалейном складе. Ему было всего двадцать два года, он работал усердно и мечтал о женитьбе.

Брус вскочил в первый поезд, отходивший в Нью-Йорк, где имел краткую беседу со своим издателем, и вернулся в Добтон за несколько минут до закрытия бара. Он перегнулся через стойку, когда представился случай поговорить с Конрадом без помехи.

– Хочу побеседовать с вами, как только вы закроете, – сказал он без предисловий.

Молодой немец угрюмо взглянул на репортера. Хотя и уроженец Добтона, он принимал так же близко к сердцу отношение американской печати к войне, как и его раздражительный отец, и еще более глубоко чувствовал подозрение, нависшее в последнее время над домом Крауса.

– Не выходите из себя, пока не услышите, что я хочу сказать, прошептал Брус, – это верные пятьсот долларов для вас.

Конрад взглянул на часы. Было двенадцать, без шести минут. Он стоял спокойно, насколько позволяли его обязанности, пока не пробила полночь, выставил за дверь последнего сопротивлявшегося посетителя, запер бар и пошел за репортером по все еще освещенной улице, к темному Авеню, где была их квартира. Теперь они шли рядом.

– Ну, в чем дело? – проворчал Конрад, не любивший нарушения своих привычек. – Я встаю…

– Вероятно, я не задержу вас дольше пятнадцати минут. Я хочу, чтобы вы сказали мне все, что знаете о вечере, когда убили Больфема. Он взял молодого немца под руку и почувствовал, как рука стала неподвижной.

– Я ничего не знаю, – был ответ.

– О, да. Скажите, вы отвели Фриду домой и были там незадолго до выстрела? Вы вошли через боковой, вход с заднего двора, но все таки могли видеть рощу.

– Ночь была совершенно темная: я ничего не мог видеть в роще.

– Вы видели что-то другое, но боялись рассказать, так как ходили разговоры, Что ваш отец нанял убийцу.

– Какая ложь, вскрикнул молодой Краус.

– Конечно, я знаю это и вся печать тоже. Это была дикая фантазия полиции. Но тем не менее вы думали, что было бы не плохо пролить свет на все дело. Это так, не пытайтесь отрицать. Вы видели нечто, что могло направить следствие по верному пути. Вот, что это такое? Пятьсот долларов перед вами, если вы скажете правду. Знаете, мне нужна только правда. Я не из тех представителей печати, которые платят за лживые показания – таким образом ваша честь не затрагивается, а также и вы сами.

Некоторое время Конрад обдумывал услышанное. Он был педантичен и честен и хотел быть уверенным, что не испытает неловкости, когда поместит желанные пятьсот долларов в земельные участки Эльсинора, и старался убедить себя, что правда всегда правда, будь она оценена на деньги или нет. Он так долго взвешивал – за и против, что Брус был готов проявить нетерпение, когда Краус, наконец, решился.

– Да, я кое-что видел, но не хотел говорить. Они могли сказать, что я был замешан или лгал, чтобы защитить Фриду.

– Вот именно, ведь невозможно предположить связь между ней и Больфемом.

Конрад продолжал, как будто бы Брус не прерывал его. – Я видел, как Фрида вошла в боковую дверь. Вдруг я увидел, как открылась дверь из кухни и, так как я вглядывался, то узнал, что это была не Фрида – это была миссис Больфем. Она закрыла за собой дверь и прокралась сзади меня к черному двору, за кухней. Я наблюдал за ней и видел, как она вдруг повернула и пошла по направлению к роще. Она не производила ни малейшего шума.

– Как вы узнали, что это не была Фрида?

– Фрида пяти футов и трех дюймов, а это была высокая женщина, выше меня, а во мне пять футов восемь дюймов. Я много раз видел миссис Больфем, и хотя не мог видеть ее лица, так как оно было закрыто темным шарфом, я узнал ее по росту и по походке. Конечно, я наблюдал, зачем она вышла. Несколько минут спустя я услышал, как Больфем, распевая, как сумасшедший, каким он и был, своего Типперэри, повернул с улицы Даубарна, потом я услышал выстрел. Я сообразил, что Больфем получил, что ему предназначалось, и не стал дожидаться дальнейшего. Я пробирался осторожно одну-две минуты, потом пробежал позади четырех усадеб, пересек улицу и добрался до автобуса. Но Фрида слышала, как миссис Больфем вернулась. Она была совсем запыхавшаяся и, когда услышала движение на лестнице, позвала, как я думаю, прежде чем сообразила, и спросила Фриду, не слыхала ли она чего-нибудь. Но Фрида очень осторожна. Она слышала выстрел, но стояла неподвижно у стены, услышав голос миссис Больфем, и ничего не ответила. Потом мы посоветовали ей пока хранить полное молчание.

– И вы думаете, что это дело рук миссис Больфем?

– Кто же другой? Я не очень огорчусь, если она отправится на электрический стул, так как за убийство мужа женщина должна нести предельное наказание, хотя бы даже это был Больфем.

– Этого нечего опасаться, но у нас будет шикарный процесс. Вы повторите завтра свой рассказ перед Высшим Судом и до вечера получите свои пятьсот долларов. Теперь вы должны идти со мной и дать возможность поговорить с Фридой. На меня она и не смотрит и, кроме того, верно уже в постели. Но я должен предупредить, что и на ее долю придется сотни две, если она даст показания.

– Но ее арестуют за умолчание. На допросе у следователя она показала, что ничего не знает.

– Флюс объяснит ее молчание.

– Может быть, рассказать вам и то, что сегодня вечером – теперь уже вчера – она приходила к нам и рассказала отцу, что адвокат Рош пугал ее, говорил, что она может быть обвинена в убийстве и что лучше всего ей скрыться. Но папа посоветовал ей идти домой и не бояться, так как бояться нечего. Он знал, скройся она – и он снова будет под подозрением, так как девушка близка к нашей семье, и понятно, полиция бросилась бы за ней по горячим следам. И так как она славная, рассудительная девушка, она послушалась совета и вернулась домой.

– Отлично, продолжайте. Я не из «Утренней Газеты», но обещал своим мальчикам статью, если во время добуду «данные».

Он снова нанял автомобиль, который они оставили на углу улиц Даубарна и Садовой. Войдя в усадьбу Больфемов через калитку для поставщиков, они пробрались к заднему входу. Переулочек, позади поля, принадлежавшего к имению, был весь в рытвинах и ямах и слишком далеко от дома, чтобы рискнуть идти по нем в темную ночь. Они были задержаны дежурившим сыщиком, но, когда причина их появления была спешно объяснена, он присоединился к ним и даже влез на выступ окна, стараясь пробудить мисс Эппль от ее юного и добродетельного сна. Их соединенные усилия продолжались часа три и этим объяснилось, почему, «потрясающая» новость появилась только в дневном издании газеты, вместо того, чтобы возбудить утренние аппетиты нескольких миллионов читателей.

Интервью с Фридой, которая окончательно проснулась, когда причина непристойного вторжения была разъяснена заслуживающим доверия Конрадом, и которая выторговала себе пятьсот долларов, объясняло, почему миссис Больфем провела ночь на четверг в тюрьме графства, находившейся в Добтоне, за зданием суда.

19

Когда шериф Добтона и его понятые явились арестовать миссис Больфем – жену их старого товарища по оружию – всё, что они могли сказать, это что окружной прокурор прислал приказ об ее аресте немедленно после показаний перед Верховным Судом Фриды и Краусов – отца и сына. Что это были за показания, они не могли бы сказать, если бы даже знали, но что они были значительны и достаточно обоснованы, чтобы обеспечить ее обвинение Верховным Судом, было вполне очевидно, хотя и ужасно.

Они приехали как раз в тот момент, когда миссис Больфем собиралась ехать на ланч к миссис Коммек. Фриду увезли задолго до того, когда надо было начинать приготовления к завтраку.

Мистер Кромб, шериф, захлопнул дверь перед возмущенными репортерами-женщинами, хотя и менее безжалостными, но столь же усердными в обслуживании своих газет и желавшими получить материал для статьи «общечеловеческого значения», на которую рассчитывала публика. Миссис Больфем и ее друзья, увидев полицию, поспешили уйти в приемную. Миссис Баттль громко плакала, Алиса Кромлей, пришедшая незадолго, вместе со своей матерью, вдруг упала в кресло, в углу комнаты и зажала рот руками. Ее глаза, полные ужаса, не отрывались от лица миссис Больфем. Остальные дамы проливали потоки слез, когда шериф, не менее их огорченный, объяснил причину прихода и прочитал приказ об аресте. Одна только миссис Больфем была спокойна. Она проявила исключительность своей натуры и так овладела своими потрясенными нервами, что они как бы притупились. Только слегка она почувствовала весь драматизм положения, зато чувствовала очень остро всю особенность своего положения среди этого маленького мирка и знала, что в минуту страшного переживания, предназначенного ей судьбой, от нее ожидали мужественного и достойного поведения, как от женщины, которая приводила в восторженное состояние тем, что была на целую голову выше толпы. И она была на высоте положения.

– Не беспокойтесь только, – сказал Кромб, похлопывая ее по плечу, хотя никогда прежде он не осмелился протянуть ей руку и часто «сожалел Дэва». – Они лгут – эти немчуры – по той или иной причине, но на самом деле ничего не знают, и мы скоро разоблачим их.

– Я не беспокоюсь, – холодно сказала миссис Больфем, – но совершенно естественно возмущаюсь унизительным арестом и возможностью провести хотя бы одну ночь в тюрьме. В чем же в действительности меня обвиняют?

Шериф сморщился и кашлянул.

– Хорошо, вероятно, это убийство. Это гадкое слово, но слова ничего не значат, когда они лишены смысла.

– Прямое обвинение, – взвизгнула миссис Гифнинг.

Кромб кивнул головой.

– И нельзя взять на поруки? – Глаза миссис Фру дико блуждали.

– Ничего не поделаешь.

Миссис Больфем поспешно встала. В этой комнате, насыщенной возбуждением, была страшная опасность заразы. Она поочередно поцеловала каждую из своих приятельниц.

– Конечно, все объяснится, – ласково говорила она им, – только мужчины могли поддаться на такую интригу, и, наверное, в Верховном Суде множество немцев, их ведь так много в графстве. У меня будет великолепный защитник, друг Дэва, мистер Рош. Я уверена, что в тюрьме мне будет отлично. Как все это мило и необычно-ново!

Несмотря на громадное самообладание, она вздрогнула, когда эта картина промелькнула перед ней.

– С вами будут обращаться, как с королевой, – поспешно вмешался шериф.

Он гордился ею и почувствовал колоссальное облегчение, что все пять миль до Добтона ему не придется ехать с истеричной особой. Вас поместят в личных комнатах смотрителя. Предполагаю, вы будете иметь возможность все время видеться с вашими друзьями. Полагаю, нам лучше двигаться.

Миссис Больфем уже уходила из комнаты. Ее глаза встретились с испуганным и недоумевающим взглядом Алисы Кромлей, и один из тех темных инстинктов, которые возникают в нашем подсознании, подобно воспоминаниям о старых переживаниях, вызванных умственным напряжением, заставил ее импульсивно протянуть руку и привлечь девушку к себе.

– В вашем расположении я всегда уверена, шепнула она. Не пойдете ли вы наверх, помочь мне уложиться?

Алиса последовала без размышления. Удар был слишком неожиданный. Она так плохо представляла себе, что власть закона достаточно сильна, чтобы тронуть женщину, подобную миссис Больфем, и еще менее верила, что она преступница. На миг она забыла свое ревнивое недружелюбие и помнила только, что лучший друг ее матери и друг ее собственных детских лет был в ужасном затруднении.

Миссис Коммек уже мчалась впереди и, когда они вошли, уже тащила из большого шкапа к кровати две коробки для платьев. Ее лицо пылало и носило следы слез, но она была одной из тех домовитых и деятельных женщин, которые возбуждаются автоматически от каждого происшествия и действуют тогда, когда другие раздумывают. – Рада, что и вы пришли, – сказала она Алисе, – откройте ящики, я вытащу все необходимое. Конечно, нелепое обвинение будет снято через день-два, но всё-таки… Ну, а если они все там, в Добтоне, идиоты, мы можем снова прийти сюда и уложить чемодан. Тащить его сейчас было бы бессмысленно. Сэм перевернет небо и землю, чтобы взять ее на поруки. Только надевайте ваше лучшее платье, Энид, и наденьте вуаль, чтобы они, там, не могли вас «щелкнуть» моментально.

Пока она лепетала без умолку, миссис Больфем, ум которой еще никогда не работал с большей ясностью, прошла в ванную комнату и вылила содержимое одного, очень невинного пузырька в раковину умывальника. Она боялась Бродрика больше, чем окружного прокурора, который, в конце концов, был другом ее мужа и фактически питался политическими крохами от этой расточительной, но заботливой руки. Она вспомнила, что всегда была приветлива с ним (по желанию своего мужа, так как смотрела на него, как на ничтожество), когда он обедал у них, и была уверена, что тайно он будет ей покровительствовать, каков бы ни был его прямой долг. Кроме того, он был из тех, кто шипел при одном упоминании о Краусе, и охотно, особенно с начала войны, вышвырнул бы его из общины.

Миссис Больфем была блестящей представительницей того типа, который пользуется непоколебимым восхищением и преданностью своего пола и потому соответственно доверяла своим друзьям. Она вызывала в женщинах лучшие чувства так же, как и они в ней. И потому ей не пришло в голову ни закрыть за собой дверь, ни оглянуться назад. Алиса Кромлей стояла перед письменным столом и, взглянув в зеркало, видела, как Миссис Больфем вылила что-то из пузырька и выполоскала его. Подозрения Бродрика, касавшиеся стакана с лимонадом, вспыхнули в уме молодой художницы, и с этой минуты, она поверила в виновность миссис Больфем.

Хотя руки ее дрожали, она достала из ящиков, пахнувших лавандой, строго целомудренное белье главы Эльсинора и, как только коробки были уложены, поспешно прикрепила Миссис Больфем ее вуаль и приколола ее так крепко, что не было возможности обменяться новыми поцелуями. Она не представляла себе конечной цели этого, но не могла поцеловать женщину, которую подозревала в убийстве и которую, весьма возможно, она будет принуждена выдать. Вдруг сделавшись молчаливой, будто у нее на совести ныло собственное преступление, которое надо было скрыть, она пошла с миссис Больфем к карете, чтобы помочь ей избавиться от толпившихся корреспонденток, из которых она узнала многих. Они по очереди надоедали ей, решив извлечь какой-нибудь материал для статьи в утреннем выпуске.

20

С быстротой вихря, миссис Больфем была доставлена в Добтон; ей казалось, что сама она – центр этого смерча. Вслед за их автомобилем неслись три экипажа с представителями прессы, которые высадились перед Судом в Добтоне, чтобы успеть приготовить свои камеры. Другие корреспонденты, мужчины и женщины, стояли перед запертыми воротами тюрьмы, некоторые с аппаратами в руках. Но еще раз читатели были принуждены удовольствоваться возбуждающей статьей, иллюстрированной только фигурой высокой черной мумии.

Миссис Больфем прошла мимо них, до боли стиснув руки под своей вуалью, хотя спокойная и равнодушная по внешности. Женщины были в восторженном возбуждении, мужчины удивлялись, но одобряли ее не более, чем всегда. Их «настоящая» женщина плачет, когда находится в затруднении, и краснеет и дрожит, когда мужчина избирает ее утехой своей жизни.

Смотритель и его жена, только недавно переехавшие в свою новую квартиру, оставили ее не только безропотно, но даже с необычайным волнением – что за благословенная перспектива не слышать дьявольских криков пьяниц и не видеть угнетенных грешников из финансового мира.

Двери со звоном закрылись, миссис Больфем поспешно поднялась по лестнице и была все еще достаточно спокойна, чтобы вскрикнуть от удивления и поблагодарить жену смотрителя, миссис Ларк, когда увидала, что на столе и подоконниках стояли цветы.

– Я так и предполагала, что вы выдержите все это, – сказала миссис Ларк с гордостью. – Будьте, как дома. В мгновенье ока я приготовлю завтрак.

Миссис Коммек и миссис Гифнинг приехали с ней вместе, а Коммек и еще некоторые из мужчин появились почти немедленно и с бледными, взволнованными лицами стали уверять ее, что сделают все, чтобы взять ее на поруки. Пока она делала усилие, чтобы проглотить свой завтрак, зазвонил телефон, и ее неподвижное лицо немного оживилось, когда она узнала сильный и уверенный голос Роша. Из раннего выпуска дневных газет он узнал в Нью-Йорке новости и телефонировал в Добтон, где ему подтвердили его непосредственные опасения, а также и то, что она была заключена в тюрьму графства. Он советовал ей не терять присутствия духа и обещал быть у нее в четыре часа.

Тогда она попросила своих друзей уйти, чтобы немного отдохнуть и, если возможно, заснуть. Они знали, как серьезно будет ее совещание с защитником. Когда осталась одна, первое, что она сделала – схватила трубку телефона, стоявшего на одном из столиков, и вызвала приемную доктора Анны Стейер. Как только ее арестовали, она смутно сознавала необходимость увидеть самого старого и верного из своих друзей. Пока она ждала, чтобы ее соединили с центральной станцией, она ощутила словно легкий толчок при мысли, что она полагалась на эту сильную, безыскусственную женщину больше, чем это допускал ее спокойный самонадеянный ум.

На звонок телефона ответила ассистентка доктора Анны и, услышав голос миссис Больфем, не выдержала и громко заплакала.

– О, не волнуйтесь, – нетерпеливо сказала миссис Больфем, – мне ничего не угрожает. Соедините меня с доктором.

– О, это не только из-за вас. Бедная, бедная доктор Анна! Ей нездоровилось уже давно, а сегодня утром она свалилась окончательно, я послала за доктором Ликуером, он определил тиф и перевез ее в госпиталь Брабанта. Последнее, что она сказала, скорее прошептала, это, что хотела бы быть уверенной, что не наделала вам хлопот и что очень скоро вы про это услышите.

Миссис Больфем повесила трубку, которая почти упала из ее дрожащих рук. Она похолодела от ужаса. Анна больна и тогда, когда ей особенно недостает ее. Суеверный страх проник в ее сознание, и ей чудилась зыбь разъяренного и неотвратимого прилива. Может быть, он поджидал все эти годы, чтобы опрокинуть преграды ее размеренной жизни и смести ее в хаос. Она нахмурилась и старалась привести в порядок свои мысли. Неужели счастье изменило ей? Неужели сама судьба была против нее? Когда она подумала о Дуайте Роше, то испугалась снова. Может быть, и с ним случится что – нибудь? Разве это невозможно? Ежедневно люди гибнут под мчащимися автомобилями, а он так рассеян, когда идет по улице.

Она вскочила и металась взад и вперед в этих двух комнатках ее нового жилища, зная, что ей необходимо спокойствие, и недовольная собой. Она восстановила свое умственное равновесие, так редко поддававшееся воображаемым страхам, но бодрость покинула ее, и она сидела, закрывши лицо руками, когда Рош быстро вошел. Он был поражен, когда она подняла лицо; оно казалось старше, но гораздо более привлекательным. Ее ненарушимое спокойствие по временам раздражало даже и его, хотя она и была для него истинным идеалом леди.

Смотритель, отперев дверь, оставил их вдвоем. Рош сел и взял обе ее руки своими теплыми, успокаивающими руками.

– Вы нисколько не должны пугаться, – сказал он, – прежде всего вы должны помнить, что господствует политическая партия вашего мужа и они положительно смеются над вашим арестом. Теперь они уверены более, чем когда-либо, что это дело какого-нибудь политического врага. Больфем делался все более и более резким, и у него было много врагов, даже в среде своей партии. Они нажмут все пружины, чтобы освободить вас и конечно, они могут это сделать.

– Ho какое показание послужило причиной моего ареста? Что говорили Верховному Суду эти ужасные люди? Неужели я никогда не узнаю это?

– Почему же, все это уже есть в дневной газете, так как один из репортеров допросил их раньше, чем Верховный Суд.

Входя в комнату, он снял плащ, теперь пошел и достал из кармана номер «Вечерних Новостей». Она рассматривала его, закусив губу. Он содержал не только рассказ, который предприимчивый Брус извлек из Фриды и Конрада-младшего, но подтверждал уверения девушки, что друг семьи, адвокат Рош, предостерегал ее и советовал скрыться и что онa ходила за советом к Краусу-отцу. Но про ее шантаж не говорилось ни слова.

– Итак, читатели газет уже уверены, что убийца – я. Без сомнения, и я сама скоро уверюсь в этом. Как это ловко проделано. Она говорила спокойно, но с очевидной горечью. – Вероятно, меня подвергнут допросу, чтобы было как можно больше гласности. Это не забудется никогда. Вы думаете, это правда, что Краус видел меня?

– Бог знает!

Он снова встал и нервно ходил по комнате. И я хотел бы знать это наверное. Это вопрос глубочайшей важности. От этого зависит, сознаться вам или нет, что вы выходили из дома. Верховный Суд и Гор верят этому, у молодого Крауса честное имя. Фрида всегда вела себя хорошо. А кроме того, в состав суда входят шесть немцев. Надо позаботиться, чтобы ни один из них не попал на процесс. Гор хочет верить.

– Но ведь он один из друзей Дэва.

– Именно он настаивает на этом. Подчеркивает, Что преисполнен справедливым негодованием, так как вы убили его дорогого, старого друга. Верит окружной прокурор. Я только что встретил его, он был переполнен змеиным шипеньем и «неопровержимым фактом», что вы единственное лицо из всех, на кого падало подозрение, имевшее причины убить… О, не надо, не надо.

Миссис Больфем не выдержала. Она вытянула руки вдоль стола и уронила на них голову. Не раз в своей жизни она пользовалась слезами, как дипломатическим средством, но в первый раз, после детских лет, рыдала так искренно. Она чувствовала себя в тисках, погибшей, заброшенной.

– Анна больна, – крикнула она. – Анна, мой истинный друг – единственная, которая что-то значит для меня. Моя жизнь была счастлива, теперь все изменилось. Я знаю, что ужасные вещи должны случиться со мной.

– Нет, пока я живу, этого не случится. Я слышал о болезни доктора Анны по дороге в Нью-Йорк. Доктор Ликуер был в поезде. Вы… вы должны позволить мне занять ее место. Я предан вам сердцем и душой. Вы, конечно, знаете это.

– Но вы не женщина. Я ищу женщину-друга, сильную, как Анна. Все остальные, о, да! Они преданы мне, были преданы, но как-то вдруг я перестала рассчитывать на них. Кроме того, скоро они поверят в мою виновность. Я всех их ненавижу. Только Анна могла понять и поверить.

Рош неловко, слегка коснулся нежной массы ее волос. Вдруг он понял, что его вера в ее полную невиновность, во всяком случае, стала менее устойчивой, чем была. Она созналась ему, что в тот вечер была в роще и следила за вором. Как глупо было бы поверить, что она пошла безоружная. Он читал обстоятельный отчет свидания репортеров с Фридой и молодым Краусом. Хотя пишущие заботливо избегали прямого утверждения, что роковой выстрел сделала миссис Больфем, читатель представлял ее себе прицеливающейся из одного из револьверов – так велика сила опытного и злобного пера. Когда он с удивлением подумал о своем неожиданном подчинении этому душевному возбуждению, то задумчиво задал себе вопрос: не естественно ли допустить, что у нее был револьвер, что выстрел раздался, так сказать, помимо ее воли, когда она увидала это низкое животное, одиноко стоявшее перед ней, и что пуля, проникшая в ненавистную цель, была пулей из ее револьвера. Если это так – что сделала она с револьвером?

Он сел и решительно положил свою руку на ее. – Я должен что-то сказать вам. Это то, что Фрида забыла сказать репортерам, но сказала в Верховном Суде. При помощи двух-трех специальных уловок, я вытянул это у Гора. Вот в чем дело: она сказала в Верховном Суде, что при ежедневной уборке, наверху, она видела револьвер в ящике стола, возле вашей кровати. Хотите ли, – скажете ли вы мне?

Он почувствовал, как ее рука стала неподвижной, но ответила она без тени недавнего волнения. Я уже говорила вам, что у меня не было револьвера. Это совсем в ее духе – шпионить за мной. Удивительно, как она додумалась до этого!

– Она в восторге от своей важной роли. Предполагаю, что ее подкупили, чтобы заставить рассказать все это.

– В таком случае, ей нечего бояться сказать еще что-нибудь и, без сомнения, перед процессом последуют другие сенсационные выдумки: она проснулась в ночь после убийства и слышала, как я замуровывала его в стену, или видела, как я заряжала его утром в день убийства.

– Да, неизвестно, где может остановиться это воображение низкого разбора, раз оно разбужено. При таком умственном развитии, память перестает работать, и ее место заступает сбивчивая беспорядочность личных или подсказанных внушений, которые заботливо подбираются опытным юристом в связный рассказ. Но я почти хотел бы, чтобы в ту ночь у вас был револьвер и чтобы теперь вы сказали, где его найти. Я заброшу его куда-нибудь в наших болотах.

– У меня не было револьвера. – Даже теперь она не могла ему довериться вполне, хотя и знала, что он был готов для ее оправдания рискнуть своей профессиональной репутацией.

Он неожиданно оставил эту тему. – Между прочим, как раз перед отъездом из Нью-Йорка, я рассказал Бродрику и двум другим корреспондентам историю о покушении Фриды на шантаж, подчеркивая факт, что вы всегда пили перед сном стакан воды из фильтра. Они сделали кислые физиономии, но это – новость и потому будет напечатано. Многое говорит в вашу пользу, особенно заявление Фриды у следователя, что она ничего не знает о происшедшем. Таким образом она признается, что нарушила присягу. Также и то, почему она не ответила, когда вы ее окликнули, если она была на лестнице. Есть вещи, удовлетворяющие Верховный Суд, но которые не пройдут в Суде Присяжных. Но вы должны, вы должны доверять мне.

Она хмуро посмотрела на него. Но сейчас же глаза ее смягчились, и она слабо улыбнулась. Все женское в ней откликнулось на традиционную силу и власть мужчины. Она прекрасно знала чувствительность мужского тщеславия и опасалась не дать ему пищи или нанести резкий удар. Иногда она сожалела мужчин – они по собственному желанию вменили себе в обязанность завоевать мир, но, чтобы мужество не покинуло их, им надо как можно чаще напоминать, как они удивительны – одна из многих милых слабостей, которой редко посовестится воспользоваться женщина.

Когда она взяла его за руку, то была и мила и женственна. Лицо ее вспыхнуло, и слезы смягчили большие серо-голубые глаза, которые могли смотреть так по-девичьи холодно.

– Я знаю, вы выручите меня. Не думайте ни минуты, что я в этом сомневаюсь. Только эта уверенность дает мне возможность выдержать процесс. Но я боюсь этой пытки в тюрьме и гласности – мое доброе имя волочат в грязи.

– В тот день, когда вас оправдают, вы можете переменить свое имя на мое.

И вдруг ей стало ясно, что это было бы умно, и одновременно она созналась, что он обладал тем, что принято называть очарованием и увлекательностью. Кроме того, глубокая преданность – даже не такого увлекательного члена господствующего пола – была бесконечно ценна в ее тревожном положении. Может быть, еще в первый раз в жизни она испытала чувство глубокой благодарности и улыбнулась ему такой улыбкой, что у него захватило дыхание.

– Только вы могли утешить меня в потере Анны. Но не говорите мне ни слова о будущем, я не могу выдержать этого контраста с настоящим. Обещаете?

– Хорошо!

– Хотите ли вы, действительно, помочь мне? – достаньте в аптеке что-нибудь усыпляющее. Завтра я снова буду сама собой, но для этого должна заснуть.

– Я достану, – сказал он обычным голосом, так как любовь, обострив один из его инстинктов, притупила другие. – Но обещайте лечь рано и не видеться ни с одним из репортеров. Все они расположились лагерем вокруг здания суда.

Она вскрикнула от отвращения. – Сколько бы я ни жила на свете, не увижусь ни с одним из них. Они ответственны за все это. Я ненавижу их.

– Хорошо, порошок будет у вас через десять минут. Ах, да, между прочим, не дадите ли вы мне письменное разрешение провести ночь у вас в доме? Я хочу посмотреть бумаги вашего мужа, может быть, найду там какое-нибудь указание, где искать его тайного врага. Он мог получать угрожающие письма. Разрешение властей я получу без затруднения.

Без малейших подозрений она написала пропуск в свой дом. В девять часов, в тот же вечер, он вошел в дом Больфемов, решив до утра найти револьвер. Он знал, что полиция неизбежно должна прийти для обыска на следующий день.

21

Алиса Кромлей устраивал у себя в студии завтрак-пикник для четырех журналисток. Она была рада отвлечься от своих мыслей и забавлялась их предположениями. Ни одна из них, иначе, как в газетных изображениях, не видала миссис Больфем, и сначала они склонны были обвинять её, но когда Алиса принесла им фотографию, они тотчас же отвергли первоначальное мнение, так как это было прелестное лицо благородной и спокойной женщины, без тени жестокости, предрасполагавшей к убийству. Сейчас же они прониклись к ней любовью и поклялись защищать ее со всей доступной им ловкостью, а мисс Кромлей пообещала прибегнуть к своему влиянию, чтобы обеспечить свидание новых поклонниц с миссис Больфем.

Прежде, чем завернуть карточку для ее неизбежного путешествия в Нью-Йорк, Алиса минуту изучала ее, задавая себе вопрос, не ошиблась ли она в том, что видела сегодня утром. Никто не относился к миссис Больфем с большим обожанием, чем она, даже в последние годы, когда она была занята в столице.

– Какая же ваша теория, – спросила мисс Остин из «Вечерних Новостей». – Говорят, многое знают люди, бывающие в клубе Эльков, но они не хотят говорить. Не думаете ли вы, что это сделала одна из, «таких» девчонок? Или, может быть, какая-нибудь женщина из Нью-Йорка, выследившая его здесь, женщина, которую раньше никто не видал, – она могла улизнуть в поджидавшем ее автомобиле.

– И да и нет, – сказала мисс Кромлей равнодушно. – Я слышала столько теорий, возникавших и отброшенных, что сбита с толку, почти так же, как полиция. Джим Бродрик говорит, что обыкновенно самое простое предположение – самое правильное. И он считает признание виновной миссис Больфем естественным разрешением загадки; но мне пришлось узнать ее лучше, чем мог это сделать он, и я лучше знаю и нашу общину. Трое или четверо мужчин и одна или две женщины могли быть заподозрены с одинаковым основанием. Возможно, – она похолодела, дыхание ее прервалось, но неудержимый импульс заставил ее облечь в словесную форму безумное предположение, возможно, что это сделал мужчина, влюбленный в миссис Больфем.

– Но, кто это, кто, – допытывались корреспондентки, возбужденные больше, чем с самого начала «возникновения всей истории» одной только возможностью такого красивого объяснения тайны. Даже мисс Остин, пренебрегавшая писанием истерических статей и бывшая воспитанницей «Колумбийской школы журнализма», чуть не вскочила с места, а мисс Лоретта Ли, три раза в неделю рыдавшая в защиту пятидесяти тысяч женщин, кричала без всякого стеснения:

– О, прелестно, как очаровательно! Право, дорогая мисс Кромлей. Алиса, кто, кто этот человек?

– О, что касается имени, не имею ни малейшего понятия. Миссис Больфем всегда скорее презирала мужчин и, если бы даже поддавалась на их ухаживания, не была способна позволить компрометировать себя или завлекать на тайные свидания. Но, конечно, она красива, еще моложава по внешности – значит, есть возможность. Только переберите имена всех холостых мужчин общины.

– О, он ведь мог быть и женатым.

Алиса старалась победить дрожь в голосе.

– Но в таком случае была бы жена, с которой надо считаться, и он никогда не решился бы убить и ее или даже развестись с ней. Нет, я не придерживаюсь вашей теории. Это больше похоже на безрассудный поступок необузданного холостяка, еще молодого и заблуждающегося. У вас есть своя теория. Давайте ее нам. Начинайте «объяснения». Мисс Остин говорила настойчиво. Она заметила подавленное волнение их хозяйки и была убеждена, что намек был брошен не случайно. Она также чувствовала какую-то неуловимую перемену в своей старой сотруднице. Она, может быть, слишком уважала себя, чтобы пачкать свое перо дрязгами, но ее молодое воображение разыгралось, рисуя себе необычайные возможности, как молния на проволочных заграждениях. Вспышка, вызвавшая у Алисы Кромлей это смятение мыслей, выражалась в мрачном блеске ее странных оливковых глаз, но она делала отчаянные усилия казаться незаинтересованной и даже скучающей.

– Нет, у меня нет определенной теории. Понятно, он не может быть одним из здешних мужчин. Миссис Больфем всех их знает с детства. Возможно что она встретила кого-нибудь в Нью-Йорке. Я не знаю, посещала ли она дансинги – она ведь не танцует – но могла быть там с миссис Гифнинг или миссис Фру и встретить кого-нибудь, кто в нее влюбился. О, вы не должны так серьезно относиться даже к самой моей идее.

– Хм, – сказала мисс Остин, – это кажется неправдоподобным. Человек, которого она изредка встречала в кафе… Она не из тех женщин, что сводят мужчин с ума при случайной встрече – не тот тип. И я не представляю себе мужчин, посещающих кафе и влюбляющихся до того, что готовы на убийство. Нет, если в деле замешан мужчина – он здесь. Если не в самом Эльсиноре, то в графстве. И он из тех людей, кто знал ее уже давно и достаточно часто ее видел, чтобы от простого удивления перед этой холодной красотой перейти к безумному желании обладать ею.

Алиса разразилась звенящим смехом.

– Право, я удивляюсь, Сара, что Вы еще не стали знаменитостью, как писательница фантастических историй. Неужели вы еще долго будете изнывать над прозаической работой журналистки?

Два моих рассказа уже приняты в этом месяце одним из главных сборников – я думала, вы это знаете, но, называя журнализм прозаическим, вы узко смотрите. Там взращиваются почти все те зародыши вымысла, которые впоследствии наполняют популярные сборники. Но если вы не скажете, Алиса, я узнаю сама. Если не я, то Джим Бродрик. Но, клянусь своими глазами, я опережу его. Однако мы должны спешить к поезду, девочки.

Они пересекли переднюю, и, когда проходили мимо отворенной двери в комнату Алисы, мисс Лоретта Ли восторженно вскрикнула при виде причудливости ее тонов, напоминавших свежесть леса. Алисе не оставалось ничего другого, как попросить их войти. В то время, как три журналистки подробно осматривали комнату и завидовали ее собственнице, мисс Сара Остин решительно направилась к столику, где стояла фотография Дуайта Роша. Когда-то он дал ее миссис Кромлей, и Алиса, желая отстранить от своей матери все бесполезные волнения, все еще не придумала логичной причины, чтобы убрать ее.

– Кто это у вас тут? – спросила проницательная юная реалистка. – Лучше не говорите, что не это тайная причина вашего бегства из нью-йоркской печати. Хотя я прощаю вам, так как это именно тот тип, которым я больше всего восторгаюсь. Современный Самсон, которому Далила обстригает то незначительное количество волос, которое оставил его парикмахер. Но это тот самый старый Самсон, который ищет свою старую Далилу.

– Право, Сара, вы кажется инсинуируете, что я – Далила. Это уж слишком. – Алиса обняла мисс Остин за талью и улыбалась дразнящей улыбкой. – Не удивительно, что ваши газетные статьи так едко реалистичны. Стеснения, которым вы подвергаете ваше воображение, совсем не обычны для наших дней. Это только мистер Дуайт Рош, юрист, хорошо известный в Брабанте, хотя он и пробыл здесь всего около двух лет.

– Мне казалось, вы говорили, что вся ваша молодежь местного происхождения?

– О нем я забыла.

– Ха, а он женат?

– О, нет. И к тому же он родился и воспитывался в Ронсервиле и только уезжал на запад в какой-то колледж или университет и практиковал там несколько лет.

– Сколько ему лет?

– Что-то вроде тридцати четырех.

– Уезжал на много лет? Вернулся вполне новым человеком? Наверное, считается здесь хорошей партией – кажется умным и созданным для успеха такой сосредоточенный и властный тип всегда достигает его.

– Он очень редко появляется в обществе, и возможно, что никто еще не овладел этой достопримечательностью.

– Интересен ли он, как собеседник, или, может быть, у него другая специальность?

– Кажется, что так. Но он больше дружил с моей матерью, чем со мной. Это фотография моей матери.

– О, значит, он одобряет немолодых женщин. Похоже на то, тип этого рода никогда не даст себе труда поинтересоваться девушкой. Попробуйте понять такого. Да неужели? Алиса, вы должны знать, был ли он знаком с миссис Больфем?

Алиса снова была равнодушна, хотя должна была сурово забрать в руки свои нервы. – Не больше, чем с другими, если не меньше, так как миссис Больфем никогда не говорила с молодежью и даже как-то не привлекала её. Отдаете ли вы себе отчет в том, дорогая, что вы спрашиваете меня, мог ли мистер Рош совершить убийство?

– Эта челюсть и эти ноздри свидетельствуют о том, что он мог бы. Это одно из железных, но страстных лиц, а когда такие люди…

– О, действительно… – Руки Алисы опустились, и на ее изящном лице появилось отвращение. – Мистер Рош слишком закаленный человек, чтобы так увлечься, если бы он и был способен на такое низкое и трусливое убийство. Он джентльмен и так же предусмотрителен и уравновешен, как другие люди его класса. Пожалуйста, направьте полет вашей фантазии в другую сторону.

– Ни за что. Я хочу знать точно, как он провел каждую минуту в тот вечер.

– А вы хотели бы видеть мистера Роща на электрическом стуле? – мрачно спросила мисс Кромлей.

– О, великий боже, нет. – Мисс Остин побледнела. – Я как-то не верю в смертную казнь в наши дни. Нет, я не стану говорить, если даже разоблачу его. Но как интересно было бы знать… Я напишу исчерпывающую статью – вымышленную – об этом. Но это глубокое проникновение в жизнь, в эти страшные пропасти человеческого сердца – без этого ни один писатель не станет великим.

– Хорошо, не тратьте времени, стараясь найти преступника в этом образцовом гражданине. Вы можете направить журналистов по его следам, можете очернить его имя, но не найдете ничего. Лучше отыщите в Нью-Йорке женщину, вероятную убийцу Больфема.

– Это наполовину не так интересно. Что-то вроде интрижки в меблированном доме. Нет, я за мистера Роша, и когда у меня будет доказательство, я сумею вырвать признание, но в своем мозгу я вырою маленькую могилку, где похороню его секрет, с тем, чтобы потом откопать снова и бросить в плавильник, через который проходят жизненные факты, претворяясь в фантазию. Помогите мне, дорогая!

– Вы говорите, как литературный людоед, но я знаю, вы не думаете того, что говорите. Прощайте, мои девочки, заглядывайте сюда и после окончания процесса.

Она поцеловала каждую из них, и мисс Лоретта наивно воскликнула:

– Вы потеряли свой прелестный темный румянец, который был у вас еще так недавно, дорогая. Вы более, чем всегда, похожи на старую слоновую кость – слоновая кость и оливки. Удивляюсь, что художники не пишут с вас. Наверное, все молодые люди Эльсинора влюблены в вас. Выходите замуж, дорогая, выходите. Я двенадцать лет занимаюсь этой игрой. Покажите мне претендента в мужья, и я так быстро подцеплю его, что он никогда не узнает, что именно так поразило его. Практикуйтесь, дитя, пока еще «не начали всерьез».

Она болтала всю дорогу до ворот и еще несколько ярдов, пока шла по Авеню, кивая головой с несколько трагической улыбкой на лице.

– Почему эта девочка не выходит замуж, – спросила она, когда они быстро шли к станции. – Еще очень свеженькая, едва ли больше двадцать шесть. Мне только тридцать четыре, а рядом с ней я похожа на старую ведьму.

– Возможно, что не может заполучить того, кого хочет, – возразила будущая романистка в глубокой задумчивости.

22

Алиса взяла лошадь и экипаж у своего двоюродного брата, мистера Фиппс, начальника полиции в Эльсиноре, имевшего хорошую конюшню, и поехала за город. Ей хотелось о многом подумать и подумать в одиночестве. Она быстро ехала, пока не увидала и не услыхала море. Тогда она бросила поводья на спину своего старого друга, «Полковника Рузвельта», названного так в дни его пламенной жеребячьей юности, но теперь, если не было принуждения, он был так же медлителен, как американский закон. Он бежал рысцой, и Алиса, в звенящей тишине и свежести соленого воздуха, чувствовала, как мысли постепенно покидали ее. Она видела ясно, хотя была поражена ужасом и подавлена.

Природа одарила ее причудливой и привлекающей внимание внешностью как в отношении красок лица, так и в отношении тонкости его выражения. Художники, встречавшиеся на ее пути, невольно льстили ей, срисовывая ее. Как только она выросла достаточно для самоанализа, она постоянно стремилась к исключительному развитию своей личности, чтобы оправдать свою оригинальную внешность и возвыситься над тем, что было «только женщиной». Если упорное отвращение к банальности у нее не было врожденным (с достаточной уверенностью можно сказать, что никто не родится с этим чувством), то она сознала его достаточно рано, чтобы выработать в себе творческий ум, стремившийся к возвышенным целям. И только природный такт спасал его от замкнутости. Если бы она была так оригинальна, как казалась себе самой, то, верно, вооружила бы очень многих против себя. Хотя очень скоро ей стало известно о тех западнях, которые подстерегают человечество, она продолжала упорно культивировать в себе только высокие чувства; в этом ей помогал ее ровный характер, женское очарование, ее яркий ум и быстрая отзывчивость. Все это создало ей многочисленных друзей. Кроме того, она была свободна от присущих ее полу стремлений к богатству и от предрассудков своего времени, которые портят жизнь многих женщин, а ее любовь к искусству и чувство удовлетворения своим небольшим талантом очень облегчали ей бремя жизни. Многие мужчины нравились ей, как друзья, и она гордилась тем, что влекла к себе только наиболее мыслящих. Она дожила до двадцати шести лет, даже не думая, что может серьезно влюбиться, так силен был ее идеализм. Ее размышления над собственным усовершенствованием привели ее еще к одному выводу: если природа сделала так много, чтобы отметить ее, как исключительную девушку, то она сама должна выбрать незаурядного спутника жизни (и скорее всего это и было ее конечной целью, заставлявшей следить за художественным развитием своего ума и воображения, а вовсе не платоническое удовлетворение природных запросов). Она полюбит, как и всякая женщина, но только человека с одинаковыми запросами во всем, что касалось тонкости чувств и возвышенности ума.

Ужасное крушение всего этого, тщательно возводимого здания ее дорогой, духовной мечты, под влиянием безнадежной страсти к Дуайту Рошу, почти деморализовало ее. После того, как она заставила себя снова стать рассудительной, она все же видела, что оглушена и сидит среди развалин. Надо сознаться, что Рош был как раз тем, чего она требовала от мужчины и что в будущем он сулил счастье вполне современного образца, – а это было все, чего она хотела, так как не была романтичной дурочкой. Но не только то, что она любила, когда ее вовсе не просили, и посвятила ему первую и, может быть, лучшую свою мечту в надежде, что разбудит его, изумит и услышит предложение – она принимала в расчет и то, что он действует бессознательно, подобно многим молодым американцам, вечно занятым делами – и вот она принялась будить его чувства, и все напрасно, хуже, чем напрасно – она спугнула его, и он обратился в бегство.

Об ужасающем хаосе того времени, который напоминал ей извержение вулкана на дне моря, когда все гниющее и фосфоресцирующее всплывает на поверхность, она перестала думать сейчас же, как только восстановила власть над своей волей. Тогда же она снова принялась за восстановление своего духовного мира, чтобы не погрязнуть в мелочах женской натуры, которые сильно деморализуют, что жизнь становится невыносимой. Она слишком долго культивировала в себе высокие идеалы. Она могла оступиться случайно, но в другой атмосфере она не могла дышать, не могла найти удовлетворения и быть самой собой. Ей думалось, что, не имей она облагораживающих влияний в юности, в этот период в ней могли развернуться все злые силы. Во всяком случае, ей нравилось такое предположение – многим женщинам, с незапятнанной жизнью, это нравится. Она это предполагала, так как сохранила чувство юмора, но в тот момент не была склонна шутить. Ее решение сделаться лучше и чище, окрепнуть в борьбе с жизнью сопровождалось некоторой надеждой на полное освобождение от того, что она называла «воспоминанием о Дуайте Роше».

В положенное время наваждение было побеждено, и в этом гордость и презрение к себе самой сослужили для нее роль хирурга на передовых позициях; хотя она чувствовала себя покрытой ранами и ампутированной, чувство унижения пропало. Но сердце продолжало усиленно биться, когда она встречала Роша, и не было достаточно сильной воли, которая могла бы предупредить появление в памяти дорогого образа – только время могло затушевать его.

И только тогда, когда Бродрик оставил ее в студии, с душой, отравленной страхом и ревностью, она допустила, что все еще любит Роша и что, может быть, это продлится целые годы. Тогда она возненавидела миссис Больфем, хотя и не верила в ее вину и не соблазнялась подлой возможностью собрать доказательства ее вины. С того вечера, она надеялась, что возненавидела и Роша, – так велико было ее возмущение и так противна была мысль, что он мог предпочесть поблекшую женщину, сорока с лишним лет, оригинальной и красивой девушке ее типа.

И еще раз чувство справедливости восторжествовало – она мрачно размышляла, что со времени сотворения мира существовали мужчины, которые влюблялись в женщин старше себя, и некоторые из этих возвышенных и длительных страстей, были отмечены историей. Она не была в возрасте зеленой юности, хотя допускала эту непростительную аномалию, но не могла без горечи и отчаянья думать о ней – тут она давала волю слезам.

Уже потом она почувствовала страх за Роша. Ни минуты не подозревала она, что он мог убить, но, если бы, путем исключения, добрались до него, мог ли бы он доказать свое алиби – это было под сомнением. Так же вероятно, что он не застал своего знакомого в Бруклине, как и то, что он совсем туда не ездил: она знала, что он предполагал обедать в Загородном клубе и остаться там на вечер. Было вполне естественно, что, зная ужасный характер Больфема, когда он напивался, Рош мог спрятаться в усадьбе, чтобы быть поблизости в случае, если бы тот вздумал мстить жене за собственное унижение. Теория Алисы всё-таки базировалась на убийстве из политических целей. До сегодняшнего дня.

С той минуты, когда она увидела, что миссис Больфем выливает что-то из пузырька и полощет его, она была убеждена, что Бродрик прав в своих выводах и что по какой-то причине эта ужасная женщина передумала и пустила в ход револьвер. Это был самый глупый поступок, который она могла ожидать от миссис Больфем, потому что Дэв был из тех людей, чья скоропостижная смерть не вызвала бы много подозрений, а миссис Больфем, очевидно, была не из тех женщин, которые пользуются общераспространенной отравой.

Ее близость с доктором Анной могла натолкнуть ее на одну из органических микстур, которые не поддаются химическому анализу. Алиса не раз слышала разговоры докторов на эту тему. Тут она неожиданно вспомнила зловещее изменение смеющегося лица миссис Больфем в тот день, когда она делала с нее набросок в клубе «Пятница». Ее ум остановился на этом открытии, она была убеждена, что это был момент, когда у миссис Больфем зародилось решение убить. Но почему она переменила способ? Алиса не находила ответа. Для нее это было слишком запутано.

Да и довольно было одного факта. Этот старый друг их семьи оказался отвратительным существом. Даже одно воспоминание о ней вызывало содрогание и нравственную дурноту. Но не ей было решить эту задачу. Без сомнения миссис Больфем будет оправдана. Алиса надеялась на это во всяком случае, так как не хотела, чтобы такое пятно лежало на Эльсиноре. Она была благодарна небу, что жила тут, хотя и училась и зарабатывала в Нью-Йорке. По той же причине она не хотела, чтобы виновная была заключена в Оборн, хотя бы на короткий срок. Но все это было не существенно. За что Алиса охотно отдала бы свою душу – это за то, чтобы лишить эту трижды проклятую женщину услуг Дуайта Роша. Если он будет ее главным защитником, они постоянно будут видеться, одни, целыми часами, так как он должен с нею советоваться, ободрять ее, учить, поддерживать в ней бодрость духа, утешать ее. Не всегда в этом долг защитника, но тут перед ним униженная женщина. Даже если он и поверит в ее вину, при такой близости он может полюбить ее еще больше. Он не только станет сожалеть ее и считать себя ее прямым защитником, но душой и телом будет заинтересован этим громким процессом. Но если бы можно было заставить Роша поверить, что она действительно убийца – тогда…не отказался ли бы он тогда от защиты? Едва ли он из тех людей, которые защищают мужчину или женщину, если с самого начала уверены в их вине. Алиса думала, что могла бы убедить его. Она могла осведомить его о всех подозрениях, высказанных Бродриком, и о ее собственных заключениях и полной уверенности, что у миссис Больфем был револьвер.

Она видела его месяцев восемь тому назад, когда Больфем привез его из Нью-Йорка и сказал жене, чтобы она стреляла в воздух, если будет одна и услышит приближение вора. Когда миссис Больфем заявила полиции и журналистам, что у нее нет револьвера, Алиса не придала атому значения, так как, случайно, это мог быть револьвер 41-го калибра, и нельзя было ожидать, чтобы даже невинная женщина бросила вызов общему недоверию и рисковала возможным арестом. Но теперь это отрицание приобретало другой смысл в глазах Алисы. Она припомнила, что доктор Анна провела у миссис Больфем все утро в воскресенье. Без сомнения, эта испорченная женщина нашла утешение и совет в лице такого друга, как Анна, друга, настолько сильного и стойкого, что доверенный ей секрет мог быть в такой же безопасности, как в грешной душе самой миссис Больфем. Конечно, Анна взяла револьвер и бросила его куда-нибудь среди болот, близ фермы Гаустона, жену которого она навещала в тот день. Если бы она могла заставить говорить доктора Анну!

Алиса подняла глаза под сдвинутыми бровями и нахмуренным лбом, посмотрела по направлению Брабантского госпиталя, возвышавшегося близ моря, и затаила дыхание, когда заметила, что поворачивает свою лошадь в этом направлении. Что намеревалась она делать? Донести Дуайту Рошу на миссис Больфем? Ей почудилось, что она слышит, как внутри у нее что-то рушится. Могла ли она сделать это без окончательного нравственного падения? До сих пор она не сделала еще ничего, что вызвало бы это падение; катастрофа, которую она пережила, повредила только ей и была ее неразгаданной тайной. Но если она сделает последнее отчаянное усилие и отобьет Дуайта Роша у своей соперницы, для начала возбудив его отвращение к ней, она будет обречена на ряд поступков, от последствий которых не избавится месяцы, может быть, годы. Если она отобьет его – исход, которого она станет добиваться со всей доступной ей женской хитростью она уже никогда не облегчит свою душу сознанием. Ее единственный шанс удержать человека этого типа, после первой вспышки страсти, в здоровой атмосфере деловой семейной жизни, это избегать крупных разочарований.

Если результатом этого выступления будет её нравственное поражение, в чем будет ее выигрыш? Захочет ли она его? Можно ли, уничтожив фундамент своего духовного мира, возведенного с таким бесконечным трудом на естественных склонностях, продолжать быть хотя бы слабым отражением своего прежнего, возвышенного, «я»? После того, как пройдет первое возбуждение борьбы для достижения ближайшей цели, она слишком сильно возненавидит себя, чтобы быть в силах любить или даже жить. Она еще больше нахмурила брови и вздохнула сквозь стиснутые зубы. На один момент, по крайней мере, она почувствовала себя самкой, готовой бросить вызов будущему и всеми силами души добиваться обладания самцом. Она упорно верила, что именно он был ей предназначен и только временно отклонился от естественного сближения с ней, благодаря могучим обольщениям, которым, в некоторые периоды своей жизни, поддается каждый мужчина.

Она въехала во двор больницы, бросила вожжи на спину «Полковника Рузвельта» и спросила главную заведующую миссис Диссосуэ, которая приходилась ей теткой.

23

Часом позже Алиса ехала через Эльсинор, несколько менее занятая собой, что было следствием ее кратковременного свидания с главной заведующей госпиталя. Миссис Диссосуэ, обожавшая свою племянницу и представлявшая ее себе совершенно исключительной особой, под секретом сказала ей о своей уверенности, что доктор Анна что-то знает об этом страшном преступлении, потому что во время бреда она произносит имя Энид Больфем с чрезвычайно странными оттенками в голосе. Она все время уверяет больную, что убийца все еще не выслежен; если она будет просить увидеть миссис Больфем, они, конечно, скажут ей, что ее друг только потому не спешит навестить ее в больнице, что страдает нервным расстройством или вывихнул себе ногу.

Какое счастье, что она была не в состоянии свидетельствовать против своего кумира – это убило бы ее, точно так же для нее было бы фатально известие, что Энид находится в тюрьме графства. Под легким давлением миссис Диссосуэ допустила, что всякий, кто внимательно прислушается к бормотанию больной, может убедиться, что доктор Анна верит в вину своего друга, хотя, может быть, и не знает этого точно.

– О, Энид, о, Энид, – беспрестанно повторяет она с тоской и упреком, а потом шепчет: – Бедное дитя, что за жизнь! – Она также говорила что-то с большим ужасом о револьвере.

– Сиделки не обращают внимания, заключила миссис Диссосуэ, они слишком привыкли к лихорадящим больным, чтобы выслушивать их бред. Две новых, которые будут за ней ухаживать, не здешние, они никогда раньше не слыхали имени миссис Больфем. Но я заходила целый день и знаю, что она терзает свой бедный лихорадящий ум мыслью о преступлении, совершенном ее другом, а также о грозящей ей опасности.

– Значит, вы верите, что убила миссис Больфем? – прервала мисс Кромлей.

– Да, теперь верю. Никогда я не обольщалась ею. Она едва удостаивает помнить, что я все еще живу на свете и так в течение пятнадцати лет, а я всё-таки сестра вашей матери. Я не называю ее гордячкой, она и не кажется такой, так как принимает близко, к сердцу интересы людей, совсем не принадлежащих к избранным. И сам господь знает, что я никогда не покажу против нее, если доказательства не будут в моих руках, я не хочу бесчестия для кого-нибудь из членов наших старых фамилий – она была так добра к вашей матери. Нет, ее освободят и еще станут приветствовать, но я хотела бы, чтобы бедной Анне не пришлось узнать об этом преступлении, так как тогда будет еще труднее выходить ее, а ее случай не из легких. Если ей суждено умереть, пусть умрет спокойно. Но когда Энид Больфем окажется на свободе, я доведу до ее сведения, что на ее совести есть еще одно убийство.

Алиса не просила свидания с больной, зная, что это будет бесполезно, но миссис Диссосуэ пошла проводить ее к экипажу и, показывая на окна первого этажа, занимаемого платными больными, заметила: – «Вот, где лежит наша милая бедняжка». – Алиса спросила себя, неужели она падет так низко, раньше, чем окончится этот проклятый процесс, что расскажет Бродрику, где находится эта комната, и намекнет ему, что он может открыть там, если вздумает спрятаться на маленьком балконе и войдет в комнату в полночь, когда сиделка уходит ужинать. Он был на это способен. Не скажет, если ей удастся вырвать Роша из процесса. Не скажет, если не отпустят миссис Больфем и не арестуют его по подозрению в убийстве. Теперь она уже хотела, чтобы был арестован он вместо миссис Больфем – тогда она могла бы спасти его и от наказания, и от ужасной женщины и не испытывать гнетущего чувства, будто она медленно скользит по наклонной плоскости в ядовитую топь. Тут она могла бы прибегнуть к некоторым софизмам, но удержалась.

Она медленно ехала по Атлантик-Авеню, когда услышала свое имя, произнесенное таинственным и возбужденным тоном. Ее скромный экипаж проезжал мимо внушительного дворца Илайша Баттль, директора банка. Как и во всех вновь выстроенных домах Эльсинора, усадьба не была огорожена, и низко подстриженная лужайка кончалась у тротуара. Лотти Гифнинг выглядывала из одного из окон гостиной и, когда глаза их встретились, стала решительно манить к себе Алису Кромлей. Желание быть одной все еще было очень сильно, но так как у нее не было готового извинения, чтобы не подойти, она зацепила вожжи за хлыст и медленно пошла по дорожке, вымощенной плитками.

Миссис Гифнинг открыла дверь и втащила ее в гостиную, где шесть или семь других дам, с сосредоточенными и возбужденными лицами, сидели на дорогой мебели. Сама миссис Баттль, засунутая в блестящий, черный с белым шелк и под ним закованная в невидимые доспехи, занимала прочный прямой стул. Этот трон был изготовлен по заказу, вследствие чего ее маленькие ноги в легких башмачках доставали до полу. Большая комната, на которую было потрачено столько денег, не была безвкусна, но была лишена индивидуальности. Эта гостиная, подобно многим другим эльсинорским приемным, вызывала в Алисе Кромлей недоброжелательство, но в то же время и удовлетворенное чувство превосходства.

– Дорогая Алиса, я так рада видеть вас. – Миссиc Баттль не встала. Алиса ей нравилась, но она считала ее слишком незначительной. – Лотти увидела вас и позвала, так как вы всегда были так дружны с нашей бедной Энид – и вы знаете, эти ужасные репортеры – мы хотим завербовать вас, так как необходимо сбить их со следа. Мы обсуждаем это ужасное происшествие и стараемся решить, что делать.

– Что делать? – Молодое, стройное и гибкое тело Алисы погрузилось в шелка низкого кресла. Она уже была заинтересована.

– Что мы можем сделать? Согласны ли они отдать ее на поруки?

– Нет, едва ли это возможно. Ну, разве это не ужасно?

– Да, это ужасно. – Алиса пристально смотрела на пол. Хотя эти же слова могла сказать любая из присутствующих, тон, которым они были сказаны, был почти странный, тем не менее, никто из них не заметил этого. И миссис Баттль, после того, как миссис Гифнинг, на цыпочках, подбежала ко всем дверям, неожиданно открывая и закрывая их снова, начала говорить так тихо, что немедленно все стулья стали подвигаться к ней по персидскому ковру, закрывавшему пол.

– Что мы обсуждали, когда вы вошли, Алиса? О, это слишком ужасно. Сделала она это или нет? Сделала или нет? У нее был чудный характер, но эта провокация… Мало кому из женщин выпало на долю такое тяжкое испытание, и все мы знаем, на что способен человек под влиянием неожиданной, ужасной страсти.

Миссис Баттль, которая никогда не была взволнована ни одной из страстей, откинулась на высокую спинку своего стула, приподняла брови и один из углов рта.

– Могло ли подобное преступление быть не предумышленным? – спросила Алиса. – Вы забываете, что, кто бы это ни сделал, он ждал в роще, пока Больфем вернется от Сэма и очевидно еще повременил с выстрелом, пока тот не подошел к воротам.

– Страсть, мое милое дитя, – сказала миссис Бэском, жена судьи в Брабанте, произнося слова тихо несколько застенчиво, так как она не любила говорить, – может скрываться долго, пока однажды кровь не бросится в голову. Надо было много времени, пока это не подействовало на нашу дорогую Энид, а когда женщина доведена таким образом до предела целым рядом отвратительных провокаций… хорошо, да, я думаю, она терпела гораздо дольше, чем все мы взятые вместе. Ни о чем другом я не могла думать все эти три дня и три ночи. Судья не хочет обсуждать этого со мной, и я убеждаюсь – что она сделала это.

– То же было и со мной, – замогильным голосом добавила миссис Баттль.

– Боюсь, что она сделала это, – и миссис Гифнинг испустила бездонный вздох. – Я уже подозревала, когда мы советовались относительно траура. Она была слишком спокойна. Женщина, которая могла думать о двух сортах блузочек, как раз на другое утро после трагедии и когда он еще не был вынесен из дома, проявляла подозрительную выдержку и наводила на мысль о хладнокровии, с которым был задуман ее поступок.

– Дорогая Лотти, какой вы психолог, – восторженно воскликнула миссис Фру, но миссис Баттль резко прервала: – я настаиваю, что она сделала это в момент высшего возбуждения. Прощения не было бы, если бы она сделала это хладнокровно.

– Понятно, я не думаю этого, – неловко сказала миссис Гифнинг, кажется, я люблю Энид, как и каждая из находящихся здесь, и догадываюсь, что она должна была испытать. В действительности я думаю, что она более храбрая, чем большинство людей.

– О, это верно, – воскликнула миссис Ликуер, которая была вполне счастлива со своим мужем, молодым брабантским доктором. – в лучшем случае брак – это большое испытание, и удивительно, что другие женщины… нехорошо, страшно сказать.

– Да, но я боюсь, вы знаете…

Это тоже не был диссонирующий голос. Алиса подняла глаза и обвела комнату. Миссис Коммек тут не было. Также не было четырех из членов избранного кружка, сравнительно недавно приехавших в Эльсинор. Но все эти женщины знали Энид Больфем с детства, одинаково восхищались ею, когда она была в состоянии олицетворить их общественную гордость и, совершенно естественно, одновременно покинули ее.

– Не слишком ли это поспешное заключение? – спросила Алиса. – Есть много других, кто мог это сделать, вы это знаете.

– Все, кого подозревали, представили бесспорные алиби. – Вздох миссис Гифнинг на этот раз был достаточно лицемерным. – Мы были бы счастливы, если бы могли думать, что есть еще кто-то. Надежды нет. Надежды нет!

– Я предполагаю, – интонация голоса мисс Кромлей была неуверенная, но сами слова почти душили ее, – что не было никого из мужчин, кто был бы влюблен в миссис Больфем?

– Алиса Кромлей! Все женщины сразу выкрикнули ее имя, а миссис Баттль колыхнулась на кончиках пальцев: Я так возмущена, что почти готова изгнать вас. Мысль оклеветать…

– Ах, боже мой, миссис Баттль, мне никогда не приходило в голову, что для замужней женщины хуже иметь любовника, чем совершить убийство. Я не клеветала и даже не намекала, что она интересовалась мужчиной или поощряла одного из них. Но ведь такие вещи случаются.

– Только не с ней. И если бы я могла простить ей убийство такого, вполне невыносимого мужа, как Больфем, под влиянием неожиданного возбуждения, я никогда не простила бы ей – Энид Больфем – если бы она опустилась до чего-то такого жалкого, вульгарного, греховного, как волокитство. Потому что, верьте мне, мужчина не убьет ради женщины, если он не уверен вполне, что получит должное вознаграждение. Такова жизнь. А как он может быть уверен, если уже не было связи? Нет! – Миссиc Баттль, сидя в своем кресле, приняла осанку судьи и пустила в ход свои лучшие приемы красноречия, прославленные в клубе «Пятница». – Остается еще добавить: Энид стреляла, конечно, не для того, чтобы убить, только, чтобы ранить, вероятно. Ничто не могло лучше наказать Давида Больфема, как один-два месяца в постели на каше и оладьях. А может быть, она и сама не знала, что делает – просто стреляла, чтобы дать выход чувствам, я уверена, что меня это облегчило бы, после сцены в клубе.

– О, извините. Допустим, что Миссис Больфем сделала это. Как вы думаете действовать в таком случае? Конечно, вы не станете обвинять ее, но не отвернетесь ли вы от нее?

– Не то и не другое. – Миссис Баттль опустила свои маленькие руки на ручки кресла беззвучно, но с большой энергией. – Никогда, вне этой комнаты, мы не упомянем о нашем убеждении или даже положительной уверенности, что у нее был револьвер, который она держала в своей комнате. Могу ли я говорить от имени всех? – За этим последовало шипящее бормотанье: «Конечно».

– И это также не будет пассивная защита. Мы перед всеми будем отстаивать ее, постоянно видеться с ней, поддерживать в ней бодрость духа и в полном составе станем посещать зал суда. Наше поведение не может не повлиять на окружающих. Мы выражаем мнение Эльсинора. Мы знали ее всю жизнь. Наш долг – щегольнуть перед всей публикой нашей верой в нее. Моральный эффект будет колоссален – также и для состава суда.

– Это превосходно с вашей стороны, – вздохнула Алиса.

Все их побуждения были спутаны – блестящие умозаключения не были их уделом, но все они чувствовали себя помолодевшими только от одной мысли о своем участии в глубокой драме из местной жизни. Но никто из них не задавался вопросом, насколько лояльно их отношение, тем более сама миссис Баттль, которая, в случае вынужденного отстранения миссис Больфем, взяла бы бразды правления в свои руки. Алиса хотела бы увлечься вместе с ними, но она только рассудком одобряла их способ действия.

– Что думают мужчины обо всем этом? – спросила она.

– Догадываюсь, что они не знают, что им думать, снисходительно сказала миссис Баттль. – Они совсем не так умны, как мы, и, кроме того, женщина типа Энид для них всегда остается непонятной. Что бы они ни думали, то есть, я хочу сказать, если они подозревают ее, они никогда не выдадут. Они не были слишком довольны Дэвом все последние годы но и они, так же, как и мы все, очень обеспокоены за честь Эльсинора, особенно в связи с обостренным вопросом о непроданных участках на западной окраине. Каждую минуту можно ожидать скандала. Довольно и одного процесса. И эти ужасные журналисты! Они были здесь не меньше двадцати раз.

– Это напоминает мне, – прервала Алиса, – что я пообещала четырем известным журналисткам попытаться устроить им интервью с миссис Больфем. Как вы думаете, можете вы помочь в этом? Меня она не послушает. И – если она действительно убийца, не думаю, чтобы я теперь была способна повидать ее.

– Молодость так строга, вздохнула миссис Баттль. – Я думаю, будет лучше, чтобы вы, как незамужняя женщина, ради вашей будущности, держались в стороне. Но, скажите, зачем ей видеть этих женщин? Гораздо достойнее для нее игнорировать печать после всего, что было.

– Может быть, но они расположены в ее пользу, так как это женщины – и их цель создать ей друзей среди общества. На случай, если она будет осуждена пожизненно, важно, чтобы о ней не думали, как о чудовище, и чтобы она могла приобрести как можно больше друзей. Суд может приговорить ее, апелляция может не достигнуть цели, и тогда необходимо будет подать петицию.

– Вы всегда были так умны, Алиса. – Это миссис Фру подчеркнуто выражала свой восторг. – Я сама уговорю ее. Действительно, петиция; возможно, что это будет благоразумно…

– Полагаю, что вы обе правы, – миссис Баттль встала, – теперь пойдем выпьем чаю, я велела его подать в половине шестого. Нью-Йорк не повлиял на нас.

Но Алиса заявила, что ее мать все еще придерживалась старых обычаев и приготовляла ужин к половине седьмого, а потому, извинившись, покинула их.

Оказалось, что «Полковник Рузвельт» ушел домой, и она не была очень огорчена, что ей пришлось пройти полмили скорым шагом. Как ей вести себя, она еще не решила, но была рада, что не поделилась ни одним из своих тайных убеждений с этими милыми дамами, так как это могло быть последней каплей, переполнившей чашу. Пусть Энид Больфем сохранит их дружбу, если это возможно. Пусть хоть вся Америка будет на ее стороне, только бы она потеряла Дуайта Роша.

24

Полиция, раздраженная сенсационным сообщением печати, сделала отчаянное усилие, чтобы установить личность – мужчины или женщины, сделавшей второй выстрел. Сначала они старались впутать Фриду и молодого Крауса, но эта пара с торжеством ускользнула от жестокого обвинения, тем более, что у них было полное отсутствие поводов. Конрад никогда проявлял ни малейшего интереса к политике, а что «Старый Голландец» не мог поручить сыну, которым он так гордился, идти и убить – когда стрелка можно было бы нанять за двадцать пять долларов, было совершенно очевидно для всякого, кто хорошо знал приличную семейную жизнь Краусов.

Заведение Старого Голландца скорее было типа пивных, чем обыкновенных салунов, и удовлетворяло только небольшое количество желающих выпить. И он и его сыновья пили пиво только дома по-семейному, но никогда в баре. Что касается Конрада-младшего, работящего и самолюбивого, настойчивого, но без тени инициативы, приветливого, но довольно тупого, упрямого и вспыльчивого – чьи вкусы и семейные идеалы были так же скромны, как потребности, то кричать о его причастности к убийству на том основании, что он случайно видел, как миссис Больфем выходила из дома через кухонную дверь, за несколько минут до выстрела, убившего ее мужа, было все равно, что взваливать убийство на некрасивую Фриду потому, что она рано бежала домой из-за зубной боли.

Фрида невозмутимо созналась в своем покушении шантажировать миссис Больфем, добавив (в вольном переводе), что так как она вовсе не хотела, чтобы ее хозяйку арестовали и осудили, то не видела причины, почему не воспользоваться обстоятельствами в свою пользу. Когда Крауса-отца спросили, советовал ли он Фриде требовать пятьсот долларов, как плату за молчание, он отверг обвинение с негодованием, но допускал, что во время разговора мог сказать, что женщина, убившая своего мужа, без сомнения охотно избавится от очевидца на таких легких условиях и что благочестивое намерение Фриды – и его также – было пожертвовать деньги, окропленные кровью, на Немецкий Красный Крест.

Конечно, все это было очень предосудительно, но плохо развитое чувство гражданственности и неуважение к закону еще не были достаточным доказательством, что из подобных сомнительных приемов вытекает склонность к убийству. Понятно, были и такие, кто без малейших колебаний, решительно утверждал, что-раз кто-либо может шантажировать, он может и убить. Но полиция уже привыкла к подобным умозаключениям обывателей и разбиралась лучше.

Их усилия были одинаково безрезультатны во всех направлениях. За усадьбой Больфемов был переулок. Авеню Эльсинор, в действительности, было самой восточной границей города, разраставшегося к юго-западу. В этом переулке жили двое или трое из более скромных эльсинорцев, и, спустя некоторое время, один старик, пошарив в своей памяти, припомнил, что как-будто – в тот вечер кто-то пускал в ход автомобиль, но в какое время это было, он не мог сказать. Всё-таки это было после половины седьмого, так как около этого времени он пришел домой, а шум он слышал как раз перед тем, как заснул. Это могло быть в любое время, после восьми или в девять. Точнее он не мог сказать, так как спит с закрытыми окнами и никогда не слышит боя городских часов. Его домик был как раз напротив того места, где второй нападающий, выбежав из рощи и усадьбы, мог пролезть через изгородь в переулок. Но между ночью убийства и днем, когда старик восстановил все в своей памяти, шли непрерывные, сильные дожди и не было возможности напасть на след убийцы по отпечаткам ног.

Полиция обыскала также весь дом Больфема сверху до низу в поисках револьвера, который арестованная, без сомнения, брала с собой в рощу. Они не пропустили ни сада, ни двора, ни фруктовых посадок, заглянули и во все колодцы по соседству. Даже пруд был прочищен. Но все старанья были только лишней потерей времени. Тогда они порешили, что миссис Больфем условилась встретиться с сообщником и что он унес оба револьвера. Но кто был соучастником и как мог он знать, в котором часу Больфем приблизится к собственным воротам? Легко было удостоверить, что в тот вечер миссис Больфем ни с кем не говорила по телефону, после того, как узнала от своего мужа то, что ей надо было знать. Как же она могла уведомить второго виновника преступления? Бедная полиция чувствовала себя так, будто кто-то привязал ее к обручу, который злая, маленькая девчонка гоняет по горке то вверх, то вниз. Все, кто был у Коммека, когда Больфем вызывал свою жену по телефону, ушли раньше его и представили алиби. Даже Коммек, обливавшийся, «кровавым потом» во время следствия, доказал свое алиби, так как, наконец, открыл, что швейцар его конторы видел, как он вошел и вышел в эту фатальную ночь. Вышла ли миссис Больфем вскоре после того, как доктор Анна привезла ее домой из клуба, чтобы найти своего соучастника по преступлению и спрятать его в роще? Если это так, почему она не осталась с ним, вместо того, чтобы возвращаться домой и снова пройти тот рискованный путь, на котором она почти столкнулась с молодым Краусом? А главное, кто был этот человек? Это был пункт, в котором полиция признавала себя бессильной, хотя все еще проявляла притворную деятельность.

Не то было с печатью. Почти ежедневно помещались беседы с выдающимися людьми общества, модными авторами, драматургами, сыщиками, озаглавленные: «Сделала ли это миссис Больфем? Что сделала она с револьвером? Возможно ли, что она раздвоилась? Могла ли она стрелять сразу из обоих револьверов? Будет ли она оправдана? Был ли это немецкий заговор? Если она виновна, хватит ли у нее благоразумия сознаться и признать, что это было умоисступление?» Что касается виновности обвиняемой, то мнение читателей колебалось, нередко под влиянием новостей с фронта: когда казалось, что немцы были перед сокрушающей победой, сомнения решительно сосредоточивались вокруг семейства Краусов и мисс Фриды Эппль, но когда убеждались снова, что борьба немцев – это затянувшаяся, но битая игра, все признаки подгонялись в пользу более интересной обвиняемой – миссис Больфем.

Конечно, не было ничего более занимательного, как выследить и осудить заключенную задолго до того, как она попадет в руки судей и суда и морально растерзать ее на части. В Испании и чернь и аристократия пользуются боем быков, в других странах есть бокс – в мирное время единственный клапан для отвода жажды крови. Но подавляющего большинства народов вселенной эта первобытная ненасытность, благодаря велениям Цивилизации, удовлетворяется только умственно. И вот, это прожорливое чудовище человеческого ума добросовестно и постоянно питает наша пресса.

В Эльсиноре все обстоятельства дела бешено обсуждались день и ночь, и мнение человека улицы выразилось в общем словами одного из них, сказанными мистеру Джемсу Бродрику из «Нью-Йоркских Новостей». Умоисступление – ерунда. Не того она сорта. Она сделала это и сделала так обдуманно, как сам чёрт. Не говорю, что не найдется, чем извинить ее, потому что я ненавидел Давида Больфема и догадываюсь, что большинство из нас было бы за нее, будь мы в составе присяжных, хотя бы только потому, что мы не хотим бесчестия для нашего графства, особенно для Эльсинора, но адски много людей думают больше о своей совести, чем о Брабанте, уже не говоря про Эльсинор. И похоже, что немногие из присяжных родились здесь.

Мистер Бродрик однажды днем встретил у Алисы Кромлей миссис Фиппс. Она не была одной из двенадцати интимного кружка, но была преданной поклонницей миссис Больфем, хотя и не была уверена в ее невиновности.

– Возможно, что она и сделала это, – допускала она, – если только вы спрашиваете меня не затем, чтобы напечатать, но пока это еще не доказано, и если она выпутается, не думаю, чтобы она потеряла многих из своих друзей. Нет, не потеряет. И тогда, если она поднимется, у них найдется, о чем расспросить ее. Что же касается войны, – продолжала она с внешней безразличностью, – надо добавить только следующее: множество хороших мужчин могут быть убиты, но если подумать о тысячах отвратительных, надоедливых мужей, тиранов, скряг – можно себе представить, что найдется мало жен, которые хотели бы воскресить их. Если женщины всего света отказываются выступить в общем объединенном движении против войны, может быть не так трудно догадаться, почему это.

Ни одно из этих мятежных рассуждений не доходило до миссис Больфем, но по мере того, как увеличивались протесты ее приятельниц, она выводила заключение, что и они сомневались в ней не меньше, чем все остальные. Тем более она была тронута их непоколебимой верностью, что прежде не считала это возможным. Она предполагала, что они покинут ее, как только распространятся подробности дела, но не проходило дня, чтобы одна из них не посетила ее. Ей привозили цветы, книги, фрукты, конфеты. Она знала: какова бы ни была их внутренняя уверенность, лучшее, что она могла сделать в ответ на их страстную преданность, это выдержать спокойный и величественный стиль Марии Стюарт или Марии Антуанеты, ожидающих смертной казни. В их присутствии не было пролито ни одной слезы и не произнесено ни одного протеста. Если она казалась усталой и измученной, это было вполне естественно для деятельной женщины, неожиданно лишенной движения, прогулок (кроме только вечерних, в тюремном дворе), лишенной солнца, свободы, не говоря уже об унижении. Она, миссис Больфем из Эльсинора, заключена в тюрьму и обвиняется в обыкновенном, вульгарном убийстве!

Но, несмотря на милую преданность ее друзей и их уверения, что ни один понимающий дело суд не может осудить ее, несмотря на ее полное доверие к Дуайту Рошу, сама мысль о предстоящих ей месяцах жизни в тюрьме была ей невыносима и наполняла ее ужасом. Она снова и снова решала, что не будет читать газет и читала их и днем и вечером. Она знала, что означает этот усиленный интерес к ней. Никто из будущих присяжных не мог бы чистосердечно поклясться, что у него уже не сложилось мнения о деле. Все другие случаи убийства забывались после нескольких дней незначительного внимания. Только ее злосчастная судьба сделала ее магнитом для этого чудовища – толпы – и для прессы, руководившей ею. Ее ненависть к ним обоим принимала такие формы, которые даже удивляли ее. Раз ночью она вскочила с постели с проклятиями и дергала свои длинные косы, чтобы облегчить прилив крови к голове. Она рвала газеты и топтала их, била и трясла решетки своих окон, хотя и знала, что двери тюрьмы оставались незапертыми, сторож спал, и она никогда бы не решилась на такой безумный поступок, как бегство. Иногда, отупевшая от наступившей реакции или возбужденная приступом страха, она задавала себе вопрос, не сходит ли она с ума? Может быть, она только женщина, чьи ослабевшие нервы беспорядочно поднялись во всем ее организме, подобно ядовитым травам после долгой засухи.

Прекрасно, если это было даже и так, ее восторженные приятельницы находились в полном неведении. Но были и другие настроения. Время шло, и она начинала чувствовать смиренную благодарность к своим друзьям. Даже Сэм Коммек, вероятно единственный, искренно любивший покойного, все еще пораженный и возмущенный, но заботливо направляемый своей женой, громогласно поддерживал веру в миссис Больфем и заявлял о своем намерении истратить свой последний пенни, чтобы привлечь суду истинного преступника. Предоставленный самому себе, он, без сомнения, со временем, стал бы разделять общую уверенность в ее вине, но его жена была членом великой армии домашних дипломатов. Она совсем не была убеждена в невиновности своей невестки, но решила, что семейный скандал не пойдет дальше процесса, если только значительное влияние мистера Коммек на своих сограждан сможет предупредить это, а долгая практика над не особенно сложным мыслительным аппаратом мистера Коммек дала возможность нажимать те ноты, какие были нужны. Мистер Коммек верил. И не только убедил многих из колеблющихся друзей, но и убеждал «обоими способами» наиболее заметных членов партии покойного Больфема. Большинство этих джентльменов были уверены, что миссис Больфем сделала это, – и склонялись употребить свое влияние против нее, хотя бы только, чтобы отклонить подозрение от себя – многие из них уже испытывали острое беспокойство.

Так обстояло дело в данную минуту. Больше всех миссис Больфем была глубоко и почти – хотя и не совсем – смиренно благодарна Дуайту Рошу. До сих пор ее свидания с ним были кратки. Потом он займется ею, но пока его время и внимание поглощали тысячи других обстоятельств «дела», которые создавали из него, знаменитый процесс. Он больше не вел себя, как влюбленный, но она ни на минуту не сомневалась в его личной преданности ей. После его совещания с двумя известными криминалистами, которым он мог довериться, было решено, что она должна отрицать in toto свидетельства Краус-Эппль и придерживаться своего первого рассказа. В конце концов, это было ee слово, слово дамы определенного положения в своей общине, дамы с безупречным характером, а против нее была грубая, немецкая служанка и ее друзья, все они кипели от ненависти к тем, кто открыто не сочувствовал делу их Faterland’a.

Он знал, что ему не будет трудно высмеять их на свидетельской скамье и решил обеспечить американский состав присяжных.

Спустя, приблизительно, три недели после ареста, на долю миссис Больфем выпал новый удар. Прислуга доктора Анны, Кесси, неожиданно припомнила, что недели за две до убийства миссис Больфем зашла к ним утром и, так как доктора не было дома, попросила разрешения зайти в комнату и оставить записку. Минуты две спустя, Кесси, с веником, вышла, чтобы подмести возле калитки и так как входная дверь не была закрыта, а на ней были мягкие туфли, то она шла бесшумно и, совершенно случайно взглянув в окно, увидала, что миссис Больфем стоит на стуле перед маленьким шкапчиком над камином и осторожно опускает какой-то пузырек между другими лекарствами. Она, понятно, хотела сказать своей хозяйке о таком странном поступке, но так как доктор Анна в то время возвращалась домой только перед самым сном и слишком усталая, чтобы разговаривать и даже обедать, Кесси решила подождать со своим открытием, а потом совсем забыла. Когда она вспомнила о случае под давлением всеобщего помешательства, она рассказала своей подруге, та рассказала своей, а эта еще кому-то, и таким образом, в должной постепенности, новость достигла слуха неутомимого мистера Бродрика. И вот тогда-то он преподнес публике рассказ о неизвестно куда исчезнувшем стакане лимонада и о всех обстоятельствах, относившихся к этому случаю.

Слова «быстро придуманное, невероятное объяснение миссис Больфем» в газете были напечатаны курсивом. Снова полиция «принялась за работу». Возвращенный пузырек был подвергнут анализу, и его зловещее содержимое оказалось чистой водой.

Каждую бутылочку в доме миссис Больфем тащили к химикам. Миссис Больфем мрачно и злобно смеялась над их грубыми усилиями, но знала, что вся история уменьшает ее шансы на оправдание. Чуть ли не единогласно все осуждали ее. Такая улика не будет допущена на суде – Рош позаботится об этом – но каждый из присяжных уже прочел это и каждый из них уже составил свое мнение. К некоторому ее удивлению, Рош не спрашивал объяснений, и ей казалось, что будет лучше, если она не станет их давать по собственному побуждению. Всем другим из своих друзей она изобразила это, как ложь, несомненно кем-то внушенную. Несмотря на то, что облака сгущались кругом нее, ее мужество возрастало. Вязанье успокоило ее нервы, и она могла в течение долгих часов предаваться одиноким думам. Ее друзья постоянно снабжали ее всеми литературными новинками, но по настроению ума ей более подходили книги о войне, которые она читала серьезно в первый раз в жизни, хотя и предпочитала работать, что позволяло ей думать.

Такая неожиданная и резкая перемена как долгое пребывание в тюрьме по обвинению в убийстве не может не вызвать переворота во внутреннем мире. Миссис Больфем, из тюрьмы в графстве Брабант, была удивлена, когда открыла, что рассматривает миссис Больфем из Эльсинора, как особу ничтожных стремлений и скорее всего, как разряженную мещанку, законодательницу мод Эльсинора.

А все эти искусственные интересы и занятия? Какой скучной, в действительности, она должна была быть, играя вопросами, которые не интересовали ее глубоко, а может быть, даже и вовсе не интересовали. И для какой цели? Только, чтобы держаться одной ступенью выше остальных женщин, более богатых и, вероятно, более честолюбивых. Ее удивление, что она не может найти в себе прежнего самодовольства, так же, как ее новое чувство благодарности, породило смирение, которое, в свою очередь, оросило благодатным дождем застывшее и отброшенное чувство юмора. Хотя она и отдавала должное своим приятельницам зa их благородную преданность, она прекрасно знала, что это тоже было для них забавой и что значительная доля их лояльности была внушена им чувством благодарности. Она вспомнила их смущение в час ее ареста. Они думали, что глубоко взволнованы, а в действительности были переполнены гордостью. Почему она так стремилась главенствовать над всеми этими женщинами, быть «миссис Больфем из Эльсинора?»

Вернуться к такому существованию было немыслимо. Несмотря на то, что ее собственная трагедия как-то ослабила ее интерес к великой войне, она видела жизнь в правильной перспективе и знала, что, в случае оправдания, впервые будет в состоянии смотреть на вещи широко и без эгоизма и будет способна к действительному саморазвитию. Но в ней оставалось еще достаточно той холодной жестокости, благодаря которой она приговорила к смерти Давида Больфема, чтобы серьезно рассматривать возможность воспользоваться ослеплением молодого Роща, переменить свое нашумевшее имя на его и приобрести то покровительство, которого жаждала ее пробудившаяся женственность. Но вдруг ей показалось, что она, не хочет выходить замуж вообще. Тогда она мечтала, что уедет в Европу, где будет жить на свои скромные средства, совершенствоваться умственно и наблюдать жизнь, которая после войны будет безумно интересна, особенно, если европейские правительства избавят иностранцев от докучливых нищих и печального зрелища бесчисленных кладбищ.

Хотя она была погружена в глубокий самоанализ, который убедил ее, что она владеет истинным мужеством, закалившимся и окрепшим В огне испытаний, бывали минуты, особенно ночью, когда ей чудились крики каких-то опьяневших маньяков, разрывавшие тишину, и тогда ужас наполнял ее душу. Она чувствовала непобедимый страх, несмотря на традицию американского закона щедро оправдывать виновных женщин, и перед ней вставало страшное видение электрического стула и ее самой, привязанной к нему.

25

Рош резко оглянулся назад. Уже несколько недель у него постоянно было ощущение, что за ним следят, но до сегодняшнего вечера он был слишком поглощен своими мыслями, чтобы неопределенное подозрение приняло окончательную форму. Он стоял тихо и сейчас же заметил, что еще кто-то также остановился, спрятавшись в тени деревьев, окружавших Атлантик-Авеню. Он быстро приблизился к скрывавшейся фигуре, но почти одновременно с его движением фигура отделилась и пошла навстречу. Рош увидел, что это была женщина, а потом узнал, что это была мисс Сара Остин, из «Нью-Йоркских Вечерних Новостей». Ему припомнилось, что уже несколько раз она подходила к нему с требованием устроить ей свидание с миссис Больфем и, учтя его вежливые манеры, старалась втянуть его в обсуждение дела.

– О, добрый вечер, – злобно сказал он, – я обернулся, так как мне показалось, что кто-то шел за мной следом.

– Это была я, – хладнокровно ответила мисс Остин, – я видела, что вы повернули на Авеню и пыталась пересечь вам дорогу, я не люблю так поздно выходить одна, особенно в этой проклятой деревушке. Сознание, что здесь всякий только и думает об этом убийстве, вызывает странное психологическое состояние. Не дойдете ли вы со мной до Алисы Кромлей?

– Конечно, – Рош задавал себе вопрос, все ли женщины лживы, стараясь идти с ней в ногу.

– У меня поручение поразведать о деле Больфема, – продолжала мисс Остин в своем безличном деловом тоне, благодаря которому, в соединении с ее молодостью и привлекательностью, ей не раз удавалось выпытать скрываемые факты, захвативши врасплох даже осторожных мужчин, вроде Роша. – Не гонюсь, конечно, за подтверждением очевидности, только за материалом для хорошей статьи. Было уже множество элегантных интервью с выдающимися эльсинорскими дамами, как вы могли заметить, если удостаиваете бросить взгляд на «Страницу Женщины». Не удивительно ли, как все они стоят за нее?

– Почему же нет, Они верят, что она не виновна, как это и есть в действительности.

– Как механически вы это говорите! Хотела бы знать, действительно ли вы уверены, – конечно, если вы не знаете, кто именно это сделал. Но, в таком случае, вы несомненно указали бы на действительного преступника. Какая путаница! Защитник, мне кажется, должен верить в невиновность своего подзащитного, если только это не один из обыкновенных судейских притворщиков. Сама не знаю, что и думать. Убеждена только в одном: Алиса Кромлей что-то знает. Что-то положительное.

Рош, не придававший большого значения ее болтовне, справедливо предполагая, что это только вступление, резко повернулся и спросил:

– Что вы этим хотите сказать?

– Что она что-то знает. Она теперь там, в «Новостях» под руководством постоянного издателя, прежде чем займет должность – и почти каждый день мы завтракаем вместе. Она так изменилась по сравнению с прошлым годом, когда она была душой всей компании, такая смешная в своем стремлении стать настоящей «столичной» и всё-таки такая проницательная и живая, она нас всех подбадривает. Девушка с будущим – Алиса. Сначала, увидев ее здесь, я приписала перемену все той же старой причине – мужчине. Я все еще думаю, что у нее были какие-то сердечные неудачи, но, и кроме того, есть что-то. В первый день свидания я это хорошо заметила, но с тех пор… Да, у нее какая-то нравственная тяжесть. У нее, может быть и вы это заметили, были такие румяные щечки, но теперь сердцевину точит червяк. А ее оливковые глаза усвоили себе манеру вдруг покидать вас и блуждать за тысячи верст, с выражением, которое не совсем понятно! Они могут смотреть так злобно – решительно, как если бы она теряла власть над своей совестью, а в следующую минуту в них отражается странная нерешительность, для нее странная – Алиса всегда отлично знает, чего хочет. И так как эта тайна постоянно в ее сознании, по крайней мере, когда она дома – я вполне уверена, что она что-то знает, но колеблется, сказать ли это полиции.

– Какая цель была у вас, когда вы все это говорили мне? Я думал, что вы, женщины новой формации, бросившие семейный очаг для работы среди мужчин, гордитесь своим новым кодексом чести по отношению одной к другой.

– Это гадость! Я вовсе не бесчестна по отношению к Алисе. Другие так же, как и я, заметили, что в ее сознании происходит что-то крупное и страшное. Джим Бродрик все время вертится возле, чтобы узнать. У меня была определенная причина сказать вам. Правда, уже некоторое время я старалась поговорить с вами.

– Вы следили за мной? Были ли вы, да, вы были вчера в Бруклине?

– Да, на оба ваши вопроса. – Ее голос дрогнул, но глаза смотрели вызывающе и повелительно. Они уже шли по ярко освещенной Главной улице. – Скажу вам, что знает Алиса: как я думаю – она знает, что вы убили Давида Больфема, и не может решиться выдать вас, даже, чтобы освободить невиновную женщину.

Он был захвачен врасплох, но она не могла заметить растерянности в его строгом лице, напротив, оно сделалось еще угрюмее.

– А чем вы заинтересованы в этом?

– Хочу самостоятельно отыскать доказательства и опередить Джима Бродрика.

– Я не знаю никого, кто был бы более, чем Бродрик убежден в виновности миссис Больфем.

– Это, конечно, так, но человек с таким острым чутьем способен ежеминутно напасть на верный след.

– И вы думаете, что это сделал я?

– Думаю, что есть причины для такой уверенности.

– Не стану спрашивать о них. Это не имеет особого значения. Что я хотел бы знать, это – допускаете ли вы возможность, чтобы я, совершив убийство, позволил женщине страдать вместо меня?

Мисс Остин размышляла.

– Нет, – неохотно уступила онa. – Вы не такого сорта человек. Но вы можете рассуждать, что она справедливо уверена в оправдании, а у вас была бы только слабая надежда избегнуть электрического стула.

Рош громко засмеялся. Смех был резкий, но без малейшей нервности, и к тому же он продолжал вопросительно смотреть на мисс Остин. Прежде он почти не замечал ее, но теперь он увидел, что это красивая девушка с чистым овалом честного лица, с блестящими пытливыми глазами и стройной, хорошо сложенной фигурой сильного мальчика. Характерная для нее миловидность особенно подчеркивалась элегантным костюмом стиля tailleur.

– А вы едва ли «такого сорта», что готов погубить человека, – пробормотал он, усмехаясь.

– В нашем деле становишься странно безжалостным в преследовании.

Они повернули в густую тень Авеню Эльсинор. Она остановилась и понизила голос.

– Если бы вы сказали мне, клянусь, я никогда не выдала бы вас.

– Тогда, зачем вы добиваетесь моего признания?

– О, это звучит довольно вульгарно, но я хочу написать роман, большой роман. Я задумала приблизиться к трагедии и заглянуть в тайны человеческой души. Если бы вы рассказали мне как и что вы чувствовали в каждый период «до и после», я догадываюсь, я почти уверена, что могла бы написать такую же значительную книгу, как «Преступление и наказание» Достоевского – конечно, не такую объемистую, – если мы учимся у других наций, то и сами кое-чему можем научить их. Вы, конечно, спросите, чего вы можете ожидать в ответ на опасную откровенность? Я не только не выдам вас, но обдумаю все, чтобы избежать подозрений, указывающих на вас. Я могу это сделать. Вы в безопасности, пока это связано с Алисой. Тайна страшно угнетает ее, и она боится, что совесть ее возмутится и заставит ее сказать. Особенно, если миссис Больфем не выдержит тюремной жизни, не говоря уже о возможном осуждении. Это, понятно, не значит, что возможность осуждения заставит ее говорить. Вы последнее лицо на земном шаре, которое она выдаст правосудию. Странно, что Вы самостоятельно не разобрались в этом.

– Не разобрался, в чем?

– О, я теряю терпение с мужчинами. Я никогда не разделяла пошлых понятий о сродстве душ. Вот Алиса, которая влюбила в себя половину мужчин в Парк-Роу. Даже строгий городской издатель начинает колебаться. Каким образом, вообще, мужчина мог пройти мимо такой западни, как Алиса Кромлей, и достаточно безрассудно заменить ее женщиной, настолько старой, чтобы быть ей матерью?

Он почти задыхался. – Что же вы хотите этим сказать?

– Миссис Больфем!

– Вы только что обвиняли меня в том, что я допустил ее до тюрьмы и заставил нести тяжесть моего преступления.

– Только как способ завладеть ею окончательно.

– Могу ли спросить, многие ли еще говорят, что я влюблен в свою клиентку?

– Ни одна душа, кроме разве самой Алисы. Кажется, она не пылает энтузиазмом к звезде Эльсинора. Moe намерение – культивировать широту ума, писатель как будто должен это делать. Таким образом, вы видите, насколько я серьезна. Неужели же вы не находите, что должны довериться мне? Известно, что нет на свете более надежного места для тайны, чем сердце журналиста.

– О, я питаю самое трогательное доверие к вашей честности и самый глубокий восторг перед вашей справедливостью и глубочайшую симпатию к честолюбивым стремлениям, столь естественным для лица, одаренного гениальными способностями. Я только хочу узнать, если я дам нужные вам информации, разрешите ли вы миссис Больфем остаться в тюрьме и выдержать во время процесса борьбу за свою жизнь?

– Вы, надеюсь, не смеетесь надо мной? Да, я позволю, так как знаю, что у нее девяносто девять шансов из ста выпутаться и что, если бы она была приговорена, вы сейчас же встали бы и сказали бы правду.

– А вы, действительно, думаете, что это дело моих рук? – Он стоял, раскачиваясь на каблуках и засунув руки в карманы. В его высокой и свободной фигуре, конечно, не было никакого напряжения, но свет от фонаря, проникая сквозь низкие ветви, бросал на его лицо тени, которые делали его бледным и таким угрюмо – притворным, как лицо немолодой актрисы на экране кино. Мисс Саре Остин он представлялся преступным человеком, склонным к надменности, а ее увеличивающееся раздражение исключало всякую жалость.

– Да, мистер Рош, я так думаю. По-моему, это единственное логичное объяснение.

– То есть логичное для романа.

– Я ведь не пишу детективных историй.

– Значит, что-то вроде повести?

– А, это допустимо. Большая повесть – это логическое воспроизведение жизни. Поступки вытекают из ваших свойств, действуют на них, они так же неизбежны, как присущие вам качества ума, красота, особенности и противоречия. Если вы поймете свои отличительные черты, Вы не можете ошибиться.

– Вы самая умная девочка, какую я когда-либо встречал, и поэтому я вполне убежден, что вы не нуждаетесь в такой случайной помощи, как исповедь убийцы. Вы сами все переработаете, и ваши построения будут убийственно правдивы. Гораздо лучше, чтобы вы сделали все сами. Вы упоминали, что я противоречив и в жизни и по своему характеру.

– Вы смеетесь надо мной. Тут нет ничего смешного.

– Видит бог, что нет. Но вы же не думаете, что я могу сразу приступить к исповеди, даже не имея и одного вечера на подготовку.

– Если вы не скажете, предупреждаю, я разузнаю все сама. И тогда помещу в своей газете. Для начала выведаю, действительно ли вы видели кого-нибудь в Бруклине в субботу вечером. Я сумею узнать имена всех, кого вы знаете в Бруклине.

– Это большое предприятие. Боюсь, что к этому времени процесс окончится.

– Я натравлю на процесс всю нашу стаю. Но если вы скажете мне правду, вы будете в полной безопасности.

– Литературная сторона вопроса могла бы повлиять на меня, если бы я не боялся, что могу быть обвинен в трусости моей прелестной шантажисткой.

– О, как вы смеете! Как… я вовсе не хочу обратить против вас ваш секрет, думаю, это ясно. Как вы смеете!

– Униженно прошу прощения. Может быть, в виду того, что это столь новая и обольстительная разновидность, она заслуживает другого названия. Предполагаю, что ум юриста становится безнадежно автоматичным в своих выводах.

– О, прощайте.

Они подошли к воротам Кромлеев. Рош открыл их и вошел за ней следом. – Думаю, что и я тоже зайду к мисс Кромлей, – сказал он, – я так был занят, что целые дни ни с кем не видался, но сегодня я должен отдохнуть и не представляю себе более полного отдыха, как вечер в студии мисс Кромлей. Я вижу там свет, обойдемте кругом, чтобы не беспокоить миссис Кромлей.

26

Мисс Остин пробыла в студии только несколько минут. Она была смущена и сердита, и не один только Рош был предметом ее ярости. Она предавала анафеме также и себя и не только потому, что позволила своему литературному энтузиазму увлечь себя до такой степени, что она пустила в ход принуждение, а взамен выслушала обидные названия от специалиста по преступлениям, но главным образом за то, что говорила необдуманно и раскрыла свои карты. Ее намерение было завязать знакомство с этим несчастным и чрезвычайно тонко выпытать все, но он оказался глух, как к ее девичьим намекам узнать его лучше, так и к товарищескому приглашению встретиться как-нибудь вечером с некоторыми из журналисток, ведущих в своих газетах борьбу за его клиентку.

Четверть часа с ним наедине на тихих улицах Эльсинора – случайность, которая могла никогда не повториться, и она поддалась импульсу. Теперь, более, чем когда-либо, она была глубоко убеждена, что он убил Давида Больфема, но хотя у нее и не было намерения доносить на него, если бы даже, в результате упорной слежки, ей удалось найти доказательства, она считала очень разумным «держать его под постоянным подозрением»: нравственное беспокойство, причиняемое постоянной внешней угрозой, естественно должно было направить его к ней для совета и помощи. Подобно всем молодым, здоровым американским писательницам, она была неизлечимой оптимисткой и до настоящего времени еще совершенно не приобрела практической опытности нью-йоркского репортера. После нескольких минут отрывочного разговора, она заявила, что «должна бежать», и когда Алиса открыла дверь, мисс Остин обернулась к адвокату, который встал и стоял возле камина.

– Прощайте, мистер Рош, – любезно сказала она ему, – очень рада, что это вы защищаете бедную миссис Больфем. Я, знаете, никогда не верила в ее вину и имею полное основание надеяться, что недели через две мы все узнаем правду.

Рош вежливо поклонился, она не протянула ему руки.

– Вы избавили бы меня от лишних хлопот, а миссис Больфем от расходов. Желаю вам удачи.

Она сдвинула брови, а глаза ее потемнели, но только покачнувшись на своих каблучках, она с гордо поднятой головой выплыла из комнаты. Рош остался, так как было очевидно, что девушки хотели таинственно обменяться двумя-тремя словами. Алиса скоро вернулась. Ее лицо сияло, ее голова запрокинута была вверх, как бы затем, чтобы пить какой-то волшебный напиток, разлитый в воздухе. Это было ее первое свидание с Рошем после того, как он посвятил себя процессу, И вот, без ее просьбы, он зашел к ней так просто, как в прежнее время, когда приходил, утомленный работой. Ее деятельный ум, угнетенный в течение долгих недель, оживился с быстротой, которая переполнила ее беззаботностью, беспричинным счастьем. Может быть, близость к миссис Больфем несколько разочаровала его. Может быть, он сам раскрыл правду и презирает ее за хладнокровно придуманную ложь. Это так понятно при его преувеличенном идеализме. Еще не существовало на свете такой любви, которую нельзя было бы убить, погрешив против ничтожного предрассудка или оскорбив какую нибудь тайную причуду. Во всяком случае он был тут и с явным намерением пробыть с ней весь длинный вечер. Какое значение имело все другое?

Когда она вошла, он все еще смотрел на акварель, изображавшую уголок в западной части Эльсинорских лесов. Деревья были величественны и стары, зеленые тени перерезаны золотом скользящего солнечного луча, проникшего сквозь тяжелый навес ветвей. Каменистый ручей пересекал прогалину, а за ней только слегка угадывался бесконечный лес, пустынный и молчаливый. Рош узнал это место.

– Моя деревня – Ронселервиль – с другой стороны, – сказал он, обернувшись к Алисе с помолодевшим лицом. – На несколько минут мне снова стало четырнадцать лет. В прошлое лето мне только изредка удавалось вырваться туда на один день, чтобы побродить в лесах. Я хотел бы быть с вами, когда вы рисовали это.

Она сняла с крючка картинку и дала ему. – Позвольте мне подарить ее вам. Мне бы хотелось, чтобы вы повесили ее в одной из ваших комнат, – например над вашим столом – так, чтобы в минуту усталости или затруднения вы могли, обернувшись, отвлечь на миг свои мысли. Я уверена, что это не очень плохая замена оригинала. Она говорила со сдержанной настойчивостью и с полным отсутствием кокетства. Он протянул за картинкой обе руки.

– Конечно, не плохая. Только вы могли бы об этом подумать. Право, я возьму ее! – И ему вспомнилось, о скольких судебных процессах, благодаря ее ласковой тактичности, ему удавалось забывать, сидя в этой свежей, зеленой мастерской и в той, другой комнате коттеджа, напоминавшей лес своими зелеными тонами. Он уже спрашивал себя, не был ли он высокомерным ослом, ложно истолковавшим себе возраставшую нежность дружбы этой тонкой и порывистой натуры, когда припомнил намеки мисс Остии и, резко опустившись на стул, восстановил в памяти причину своего визита.

Алиса предложила ему курить, хотя и не достала своих папирос. Мисс Остии, решившая следить за своими нервами, не стала курить, а у Роша были свои привычки. Пока он закуривал сигару, вытянув к огню свои длинные ноги, она откинулась на массу подушек, разбросанных на диване, довольная, что была в желтовато-розовом платье, которое надела в честь приезда своей тетки, Диссосуэ, и еще двух других дам, приглашенных к ужину ее матерью. Платье гармонировало с зеленым тоном комнаты и особенностями ее цвета лица.

Рош, рассматривавший свою картинку взглянул и улыбнулся той картине, которую видел перед собой на диване. В мягком освещении лампы гладкие, темные волосы Алисы подходили к оливковому цвету ее глаз; слабый румянец слегка пробился щеках цвета слоновой кости. Сквозь кружево, покрывавшее ее стройный бюст, чуть сквозила тонкая лента, а маленькая нога в узкой туфле была обтянута прозрачным чулком. В таких случаях Алиса скорее инстинктивно, чем по расчету, старалась создать очарование, благодаря своей причудливой и изысканной внешности. Рош угрюмо нахмурился, когда его память воспроизвела основательную и солидно обутую ногу его красивой клиентки, а также стопку прочного белья, без лент, которое неожиданно принесли в приемную тюрьмы, когда он однажды ждал ее. В первый раз он подумал: неужели подобные вещи что-нибудь значат для человеческого счастья? Возможно, что для такого простого человека, как он, они важны не столько своей художественной прелестью, сколько своим скрытым значением: неуловимого, но манящего предвозвестника.

Он раздраженно вздрогнул и приподнялся.

– Ваша юная приятельница думает, что я убил Давида Больфема, объявил он.

Алиса вздрогнула от этого откровенного наступления, но улыбнулась с иронией.

– Я знала, что какая-то бессмысленная теория зародилась в ее мозгу, главным образом потому, что ей этого хочется. Она предполагает сделаться романисткой.

– Она удостоила меня чести сообщить мне об этом. Даже пообещала полный иммунитет, насколько это будет зависеть от нее, если я ее вознагражу полным признанием.

– Положительно она сошла с ума. Но не стоит думать об этом, вам нечего бояться.

– Я не очень уверен в этом.

Алиса вдруг села так прямо, как будто, подобно миссис Баттль, была затянута в доспехи.

– Что это значит? – пролепетала она.

– Мисс Остин пришла к заключению, что я влюблен в миссис Больфем. Хотя она и не местная и у нее нет данных, вполне возможно, что рано или поздно наши добрые сограждане додумаются до этой самой теории.

– Это единственная из теорий, которая у них никогда не зародится и которой они не допустят. Они лучше знают… Все женщины уверены, что она мужчин спокойно и глубоко презирала. Я хотела бы, чтобы вы могли их видеть ее личную свиту у миссис Баттль, в день ареста. Только, чтобы испытать их, я намекнула, что в Давида Больфема мог стрелять мужчина, влюбленный в нее. Они чуть не уничтожили меня. Миссис Больфем, виновная в убийстве, или нет, явно возведена на пьедестал. Это касается взглядов женщин. Что же касается мужчин, то эта теория не подходит хотя бы потому, что ни одного из них она никогда не влекла к себе. Она последняя из женщин, ради которой может родиться желание убить.

Рош, не зная, диктовались ли эти наблюдения злобой или только вытекали из фактов, бросил незаметный взгляд в направлении дивана. Голос мисс Кромлей, старательно деамериканизированный, не сделался более резким, но лицо, несмотря на сдержанность, было взволновано. Она казалась абсолютно бесстрастной, когда в ленивой позе снова слегка откинулась на груду подушек. Конечно, только факты.

– Это очень похоже на предвыборную кампанию, – сказал он. – В данный момент, в этом городе, нет абсолютно здоровых людей, и самые нелепые заключения могут появиться неожиданно. Но воображение имеется не только у нарождающихся романисток… Хорошо, представьте себе: я – защитник миссис Больфем – еще молод и не женат, а она красивая женщина, на много лет моложе своего действительного возраста. Вот в чем дело!

Алиса резко изменила позу, что у менее грациозной особы могло напомнить судорожное движение.

– Но вся община, включат сюда и ее друзей, верит, что это сделала она. Они желают, чтобы она выпуталась, но вопрос уже решен, и они не ищут никого другого.

– Ищет Коммек и прочие, не говоря уже о политических соперниках Больфема. Старый Голландец, который более взвинчен, чем его сын, нисколько не убежден в вине миссис Больфем, но «поставил на работу» сыщика, чтобы противодействовать оправданию, так как не имеет желания, чтобы подозрения обратились снова на его дом. Старый мечтатель его типа как раз может заподозрить меня.

Он видел, как румянец сбежал с ее щек, и они сделались похожи на старую слоновую кость, но голос ответил уверенно: – У вас есть алиби, вы ездили в Бруклин за гонораром.

– Не помню, говорил ли я вам, что, хотя я и был в Бруклине в тот вечер, я не видел моего знакомого. Я уехал под впечатлением минуты, скорее всего потому, что не хотелось быть в Эльсиноре. Телефонировать я не успел, так как торопился поймать поезд, а когда приехал в Бруклин, оказалось, что он в Нью-Йорке. Я не называл себя, это было незначительное дело. Потом, так как не было никого, с кем я бы хотел повидаться, я вернулся обратно со следующим поездом, и так как голова у меня болела, и я нервничал, как дикая кошка – от утомления и другого – пошел бродить, пока не встретил доктора Анну, далеко, возле болот, и она не отвезла меня домой.

– Доктор Анна?

– Да, у меня есть основания предполагать, что она думает, будто я застрелил Больфема. Но она, если это возможно, не донесет ни на кого.

– О, вы ошибаетесь. Она верит, как и все другие, что это сделала миссис Больфем. Моя тетка, Диссосуэ, заведующая там, в больнице, слышала ее бред. Она никогда не упоминает вашего имени. В воскресенье я вторично была там. Я не говорила этого моей матери, так как она одна из немногих, уверенных в невиновности миссис Больфем, но, хотя доктор Анна без сознания, таково впечатление моей тетки. О, она, конечно, только догадывается, как и все другие. Знать она не могла бы, она ведь была на ферме у Хаустонов.

Рош сидел выпрямившись.

– Было ли разрешено кому-нибудь видеть ее?

– Конечно, нет.

– Не потому, чтобы это могло иметь значение. У всех лихорадящих бывают болезненные фантазии. И я не верю, что такая мысль могла бы у нее явиться до болезни… кроме того, это неправда – миссис Больфем невиновна.

– Конечно, вы, как ее защитник, должны убедить себя, что это так.

– Если бы я не верил ей, я не взялся бы за дело, как бы ни было велико мое желание помочь ей. Я не мастер защищать против своего убеждения. Я бы провалил процесс. Если бы думал, что она виновна, я пригласил бы лучшего адвоката, какого знаю, и помог бы ему по мере сил.

Алиса испытывала странное ощущение физической парализованности или духовной разобщенности со своим телом – она пыталась определить, что именно, – но знала хорошо, что это явное нервное возбуждение. Когда она смотрела на него расширенными глазами, он вдруг убедился, что мисс Остин была права, предполагая, что Алиса знала какой-то важный секрет, касающийся преступления. Проистекала ли ее скрытность из присущей всем эльсинорцам лояльности? Если так, зачем эта сдержанность с ним, который скорее расстался бы с жизнью, чем отказался узнать о фактах, способных повредить миссис Больфем.

И вдруг, в мгновенном просветлении, он понял. Он припомнил, как высоко он ценил эту девушку в дни их близости, припомнил и свое инстинктивное беспокойство, когда, в ночь убийства, он вернулся домой. И когда он представил себе ту борьбу, которая происходила в ее страстной, но дисциплинированной душе, он понял, что она любит его. Она отдала ему свое сердце, и это ее выдало.

Хотя это открытие вызвало в нем неожиданное волнение, он решил безжалостно выпытать ее и узнать все до конца.

Он встал и некоторое время ходил по комнате, потом остановился как раз напротив нее.

– Вы знаете что-нибудь? – резко спросил он.

– Относительно чего? Вы думаете, я подозреваю вас?

– Нет, не думаю. Я подразумеваю миссис Больфем.

– Я сказала вам, мы все верим, что она сделала это. Мы ничего не можем поделать с собой.

– Не понимаю поведения некоторых из вас, женщин, которые были ее близкими друзьями. Вы – скорее они – допускали ее главенство в общине целые годы, верили, что она почти что совершенство, а теперь признаете ее вину, как доказанную.

– Думаю, что они пришли к этому после известного потрясения и убедились, что никогда окончательно не понимали ее. Она гипнотизировала их. Я думаю, она одна из тех женщин Запада, обладающая страшными тайнами власти, против которых должны быть изданы новые законы, если они начнут пользоваться ею с могуществом и талантом женщин Востока.

– Извините, будем лучше придерживаться настоящего.

– Хорошо, думаю, что скорее всего их возбуждает возможность не столько того, что она это сделала, как того, что она была способна на это. Что, обычно такая приветливая и невозмутимая, она таила в себе эти страшные глубины. Она напоминает им Лукрецию Борджиа или Екатерину Медичи.

– Почему отравительниц? Вы не хотите этим сказать, что они придают значение истории с отравленным лимонадом?

И раньше, чем она успела овладеть своими встревоженными чувствами, она пробормотала запинаясь: – О, нет, конечно. Они смеются над этим. Больфем был застрелен – зачем же было употреблять…Вода в пузырек, несомненно, была налита, чтобы его выполоскать, a доктор Анна, по рассеянности, поставила его обратно. Я только потому упомянула имена этих порочных женщин, что они первые пришли мне на память. Во всяком случае, миссис Больфем напоминает нашим приятельницам этих исторических личностей. Нет сомнения, что такое преступление в их среде могло возбудить ту небольшую долю воображения, которая у них еще осталась.

Ее грудь вздымалась под быстрыми ударами сердца, и нежный узел лент двигался под кружевом ее платья – подробность в общей картине, которую он оценил только позднее, – в этот момент он видел только ее расширенные глаза и напряженные мускулы рта и ноздрей. Впервые он оказался заинтересованным женской психологией и так как больше всех прегрешений, ненавидел фальшь, то удивлялся, почему так непоследовательно он восторгался невозможностью разгадать это сложное, маленькое создание и в то же время надеялся – его дыхание было почти столь же прерывисто, как ее, – что она будет продолжать лгать. У него было смутное сознание, что еще более ужасные открытия, чем все прежние доказательства вины, вели к позорному столбу его клиентку. И глубоко в душе была боль и желание остановить крушение своих старых идеалов и вдохнуть в них новые жизненные силы.

– Говорили ли вы Джиму Бродрику, что доктор Анна обвиняет миссис Больфем?

– Конечно, нет. Он перелез бы через забор в первую темную ночь.

– Было ли у вас искушение сказать ему это?

Она отодвинулась еще больше назад и смотрела на него из-под опущенных век. – Искушение? Что? Почему бы стала я… Я не сказала ни ему и никому другому. Это только и имеет значение.

– Вот именно. Я страдаю предосудительным мужским недоверием к способности женщины сохранить секрет. Я должен был бы знать, что вы можете быть исключением. Но Бродрик, – ваш старый друг и сверхъестественно проницателен в деле.

– O!

– Вы не сказали мне, почему вы лично так твердо уверены в преступности моей клиентки. На вас менее, чем на кого-либо, мог повлиять бред тифозной больной – обычные галлюцинации – а также все сентиментальные и романические теории этих недоделанных женщин, посвящающих свой досуг сетованиям на свою полноту, игре в бридж и беготне по Нью-Йорку. Если вы думаете, что миссис Больфем виновна, вы должны иметь определенную причину, быть может доказательство.

Она не могла догадаться, что он только испытывает ее. Она вообразила, что его настойчивость вытекает из предчувствия и желания знать худшее. Наступил час, которого она боялась и желала, и она едва не упустила этот счастливый случай. Последние недели, полные новых впечатлений и работы в Нью-Йорке, бессознательно успокоили ее. С некоторого времени она уже стала сомневаться, могла ли она, в час испытания, изменить старому знамени, но ни на одну минуту она не переставала желать всей силой своей сконцентрированной воли, чтобы он оставил миссис Больфем. И если она иногда торжествовала, что не способна на безнравственный поступок, в другие минуты так же точно чувствовала отвращение к себе. Она говорила себе, что крупный ум жесток. Конечно, не ради забавы, а в случае строго рассчитанной необходимости. У нее было даже подозрение, что это как раз та форма величия, которой обладала миссис Больфем, и это только увеличивало ее презрение к себе самой и наполняло ее новой формой ревности.

Она резко спросила:

– Права ли в своих предположениях Сара Остин: вы влюблены в миссис Больфем?

– Какое это имеет отношение к делу?

– Да, имеет.

– Не думаю, чтобы вы ждали ответа на этот вопрос, но всё-таки могу сказать следующее: пока она моя клиентка и в заточении, мне некогда думать о личных отношениях – о любви, особенно. Мое дело выпутать ее и на это уходит шестнадцать часов из двадцати четырех. Я не должен был бы быть у вас, но отдых, развлечение – обязательны хоть изредка.

– Было бы прелестно, если бы вы за тем и за другим приходили сюда. – Это было сказано вежливо, хотя и не слишком поспешно, и она сочла невозможным улыбнуться.

– Да, охотно, но стану избегать этой темы для наших разговоров. Этот путь не ведет к отдыху. Поэтому, теперь мы должны закончить. Почему вы считаете виновной миссис Больфем?

– Если я докажу это откажетесь ли вы от процесса?

Он колебался и смотрел на нее пристально, сквозь полузакрытые веки.

– Да, – сказал он, наконец. – Тогда я приглашу к ней одного из адвокатов, с которым я вступаю в компанию с Нового года.

Она снова сидела выпрямившись, сжимая руки и стремясь ответить безразличной улыбкой на его пытливый взгляд – Будет ли у вас тогда время чтобы любить ее?

Он снова колебался, хотя и начинал ненавидеть себя. Он чувствовал, будто поймал в западню какую-то прекрасную, дикую жительницу лесов, но какая-то внутренняя неизбежность подстрекала его.

– Вероятно, нет. Теперь вы скажете?

– Вот!

Она соскользнула с дивана и смело глядела на него, высоко подняв свою маленькую голову. Ее высокомерные движения были бессознательны, но ему она казалась очень милой и гордой, когда стояла так перед ними в первый раз он заметил всю тонкость этого изящного и подвижного лица.

– В действительности, я ничего не знаю, – весело сказала она. – Но вот что. Если бы вы или кто-нибудь другой, не виновный, были в опасности, я бы чувствовала в себе стремление распутать некоторые узлы. Естественно, что в противном случае я бы этого не сделала. Миссис Больфем наш старый друг, а также – да – наша местная гордость. Может быть это абсурдно, но это так. Мы должны наблюдать за Джимом Бродриком. Он узнал о близости, существовавшей между доктором Анной Стейер и миссис Больфем, а также то, что здесь знают все – что они были одни, вместе, все утро после убийства. Я предупрежу мою тетку. Едва ли он может проникнуть к ней, теперь особенно. Он добивается вовсе не подтверждения, а только нового сенсационного рассказа, чтобы взвинтить дело. А так как повергла в прах миссис Больфем печать, то свидетельство женщины, в положении доктора Анны, будет колоссальным триумфом.

Она пошла к столику, у дальней стены, зажгла спичку и поднесла ее к спиртовой лампочке. – Сейчас приготовлю вам чай. Это успокоит вас, не возбуждая, после чая вы должны лечь спать. Очень жаль, что мама не держит в запасе виски.

– Я никогда не пью, пока занят процессом. Это мое преимущество над противной стороной. Будет чудесно снова выпить чаю в вашем обществе, хотя, должен сказать, что вне вашего дома я еще не выпил ни одной чашки чаю за всю свою жизнь.

Настроение было такое приятное и светлое, как будто все нависшие тучи вдруг умчались из этой комнаты. Молодая пара, сидя за маленьким столиком, уничтожала великолепные сухари, говорила о войне и пила чай, который настаивался «три минуты».

27

За три дня до начала суда, миссис Больфем уступила советам своего защитника и приятельниц и приняла женщин-репортеров – не только тех четырех, которые зависели от мисс Кромлей, но и представительниц всей «женской печати» Нью-Йорка и Бруклина.

Они появились, в полном составе, в три часа после полудня, и польщенная миссис Марк ввела их наверх, где заранее приготовила все стулья, какие нашлись в тюрьме. Они столпились в маленькой приемной, стараясь расположиться удобно раньше, чем отворилась дверь в спальню, откуда вышла миссис Больфем.

Она спокойно поклонилась им и подошла к стулу, оставленному для нее, слегка улыбаясь застенчивой улыбкой. Ее траур смягчался белым крепом вокруг шеи и на рукавах, но две журналистки, интервьюировавшие ее год тому назад в Загородном клубе, как основательницу Клуба «Пятница», заметили, что она утратила свой манящий девичий вид. На великолепной коже ее лица не появилось ни одной морщинки, в пышных каштановых волосах не было седины, но она как-то вдруг созрела и достигла своего действительного возраста, и они решили, что если она потеряла свое очарование, то выиграла в том, что в ней появилась новая, утонченная сила. Все они были согласны, что она казалась целомудренной и холодной, как Диана, и совершенно недоступной страстям простых смертных, которые толкают на преступления грешных обитателей земли.

Для нее это была пытка, и она тяжело вздохнула.

– Вы, вы хотите беседовать со мной?

Мисс Сара Остин, блестящая роль которой признавалась всеми, хотя творческий пыл ее подозревали немногие, избранная посредницей для этого случая, быстро ответила:

– Да, мы бы хотели, миссис Больфем, и раньше, чем задавать вам те скучные вопросы, без которых невозможно интервью, мы были бы счастливы узнать, читали ли вы «Страницы Женщины» в наших газетах и заключили ли вы из них, что мы все – ваши друзья и кричим со всех крыш Нью-Йорка о своей уверенности в вашей невиновности?

– О, да, да, – прошептала миссис Больфем чопорно, но с более естественной улыбкой. – Это причина, почему я, наконец, решилась повидать вас. Я не люблю интервью, но вы были так добры, и я очень вам благодарна.

За этим последовал продолжительный шёпот, и после того, как мисс Остин мило поблагодарила ее за признание их скромных заслуг, она продолжала, живо в деловом тоне:

– Теперь, миссис Больфем, чего бы мы хотели – это выслушать вас. Мы предупреждены мистером Рошем, что не можем спрашивать вас, кого вы подозреваете и еще менее о причинах, на каких основаны эти подозрения. Ах!

Последнее восклицание вырвалось сердито. Вошел Рош. Он был так близок к панике, представляя себе комнату, наполненную только женщинами, без единого мужчины для поддержки, что его лицо было почти страшно своей решимостью. Ему вдруг пришла мысль, что, хотя эти девушки и согласились писать свои интервью в гостинице в Добтоне и подчиниться его цензуре, но было вполне возможно, что одна из них, только ради сенсации, успеет проскользнуть в Нью-Йорк.

– Вы должны извинить меня, – сказал он, храбро пытаясь перейти к легкому тону, – но моя клиентка, как вы сами видите, на свидетельской скамье, и защитник должен оберегать ее.

Мисс Остин колебалась и смотрела за него с легкой насмешливой улыбкой. – О, прекрасно, вы можете остаться, меня, по крайней мере, это не собьет.

Интересен факт, что женщины-журналистки никогда не бывают мужского типа. Их естественная женственность не изменяет им, так же, как и постоянная физическая усталость. Ни одна из их маленькой компании не засмеялась громче, чем следовало, чтобы одобрить находчивость их, «капитана»; некоторые разглядывали Роша, прельщенные его суровой мужественностью. Он скрестил руки и прислонился к двери, и надо сказать, что едва ли, хоть одна из них – их возраст колебался от двадцати до тридцати шести лет – несмотря на тот факт, что все они добывали средства к жизни в ежедневной конкуренции с мужчиной, могла посвятить все свое внимание одной миссис Больфем, как это предполагалось до его прихода. Хотя мысли и были деловые, уголок сердца приоткрывался для солнца и тянулся, хотя и нерешительно, к его краскам и теплу.

– Теперь, – резюмировала мисс Остин, – мы, с разрешения защитника, просим вас рассказать о той ночи. Так как вас неправильно поняли и в опубликованных статьях было много преднамеренного, то, наверное, возражений не может быть. – И она повела плечами, глядя на Роша.

Миссис Больфем взглянула на Роша с грациозной почтительностью, и он кивнул головой.

– Вреда тут нет, – сказал он отрывисто, – скажите им то, что вы бы сказали, если бы вас стали судить. Хорошо, если публика продумает все это раньше, чем станет читать свидетельские показания обвинения.

– Это значит, что все уже прорепетировано, – прошептала неопытной мисс Трэсси Лоретта Ли, которая репортерствовала уже на многих процессах. – Но это правильно.

– Хорошо, думаю, что начну со сцены в клубе, то есть я вовсе не стремлюсь говорить о ней подробно, не только из-за обычных требований хорошего вкуса, но потому, что, кажется, ей придавали исключительную важность.

– Вот, именно, – ободряюще сказала мисс Остин. – Пожалуйста, расскажите по-своему. Читатели только и желают этого.

– Вот, прежде всего, я скажу вам следующее: хотя характер моего мужа был довольно раздражительный, он на самом деле был хорошим мужем, и у нас никогда не бывало вульгарных ссор. И только, когда он бывал немного не такой, как всегда, он говорил больше того, что хотел, но никогда не забывался так, как это случилось в тот день в Клубе.

Я играла в бридж, в одной из маленьких комнат, когда услышала его голос – в очень возбужденном тоне. Я поняла, что произошло что-то необычайное и сейчас же пошла в большой зал. Там я увидела его, в дальнем конце, окруженного несколькими мужчинами, которые, видимо, старались убедить его уйти. Он шумел и говорил такие странные вещи, что мое первое впечатление было, что он болен и вне себя.

Я старалась убедить его, но так как это не принесло пользы и так как я была глубоко задета и оскорблена, оставила его на попечении мужчин и возвратилась в комнату, где играла. Тут, несмотря на сочувствие моих друзей, я увидела, что слишком взволнована, чтобы продолжать игру, и доктор Анна Стейер предложила довезти меня домой. Это все, что касается сцены в клубе. Кроме того, я не могу не подчеркнуть, что никогда прежде он не вел себя в таком роде. Если бы это было так, я не могла бы продолжать жить с ним – я не стала бы стремиться к разводу, потому что не одобряю этого установления, но просто уехала бы от него. У меня есть свое небольшое состояние, унаследованное от отца.

– Ах, да. Благодарю. А когда вы очутились дома?.. Конечно, мы читали ваш рассказ журналистам, но мы бы хотели, чтобы вы рассказали для нас лично. Может быть, вы вспомните другие подробности?

– Да, две или три. Я совершенно забыла, среди волнений того времени, что ходила вниз после того, как упаковала вещи моего мужа, чтобы выпить стакан воды из фильтра, и тогда слышала, будто кто-то хотел отворить кухонную дверь. Мне показалось также, что кто-то был наверху, и я окликнула по имени свою прислугу. Конечно, много выводов будут делать из этой забывчивости, но, учтя все ужасные обстоятельства и то, что прежде меня никогда не интервьюировали, я не нахожу в этом ничего удивительного. Но вы, конечно, хотите, чтобы я «начала сначала».

И своим приятным, неглубоким голосом она рассказала им ту историю, которую так быстро сфабриковала для своих приятельниц.

Когда мисс Остин задала несколько вопросов, чтобы вдохнуть в этот примитивный рассказ струю чего-то личного, чувство отвращения, с которым слушал Рош, приняло форму безжалостности. Никогда ему не приходилось слышать менее убедительных свидетельских показаний. Миссис Больфем говорила плавно, слишком плавно. Даже наименее вдумчивому слушателю было ясно, что все было заучено. Неужели ее ум был так же бесцветен, как ее голос? Неужели она не чувствовала драматизма положения? Он надеялся, что возбуждение этого интервью, после стольких невероятно монотонных недель, вызовет искру возбуждения и обогатит ее выражения; что, проследив это впечатление на дружески настроенных женщинах, она, ободренная, повторит все на суде. «Как жаль, – горестно размышлял он, – что женщина, лгущая своему защитнику, с видом такой полной невинности, не может «ввернуть» хорошую дозу драматической фальши, которая, действительно, могла бы помочь ему в его тяжелом труде».

Мисс Остин, обескураженная по части красочности, хотела схитрить: – Не хотите ли вы сказать нам, миссис Больфем, очень ли пугает вас процесс. Мы понимаем, что он вам представляется невыносимой пыткой.

– О, конечно, одна только мысль о всей этой гласности ужасает меня, если я позволю себе думать о процессе. Но я уверена, что выдержу напряжение. Я бы не выдержала, если бы процесс последовал немедленно за моим арестом, но эти недели в тюрьме подготовили меня ко всему.

– Но вы не страшитесь, каков будет исход?.. Мы знаем и радуемся, что шансы на вашей сторонe, но… мужчины так странны…

– Я нисколько не боюсь. Невозможно осудить невинную женщину в нашей стране и еще, – склонив грациозно головку в сторону бдительного Роша, – моим защитником будет первый криминалист Брабанта. Отвратительна мысль, что в зале суда меня будут рассматривать, как предмет в музее, но меня будет поддерживать мысль, что все кончится через несколько дней и что я вернусь к личной жизни.

– Да. Может быть, вы скажете нам что-нибудь о ваших планах на будущее? Останетесь ли вы жить в Эльсиноре?

– Я уеду куда-нибудь подальше, если возможно в Европу. Предполагаю, что со временем я вернусь. Конечно, – быстро спохватившись, – меня не удовлетворила бы долгая жизнь без друзей. Теперь они стали вдвойне ценны – и оценены мной – за время моего долгого заключения. Но я должна попутешествовать.

– Это вполне естественно. Как вы уравновешены, дорогая миссис Больфем! – Это были восторженные слова мисс Лоретты Ли. – Вы именно та нежная, невозмутимая, нормальная женщина, которая не могла бы совершить акт насилия, если бы даже пыталась. Конечно, публика увидит вас такой, какая вы есть. Не удивляюсь, что ваши друзья обожают вас. Чем больше людей увидит вас, тем больше будет у вас друзей.

Она обернулась к Рошу и была награждена улыбкой, которая выражала облегчение. Она была очень опытна, как репортер, и потому точно знала, что он чувствовал.

– И поверьте мне, – сказала она, когда они все, пройдя перед восседавшей миссис Больфем и получив на прощанье слабое пожатие руки, толпой опускались с лестницы, – этот бедняга замучился до смерти. На процессе он получит от нее почти столько же помощи, как от уснувшей трески. Но она, действительно, дивно прекрасная женщина, на которую приятно смотреть, и я стану распинаться за нее, чего бы мне это ни стоило, и утаю от всех циников и мечтателей, что в ее венах течет стекловидная влага.

– Видели ли вы когда-нибудь так безнадежно испорченное интервью? – Мисс Остин свирепо хмурилась. – У мужчин вышло в тысячу раз лучше, потому что они захватили ее врасплох, но и они проклинали ее. Представляю себе, что она решила, как в своем «Клубе Пятница», походить на мраморную богиню, лишенную малейшего женского инстинкта, в том числе и естественного желания застрелить скотину-мужа. Но мне бы хотелось, чтобы у нее хватило мозгов, чтобы все это немного посыпать перцем. Она или боялась быть драматичной, или не могла…

– Я не согласна с вами.

И рассуждая и споря, они шли в гостиницу, в Добтон, унося с собою свое неодобрение; там они уселись за стол, пытаясь сделать, что возможно, из сырого материала.

– Цензура тут не нужна, – ворчала мисс Остри, – она заморозила даже мое воображение.

28

Рош несколько минут ходил по комнате. Миссис Больфем снова села и сложила руки. Ее преследовало неопределенное чувство неудачи, неуменья подняться до высоты момента, но в то же время она чувствовала, что, без сомнения, произвела на журналисток впечатление не только невиновной женщины, но и изящной дамы. Остальное было неважно.

– Неужели вы нисколько не волнуетесь? – спросил Рош, покачиваясь на каблуках и пристально смотря на нее.

– Я бы не позволила себе этого. И если исключить мою ненависть к гласности, то процесс действительно не пугает меня. Он означает начало конца и конец этой отвратительной, тюремной жизни. Я хочу уйти отсюда и быть свободной. Неделя в суде не слишком большая цена за это.

– Были ли вы когда-нибудь на уголовном процессе об убийстве?

– Конечно, нет. Этого еще не случалось со мной.

Рош вздохнул. Она лишена воображения. Но, как ее защитник, он напомнил себе, что должен быть благодарен за этот недостаток. Он не хотел сцен ни в зале суда, ни здесь в решающие часы. Но ему бы хотелось немного больше женской пытливости, обращения к его верховному могуществу. Даже когда он боготворил ее издали, она никогда не волновала его с такой силой, как в день своего ареста, когда упала головой на стол и отдалась отчаянью с полнотой, о которой мог мечтать самый требовательный мужчина. С тех пор этот случай уже давно принял очертания мечты. Если в ней еще оставался трепет, она скрывала его от Роша.

– Скажите мне, – спросил он почти задумчиво, не бывает ли вам безумно страшно здесь? Вы так долго остаетесь одна. Это было бы испытанием для нервов даже сильного мужчины.

– У женщин в наши дни, право, более крепкие нервы. Мы ведем более полную и разнообразную жизнь, чем наши предшественницы. Это вы, мужчины, работаете с таким ужасным напряжением, что надо удивляться, что вы вообще еще в состоянии сдержать свои нервы. Признаюсь, что сначала у меня были приступы страха. Все было так странно и необычно. Но я победила его. Можно привыкнуть к чему угодно, мне кажется, у меня сильная воля, и я заставляю себя думать только о чем-нибудь другом. Эта война для меня – дар божий. Вы обратили внимание на мои новые карты? Я прочитала около двадцати книг о войне, не считая передовых статей, и они возбудили во мне отвращение к легкому чтению и действительно развили мой… мой – интеллект. Это кажется таким громким словом. И еще я много вязала – дюжинами – вещи для детей и солдат и чувствую, в первый раз в моей жизни, что как будто кому-то нужна.

Она робко взглянула на него, в то время, как он смотрел сквозь решетку одного из окон. Она стыдилась своей несдержанности перед ним в день ареста, но сознавала в себе желание придать теплоту холодным звукам голоса, заставить его вибрировать в подходящий момент, однако, как только она пыталась открыть ему что-нибудь из своего нового «я», хотя бы только во взгляде, самоуважение побеждало, и, почти в ужасе, она опускала глаза.

Она спрашивала себя, неужели любовь сокрушила те ледяные утесы, которые, казалось, окружили ее, вновь родившуюся, душу? Или, может быть возраст, подозрительность, самодовольство восстали против вторжения этой робкой незнакомки? Им очень хорошо жилось и без нее, им не хотелось возможных осложнений. Со всей своей спокойной силой они отталкивали пришельца. Эти элементы надо изгнать раньше, чем делать широкие опыты, включая сюда и любовь. Новая сила должна появиться мгновенно, как цветок из волшебной почвы Индии. Но это невозможно, пока условности захватили ее в свою крепость. Их высшим достижением была «миссис Больфем из Эльсинора», и ни на минуту они не допустят, чтобы это было забыто.

Кроме того, действительно, она победила свои первоначальные опасения и приветствовала процесс, как первый шаг к освобождению. Ее, поражающая всех, уравновешенность была результатом жизни, в которой все было сосредоточено на ней самой, и сильной воли, направленной в узкое русло. Более чем когда-либо, она склонялась, в предстоящие дни процесса, присвоить себе холодно – обособленный вид женщины, известной истории своей несчастной судьбой. Тайные полеты ввысь, сами по себе, могли восстановить ее спокойствие, так как теперь она чувствовала большую примиренность, чем когда жила с жалким созданием, которое презирала, и когда не мечтала о более широких горизонтах, чем полный успех в Эльсиноре. Но еще в первый раз ей хотелось быть моложе или испытать эти порывы гораздо раньше и бесхитростно открыться этому молодому, интересному человеку, который был так влюблен в нее.

Вдруг ей захотелось узнать, все так же ли он влюблен, как в то время, когда они говорили только о себе. Она, не отвечая ему взаимностью, была довольна, что он ее защитник, что вся тонкость его таланта будет направлена на борьбу с препятствиями к ее свободе. И она была бы глубоко встревожена, если бы он нарушил договор, заключенный в день ее ареста, и возобновил проявления своего поклонения. Но знаменательные совпадения, упущения… Она резко повернула голову и смотрела на него. Он все еще сердито глядел сквозь решетку.

Если она была слишком застенчива, чтобы открыть все лучшее, что было в ней, ей показалось сравнительно более легким применить женское искусство: поймать на удочку – хотя бы заброшенную несколько неискусной рукой.

Она тихо спросила:

– Вы не думаете, что я была благоразумна, сказав им, что хочу уехать путешествовать, как только буду оправдана. Конечно, это будет тактичнее, чем поселиться здесь, в том доме.

– Вы это, действительно, думали? Такое намерение произведет хорошее впечатление на читателей, наверное.

– Да, понятно, я думала это. Я не способна говорить вещи только ради эффекта.

– Куда вы поедете? Европа едва ли доступна теперь.

– О, не вся. Остается всё-таки Италия. И в центре Англии нечего бояться воздушных атак цеппелинов. Есть еще Испания.

– Я считаю, что, пока война не кончена, надо держаться подальше от Европы. Любая нация может быть втянута в это дело каждую минуту, и мы тоже. Последуйте лучше предостерегающим советам и осмотрите сначала Америку.

– Да, я могла бы осмотреть выставку в Калифорнии и пожить неделю в Гласье-Парк, а потом… у нас есть еще Йеллоустон и Большой Каньон – но все это займет только несколько месяцев. А там зима, о которой надо подумать. Я чувствую, что должна уехать надолго, на годы, по крайней мере.

– Вам было бы очень хорошо пожить в Южной Калифорнии.

– Я была бы слишком на виду в этих маленьких, модных местах. О деле телеграфировали по всей стране, и я видела ужасные изображения себя самой во многих западных газетах.

– Прекрасно, тогда вы можете спокойно жить в Нью-Йорке до конца войны. Нет лучшего места, чтобы спрятаться, если вы станете избегать театры и рестораны. В конце концов даже «знаменитые процессы» скоро забываются. Но я против отъезда в Европу до заключения мира. Всегда есть опасность наткнуться на мину или исступленную подводную лодку.

Она совсем похолодела и пристально рассматривала свои руки. Они были хороши по форме, но велики и казались кусками белого мрамора на ее черном платье. Он все еще стоял у окна, и его тон был безучастен. Она испытывала странное чувство ужаса, охватившее ее сердце. Но сейчас же ее губы сложились в вызывающую и презрительную гримасу. Неужели она была женщиной, воображающей, что влюбилась в мужчину в ту минуту, когда ей грозит опасность потерять его? Кроме того, бедняга, несомненно, устал и слишком поглощен процессом, чтобы оставалось времени еще и для настроений влюбленного. Только глупая, импульсивная женщина способна, в подобных условиях, стремиться разбудить уснувшую страсть. Когда она будет свободна и он тоже, его сердце автоматически вернется к прежнему, и он по прежнему пылко станет отстаивать свое право жениться на ней. Это в порядке вещей.

Она быстро встала.

– Позвольте вам показать эту карту, – сказала она, – это последняя. Летисия Баттль привезла ее два дня назад. Курите, прошу вас.

– Благодарю, но я должен идти наблюдать за нашими девицами. Да, это очень хорошая карта. Война – несомненно находка для вас. Всего лучшего. Держитесь в таком же бодром тоне. Всё идет отлично.

29

– Тише, тише, слушайте. Верховный Суд Штата Нью-Йорк, графства Брабант, открывает свою сессию. Все имеющие дело к Суду, могут выступить и сделать заявление, и о-н-и б-у-д-у-т в-ы-с-л-у-ш-а-н-ы.

Судебный глашатай пропел свою утреннюю песню в виде одного предложения, не переводя духа, и только последние слова были кое-как уловлены ушами смертных. Состав присяжных был оглашен. Первый свидетель уже стоял на возвышении свидетельского места и клялся предвечным божеством, что то, что он покажет перед Верховным Судом Штата Нью-Йорк, будет правда, полная правда и ничего, кроме правды…

Процесс миссис Больфем начался.

На выбор состава присяжных ушло три дня. Если Рош решил устранить немцев, то мистер Гор, окружный обвинитель, в равной степени питал отвращение ко всякому мужчине, который, находясь под влиянием своей жены, шел в суд, чтобы, ради спасения своей бессмертной души, оправдать миссис Больфем. Он также затаил подозрения о вероломной деятельности мистера Сэма Коммека и некоторых других граждан-патриотов, менее заинтересованных в торжестве справедливости, чем в охранении чести Эльсинора. Вследствие этого вопросы были не только необычайно испытующие, но оба – и окружный прокурор и защитник подсудимой – исчерпали все свои категорические требования об отводе.

Выборные, наполнявшие зал суда до самой решетки, были по большей части фермеры и торговцы, но было не мало и «видных жителей», включая сюда и коренных брабантцев и пришлых людей. Последние отвечали без колебаний, что с самого начала внимательно следили за процессом и составили себе непоколебимое мнение, потом уходили и бежали, чтобы попасть на поздний поезд, отходящий в Нью-Йорк. Люди, класса самой миссис Больфем, были бы охотно приняты Рошем, но, несмотря на их беззаботные заявления, что они слишком заняты, чтобы следить за процессом, или были не в состоянии прийти к какому-либо заключению, они решительно отводились окружным обвинителем. Они тоже уезжали в Нью-Йорк и возвращались к домашнему очагу как можно позднее.

Наконец, состав присяжных, после долгих и утомительных часов ссор и споров, был выбран из необычайно «простых людей». Все они были женаты, все от сорока до пятидесяти лет. Ни у одного из них, по-видимому, не оставалось иллюзий по отношению к полу, делившему с ним житейские невзгоды около четверти столетия. Немец или нет, он не чувствовал нисколько снисхождения к женщине, которая решилась сократить срок жизни мужчины. Но во всяком случае это были истые американцы, прямодушные, с хорошим старомодным идеалом справедливости, безотносительно к полу. Рош сомневался, мог ли Коммек или другие из «политиков», помощь которых он обеспечил, «направить» хотя бы одного из них, хотя суровые лица очень часто скрывают неподозреваемые уязвимые места.

Готовность, с которой германо-американские присяжные стремились не попасть в состав, была так наивна, что Рошу не трудно было демонстрировать их непригодность. Te, которых выбрали, были слишком бережливы, чтобы уезжать в Нью-Йорк, не боялись своих жен, но избегали до окончания процесса уютного убежища Старого Голландца.

В продолжение этой пытки, миссис Больфем сидела неподвижно, безучастно; ее лицо – белый барельеф на фоне черного крепа ее вуали, которая свешивалась, как панель, между ее профилем и светом заходящего солнца. Ее стул стоял в конце длинного стола, помещавшегося возле двух рядов скамеек для присяжных и предназначенного для защитника, окружного обвинителя, помощников и писцов. Ее спокойные, серые глаза смотрели поверх голов, по-видимому, не заинтересованные ничем, кроме пустующих мест для свидетелей, направо от мест для присяжных и налево от судьи. Она знала, что репортеры и посторонние люди, которым удалось протиснуться, вместе с присяжными, едва могли оторвать свои глаза от ее лица и что штаб художников зарисовывает ее. Вся ее самоуверенность покинула ее перед некоторыми фазами предварительной пытки, к которой никто не догадался подготовить ее. Постоянное повторение того же вопроса с ужасным значением: «Не имеете ли вы возражений против смертной казни, как наказания, применяемого в этом штате», – поразило самые основы ее мужества и усилило ее бледность, вызванную заключением. А эта неподвижная батарея глаз, враждебных или холодно наблюдающих, критикующих, ободряющих вызывала в ней неудержимое желание, оскалив зубы, подняться со своего стула и закричать всем мужчинам и женщинам, наглым в их свободе, что она думала об их вульгарной бесчувственности. Но не напрасно она тренировала себя, и действительно ее нервы ни минуты не грозили возмущением. Она приняла второй усыпляющий порошок на ночь, перед днем открытия суда, но на третье утро она проснулась с неожиданным сожалением, что не сохранился яд доктора Анны и что нельзя вызвать смерть, в какой угодно форме, прежде чем снова идти в суд и бороться за свою жизнь. В первый раз она уяснила себе значение своего положения.

Но, когда миссис Баттль, миссис Коммек и миссис Гифнинг суетливо вошли, чтобы «подбодрить» ее, то поздравили ее «с полным отсутствием нервов». И хотя она чувствовала себя так, точно должна упасть в обморок в конце подземного тоннеля, соединявшего тюрьму с задней частью здания суда, она вошла в этот зал с высоко поднятой головой, открытым взглядом и не дрожащими руками.

При содействии своих благожелательных подруг, она могла создать себе тот ложный рай, где изящно проводила время в течение последних десяти недель, но, когда он рушился, она стояла напряженная, полная истинного мужества, которое укрепляло ее душу для любых ударов и неожиданностей.

В первый день, хотя она и не взглянула ни на одного из присяжных, она внимательно вслушивалась в каждый вопрос, каждый ответ, каждый отвод. К концу третьего дня она чувствовала только, что память ее утомлена, и рада была за свою крепкую спину – она решила сидеть неподвижно и выпрямившись, если бы процесс длился даже целый месяц. И не только личная гордость была этому причиной. Она должна создать неизгладимое впечатление американки, достойной представительницы среднего класса маленького города – тип женщины, который могли создать только Северные Штаты Америки. Женщины, чья храбрость и благородство не могли быть превзойдены ни одним мужчиной, доведенным до скамьи подсудимых по страшному обвинению в убийстве. Она знала, что такое поведение, так же, как и ее внешность статуи, могут восстановить против нее мужчин-репортеров, но зато приведут в восторг ее верных друзей-женщин. Бедные «сестры-плакальщицы» просачивались всюду, где только могли найти свободный стул или даже половину стула, – все столы были предоставлены мужчинам – и все, в полном составе, отдавали свои души и свои перья в дар холодной красоте и надменному безразличию миссис Больфем.

Пусть этот председатель присяжных, человек с маленькой головой, жующий жвачку, провозгласит единодушный приговор о ее вине, уверенность этих женщин в ее невиновности не изменится. Она была для них живым романом, так как женщинам, которые слишком много пишут, остается мало времени для переживаний и, к тому же, у них не бывает ни малейшего побуждения убить кого-либо, кроме разве своего издателя.

Утром четвертого дня, весь зал суда, до самой решетки, был полон зрителями со всех концов графства; многие из них были личными друзьями миссис Больфем. Но Нью-Йорк не заинтересовался процессом раньше, чем был закончен допрос мелких свидетелей. Сзади и налево от миссис Больфем находились члены ее избранного круга. При случае они шептали ей что-то, и она улыбалась так нежно, с таким тихим спокойствием, что даже мужчины-репортеры признавали, что она казалась моложе и более женственной – и, более красивой – чем в день их первого интервью, установившего ее злодеяние.

– И всё-таки, это сделала она, – уверяли они один другого. Они должны были верить в ее вину или чувствовать угрызения в том высококультурном, а может быть, искусственно созданном секторе мозга, который регистрируется, как совесть. Их определившаяся теория была такова: она подмешала яду в питье Больфему, а потом, находясь в высшем нервном напряжении и опасаясь, что из каприза он не выпьет лимонад, схватила револьвер, услыхавши вдали его голос, и бросилась вниз по лестнице в рощу, откуда и стреляла. Между преступлением и арестом у нее было достаточно времени, чтобы передать револьвер одной из своих приятельниц, или, выскользнув ночью, бросить его в одно из ближайших болот. Что же касается пули, не попавшей в Больфема и засевшей в дереве, это было одно из тех совпадений, в действительности более частых, чем в романах: кто-то другой, также замышлявший убийство, скрывался в роще. Возможно и то, что пуля попала в дерево когда-то давно. Над мыслью о любовнике они смеялись открыто. Своим сестрам по печати они напоминали о давно установленном факте, что худшие женщины, известные истории, были похожи на ангелов или детей. Они также все обладали сильными женскими чарами, чего как раз не хватало красивой подсудимой.

Теория женщин-репортеров была гораздо проще: она этого не сделала, и кончено. Судья, высокий, представительный человек, с породистым лицом и большим количеством мяса, очень благородный и возвышенный в своем развевающемся шелковом одеянии, три дня, казалось, невыразимо скучал, но, видимо, был полон надежд, когда в четверг утром проследовал на свое место. Так как судья Брабанта, м-р Бэском, был в плохих отношениях с покойным, а его жена была одной из близких подруг подсудимой, на процесс был командирован выдающийся судья Верховного Суда одного из соседних больших городов.

Репортеры вечерних газет теснились вокруг длинного стола, параллельного со столом, стоявшим как раз под ложей для присяжных, а сзади было четыре или пять меньших столов, предназначенных для утренних изданий.

Довольно много привилегированных зрителей устроилось позади решетки, но проход оставался открытым для мальчиков, которые приходили через правильные промежутки за материалом для телеграфиста, работавшего внизу.

С места, где сидел Бродрик, можно было видеть миссис Больфем. Он употребил свое влияние, чтобы иметь возле себя Алису Кромлей, уже назначенную на место художницы для «Страницы Женщины» в «Новостях». Она и Сара Остин кое-как устроились на одном стуле.

Процесс начался. Доктор Ликуер установил факт смерти, описал полет пули, доказывающий, что выстрел был произведен скрывавшимся в роще. Потом появился землемер и представил суду план, изображавший дом и усадьбу. Трое из молодых членов «Загородного клуба» – мистер Джон Бредшау Баттль, кассир эльсинорского банка, мистер Лемюэль Коммек, сын всеми уважаемого гражданина Эльсинора мистера Сама Коммека, и мистер Леонард Корфайн, маклер – были вызваны в суд после состязания в остроумии между прокурором и защитником. Перепуганные величественностью присяги, они дали обстоятельный отчет о ссоре, предшествовавшей убийству всего на несколько часов. Все их показания, несмотря на постоянное перебивание защитника подсудимой, произвели впечатление, будто миссис Больфем была вне себя от ярости, а человек, который был когда-то ее мужем, – совершенно невыносим.

Окружной прокурор сделал ловкий ход, открывая процесс неблагоприятными показаниями двух свидетелей, членов почтенных семейств Эльсинора. Что касается мистера Корфайна, хотя он родился и воспитывался вне Эльсинора, но был здесь любезно принят, когда стал устраивать в Эльсиноре свой семейный очаг, a его юная жена была нежной поклонницей миссис Больфем.

Мистер Бродрик проворчал: «Хм, хм». Брус пробирался вокруг «вечернего стола» и удивленно взглядывал на патрона.

– Плохо, плохо, – ворчал сосед Бродрика, – смотрите, что за нервы. Можете вы подействовать на них? Она даже не моргнула ни разу.

Две служанки, предшественницы Фриды в хозяйстве Больфемов, удостоверили, что семейство состояло только из трех лиц – хозяина и хозяйки и одной служанки. Садовник приходил по утрам, три раза в неделю. Нет, ни одна из старых, запасных комнат не была меблирована заново, и гости у Больфемов не оставались ночевать.

Обвинение вступало в силу и, согласно обычаю, мистер Рош, приблизившись к решетке, просил, чтобы дело было прекращено.

Судья постановил, что оно будет продолжаться, и тотчас же, после полуденного перерыва, были вызваны первые свидетели защиты. Это был мистер Коммек, который энергично удостоверил, что гармония в отношениях между покойным и его прелестной женой была полная, что миссис Больфем отнеслась к эпизоду в клубе, как к случайному, что свойственно и другим выдержанным и вдумчивым женам, что разговор в его доме по телефону доказывал окончание грозы, пронесшейся над их семейным счастьем, и что покойный, совершенно довольный, покинул его дом, распевая во все горло.

Он часто замечал шутливо, таков уж был его характер, – веселый и шутливый – что наверное умрет в «сапогах на ногах». Нельзя себе представить, чтобы мистер Коммек мог облегчить свою душу этим ценным свидетельством без многократных и возмущенных прерываний со стороны окружного прокурора. Его: «Не относится к делу», «не доказано», «не существенно» звучали в зале суда, подобно хору в опере Жильберта и Сюливана.

Мистер Гор, похожий на осу человек, с черными, цепкими глазами и скрипучим голосом, становившимся гнусавым на высоких нотах, добился, чтобы большая часть этих показаний была вычеркнута, но это случилось не раньше, чем хитрый Рош, приподнявшись на носках, быстрый и нервный, как кровная беговая лошадь во время большого состязания, своими ловкими и быстрыми вопросами, положительно, вбил их в сознание присяжных. Было необычайно важно установить сразу общее благоприятное настроение в пользу подсудимой, особенно при таком составе присяжных, упорных и провинциальных.

Когда судебный процесс изображается на сцене, неизбежно вводят в него драматические эпизоды, но в действительном процессе об убийстве в таких случайных эпизодах нет надобности – тот факт, что человеческое существо борется за свою жизнь, достаточно драматичен сам по себе. Когда сидит на скамье подсудимых довольно молодая и красивая женщина, интерес настолько полный и напряженный, что неожиданного вторжения одной из случайностей, сделавшихся узаконенными в театре, не требуется. Истинная драма слишком логична в своем поспешном развитии, чтобы допускать не относящиеся к делу внешние эффекты.

Трое остальных мужчин, бывших у мистера Коммека в тот вечер, были допрошены и подтвердили его рассказ. Они все сохраняли выражение изумления, как будто сама мысль, что благородная и изящная миссис Больфем могла снизойти, хотя бы мимолетно, до того, чтобы принять участие в домашнем скандале, была столь же невероятна, как и мысль, что Давид Больфем мог чем-нибудь довести до ярости любую женщину.

– Клянусь Юпитером, – прошептал мистер Бродрик мистеру Уэгстафу из «Утреннего Знамени», – представьте только, какова была бы линия поведения защитника, если бы ее поймали на месте преступления с окровавленными руками и она выставила бы в защиту временное помрачение рассудка, вызванное всем известными склонностями этого животного – ее мужа. Великолепная тема для карикатуры: Давид Больфем на небесах, с цинковым сиянием на голове, обеленная правосудием миссис Больфем, траур и все такое!

Дневное заседание было оживлено показаниями нескольких дам, участниц игры в бридж в день неприличного поведения мистера Больфема в клубе. Они удостоверили, что хотя миссис Больфем, вполне естественно, отказалась снова приняться за игру, тем не менее, в ее поведении не было ничего, что намекало бы на кипящие страсти.

Миссис Баттль, представлявшая собой весьма внушительную фигуру на свидетельском месте, мотала головой и торжественно уверяла с нежной восторженностью, что миссис Больфем одно из тех редких и изысканных существ, которые, по своему темпераменту, не способны к какой-либо страсти. Ее быстрое возвращение домой было вызвано скорее ее деликатностью, чем даже огорчением.

Карандаш дрожал в руках мисс Кромлей, когда она слушала эти показания. Публика не получила верного изображения женщины, так преданно защищавшей священные права дружбы и интересы Эльсинора. Ни одна из дам не свидетельствовала более энергично, чем миссис Беском, жена устраненного судьи, которая неожиданно добавила, что она сама была так подавлена, что тоже сейчас же покинула клуб и когда ее быстроходный автомобиль обгонял маленькую машину доктора Анны Стейер, она видела, как миссис Больфем спокойно болтала, без малейшей тени недавнего волнения.

Печальная складка в изгибе рта миссис Больфем почти исчезла при этом удивительном показании. Она вспомнила, что какой-то экипаж обогнал их и что тогда она задавала себе вопрос, заметил ли кто-нибудь ее крайнее волнение. Она сдерживала мускулы лица, но ее глаза бессознательно следили за миссис Бэском с выражением изумления и благодарности, когда та оставляла свидетельское место.

Прокурор обернулся к журналистам с короткой саркастической улыбкой, и Бродрик покачал головой, пробормотав мистеру Уэгстафу: Можете вы побить их? И еще говорят, что женщины не стоят друг за друга.

– Для общей игры, не дурно, я думаю, – возразил юный корреспондент, украшение «Знамени», успевший уже влюбиться в прелестную суфражистку.

Судья встал, и дневное заседание было окончено. Большой процесс «Народа против миссис Больфем» был прерван до следующего утра.

30

Миссис Больфем прошла обратно через тоннель, более обнадеженная и гордая, чем можно было предположить по ее манерам изваяния.

– Мне даже кажется, что у меня хватит мужества взглянуть на свои изображения в газетах, – весело говорила она Рошу, который сопровождал ее, я не решалась раскрыть газету, начиная с понедельника.

– Лучше не надо. – Рош также был в приподнятом настроении. – Поддерживайте, как можете, бодрость духа. Остальное Мало значит. Менее, чем через неделю, вы будете свободны. Впечатление, созданное вашими преданными друзьями, подчеркивает глупость обвинения.

– Я ни разу не взглянула на присяжных, – гордо созналась миссис Больфем, – и не посмотрю. Все, что я заметила, – это, что все они жевали смолку и что тот, кто сидел надо мной, постоянно фыркал.

– Это Хаустон. Вероятно, он расположен в вашу пользу из-за вашей дружбы с доктором Анной. И он как раз из более сознательных. Мне думается, что никто из них не расположен к жестокости, так как в свободное время им очень хорошо в Парадиз-Сити-отеле. У каждого отдельная комната, с прекрасной кроватью, и три раза в день обильный и изысканный стол. Если они не заболеют несварением желудка, то будут склонны к милосердию на общих основаниях. Это я смастерил им такую жизнь. Гор все время стоял за то, чтобы их посадить в гостинице в Добтоне, где они стали бы похожи на голодных псов. Я добился своего только напоминанием, что многие присяжные из этого класса людей часто идут в состав жюри только ради возможности отдохнуть и пожить спокойно, и если о них не заботиться, они могут заболеть, что заставит суд начать процесс снова. Для вас это хорошо.

Они были в приемной, в тюрьме, она стояла, с откинутой назад головой и светящимися глазами. Как только они вошли, она сняла свою тяжелую шляпу с крапом и поправила руками придавленные волосы. Рош, очень взволнованный и нервный, сделал быстрое движение вперед, как бы желая схватить ее руки. Но только позднее она пришла к заключению, что в эту минуту пропустила и отбросила возможность снова зажечь пламя, которое, как ей казалось, хотя ей и хотелось сомневаться, едва теплилось. Тогда она не думала о Роше и воскликнула счастливым голосом:

– Какое удивительное ощущение сознавать, что посчастливилось создать себе таких друзей! Ах, как они лгали! И как убедительно. На минуту я взглянула на дело, как посторонний и была глубоко поражена, как слабо обосновано обвинение. Вот и они. Я чувствую, будто никогда прежде не любила их. – И она побежала к дверям, чтобы впустить гордое трио, принесшее сегодня, ради дружбы, самую благородную жертву.

Миссис Больфем обняла и поцеловала их и вытирала их слезы возбуждения в то время, как Рош, ничтожная роль которого в только что разыгравшейся драме быстро была забыта, сбежал вниз по лестнице и вышел из тюрьмы.

Он встретил Алису Кромлей, когда она собиралась занять место в автобусе на Эльсинор; она вышла обратно и в очень теплых выражениях поздравила его. – Ваш ум работает с молниеносной быстротой, – сказала она с искренним восторгом. – Я знаю, это только начало, представляю, что будет потом. Была ли миссис Больфем в восторге?

– От показаний своих друзей. Я, кажется, не в их числе, – ответил он мрачно.

Бывают побуждения, рождающиеся от неожиданной случайности и слишком сильные, чтобы простые смертные могли им воспротивиться. – Идемте со мной, поужинаем дома вместе, – сказала мисс Кромлей, с непроизвольной теплотой. – Вы кажетесь таким усталым, а мама пообещала мне цыплят из Мэриленда и вафли. Кроме того, я хочу показать вам свои наброски, я так горжусь, что зачислена в состав художников.

– Приду, быстро ответил Рош.

31

Следующий день также был занят допросом свидетелей защиты. Доктор Ликуер, которого иногда приглашали к Больфемам на помощь доктору Анне и который также считался старым другом семьи, удостоверил, что, насколько ему известно, между мужем и женой никогда не было ссор. На самом деле миссис Больфем была единственной в своем роде по терпению; также никогда не казалась подавленной и не любила слез.

За ним следовала женщина, бывшая у Больфемов прислугой за всё, в течение трех лет. Она их оставила, чтобы вознаградить беззаветно преданного ей лудильщика. После нее и до Фриды была целая серия неопытной прислуги. Миссис Фигг, с увлечением, восторжествовавшим над нервами слушателей и над всеми грамматическими затруднениями, показала: что, хотя она и догадывалась, что мистер Больфем был почти такой же, как и все мужья, особенно за первым завтраком, – миссис Больфем была очень уступчива. Она никогда не видела ее в бешенстве. Да, она была требовательная хозяйка, конечно, и разборчивее других и никогда не сидела в кухне с прислугой, чтобы сплетничать, и вы не могли бы быть запросто с ней, как с кем угодно, но уж это ее фасон. Конечно, гордая и будто, как немая. Она была ужасно экономна, но добрая хозяйка, потому что не ругалась и не подглядывала, раз она убедилась, что девушка ей подходит, и ни капельки не скупилась, что касается вечерних и послеобеденных отлучек. Она сама убирала свою комнату и вытирала пыль в комнатах внизу. Нет, револьвера она не видала – не в ее привычках заглядывать в ящики столов. Нет, никакой ревности она не заметила или дурного настроения и так далее и считала решенным делом, что миссис не знала о проделках мистера или мало об этом беспокоилась. Таких, как он, множество.

Обвинитель рычал и трубил все время, пока длился этот мирный рассказ, но миссис Фигг всё-таки не обратила на него внимания. Она была великолепно «натаскана» и, как загипнотизированная, смотрела прямо в блестящие голубые глаза Роша.

Другие мелкие свидетели заняли время после полудня, и снова миссис Больфем вернулась в тюрьму с блестящими глазами. Журналистки были полны гордости, журналисты без всяких комментарий покинули зал суда, но все их поведение изображало величественное и спокойное презрение.

– Чудно, чудно, – восклицал Коммек, усаживаясь возле Роша, за столом, под опустевшей ложей присяжных. – Но я бы хотел, чтобы доктор Анна была способна дать показания. Она на целую голову выше любого из нас, в глазах этих присяжных. Она лечила детей и успокаивала жен чуть ли не у всех их. Она не оставила бы камня на камне.

– Ей очень скверно, не так ли? – спросил Рош. – Удастся ли вообще добиться ее показаний, если вещи примут плохой оборот?

– Пока идет не плохо. Что же касается Анны, на нее в этом деле нельзя рассчитывать, да и в остальном, пожалуй. Вчера я был в госпитале, так как и сам думал о ней. Вчера ей стало несколько лучше, но теперь опять плохо. И вот, знаете, что бы вы думали, мне удалось открыть? Эти проклятые журналисты просто висят там, повсюду. Этот чёрт, Бродрик…

Рош сидел выпрямившись, глаза его горели.

– Но, наверно, ему не удалось повидать ее? Не думаю, чтобы миссис Диссосуэ допустила какую-нибудь поблажку.

– Можно побиться об заклад, что ему не удалось повидать Анну; как раз теперь они ни на минуту не оставляют ее одну, как вначале. Но у этого Бродрика точно клин засел в голове, что миссис Больфем созналась Анне, а бедная, старая «Док» забросила револьвер где-нибудь среди болот.

У Роша вырвалось восклицание отвращения.

– Не могу понять Бродрика, он добился процесса, но совсем не похоже на него, чтобы он так преследовал женщину.

– Все это я говорил ему и думал, что он замолчит. Но из его случайных замечаний я заключил, он боится: если обвинение не будет очень хорошо закреплено за Энид, то кто-то другой, невиновный и о ком он гораздо больше заботится, может оказаться под подозрением. Догадываетесь ли вы, о ком он думает?

Рош оттолкнул стул и вскочил.

– Боже мой, нет! Один процесс, это все, что может вместить мой мозг. – Он почти уже вышел из опустевшей залы суда, когда Коммек решительно схватил его за плечо.

– Знаете, Дуайт, – начал он с заметным замешательством. – Подождите минуту. Я как раз хотел вам сказать, что подумал о вас, когда Бродрик старался увильнуть от меня. Есть много вещей, если оглянуться назад.

Рош направил свой жесткий, голубой взгляд прямо в лицо Коммека; сверлящий, но добродушный взгляд последнего дрогнул на минуту.

– Вы думаете, я это сделал? – спросил Рош.

– Ну, нет. Не совсем, то есть я уверен, если бы вы это сделали, то только потому, что вбили себе в голову, что домашняя жизнь Энид была ужасным адом, или потому, что он тогда напал на нее. И никто не знает лучше меня, как легко кровь может броситься в голову в вашем возрасте и когда тут замешана красивая женщина. Если бы я додумался до этого раньше, то позаботился бы, чтобы арестовали вас, хотя бы только, чтобы защитить Энид. Но раз дело зашло так далеко и так как ее, конечно, оправдают, а вы не выдержали бы показаний – пусть все остается, как оно есть. Вот, хорошо.… могу сознаться вам: Энид доверила Полли, что вы предложили ей переменить ее имя на ваше, как только процесс будет окончен. И если бы вы были влюблены в нее все это время, как я и догадываюсь, ладно, – Дэва ведь нельзя вернуть обратно. Я ведь жил на западе, там не редкость пристрелить человека, если кто до безумия влюблен в женщину и все такое, одновременно. Дэв был моим другом, но я, кажется, понимаю.

Рош резко увернулся от руки, дружески положенной ему на плечо.

– Я просил миссис Больфем выйти за меня замуж, но она вовсе не согласна.

– А всё-таки она об этом думает. Не тревожьтесь, женщины – чудные создания. Попытайтесь еще раз, когда она будет нежно настроена. С ней теперь это случается чаще, чем прежде, и вы как будто достаточно остаетесь одни.

– О да, почти ежедневно, все десять недель.

Коммек прищурил глаза, и его лицо, обычно спокойное и приветливое, стало суровым и угрожающим.

– Вы ее не любите, – вскрикнул он. – Да, так же, как многие другие проклятые дурни, вы рискнули даже жизнью для женщины и только для того, чтобы разочароваться в ней, когда пришлось видеть ее слишком часто. Но, клянусь небом, вы женитесь на ней.

Они стояли на верху винтовой лестницы круглого зала. Несколько репортеров все еще торчали внизу под телефонной будкой.

– Тише, – решительно сказал адвокат, – я хочу жениться на миссис Больфем, если она примет предложение, сделанное мной в день ее ареста. Я не сказал ничего, что разрешило бы вам выскочить с заключением, что больше я уже не хочу этого. Но, клянусь вам, если когда-нибудь вы посмеете угрожать мне… – и он так автоматически поднял свой кулак, его скорбное лицо было так напряжено и бледно, его глаза так болезненно напоминали горящие угли, что Коммек поспешно убежал.

– Хорошо, хорошо, закричал он с первого поворота лестницы. – Не думайте, что я мог бы… и все, что было сказано между нами – священно. До скорого!

32

На следующее утро первым свидетелем, вызванным обвинением, был старый Краус, и теперь пришел черед Роша кричать: – «Не существенно, не доказано, не относится к делу», так что присяжным приходилось только догадываться, о чем говорила вспыльчивая личность с сильным немецким акцентом. Обвинитель доблестно стремился вытянуть на свет историю о ночном посещении Фридой дома Краусов в поисках совета, с возвращением миссис Больфем со двора через кухонную дверь, но его усилия окончились только крикливым препирательством между обвинителем и защитником. Оба они покинули свои места перед ложей присяжных и извивались перед судьей, как два разозленных школьника. Алисе Кромлей очень хотелось громко засмеяться, но не то было с судьей. Он отрывисто спросил их, что он может заключить о предмете их спора, если оба они говорят одновременно. Потом он велел Рошу по возможности кратко изложить, его протест, и когда Рош изложил свои законные основания отклонить показания, основанные на слухах, судья решительно изгнал Крауса из зала суда. Рош, разгоряченный и торжествующий, вернулся на свое место под ложей присяжных, а мистер Гор сердито произнес имя мисс Фриды Эппль.

Не было сомнения, что Фрида не может произвести хорошее впечатление на зрителей и присяжных, как бы ни были достойны ее побуждения. По приезде в Америку, она старалась не тратить ни одного лишнего пенни – стремления ее друга сердца заключались в том, чтобы по окончании срока службы эмигрировать в графство Брабант, а она, как женщина домовитая, надеялась встретить его в коттедже, уже вполне меблированном. Но со времени начала войны все ее сбережения отсылались в Восточную Пруссию, на помощь голодающему народу. Красивые платья не соблазняли ее ни при каких обстоятельствах. Экономия была ее верой, а, что касается ее внешности и форм, она не лелеяла никаких иллюзий. Сегодня на ней была надета юбка, старая и объемистая по покрою и жакет, со множеством сборок на рукавах. Когда-то все это было коричневого цвета. Ее жесткие, светлые волосы наподобие жгута спускались на глаза, а сзади их высокая шишка украшалась шляпой, слишком маленькой по размеру головы. Ее коренастое тело было бесформенно, а неопределенные черты расплывались на обширном и плоском лице, только маленькие глазки из-под тяжелой соломы волос то тускло светились, то кололи своим огнем.

Судья строго прекратил хихиканье, поднявшееся в зале, когда эта карикатура вошла на свидетельское место, и обвинитель, несмотря на частые прерывания, извлек из нее удивительно ясные и последовательные показания. Судья поддерживал его, так как это был настоящий свидетель, и мисс Эппль не только была так же вышколена, как миссис Фигг, но ее маленький ум был ясен и точен и напоминал ряд отделений, механически выбрасывавших свое содержимое, когда надавливали соответствующую кнопку.

Она неожиданно вернулась домой из танцевального зала, так как у нее невыносимо болели зубы. Бежала всю дорогу, потому что у нее в комнате были зубные капли. Она так мучилась, что почти не заметила, что ее друг, Конрад Краус, шел сзади. Когда она пришла к себе и положила капли, то к своему ужасу заметила что боль стала еще сильнее. Походив по комнате минут десять, она не знает, было ли это десять или пятнадцать минут, – она как раз собиралась идти вниз, чтобы согреть воды, когда услышала, как открылась и закрылась кухонная дверь. Она затаила дыхание и не ответила, когда миссис Больфем окликнула ее, так как боялась, что она нужна ей, а решила ничего ни для кого не делать, пока зубы так болели. Голос миссис Больфем был сильно задыхающийся, как будто она бежала. Сейчас же Фрида услышала, как она ушла в столовую, потом вернулась обратно в кухню и отвернула кран водопровода – а не фильтра, он открывается бесшумно, – потом она слышала, как стукнул один стакан о другой, на полке в чулане. После этого миссис Больфем пошла наверх, через парадную прихожую, а свидетельница вернулась в свою комнату и бросилась на кровать, где пробыла до того времени, как мистер Коммек пришел и позвал ее вниз готовить кофе. В это время зуб болел так, что она не думала о том, что делала.

При перекрестном допросе, она сделала уступку и согласилась, что у миссис Больфем была привычка выпить стакан фильтрованной воды, ложась спать. Нет, она не слышала, как выходила миссис Больфем, а только, как она вернулась. Но почему, если миссис Больфем не увидала в усадьбе ничего, что ее испугало или если она даже не выходила из дома, почему она была такая запыхавшаяся? Легко себе представить, что подобные размышления со стороны мисс Эппль были резко прекращены мистером Рошем, беспрестанно прерывавшим ее. Да, она слышала то, что теперь она это знает – было выстрелом, но тогда она не могла обратить внимания, да и кто бы мог, если ваш собственный зуб, точно каленым железом, проталкивали через вашу собственную челюсть. Даже презрительные вопросы защитника, который стремился заставить ее сознаться, что она солгала на предварительном следствии, не смутили ее и не произвели впечатления ни на присяжных, ни на печать, ни на зрителей. Каждый из присутствующих когда-нибудь страдал от зубной боли, а двое фермеров, из числа присяжных, даже оскалили зубы, изображая сочувственную гримасу, когда она язвительно ответила, что в тот день не знала ничего и не заботилась, ничего, только зубы, зубы, зубы. Она заявила, что она была слишком осторожна, чтобы решиться вырвать сразу, не говоря уже о расходах. Единственный вопрос, к которому она не была подготовлена, был неожиданный выпад Роша; каким образом могла она доказать, что молодой Краус шел за ней, если она не видела его и не говорила с ним все время, пока бежала от Главной улицы. Но, хотя она видимо была смущена этой атакой, было вполне очевидно, что она твердо убеждена, что ее друг следовал за ней, и Рош решил не настаивать на этом, единственном слабом месте, чтобы не восстановить против себя, и отпустил ее.

Молодой Конрад Краус был следующим свидетелем. Его рассказ был такой же прямодушный, и он тоже оставил хорошее впечатление. Правда, голова его была необыкновенно мала и с плоским затылком, со слишком маленькими глазами и слишком большими ушами, но держался он с достоинством и был хорошо одет, в новый серый костюм и розовую рубашку. Так как он родился в Соединенных Штатах, было очевидно, что он гордился не только своим американским гражданством, но и лучшими виноградниками в общине. До шестнадцати лет он учился в школе и очень добросовестно – и его язык был не менее правилен, чем у прокурора, путавшего отрицания в минуты волнения. Даже Рош, преимущества образования которого были так же велики, как и его природные данные, когда бывал возбужден, говорил в нос, как истый американец, тянул гласные и с легкостью обращал «вы» в «ви». Это те неизменные особенности, которыми так богата страна и которые радуют нас, когда мы боимся, что со временем иностранное нашествие может поглотить все оригинальное в нашем американизме.

– Нет, – сказал молодой Краус, – «чувства» не были замешаны в мои отношения с Фридой (он улыбался). Он был обручен с молодой девицей, за которой ухаживал уже три года. К Фриде испытывает чувства брата. Она приехала в дом отца, прямо из Германии, где их семьи дружили в течение поколений. Танцевать с ней было не только его долгом, но и удовольствием.

– Она лучшая из всей нашей компании там, в холле.

Так как он танцевал с ней в то время, когда зубная боль стала невыносимой, было вполне естественно проводить ее домой. Конечно, он всегда провожал ее домой, когда это было возможно. Но если бы ему пришлось спешить, чтобы попасть на последний дилижанс, тогда – другое дело.

Когда она вошла в дом, он ждал, думая, что ей может понадобиться другое лекарство или даже дантист. Однажды, когда зубы болели у него, ему пришлось идти к доктору ночью, он думал о такой возможности и для Фриды.

– В это время открылась дверь из кухни, и оттуда появилась женщина. – В зале суда царило напряженное внимание. Даже пресыщенные молодые репортеры, нагнувшись вперед, держали наготове перья. Судья повернул стул направо и пристально глядел на затылок молодого Крауса. Обвинитель раскачивался на каблуках, засунув большие пальцы в вырезы жилета, а Рош стоял согнувшись, как бы готовясь броситься вниз, на горло свидетеля, с диким воплем: «Не существенно, не относится к делу, не доказано» Только миссис Больфем была подобна статуе, у которой нет глаз, чтобы смотреть, и ушей, чтобы слышать.

Да, мистер Краус узнал фигуру и походку миссис Больфем. По внешности она была одна на тысячу и выше многих-многих мужчин. На ней был длинный, темный ульстер, и черный шарф закутывал голову. Сзади на нее падал свет из кухни.

Тут произошла новая, ожесточенная стычка между главным защитником и прокурором, но судья велел молодому человеку, который в это время невозмутимо орудовал своей зубочисткой, продолжать рассказ:

– Миссис Больфем проскользнула за угол дома, напряженно прислушиваясь. Шла, около минуты, в глубь усадьбы – он отлично видел движущуюся тень в темноте – резко повернула и вошла в рощу. Естественно, что он заинтересовался и подождал, чтобы видеть, что она хочет делать, и тогда, вероятно три или четыре минуты спустя, он услышал Больфема, распевающего Типперэри, и через минуту или две – выстрел. Один выстрел, а не два, он не поддерживал предположения, что было два выстрела. За этим последовали громкие возгласы, с другой стороны Авеню. Тогда он «дал тягу», что было у него естественным побуждением для данного момента. Отец всегда учил его осторожности – держаться подальше, когда другие стреляют. С преступлением ему никогда не приходилось сталкиваться, и он надеется, что и не придется. Он прошел задами через прилегающие усадьбы, вышел на улицу Больфема и вернулся домой со следующим автобусом. Он не склонен был танцевать после того, как произошло то, о чем он догадывался.

Нет, он не слышал, чтобы кто-то убегал, хотя немного подождал у ограды, сзади усадьбы Ликуера. У них, в библиотеке, были люди; какой-то человек прибежал за доктором, чтобы тот шел сейчас же; в это время он увидел, как из переулка, позади усадьбы Больфема, выезжал автомобиль. Тем не менее, тогда, он не обратил на это внимания, так как автомобили в то время были повсюду. Нет, он не пытался разглядеть, управлял ли автомобилем мужчина или женщина и сколько людей сидело в нем. Не только потому, что ночь была темна – насколько он помнит, фонари на автомобиле не были зажжены, – но потому, что его единственной мыслью было уйти подальше от этого соседства.

Рош подверг его жестокому перекрестному допросу и, хотя не мог опровергнуть его показаний, пустил в ход все свое искусство, чтобы представить юношу, как жалкого труса, который бежит прочь, заслышав выстрел, вместо того, чтобы с инстинктом, присущим американским мужчинам, броситься вперед и убедиться, не была ли жертвой сама женщина. Сколько было ему заплачено, чтобы дать показание, от которого он воздержался при допросе у следователя? Румяное лицо молодого Крауса побагровело с этой минуты, и он крикнул в ответ, что выступил с показаниями только, когда лживые друзья этой женщины пытались пристегнуть к процессу его невиновного отца. Тут судья сурово предупредил его, что, если он не может владеть собой, то должен ограничить свои ответы – «да и нет». Рош заставил его многократно повторить, что в тот вечер ему не удалось взглянуть в лицо миссис Больфем и что никогда прежде он не говорил с ней. Наконец, адвокат заметил уничтожающе, что умственные способности молодого человека должны были быть в безнадежном расстройстве, если, увидев автомобиль, уезжающий по переулку, немедленно после выстрела, – к тому же с погашенными фонарями – он не догадался сопоставить этот феномен с только что слышанным выстрелом. Было очевидно, что его мозг работал так медленно, что потребовалось около недели, чтобы состряпать весь этот милый рассказ.

Юный Краус покинул свидетельское место с сильно поколебавшимся убеждением в своем врожденном превосходстве над чистокровными американцами, но, хотя злые, маленькие глазки встретили не одно насмешливое лицо и многие, враждебно настроенные зрители не смеялись только из-за уважения к судье, он повредил миссис Больфем гораздо больше, чем себе. Мало кто думал, что он лжет или, что призрак, а не живая женщина, вышел через черный ход. Все знали, что в вечер, когда были танцы, он был так же трезв, как и обычно, и так как обвинение против его отца рассматривалось, как фантазия, то для лжи не оставалось никаких правдоподобных причин.

Обвинитель принудил мистера Гиффинга, мистера Баттля и мистера Гардена которые первые подбежали к Больфему после того, как он упал, дать неблагоприятные показания против миссис Больфем, Ее комната выходила окнами на фасад дома, и, если она была там, она должна была услышать выстрел так же ясно, как и все бывшие на веранде у Гифнингов. Но она не сошла вниз и ничем себя не проявила, пока не пришел следователь, который, как известно, живет за углом, и доктор Ликуер. Возможно, что прошло полных шесть минут, пока она открыла окно и спросила о замешательстве у ворот. Во всяком случае, так могло показаться. Нет, они никогда не смешивали шум от выстрела и от лопнувшей шины, это было прежде, когда автомобили только что входили в употребление, но уже давно они научились различать эти звуки.

Когда Рош насмешливо спросил, почему же хотя бы один из них не обыскал рощу и не попытался захватить убийцу, они ответили, что никак не ожидали, Что выстрел был сделан оттуда. Он мог быть сделан откуда угодно. Только после докторского осмотра пришли к заключению, откуда он был направлен. Позднее они обыскали рощу с фонарем, принесенным от Гифнингов. Обыскали каждый дюйм усадьбы, и единственной наградой за это были упреки, полученные от полиции.

Эти три свидетеля, допрошенные до полуденного перерыва, заняли очень мало времени. Было без десяти минут четыре, когда окружной прокурор наэлектризовал каждого из бывших в зале, вызвав для показаний человека, имя которого еще ни разу не произносилось в деле.

Журналисты казались глубоко изумленными, и даже миссис Больфем несколько выше подняла голову, как бы прислушиваясь. Бледное лицо Роша еще более побледнело, и морщины лица углубилась, когда он, с трепещущими ноздрями, сразу вскочил и насторожился. Обвинитель покачивался на каблуках, засунув большие пальцы в вырезы рукавов жилета, со злобной и торжествующей улыбкой на своем остреньком, маленьком лице.

Вызванный свидетель был Джемс Мотт, достопочтенный комиссионер, много лет делавший обычные закупки товаров для эльсинорских торговых фирм, включая сюда и «Больфем и Коммек». Мистер Мотт так же хорошо был известен во всем графстве, как и любой из жителей, и даже был обручен с молодой девицей из очень почтенной эльсинорской семьи и потому, как это скоро выяснилось, был в городе в фатальный вечер. На этот раз проницательность обвинителя была на большей высоте, чем у блестящего защитника обвиняемой.

Мистер Мотт занял свидетельское место. Это был аккуратно выбритый, почтенный человек, с наблюдательными глазами и сердитым ртом странствующего торговца, который знает, что он должен сделать или умереть. Он казался таким же честным, как и вежливым, и в первый раз сердце миссис Больфем дрогнуло, и ее руки, как, к удовольствию публики, заметили женщины-репортеры, были судорожно сжаты целую минуту.

Хотя Рош уже поднялся и стоял с вытянутой головой, он считал более благоразумным дать свидетелю рассказать свою историю по-своему. Перебивание принесло бы мало пользы, судья стал бы поддерживать обвинителя, если бы было очевидно, что свидетель говорит правду, и так как он сам был в полном неведении, было лучше подождать надежного хода. Он знал, что нет человека, у которого мозг работал бы так быстро, как у него.

Мистер Мотт, после торжественной присяги, показал, что в вечер убийства он ужинал у своей приятельницы мисс Лэк, которая живет на улице Даубарна номер 3, как раз за углом Авеню-Эльсинор. Он ушел от нее незадолго до восьми, так как стремился попасть на поезд 8:10, в Нью-Йорк. Когда он закрыл за собой ворота, то увидел Давида Больфема, распевавшего Типперэри и подвигавшегося нетвердой походкой. Будучи его неизменным другом в течение многих лет, он решил следовать за ним и убедиться, что Больфем благополучно добрался домой. Он следовал за Больфемом так близко, что сам едва избег пули или пуль и, хотя отпрыгнул назад, но ясно видел, что кто-то выбежал из рощи и побежал к черному ходу дома. Был ли это мужчина или женщина он не имел понятия, но фигура была высокая, да, гораздо выше молодого Крауса или Фриды. Тогда, – продолжал он, – он изменил намерение и вернулся обратно на улицу Даубарна как можно скорее. Он покраснел, сознаваясь в этом, но добавил, что знал по крикам, доносившимся с веранды Гифнингов, что люди уже спешили на помощь Больфему, а ему было необходимо успеть на поезд 8:10, иначе он опаздывал на западный поезд и терял крупное дело. Кроме того, ему не нравилось свидетельствовать против кого бы то ни было, и закон о смертной казни ему отвратителен. По той же причине, он ничего не заявил сам, пока прокурор не выследил его, тем более, что боялся признать в убегавшей фигуре миссис Больфем, которой он особенно не хотел бы повредить, независимо от того – виновна она или нет.

Никто не сомневался, что он говорил правду и говорил ее неохотно. Никто не мог и подозревать нем убийцу – у него было так же мало причин убивать Больфема, как и у всех других жителей графства Брабант, с которыми Больфем был дружен.

Все, что мог сделать Рош, это заставить его согласиться, что вспышка огня и выстрел, чуть не в самое ухо, вид человека, падающего к его ногам, могли вызвать естественную растерянность, и ему могло показаться, будто он видел бегущую фигуру.

Мистер Мотт согласился – слишком поспешно, – что это могло быть и так, но добавил, что в то время, когда окружной прокурор, который был двоюродным братом мисс Лак и его старым приятелем, выпытывал у него мало-помалу весь этот рассказ (способ извлечения был изображен мистером Рошем), у него было именно такое впечатление: ему казалось, что высокая, убегающая фигура как бы отпечаталась на сетчатке его глаза. Конечно, это могло быть только воображением. Когда его резко спросили, не немец ли он по происхождению, он нашел свое обычное равновесие и ответил надменно, что он чистокровный американец и стоит за союзников, как и всякий верный гражданин страны. Он никогда не бывал в саду-пивной у Старого Голландца. Его вкус – это Отель-Бар, а салуны он избегает.

Рош обладал дьявольским уменьем сделать свидетеля смешным, но ум американца правдив, бесстрастен и обычно подчиняется фактам.

Когда судья отсрочил заседание до понедельника, сестры-плакальщицы уныло потянулись из зала после напрасных стараний приблизиться к миссис Больфем, молодые репортеры выступали с гордо поднятыми головами, а Рош так плотно сжал губы, что лицо его больше, чем когда-нибудь, напоминало гранит.

Миссис Больфем, во время показаний Мотта не позволившая себе выказать даже проблеска интереса, встала, когда судья покинул зал. Она улыбнулась каждой приятельнице отдельно и поцеловала самых видных дам Эльсинора, сидевших рядом с ней в этот день, полный испытаний.

– Пожалуйста, не приходите туда, в тюрьму, – сказала она, – я знаю, вы измучены, и у меня сильно болит голова, я должна лечь. Но, прошу вас, приезжайте завтра, Вы все так добры. Очень благодарю.

Затем, своей легкой походкой, с едва заметной улыбкой на лице, она последовала за шерифом через тоннель, а ужасное видение плясало перед ее глазами.

33

Когда Рош вошел в приемную в тюрьме, он застал миссис Больфем не в слезах, как ожидал, а ходящей по комнате, с рассеянным видом, и сдавливающей руками голову.

– Я погибла, погибла, – вскрикнула она, когда Рош поспешно запер дверь. Было бы лучше, если бы я сказала правду с самого начала – то есть, что я действительно выходила из дому в тот вечер. Мне показалось, что я увидала вора, это было не плохим оправданием и это была бы истинная правда. Или я могла бы сказать, что у меня болела голова, и я пошла пройтись по усадьбе.

– Ничего не вышло бы из этого. Если бы вы могли узнать, кто был тот, другой в роще, найти его и его револьвер, 41-го калибра – это было бы правильно. Если же это неисполнимо, наша система защиты самая верная. Допускаю, впрочем, – он также ходил по комнате, – сегодня она кажется плохой, очень плохой. Нет и тени вероятности доказать, что это был сам Мотт.

– О, не он это сделал, я этого не думала ни минуты. Это был кто-то, уехавший прямо в Нью-Йорк, в том автомобиле. Но я – я – Оборн, электрический стул… Они верят все. О, боже мой, боже!

Она вскинула руки, потом упала на стул перед столом, закрыв лицо руками и раскачиваясь взад и вперед. Отчаянье и ужас придали глубину ее голосу, ее полная растерянность была несравнима с тем, что она испытала в день своего ареста. Рош тоже был взволнован и возбужден отзвуками всего пережитого за этот день. Во время их полублизости за эти десять недель, когда, случалось, он часто говорил с ней, она разочаровала его во многих отношениях, наскучила ему, заставила понять, что красивая оболочка скрывала банальный ум, а все глубокое в ней, куда она допускала его заглянуть, только отталкивало его, не возбуждая своими недостатками, как это иногда удается более страстным натурам. Он все еще считал ее самой красивой женщиной, и хотя ее красота уже не грела его, его восхищение возродилось снова за последние три дня в суде, когда ее внешность и манеры были выше всяких похвал. Он терзал себя за свое непостоянство, за свое низкое банкротство, как влюбленного, и чем больше он ненавидел себя, тем более свирепо решал, что будет вести себя именно так, как будто все еще любит ее и благоговеет перед ней, как было прежде, когда он был готов ради нее отдать свою жизнь. Он был в таком тупике, что мало заботился, что в дальнейшем будет с ним самим. Нагнувшись над столом, он сильно сдавил ее руки своими.

– Слушайте, – повелительно сказал он, – в Оборн вы не попадете никогда. Из этой тюрьмы вы выйдете не позднее будущей недели и выйдете свободной женщиной. Если бы мне не удалось вырвать вас у присяжных благодаря своей ловкости – а это будет наивысшее напряжение в моей жизни – я присягну и засвидетельствую, что сам совершил убийство.

– Что? – Она подняла голову и смотрела на него. Его лицо было скорбно, но глаза горели, как два синих угля.

– Да, все это я могу доказать. Помните, я пошел к вам домой в тот день, после клуба. Никто не видал, как я входил, никто не видел, как я ушел.

С момента, как я оставил вас и до следующего утра – никто. Никто не видел меня в тот вечер, кроме доктора Анны. Мы встретились по дороге к ферме Хаустона; и она привезла меня домой. Она думает, что это сделал я, то же думает Коммек, и, если понадобится, он добудет ее письменное показание.

Миссис Больфем вскочила.

– Вы это сделали, да?

– Ага, даже вас я заставил поверить. Нет, не я, но я не могу доказать своего алиби, если бы даже от этого зависела моя жизнь. Я могу заставить судью и присяжных поверить этому.

– И вы думаете, что я могу это позволить?

– Они поверят мне. А доктор Анна, кто усомнится в ее свидетельстве, что мой внешний вид и мое поведение были в высшей степени подозрительны в ту ночь, когда мы встретились на дороге возле болот? А вы? Что вы можете опровергнуть? В роще был человек. Разве его там не было?

– Да, но не вы. Я не знаю почему, но могла бы поклясться, и поклянусь, если вы допустите такое безумие – скажу всю правду о себе.

– Какую пользу это принесет? Больфем был застрелен из револьвера 41-го калибра, ваш 38-го.

– Откуда вы это знаете?

– Я узнал это в ту ночь, которую провел в вашем доме, в ночь вашего ареста. Я знал, что вы никогда не пошли бы без револьвера выслеживать взломщика. Не поверил этому так же, как не поверили бы присяжные. Я нашел револьвер. Не стоит говорить о продолжительности и подробностях поисков. Он у меня в сейфе. Я спрятал его на всякий случай, если бы необходимость заставила предъявить его в конце концов.

– Но я стреляла. Я едва понимала, что делаю, когда почувствовала, что держу револьвер в руке и стреляю. Может быть, это было внушение, исходившее от напряженной воли той фигуры, бывшей так близко возле меня, и упорно стремившейся убить. Может быть, Я только чувствовала, что я должна, что я должна… никогда потом не могла разобраться, что я чувствовала в те страшные минуты. Все равно, я это сделала. А вы… вы знаете, что я выстрелила с желанием убить. Вы догадались сейчас же.

– О, да. Но не в этом дело. Вы тогда не отвечали за себя. С вами случилось то, что называется помрачением рассудка, как бывает у обезумевших людей, пробивающих себе дорогу в горящем театре. Я хотел бы только, чтобы вы это сказали мне тогда же. Всегда плохо держать в неведении своего защитника.

– Вы хотите сказать, что хотели бы, чтобы я не лгала?

Она поразила его быстротой своей интуиции.

– Хорошо, сегодня не буду, но тогда… Да, тогда я была полна мелочности – такой я кажусь теперь себе самой. И теперь мне еще далеко до женщин, тонко чувствующих, я это знаю. Но не настолько я жалкое создание, чтобы допустить вас умереть вместо меня. Даже в мечтах я не допускала, что в наши дни мужчина способен на такую жертву. Я думала, что это возможно только в книгах.

– Правильные побуждения внушаются только обстоятельствами действительной жизни. Можно допустить, что мужчины мало изменились с начала веков, когда замешана женщина.

Она стояла, тяжело опершись одной рукой на стол, наружно совсем спокойная, но еще более испуганная, чем несколько минут назад. В этих тюремных стенах она стряхнула с себя все старое, но видела перед собой новый крутой подъем и радовалась этому.

– В таком случае, – сказала она задумчиво, – я должна излечить вас. Прежде, чем я вышла из дому, я приготовила стакан лимонада и отравила его. Уже несколько недель я замышляла убить его и ждала подходящего случая. Я украла у доктора Анны пузырек с бесследным ядом – из того шкапчика в камине, который описала Кесси. Вы видите, что я и есть предполагаемый убийца и очень хладнокровный – хотя бы, по странной насмешке судьбы, самый акт убийства совершил кто-то другой. Теперь, думаете ли вы, что я достойна, чтобы вы отдали за меня свою жизнь – пошли на электрический стул?

– Пожалуй, дальнейшее обсуждение лучше отложить, Пока не настанет неизбежное, если вообще это случится. Я вполне уверен, что вас торжественно оправдают. Скажите мне, – он смотрел на нее с любопытством и ненавидел себя, что интересуется ею только, как всякий хороший криминалист, стремящийся уяснить сложность человеческой натуры. Могли ли бы вы снова повторить это с таким же хладнокровием?

– Нет, нет – таким образом, никогда. Может быть я могла бы выстрелить, находясь под таким же влиянием, но и это уже достаточно низко.

– О, нет. Если оставить в стороне вопрос о том, что вам тяжело жилось, все дело только в том, что ваша воля вибрировала и ответила в унисон.

– И вы это думаете и все еще хотите жениться на мне?

– Да, ответил он непоколебимо, конечно, хочу.

– А… – и она снова спросила себя, любит ли он ее еще? Но она была слишком уверена и в нем и в себе, чтобы сомневаться дольше одного мгновенья. Она решила, что ему удалось поймать ее на слове, Несмотря на то смирение, которое овладело ею за последнее время, она не утратила уверенности в себе, как в женщине. Смутно она сознавала, что потеряла что-то в уважении этого человека, но верила, что время и ее личное очарование затушуют это впечатление, и решила выйти за него замуж не только потому, что это был бы самый благоразумный поступок для оправданной женщины, конечно, спустя приличный срок – но и потому, что во время бессонных ночей она пришла к заключению, что любит этого блестящего, рыцарски настроенного молодого человека так глубоко, как только была способна любить. А после всех ужасных испытаний и вызванных ими внутренних перемен, она хотела быть счастливой.

Он взял шляпу. Она быстро прошла через комнату и положила свою руку на его.

– Я не хочу говорить ни слова о любви, пока я в тюрьме, – сказала она, нежно улыбаясь, хотя глаза ее были серьезны, но будет только справедливо сказать вам, что, если я буду оправдана, я хочу, чтобы мы поженились.

И смертельно страдающий от горького сожаления, что не чувствует ни малейшего стремления подчиниться ее чарам и схватить ее в свои объятия, но сохраняя вид рыцарской галантности, он нагнулся и холодными губами поцеловал ее руку.

– Благодарю вас, – сказал он и ушел.

34

На следующий день Рош спал до двух часов, после вечера проведенного в Парадиз-Сити-Отеле в совещаниях со своими двумя помощниками. Субботу они провели в Добтоне, в суде. Он также сделал открытие, что присяжные, в полном составе, приятно проводили время в зимнем саду отеля и никак не могли пожаловаться на строгую изолированность. Хотя номинально они и были под охраной, передать записку любому из них было очень просто. Двоим, как он узнал в дальнейшем, было позволено телефонировать и войти в будку одним. Ему перестали сообщать о намерениях Коммека и других друзей его клиентки «направлять» присяжных – он быстро оборвал такую откровенность, но видел, что если бы противник хотел применить метод подкупа, то это было бы не трудно.

Весь вечер был посвящен обсуждению дела. Он даже провел, по-дружески, около часа с окружным прокурором, который заметно смягчался по субботам, после пяти часов. И когда Рош проснулся на следующий день после двенадцати, он сейчас же решил вплоть до утра понедельника выкинуть все дело целиком из своего сознания. Он пойдет в лес и будет думать свои собственные думы. Это будут печальные думы. Личные запросы Роша, неизменно затерянные в его подсознании, теперь, без всяких предупреждений, автоматически появились перед ним, чтобы повести атаку на его рассудительность.

Яркое зимнее солнце освещало блестящую поверхность только что выпавшего снега. Земля была твердая и белая, ветви гнулись под тяжестью снега. Ни один звук, кроме его шагов по снегу, не прерывал тишины. Он надел шапку и тяжелый, белый свитер, так как хотел гулять целые часы; его нервные руки были засунуты в карманы. Он надеялся на полное одиночество в лесу, так как зимой, по воскресеньям, посещались только Загородный Клуб и рестораны, и автобус, проходивший в четыре мили от леса, на его счастье, был совершенно пуст. Лицо его оставалось суровым и печальным, пока он не забрался в чащу леса; тут он был охвачен приливом бешенства и отвращения, перешедших под конец в глубочайшее отчаянье. Ему было только тридцать два года, и вся радость жизни была перед ним, а через неделю он будет или в Зинг-Зинге, или безнадежно связан с женщиной, кратковременная, сантиментальная страсть к которой уже обратилась в прах. Не казни он боялся, так как любой умный защитник всегда добьется у присяжных некоторых смягчений, а долгих годов заключения, принесенных в жертву умершим идеалам. В противовес своему строгому здравому смыслу и суровой жизни практика, он готов был бы приветствовать душевную экзальтацию, сопровождающую великие жертвы, внушенные идеальной любовью. Но отвернуться от жизни и сознательно идти в тюрьму, переменить собственное имя на номер и сделаться вещью только ради одного понятия о чести, влачить год за годом свою мертвую душу, презирая себя, как безумца, слишком старого и утомленного, чтобы утешаться воспоминанием о честно исполненном долге…

Он вдруг почувствовал такое отвращение к жизни и к этому плохо урегулированному продукту ее, который называется человеческой натурой, что со всей силой ударил по дереву, с которого на его голову посыпался целый снежный обвал. Если бы он все еще любил эту женщину и был способен с душевной восторженностью нести суровый и горький жребий! И если бы худшее было только в этом. Если бы он мог отвернуться от жизни, сожалея только о погубленной власти и славе. Он замедлил шаги и сдвинул шапку с одного уха, потом круто повернулся, и его лицо приняло обычное выражение, когда он пошел по направлению легкого треска, привлекшего его внимание. Он был у прогалины, которую Алиса Кромлей нарисовала в ее летнем убранстве – картинка теперь висела возле его кровати. Сегодня все было бело. Все нежные тени зелени и золота стерлись, и их заменили искрящиеся блики солнца. Ручей замерз. Но хотя Рош любил леса зимой и откликался на их белый зов так же чутко, как на ежегодное возрождение зеленой молодости и пышной зрелости, в этот момент ничто не трогало его.

Алиса Кромлей, как он и предполагал, стояла в маленькой лощинке. Ее лицо, среди ослепительной белизны снега и под низко надвинутой меховой шапочкой, более, чем всегда, напоминало старую слоновую кость. Оно казалось страдающим и нервным. Руки она держала в муфте. Также и Рош не вынул рук из карманов, хотя его решение не выдавать себя было бессознательно. В тот же миг его ум, победив желание убежать, подчеркнул, что даже в тяжелой, зимней одежде, с одной только темной розой, приколотой к меху, чтобы его оживить, она казалась привлекательной и нежной. Это вызвало ее образ в летние вечера, когда она была одета в легкие ткани, с просвечивающими тут и там узлами лент, подчеркивавшими странный, оливковый цвет ее глаз и волос.

– Я шла за вами, – сказала она.

– Правда?

– Когда я увидала, что вы проехали в дилижансе, я догадалась. Гифнинги пригласили меня с собой в клуб. Я попросила высадить меня недалеко от этой дорожки.

Он не ответил, продолжая пристально смотреть на нее и вспоминая другие картины – в студии, в ее зеленой комнате – изумляясь ее бесконечной изменчивости. Неизменными оставались только ее юная женственность и манящая молодость.

– Я, я хочу сказать, что решила, что должна поговорить с вами о некоторых вещах. Вы говорили, что зайдете сегодня на час-два в клуб, я надеялась уговорить вас идти к нам поужинать, но Джак Баттль сказал мне, что вы отказались от завтрака в клубе по телефону, и когда я увидела вас в автобусе и взглянула на ваше лицо – я догадалась.

– Да?

– Вы тяжело переживаете это.

– Что может это значить – вы здесь, и я очень рад.

– Правда? А вы ведь хотели избегать меня сегодня?

– Я решил никогда не видеть вас снова наедине.

– Догадываюсь, что это так. Я встретила Полли Коммек сегодня утром, и она сказала мне, что вчера вечером была в тюрьме, и миссис Больфем доверила ей под секретом, что окончательно решила выйти за вас замуж… что в день ее ареста вы сделали ей предложение и что, хотя вы честно не намекали на это ни разу с тех пор, повинуясь ее повелению, вчера она подумала, что должна избавить вас от неопределенности. Она наивно добавила, что сначала это нисколько не интересовало ее, но что с тех пор вы были так удивительно преданы ей… Она предполагает спокойно устроиться в Нью-Йорке, вместо того, чтобы уехать путешествовать – таким образом она будет совсем близко к вам, и вы повенчаетесь, как только дело будет забыто. Конечно, Полли не могла промолчать о такой интересной новости и, без сомнения, теперь ее знает весь город. Алиса говорила решительно, с едва заметной насмешкой, и голову держала гордо поднятой, но лицо стало более страдающим, и нежный румянец сбежал с ее губ.

– Да.

Он побледнел, как мел, но в его пристальном взгляде не было ни испуга, ни сарказма. Его губы были сжаты так плотно, что произнесенное слово было едва слышно.

– Я скажу всё, что мне необходимо сказать хотя бы потом вы никогда не захотели говорить со мной. Я чувствую, будто стою на вершине высокой скалы и с каждой стороны внизу отвесная пропасть – и не имеет значения, в которую из них я упаду. В этом есть какое-то удовлетворение. Но вы выслушаете меня.

– Нет ничего, что бы вы не могли мне сказать.

– И вы не убежите?

– О, нет, не убегу. Если могу, постараюсь никогда не видать вас больше, но теперь, пока вы тут, буду на вас смотреть и слушать звуки вашего голоса.

– И то, что я стану говорить. Вы ненавидите миссис Больфем. Она наскучила вам до-смерти. Вы в полной растерянности, так как теперь узнали, что она такое. Вы хотите жениться на ней только из жалости и потому, что слишком честны, чтобы бросить женщину, на которой, с этих пор, всегда будет лежать пятно, и потому еще, что у вас извращенное романтическое понятие относительно верности старому идеалу, хотя бы ошибочному, расцветшему, подобно крепкому, старомодному растению на бесплодной почве суеты, честолюбия и преданности своей профессии. Вы влюбились – или думали, то влюбились, что в общем одно и то же, после долгих лет сухого умственного труда и холостой жизни. И это было чудесным откровением и внутренней революцией и заставило вас безумно заинтересоваться самим собой, в первый раз в жизни. Вы были в экзальтации, несколько месяцев жили в ненормально приподнятом настроении, автоматически отмечая остальные впечатления, но сознавая их только наполовину. А теперь вы чувствуете, что за любовь, превратившуюся в разочарование и убитую правдой, вы приносите величайшую жертву, доступную мужчине.

Сначала он пристально смотрел в землю, потом резко поднял глаза, взгляд его стал удивленным, и краска залила лицо до самых волос.

– О, – воскликнул он, но больше не ответил ничем и снова опустил глаза.

– Женитесь ли вы на ней?

– Если она будет оправдана.

– А если нет? – ее голос оборвался. Она резко повернулась и закричала: – Я знаю, знаю. Полли сказала мне. Сэм говорит ей все. Он подозревает вас. И Бродрик тоже. Но не бойтесь доноса с его стороны. Миссис Больфем сказала и это – вы хотите объявить себя убийцей. Она говорит, что не позволит вам. Правда ли это? Но вы ей сказали, что придумаете правдоподобный рассказ и будете настаивать на нем. Я знаю, что вы не можете доказать своего алиби. Скажите мне, – она подошла к нему, и ее голос стал почти угрожающим, – действительно ли вы думаете взвалить на себя это преступление, если она будет осуждена?

– Да.

– О, o! Мужчины так и останутся сентиментальными безумцами – да, пока они будут рождаться от дураков и женщин. Мы все извращены. – Она бросила свою муфту на снег и сжала руки. Глаза ее пылали, в их оливковой глубине был странный красный отблеск.

– Хорошо, слушайте меня. Вы этой штуки не выкинете, хотя я, право, думаю, что вы способны на этот род самоистязания. Она бы не могла предупредить эту чудовищную жертву, если бы даже хотела, но я могу. Вы должны понять это. Если только вы выступите с таким безумным заявлением, я перед целым светом ославлю вас глупцом. Если миссис Больфем будет оправдана – всё великолепно, если нет, я выдам тайну с риском убить кого-то, но добьюсь правды. Вот, помните это и держитесь подальше от свидетельской скамьи.

– Что это значит?

– Это значит, что я знаю, как добиться правды.

– Вы хотите сказать, что доктор Анна думает, что это сделала миссис Больфем, что та созналась ей, а вы хотите заставить бедную женщину выдать своего друга, пока она еще слишком слаба, чтобы воспротивиться. И всё-таки вы ошибаетесь. Я знаю, что не она убила Больфема. Если хотите, вот основания для этого – знаю, что вам я могу довериться – миссис Больфем выходила тогда из дома, у нее был револьвер, и она стреляла. Я нашел револьвер в ночь после ее ареста. Он был 38-го калибра, и в нем не хватало одной пули, которая была найдена, застрявшей в дереве. Больфем был убит из 41-го калибра. Она вышла вовсе не затем, чтобы стрелять в него – она видела в роще крадущегося вора, ее револьвер выстрелил случайно. Она ведь лучший стрелок в клубе. Но вы легко поймете причины, почему я умалчиваю об этих фактах.

Алиса отвернулась и глядела на деревья, ветви которых изредка потрескивали под тяжестью снега, опадавшего пушистым дождем. Ее густые ресницы почти закрыли мерцающую линию овальных зрачков.

– О, кто был ее сообщник?

– Она не имеет даже отдаленного понятия о человеке, бывшем так близко от нее. Было темно, и она была слишком возбуждена. Конечно, было бы счастьем знать, кто это был.

– Хорошо, не станем обсуждать это. Так мы ни до чего не договоримся. Только не давайте свидетельских показаний и не делайте драматических заявлений.

– Драматических? – Краска снова залила его лицо. Глаза метнули молнии.

– Мелодраматических, было бы, пожалуй, вернее. Мы с Сарой всегда гонимся за точностью выражений. Но скажите мне честно, не кажетесь ли вы глупым самому себе? Это так театрально.

– O! – Он повернулся кругом и отшвырнул чурбан, валявшийся поблизости. – Не предполагаете ли вы, что я могу задумываться над тем, какой вид это будет иметь?

– Нет, и очень жаль. A так как у вас много здорового юмора, то я очень удивлена. Впрочем, это не все, что я хотела сказать, когда шла сюда, увидев вас.

– Вы решили узнать, правда ли то, что миссис Больфем сказала миссис Коммек, что я решил освободить ее тем или другим способом?

– Да, я только ждала, пока вы начнете. С самого начала я говорила, что не боюсь рассердить вас. Какое значение имеет это теперь?

– Рассердить меня вы не можете, хотя есть вещи, которых я не могу обсуждать с вами.

– Конечно, нет. Забудем пока о «Вероятном Жертвоприношении № 2» и предположим, что миссис Больфем оправдана, что, без сомнения, так и будет – сомневаются немногие, дальше, предположим, что вы женитесь на ней. Она сказала это сама, не умея достаточно тонко высказать свою мысль иначе. Бросим обсуждение и этих двух вопросов. Да?

Она шагнула, чтобы поднять муфту, и он заметил, что руки ее дрожали и густой румянец в первый раз появился на щеках. Я вполне готов, но тогда нам не о чем говорить.

– Нет, есть. Когда люди смотрят в глаза смерти, они могут рискнуть быть правдивыми, а вы вырыли могилу и себе и мне.

Она выпрямилась и пристально смотрела на него, дыхание ее было порывисто, а щеки горели.

– Что это значит? Его глаза больше не походили на сталь. Они вспыхивали, и по лицу пробегала судорожная волна.

– Это значит, что теперь вы любите меня. Думаю, что вы всегда меня любили – когда мы проводили целые часы в такой чистой дружбе, когда вы находили во мне так много такого, что отвечало вашим запросам. Но в то время это были только поверхностные чувства. Они не были способны зажечь – зажечь вашу душу. Потому что между вашим внешним и духовным взором стояло это— наваждение. С юных лет вы создали себе идеал и, когда в первый раз в вашей занятой жизни встретили женщину, которая, казалось, олицетворила его (вы никогда, даже получаса не говорили с ней) – вы автоматически взвинтили себя. Разве это неверно? Он не ответил, а она продолжала: – Вы прошли мимо меня потому, что сначала должны были освободиться окончательно от этого колдовства. Только одним путем можно избавиться от заблуждений этого рода, и бессознательно вы избрали его. Сожалеть в нашем случае надо о том, что вы поторопились связать себя, вместо того, чтобы подождать десять недель.

– Я еще раньше просил миссис Больфем добиться развода и выйти за меня замуж.

– О! В тот вечер, когда вы шли с ней домой от доктора Анны?

– Вы видели нас? Да, это было тогда.

– В первый раз, когда вы были с ней один. Я знаю, что вы часто обедали там, но, не правда ли, тогда Дэв вел беседу?

– Да.

– А миссис Больфем улыбалась улыбкой св. Цецилии и была любезной хозяйкой.

– О!

– Только вы могли подумать, что нет возврата даже после флирта на Эльсинорском шоссе. И всё-таки, как страшно жаль, что вы не отложили вашего официального предложения на десять недель. К этому времени вы бы уже похоронили лучшее и последнее безумство вашей молодости, может быть и с глубоким вздохом, а всё-таки похоронили бы. Разве не правда?

– Правда в том, что, несмотря на мой действительный возраст, что-то неизъяснимо юное жило во мне и потом вдруг умерло. Видит бог, теперь во мне не осталось молодости.

– Это могло быть, но этого не должно быть. Разве может молодость умереть от ранних разочарований? Если бы все шло хорошо, вы возродились бы для новой юности, более здоровой и сознательной. Скажите, ее голос дрогнул, но она решительно подошла к нему и положила свою муфту на его грудь, он мог чувствовать движение ее рук. Глаза и лицо выдавали волнение, которое гордость старалась подавить. – Скажите мне, если бы вы подождали, если бы вы могли прилично похоронить эту отжившую мечту, забыть ее – и жениться на мне – вы всё-таки чувствовали бы себя очень старым?

– Я бы чувствовал себя бессмертным. Он вынул ее руки из муфты, положил их себе на шею, поднял ее и поцеловал.

Когда он немного освободил ее, его лицо оживилось и не казалось больше таким неестественно суровым, но и не было таким молодым, каким она видела его в минуты умственного успокоения.

– Ах, – прошептала она, – это и есть взаимность, а не то, когда умирают старые иллюзии.

Тусклый румянец сбежал с его лица, снова принявшего серый тон, но он не разжал своих крепких объятий. – Какой в этом смысл, горько сказал он, – когда у нас только сегодня.

– Это значит жить для себя, хотя бы один час. И вы дали мне этот блаженный час. Это мое право, так как я заглядывала в такие глубины, о которых вы даже не помышляете, и если я боролась одна, чтобы выбраться из них под вечным страхом не выдержать и упасть нравственно в последнюю минуту, теперь я заявляю претензию на вашу помощь, так как будущее для меня – это то, на что я не решаюсь взглянуть. Я догадалась еще раньше, чем Полли сказала мне, – о, я догадалась. Я знала вас так хорошо. Может быть, это только мечта, кто знает? Наши мысли могли быть общими. Когда я победила себя – пережила все худшее – мне показалось, что я дошла до полного понимания вас. Теперь я перенесу что угодно. В некотором смысле вы всегда будете моим. Жизнь, созданная воображением, дает свое удовлетворение. И есть худшие вещи, чем жизнь в одиночестве.

Она нагнула его голову, но на этот раз, чтобы прижаться губами к его уху.

– Теперь я скажу вам большой секрет, – прошептала она.

35

В день, когда молодой Краус и Фрида давали показания, в зале суда было много народу, но в понедельник утром была толпа. Дорога и открытое место перед зданием суда были запружены автомобилями; широкая лестница была полна народа. Многие приехали из Нью-Йорка и махали карточками с пропуском, прося разрешения пойти в зал или по крайней мере передохнуть.

Шерифу и его помощникам удалось, вскоре после того, как были открыты двери, образовать проход и втащить журналисток на верхнюю площадку. Они увидели, что журналисты, холодные и невозмутимые, уже сидели за своими столами, пройдя через библиотеку с задней стороны зала суда. До десяти часов все двери были закрыты, и толпа снаружи, кроме немногих счастливцев, пришедших рано и занявших выгодное положение, возле окон, постепенно уменьшалась, чтобы возобновить атаку после перерыва для завтрака.

Не только блестящий зимний день привлек любопытных из Нью-Йорка, а слухи, что миссис Больфем будет давать показания.

Утро тянулось медленно и мирно. Коммек и некоторые друзья, включая сюда и мистера Мотта, были вызваны и снова допрошены, впрочем Рош не прерывал их. Судья зевал, прикрывшись рукой. Женщины – репортеры шептали одна другой, что миссис Больфем была прелестнее, чем когда-либо, только какая-то иная. Даже мистер Бродрик тревожно взглянул на нее раза два и сообщил Уэгстафу свою уверенность, что она и Рош что-то держат наготове.

Ее щеки были почти розовые, и она уже не походила на свое собственное мраморное изваяние, а имела вид женщины, уверенной, что добьется чего хочет, слишком уверенной. Глубже ему не удалось заглянуть в душу миссис Больфем из Эльсинора, чтобы узнать причины ее волнений и надежд. Сейчас же после завтрака Рош представил присяжным вещественные доказательства подсудимой чемодан с платьем, который миссис Больфем уложила для своего мужа после разговора с ним по телефону от Коммека. Он демонстрировал, что так уложить могла только твердая рука, управляемая ясной мыслью, чрезвычайно далекой от бурного состояния, технически определяемого у юристов, как умоисступление.

Когда он читал им пояснительные указания, написанные миссис Больфем относительно бархатной сумочки, которую ее великодушный муж предложил привезти из Альбани, присяжные вытягивали шеи и морщили брови. Этот чемодан осматривался в ночь преступления и полицией и репортерами. Циничные люди печати охарактеризовали его только, как великолепную выдумку, чтобы всех провести. Но в зале суда он казался очень убедительным, и его наивное свидетельство выступило еще отчетливее, благодаря неопровержимому факту, что убийство было совершенно всего только через полчаса. С другой стороны были причины верить, что, если она сознательно замышляла застрелить его, было вполне естественно придумать что-то вроде алиби – конечно, если женщина, новичок в преступлении, могла проявить так много предусмотрительности.

Присяжные искоса смотрели на подсудимую: Да, да, она во всяком случае казалась достаточно хладнокровной для чего угодно. И вот, настал момент, ради которого люди пренебрегали неудобствами, унижением и даже голодом. Защитник пригласил миссис Больфем занять свидетельское место. Весь зал, за исключением судьи, присяжных и хладнокровных молодых журналистов, привстал, когда она быстро прошла позади ложи присяжных, взошла на место для свидетелей, приняла присягу, поклонилась Суду и с присущим ей видом благородной обособленности, опустилась на стул для свидетелей.

Она чувствовала только легкую нервную дрожь, но это не был страх. Она слишком хорошо знала свой рассказ, чтобы даже осиные нападения прокурора могли смутить ее, и чувствовала моральную поддержку почти всех женщин, находившихся в зале.

Рош предложил ей по-своему рассказать все присяжным, и некоторое время прокурор позволил ей говорить, не прерывая ее. После интервью с журналистами Рош предупреждал ее не вдаваться в слишком свободный тон, и его помощник провел с нею несколько часов, репетируя поправки к слишком образцовому стилю. Вследствие этого она рассказала свою историю последовательно и необыкновенно просто, с маленькими, от времени до времени, остановками и размышлениями, полными драматизма, но ее нежный неглубокий голос вздрагивал только слегка.

Когда она дошла до эпизода с фильтром и объяснила пытливому прокурору, почему она на предварительном следствии не упомянула об этом, несколько запутанном обстоятельстве, осью которого и был этот фильтр, – она дала то же самое правдивое объяснение, которое журналистки уже преподнесли публике, и потом, совершенно неожиданно, рассказала историю с Фридой, когда та пыталась шантажировать ее и она, негодуя, отказалась дать хотя бы доллар.

Мистер Гор напрасно шумел. Судья велел ему утихнуть и позволил подсудимой рассказать все, как она хотела. Миссис Больфем извинилась перед судом, что, вне порядка, передавала этот случай и потом продолжала свой тихий, правдоподобный рассказ. Причина, почему она сейчас же не побежала, была вполне правдоподобна. Возможно, что она была в кухне, когда раздался выстрел. У нее не было причин регулировать свои движения по часам, как, по-видимому, это делали некоторые свидетели обвинения, и таким образом она совершенно не в состоянии дать суду точный отчет о числе минут, проведенных ею в кухне. Она вымыла и убрала прочь стакан – она очень систематична. Потом не спеша пошла наверх и только очутившись в своей спальне узнала о каком-то смятении, происходившем на Авеню. И даже это ничего не сказало ей, так как был вечер субботы – она презрительно улыбнулась.

Но когда она услыхала голоса непосредственно под своим окном, внутри усадьбы, она сразу открыла его и спросила, что случилось. Тогда, конечно, она немедленно побежала вниз, к своему мужу – и это всё. Даже обвинитель был не в состоянии призвать на помощь историю с лимонадом; поэтому и она игнорировала ее.

– Джемима! – прошептал мистер Бродрик своему соседу, но ведь она – чудо. Никогда не слышал, чтобы это было лучше проделано, а я видел мастеров по вранью на скамье подсудимых. Она похожа на ангела, которого поджаривают на угольях – бедный, нежный, терпеливый мученик-ангелочек. Но ставлю пять долларов против «никеля», что для этого состава она перехватила в своей правдоподобности на три степени. Если не она это сделала, то кто? Именно это они и спросят. И кому другому было интересно убрать его с дороги? Подумали ли вы немножко над этой загадкой? – Его голос был такой же уверенный, как и его острые серые глаза, пристально смотревшие в умное, но утомленное лицо блестящего, но слишком невоздержанного повесы из штаба репортеров, пропадавшего несколько дней. Малый поднял свои опущенные плечи и снова устало опустил их, потом его отяжелевшие глаза неожиданно заблестели.

– Скажите, – зашептал он, – этот Рош, такой красивый малый, и она… Я сам не очень люблю таки ледяные горы, но некоторые мужчины одобряют. Сегодня в моем сознании уже не раз промелькнуло что он тут чем-то замешан. В чем же дело?

– Ради всего святого, тише. – Голос Бродрика звучал дико, лицо побледнело. – Это всегда можно сказать о молодом защитнике, когда клиентка достаточно красива и когда воображение у всех возбуждено таинственным делом об убийстве. Он мой друг, и я не хочу создавать ему затруднений. Может быть, он не в состоянии доказать своего алиби. Но уверен, что не он это сделал, потому что он влюблен в другую женщину. Мы вместе ехали на автобусе вчера, когда они возвращались из леса. С тех пор, как земля стоит, люди безошибочно знают такие вещи.

– О, вот именно! – Глаза его блестели, он напоминал охотника, осматривавшего курки своего ружья. – Вижу, что действительно он ваш друг, и вы соответственно взяли на себя его защиту. Ладно, не стану затруднять свою бедную голову, пока миссис Больфем не будет осуждена или оправдана.

– Говорю вам, шептал Уэгстаф, – она почти запутала молодого Крауса. Право, он еще никогда не был так близок к тюремному окну. Самый факт, что она и тени не бросила – вернее, Рош ей не позволил – на то, что она видела его, отворяя дверь, или, что он дергал ручку двери, имеет одинаковое значение для них обоих.

Судья, уходивший, чтобы отдохнуть, вернулся, и разговоры смолкли. Конрад и Фрида были вызваны снова, чтобы попытаться установить как можно точнее время выхода и возвращения миссис Больфем.

Фрида заявляла, что, закрывши наружную дверь, миссис Больфем не оставалась в кухне больше трех минут, а Конрад заявил, что она могла выйти за три или четыре минуты до того, как мистер Мотт ушел от мисс Лэк. Понятно (со спокойным презрением), он не смотрел на часы: он не мог это сделать в темноте а спичек у него нет, потому что он не курит.

На этом закончилось дневное заседание. Присяжные удалились, и ни один человек не мог бы прочесть на их обветренных лицах ничего, кроме убеждения, что Парадиз-Сити-Отель – восхитительное пристанище, после длинного дня, проведенного в суде. Все они одинаково радовались ожидавшему их там обеду и отбросили мысли о суровой, повседневной, жизненной борьбе, которая следовала за этой неделей излишеств.

36

Было около шести часов. Зал суда, с его круглым, белым потолком, казался склепом в мягком блеске искусственного освещения, а судья, в своем черном, шелковом одеянии, с красивым лицом патриция, четко высеченным, но довольно мягким и носившим следы беззаботной жизни, мог бы быть аббатом, сидящим на возвышении, чтобы судить непокорную монахиню. Миссис Больфем, закутанная в черный креп, дополняла бы иллюзию, если бы предполагаемый зритель не бросил взгляда на окружающее. Обвинитель подводил итоги сказанному и больше, чем всегда, походил на осу, когда метался перед ложей присяжных, крича и потрясая кулаками. И вдруг, скрюченными пальцами хватался за жилет, раскачивался на каблуках и одним только понижением своего скрипучего голоса хотел доказать дерзкую уверенность в силе своих положений.

Надо сознаться, что его аргументы и изложение, его заявления и саркастические опровержения были совершенно так же убедительны, как и то, что говорил защитник – так велика растяжимость закона и ума юриста. Но, хотя он и был способным и сильным оратором, ему не хватало личного очарования и притягательности. Почти трагический энтузиазм и убежденность, чередовавшиеся, в течение долгих часов утреннего заседания, с холодной, обдуманной логикой, до основания заморозили все живое. Рош, проигрывал он или выигрывал, создал себе славу одного из самых крупных защитников, когда-либо выступавших в штате Нью-Йорк. Он окончил около часу. Сейчас же после открытия вечернего заседания, Гор бросился на приступ, говоря с драматической поспешностью, в течение четырех часов. И только в шесть часов он снова сел. Тогда встал судья, чтобы возложить власть на присяжных и пояснить им закон, признающий три вида или степени убийства: первый, второй и человекоубийство. Их право приговорить сидящую за решеткой подсудимую, признав ее виновной в любом из них, если только они не уверены в ее невиновности.

Миссис Больфем казалось, что она обращается в камень. В конечном итоге судья настаивал на степени, называемой человекоубийством, будто ему ясно представлялось, как миссис Больфем – справедливо возмущенная – выбежала, услышав громкое пение своего мужа и стреляла из рощи, чтобы выразить порицание ошибавшемуся и неосмотрительному человеку. Второй пулей Рош воспользовался, как доказательством, что двое, возможно нанятых убийц, стреляли одновременно.

Прокурор вообще не поддерживал эту версию и совсем не обратил внимания на пулю, застрявшую в дереве, но было ясно, что судья и этой второй пуле придал законное значение.

Присяжные удалились, но не в свои роскошные апартаменты в Парадиз-Сити-отеле, за целую милю от суда, а в чистую, невзрачную комнату в том же здании, где они, лишенные малейшего комфорта, должны были оставаться, пока не придут к соглашению относительно приговора.

Судье принесли обед в его частную комнату, смежную с комнатой присяжных. Репортеры и зрители спешно проглотили свои обеды в добтонских гостиницах, до того все были уверены, что приговор будет объявлен в течение часа.

Миссис Больфем даже не сняла шляпу с тяжелой вуалью, когда, окруженная некоторыми из своих приятельниц, сидела в своих тюремных комнатах, наружно спокойная, но мысленно терзаемая жестокой пыткой, неспособная дотронуться до обеда, посланного мистером Коммеком из гостиницы ей и ее друзьям.

Часы шли, а присяжные не возвращались. Раз только просунулась голова их председателя, и шериф, не поняв его угрюмого требования холодной воды, бросился за миссис Больфем. Судья был вызван, и репортеры, мужчины и женщины, обгоняя один другого, неслись в зал суда.

Миссис Больфем, подготовлявшая себя к ужасной муке услышать, как ее назовут убийцей, но ободряемая друзьями, предсказывавшими оправдание после трехчасового размышления, вошла в зал, с присущей ей отрешенностью и заняла свое место.

Она сейчас же была отослана обратно.

Рош ходил по дороге возле суда. У него было мало надежды. День за днем он изучал их лица и был уверен, что по крайней мере некоторые были убеждены в ее вине.

Миссис Баттль, миссис Гифнинг и миссис Коммек сидели с заключенной, которая находила, что усилие, необходимое для поддержания хладнокровия высшей марки, на которое претендовали ее восторженные приятельницы, было такой же грубой пыткой для ее нервов, как ожидание того окончательного слова, угроза которого возрастала с каждым часом колебаний присяжных. Наконец она сняла шляпу и предложила заняться вязаньем. Между обрывками разговора слышался звук спиц, ударявшихся одна о другую, пока, после полуночи, все они не решили попытаться заснуть.

Судья расположился на диване в комнате, предназначенной в его личное пользование, не решаясь оставить суд. Он сказал прокурору (который сказал шерифу, который сказал репортерам), что присяжные все время ссорились так ожесточенно, что было немыслимо заснуть, и что выражения, которые они употребляли, были потрясающи.

Полночь наступила и прошла. Истомленные журналистки ушли домой. Мисс Сара Остин и Алиса Кромлей не вернулись в суд после обеда. Шериф появился у входа в зал и объявил, что последний автобус в Эльсинор и окрестности отходит через пять минут. Большинство из любопытствующей публики, с сонным видом, поднялось и ушло прочь. Немногие из менее близких, но одинаково преданных друзей, продолжали сидеть на местах, поблизости к ее пустому стулу, и вскоре после полуночи жена смотрителя принесла им горячего кофе и сэндвичей.

Репортеры, уже давно истребившие весь шоколад и орехи, продававшиеся внизу, бродили туда обратно между зданием суда и баром добтонской гостиницы. Они скучали и были возмущены и в баре искали единственное, доступное им утешение. Периодически возвращаясь в зал суда, они становились все более официальными, вежливыми и молчаливыми, по мере того, как шли часы. Один запутался и попал в ложу присяжных, но судейский чиновник направил его к его собратьям.

Весь пол зала был покрыт бумажками от шоколада, скорлупой и газетными обрывками. Сдвинутые столы и стулья напоминали пароход, после экскурсии на Кони Айленд. Наконец, двое репортеров заснули, положив головы на стол, но остальные, подчиняясь законам этикета, хотя и с тайным презрительным отвращением, продолжали, через большие промежутки и слабыми голосами, вести беседу друг с другом. Бродрик, который был достаточно трезв, много раз выходил и входил снова. Иногда он ходил по дороге, вместе с Рошем, и не раз умолял вызвать мисс Кромлей к телефону. Он даже звонил в госпиталь, чтобы убедиться, что она там.

Только неделю назад он сделал случайное открытие, что миссис Больфем вызывала доктора Анну вскоре после убийства и провела с ней, одна, несколько часов. «Будь ты сам чёрт, если удастся что-нибудь вытянуть из этой сплоченной корпорации, которая называется друзьями миссис Больфем». Бродрик узнал об этом в случайном разговоре нескольких посетителей клуба Эльков и тогда пустил в ход свою феноменальную память, результатом чего было убеждение, что Алиса Кромлей владела ключом всей загадки. Он пошел к ней домой и настаивал, чтобы она взяла его c сoбoй в госпиталь, где он сумеет добиться показаний больной женщины, пока не будет слишком поздно, изображая при этом, со свойственными ему силой и красноречием, ужасную гибель Роша.

– У меня есть основания, – сказал он в заключение, – думать, что у Коммека и двух-трех других есть свои подозрения и не может быть вопроса о том, что, если суд вынесет обвинительный приговор в любой степени – а они упорные люди – то Рош будет арестован немедленно. Эти преданные ее друзья собрали достаточно доказательств для начала. Может быть, он и ездил в Бруклин в тот вечер, но его видели выходящим из поезда в Эльсиноре за четверть часа до выстрела. Они потихоньку прекрасно выследили его. Но если она будет оправдана, они его не тронут. Не хотят больше скандалов и всё-таки любят его. Впрочем, у меня предчувствие, что ее не оправдают, и тогда, виновен он или нет, ему нет спасения. Ради самого неба, хлопочите.

Но Алиса возразила:

– Я умоляла свою тетку, но она не разрешает беспокоить доктора Анну. Говорит, что единственный шанс спасти ее жизнь – это душевное спокойствие и что потрясение, когда она узнает, что Энид Больфем в тюрьме по обвинению в убийстве – погубит ее, не говоря уже о том, что ее свидетельство обеспечивает электрический стул для миссис Больфем. Я сделала, что могла, но, по-видимому, это безнадежно.

Этот разговор происходил в четверг. Сегодня был вторник. Все в госпитале были очень скрытны, но у него были основания предполагать, что положение доктора Стейер ухудшилось. Могла ли Алиса Кромлей быть там, и неужели эта кривляка, Сара Остин, с ней? Как раз в духе женщин: отвернуться от хорошего товарища, вроде него, и способствовать торжеству себе подобной, которая бросит эту игру в ту самую минуту, когда любой парень, достаточно богатый, предложит жениться на ней. Он скрипнул зубами.

Бродрик стоял недалеко от двери в зал суда и смотрел на часы, показывавшие без четверти час. Неожиданно он услышал свое имя, произнесенное внизу. Он вздрогнул и перегнулся через перила. Пристав устало поднимался по лестнице, когда его взгляд упал на блестящего репортера.

– Брабантский госпиталь вызывает вас к телефону, – сказал он с величайшим равнодушием.

Бродрик ринулся вниз по винтовой лестнице к телефонной будке. Ему казалось, что даже его уши вибрировали, когда он слушал слабый, взволнованный голос Алисы Кромлей. – «Выезжайте скорее и привезите стенографа», говорил голос, – «и, может быть, вы попросите мистера Роша приехать также. Только скажите шерифу, чтобы подождал немного, если присяжные захотят объявить свой вердикт до вашего возвращения. Скорее, Джим, скорее».

37

Было два часа и десять минут. Одиннадцать из оставшихся зрителей, одна из которых была дама в вечернем туалете, крепко спали. Шериф ходил взад и вперед, сложив руки за спиной, его взволнованный взор перебегал с часов на дверь, ведшую в комнату присяжных. Случайно он поскользнулся на одной из скорлупок и отшвырнул ее в сторону. Репортеры дремали за своими столами или задумчиво глядели вдаль. Один грыз свой карандаш, другой рвал на части кусочки бумаги и старательно складывал из них подобие детского домика из кубиков. На улице была мертвая тишина. Снег тихо падал. Было еще рано для крика петухов. Изредка кто-нибудь всхрапывал.

Шериф ходил бесшумно.

Вдруг репортеры, все до одного, выпрямились, как бы ощущая запах крови. Слух обострился, а высоко дисциплинированные умственные способности вибрировали, подобно туману, гонимому ветром. Вдоль дороги мчался автомобиль, его гудок выкрикивал ряд коротких повелительных нот. Перед зданием суда машину вдруг остановили, почти одновременно Уэгстаф, который бродил снаружи, бросился вверх по лестнице в зал суда.

– Мальчики, в воздухе что-то носится, – закричал он, приглаживая волосы и быстро направляясь к своему стулу. – Рош, Бродрик, еще трое мужчин, Capa Остин и Алиса Кромлей приехали в автомобиле. Они все направились прямо к судье. Случилось что-то крупное. Верно, как смерть.

Шериф быстро вышел из зала.

Молодые люди придвинули стулья, аккуратно приготовили бумагу и очинили карандаши. Друзья миссис Больфем прошли вперед, к двери за ложей присяжных, ведшей в тоннель. Даже сонные зрители нервно выпрямились. Прошло десять минут. Тогда шериф, с лицом значительным и отупевшим, суетливо вбежал, пробежал через зал в комнату присяжных, открыл дверь и вызвал их. Они вышли молчаливо, с заметными следами дезабилье разных степеней. Шериф пошел через тоннель за миссис Больфем.

Судья, без своего одеяния и с растрепанными волосами уже занял свое место, когда появилась подсудимая. Она вошла поспешно. Ее «великое» спокойствие было нарушено, лицо было серого цвета.

Рош, вошедший вслед за судьей, встретил ее и прошептал:

– Вы свободны, но вам нужно все ваше самообладание. Не дайте им случая написать статью, что вы не выдержали в последнюю минуту.

Миссис Баттль, миссис Гифнинг и миссис Коммек, которые были взволнованы гораздо больше нее и ближе к сердцу приняли его слова, поправили свои прически и помахали руками своим мужьям, вызванным из бара добтонской гостиницы, чтобы держаться всем вместе. Каков бы ни был исход, они чувствовали потребность в мужской поддержке, хотя и хмурились при виде слишком наглядного проявления мужских наклонностей.

Миссис Больфем вяло глядела на Роша, пока он говорил. Ее ум истомился от физической усталости и нервного напряжения, затраченного для поддержания тона сверх женщины. Она могла проговорить с трудом: «Попытаюсь, неужели всё хорошо?»

– Вы будете свободны и оправданы через полчаса.

Миссис Больфем снова опустилась на свой стул, думая, что полчаса большой срок, страшно большой. Сколько же времени надо обычно для присяжных, чтобы сказать, что подсудимый невиновен?

За столом, стоявшим напротив нее, сидели два человека, которых она смутно узнавала. Сзади них был тот, кого, после смерти своего мужа, она ненавидела больше всех – репортер Бродрик. А рядом с ним были Алиса Кромлей и мисс Остин. Что все это означало? Она вздохнула. Это не могло быть очень важно. Она так устала, так устала! Когда все будет кончено, она будет спать целую неделю и никого не захочет видеть – даже Дуайта Роша.

Обвинитель уже стоял, его лицо так потемнело, как бывает при заражении крови в первой степени. Ни он, и никто из находившихся в зале суда, не бросил ни одного взгляда в сторону миссис Больфем. Все глаза были обращены на судью, который встал и кратко обратился к присяжным.

– Новые показания только что доведены до сведения Суда, – сказал он. – Они настолько важны, что требуют немедленного обсуждения их, и потому процесс возобновляется снова. Тем не менее, от вас зависит, признать ли их значение. Мистер Рош даст свои показания.

– С вашего позволения, – закричал Гор, – я протестую, так как дело уже поступило на рассмотрение присяжных и совершенно вне правил начинать его снова.

– Этот вопрос остается на усмотрении Суда, – резко возразил судья. Он спал с перерывами и не был в своем обычном состоянии невозмутимого юридического спокойствия. – Мистер Рош займет свидетельское место и объяснит все беспрепятственно.

Рош поднялся на место для свидетелей и присягнул. Миссис Больфем привстала и сейчас же опустилась на стул с новым вздохом. Могло быть только одно объяснение всего происходящего – Рош узнал, что присяжные были настроены враждебно и решил взять вину на себя. Она не могла ничего сделать. Еще вчера она снова возбуждала этот разговор, но он резко возразил, что вынул револьвер из своего сейфа и спрятал в другом месте. И она была слишком утомлена, чтобы думать, что есть что-нибудь столь же значительное, как возможность отдыхать целую неделю. Потом она оправдает его тем или иным способом.

Журналисты стали такими трезвыми и бдительными, как будто было только десять часов утра. Своим неестественно развитым чутьем ко всему новому они предвидели полнейшую неожиданность. Надо отдать им справедливость, теперь они были совершенно равнодушны к возможному освобождению подсудимой. Если это была новость, крупная новость, это все, что могло иметь значение.

Когда Рош занял свидетельское место, морщины на его побледневшем лице казались прорезанными до самых костей, но голос, когда он обратился к присяжным, звучал ясно и сильно. Он сказал им, что два дня тому назад мисс Алиса Кромлей уведомила его, что доктор Анна Стейер имеет положительные данные, касающиеся преступления, за которое миссис Больфем была несправедливо арестована и заключена в тюрьму, но что враги боялись сказать ей о трагическом положении ее друга, чтобы не оборвалась чуть тлеющая нить жизни. После некоторого улучшения, ей снова стало очень плохо – хотя она и была все время в сознании – и единственная надежда базировалась исключительно на ее полном душевном спокойствии.

Миссис Диссосуэ была уверена, что доктор Стейер, как только поправится, немедленно даст показания, которые освободят миссис Больфем, если бы суд приговорил ее. С другой стороны, миссис Диссосуэ обещала своей племяннице, если доктора придут к заключению, что смерть доктора Стейер только дело часов, а опасность обвинения действительно будет угрожать миссис Больфем, сказать правду умирающей женщине. Вскоре после того, как дело было передано присяжным для заключения, уведомленные, что доктор Анна может прожить не более нескольких часов, мисс Кромлей и мисс Остин поехали в госпиталь. Но только поверив убеждениям мисс Кромлей, что замедление присяжными вынесения приговора означает осуждение для миссис Больфем, заведующая больницей, бывшая другом доктора Стейер, дала разрешение Алисе Кромлей послать за свидетелями и стенографистом. Вследствие этого мисс Кромлей сейчас же телефонировала мистеру Бродрику, так как она была уверена, что он в суде или где-нибудь поблизости, прося его привести свидетелей и стенографиста. Через пятнадцать минут они уже были в госпитале. Доктор Мак-Дугаль встретил их у двери в комнату доктора Стейер и сказал, что после приема возбуждающего они осторожно сообщили больной о положении, в каком находится ее друг, и что она заявила о желании немедленно дать показания. Прошло некоторое время, пока она была в состоянии это сделать, продолжал Рош, она была очень слаба и пришлось снова прибегнуть к возбуждающим средствам, но тем не менее показание дано, подписано и засвидетельствовано мистером Бродриком и двумя присутствовавшими там докторами. С разрешения суда, я прочту его вам.

И он прочитал предсмертное показание доктора Анны Стейер:

«Я убила Давида Больфема. Делаю это заявление сразу потому, что чувствую, что могу быть не в состоянии добавить объяснение причин и вместе с тем подписываю это заявление».

Подписано и засвидетельствовано.

Продолжение показания:

«Я знала уже давно, что жизнь моего дорогого друга с этим презренным существом была невыносима и хотя неоднократно я побуждала ее развестись, и она всегда отказывалась, никогда мне не пришло бы на ум убить его или кого бы то ни было. Я провела всю жизнь, стараясь излечить и облегчить страдания моих больных, были ли это страдания нравственные или физические. Я выхаживала Больфема во время нескольких гастрических припадков, бывших следствием его порочной жизни, с таким профессиональным рвением, как если бы он был лучшим из мужей. Покончить с ним в то время было бы не трудным делом. Но в тот день в загородном клубе, когда он оскорбил самое милое, и едва ли не самое совершенное существо на свете с заранее обдуманным намерением погубить ее положение – то немногое, что для нее еще имело значение – что-то рушилось в моем сознании. Я чуть не поколотила его тогда же. И когда мы ехали домой, и Энид, в первый раз, рассказала мне отвратительные подробности ее жизни с этим человеком, вся кровь, казалось, поднялась и затопила мой мозг. Он заслужил смерть – только смерть могла освободить ее. Но как было исполнить это? Слишком гордая и упорная в своих взглядах на бракоразводный процесс, чтобы развестись, она была слишком благородна, добра и щепетильна, несмотря на необычную силу воли, чтобы самой уничтожить его. Поджидая вызова на ферму Хаустона, я посетила нескольких больных, последним был ребенок Коммека, который был болен. Когда я спускалась вниз из детской, я услышала разговор у телефона – пьяные любезности Больфема по адресу его жены. Он сказал, что идет домой. И тогда импульс окончательно овладел мной, я действовала, не колеблясь ни секунды. Я постоянно вожу при себе револьвер, так как загородная практика вынуждает меня предпринимать длинные и одинокие поездки. Я выехала прямо в переулок, позади усадьбы Больфема, остановила автомобиль, погасила свет и перелезла через изгородь в усадьбу. Было очень темно, но я хорошо знала место и без труда дошла до рощи. Я ждала, спокойно передвигаясь, так как хотела скорее покончить и ехать на ферму к Хаустонам.

Он появился, как мне показалось, после целых часов ожидания, распевая во все горло. Мистер Рош сказал мне, что есть предположение, будто тогда стреляли из двух револьверов и что пуля из револьвера 38-го калибра попала в дерево налево от ворот. Я не слышала, чтобы кто-нибудь был в роще. Мой револьвер был 41-го калибра, и его можно найти у меня дома, в ящике конторки. Я выстрелила в Больфема в тот момент, когда он дошел до ворот. Смутно помню, что видела какую-то фигуру возле него, но так как Больфем упал, я побежала по переулку к своему автомобилю. У меня не было намерения сознаваться. Я знала, что преступление будет приписано его политическим врагам, которые без сомнения представят алиби. Так я представляла себе это дело, и, когда я заболела и меня отвезли в госпиталь, я совершенно не сомневалась, что все уверены, что преступник – наемный убийца… Что Энид Больфем, эта невозмутимая и блестящая женщина, чья жизнь была чудом хорошего вкуса и высокого чувства долга, может быть обвинена, никогда не могло прийти мне на ум. Нет, по чистой совести, я не могу сказать, что я раскаиваюсь. Прежде это было бы возможно. Но последние месяцы… Миллионы людей, достигших высочайшей культуры, когда-либо виденной на земле, ежедневно убивают друг друга без иных оснований, кроме того, что мужчина, стремящийся управлять судьбами мира, оказался полным и жалким банкротом. Почему, прошу вас сказать, женщина станет раскаиваться, что нарушила один из его законов и уничтожила одного из наиболее ничтожных и противных представителей его пола, который сделал почти нестерпимой жизнь ее дорогого друга? Более того, рискуя своей жизнью, я спасла сотни жизней – я умираю спокойно.

Это показание дано с полным сознанием неминуемой смерти, без надежды на выздоровление.

– Это предсмертное показание, – заключил мистер Рош, – было записано стенографистом, который находится здесь, внизу, подписано доктором медицины Анной Стейер, из Эльсинора графства Брабант, Штата Нью-Йорк. Засвидетельствовано докторами Мак-Дугаль и Мейерс, которые последовали за мной в суд. Мистер Бродрик, из «Нью-Йоркских Новостей», как я уже упоминал прежде, также слышал эту исповедь и скрепил ее своей подписью.

Он подал бумагу присяжным и сошел вниз. Минуту не было слышно ни звука, кроме скрипа перьев с противоположной стороны зала и шуршанья бумаги в ложе присяжных. Миссис Больфем закрыла лицо вуалью и сидела, согнувшись на своем стуле.

Два доктора и Бродрик недолго занимали свидетельское место, первые удостоверили, что доктор Анна Стейер была в полном сознании и твердой памяти, когда делала и подписывала это заявление.

Тогда поднялся обвинитель и безжизненным тоном – Анна была самым близким другом их семьи – спросил, есть ли надежда произвести дальнейший опрос сознавшейся преступницы. Рош в это время подошел к миссис Больфем и сильно сдавил рукой ее плечо.

– Разрешите доложить вашей милости, – сказал он, – доктор Анна Стейер скончалась прежде, чем мы покинули госпиталь.

Снова поднялось бешеное скрипенье перьев. Ни один из журналистов не взглянул на миссис Больфем. Они забыли о ее существовании. Судья спросил присяжных, желают ли они снова удалиться для обсуждения. Председатель оглянулся кругом, остальные убежденно покачали головами. Судья отпустил их и поздравил обвиняемую, которая стояла, схватившись за спинку стула. Репортеры, обгоняя один другого, бежали вниз по лестнице, бросались на телеграф и в телефонные будки.

Миссис Больфем органически не могла упасть в обморок или потерять самообладание больше, чем на одну секунду. Она отодвинулась от своих приятельниц, теснившихся возле нее. Одна или две из них были в истерике.

– Я прошу мистера Роша отвести меня ненадолго в тюрьму, сказала она своим чистым холодным голосом. – Я хочу немного собрать свои вещи и сказать ему несколько слов наедине. – Она обернулась к изумленному мистеру Коммеку. – Увезите Полли домой, – сказала она решительно. – Мистер Рош потом привезет меня.

– Прекрасно, Энид. – Он подхватил миссис Коммек под руку. Ваша комната готова уже целую неделю.

Когда Рош собирался следовать за своей клиенткой, он неожиданно обернулся и обменялся долгим взглядом с Алисой Кромлей. Лица обоих были бледны и подернуты усталостью, но их глаза в этот короткий миг вспыхнули обидой и безнадежностью.

38

Когда Рош и миссис Больфем пришли в ее приемную в тюрьме, она машинально сняла тяжелую шляпу и вуаль и опустилась на стул.

– Правда ли, что Анна умерла?

Ее голос был такой же безжизненный, как только что у прокурора.

– Да, и мы должны быть только довольны.

– И она сделала это для меня – для меня? Как странно, как удивительно странно!

Рош также был измучен.

– Это делалось и прежде, как говорит история.

– Но это женщина…

– Мне кажется, что вы были сказкой жизни для бедной Анны. Она не предавалась обычным мечтам, с ее некрасивым лицом и квадратной фигурой. Нет сомнения, что вы были центром ее романтических запросов и неудавшегося стремления к материнству. Она считала вас совершенной и несравнимой.

– Меня, меня?

Она вскочила и наклонилась вперед. Глаза оживились от появившегося В них чувства обиды и изумления.

– Что это, что такое есть во мне, что два человека, такие, как вы и Анна, были готовы умереть ради меня? Почему я никогда не думала ни об одном смертном, кроме себя самой? Анна, вероятно, родилась с зародышем безумия в мозгу. Меня она знала всю жизнь. Она видела мою благотворительную работу на помощь неимущим, мое желание отдать им все, что я могла, мое стремление приискать им занятие, она слышала, как я читала бессмысленные доклады в клубе «Пятница» по вопросам об обязанностях женщины перед Обществом. Но она должна была знать, что это были только подробности в общем плане моей жизни и что я была самым эгоистичным существом, когда-либо дышавшим воздухом земли.

Рош пожал плечами, хотя и наблюдал ее с возрастающим интересом. – Зачем пытаться анализировать – дар внушать к себе преданность, дар очарования – существующий факт, настолько же, как талант писателя или способности композитора. Им бывали одарены даже худшие мужчины и женщины. Это к вам, конечно, не относится ни в коем случае.

– О, нет, я не самая плохая из женщин. Знаете ли, что я такое, как я себя понимаю сейчас? Я только обыденная женщина, вечно стремящаяся, чтобы «все было прилично». Вот начало и конец меня самой, за исключением одного короткого заблуждения – под влиянием ярости я дала волю тем антиобщественным инстинктам, которые глубоко заложены в каждом из нас, но проявляются только детьми. О, я один из самых законченных продуктов нашей цивилизации, так как прежде никогда не испытывала ни малейшего затруднения от этих врожденных инстинктов. И впредь они не появятся никогда. Я даже несколько «улучшилась» за время долгих часов одиночества в этой комнате, но сущность моя такова. Я не изменилась. Никто из нас не может измениться, никто. Я буду жить и умру банальной женщиной, стремящейся, чтобы «все было, как следует».

– О, теперь идемте. Вы должны отдохнуть. Вы очень устали?

– Да, но это прошло. Потрясение от показаний и смерть Анны встряхнули меня. Я уеду завтра же в Европу, если есть пароход. Анна все время сожалела, что не могла уехать, как сестра милосердия, на войну, но она не могла бы покинуть здесь всех, кто нуждался в ней. В малой доле я могу занять ее место. Я сильна, очень сильна.

Она вдруг подошла к нему и взяла его за руку.

– Покойной ночи и прощайте, – сказала она, – сегодня я проведу ночь здесь. И прошу вас, поймите, что вы свободны.

– Что это значит? – Лицо Роша походило на маску, хотя и вспыхнуло. Он схватил ее за руку, но это был только нервный порыв, и, когда она высвободила свою, он бессознательно схватился за сердце, как бы боясь упасть.

– Это значит, что, как бы долго я ни прожила, я не стану вредить никому, если это будет в моей власти. Кроме того, я видела, что происходило с вами в последнее время, хотя и не хотела допустить этого, так как решила выйти за вас замуж. Может быть, я бы и сделала так, но ради Анны… Это как бы отрешило меня от самой себя, и я сделалась способной сразу увидеть себя и все, что меня касается, в истинном свете. Это тот момент, который бывает только раз в жизни. Вы больше не любите меня, а если бы и любили, я бы не могла соединить наши жизни. Не говорю уже о том, что это было бы несправедливо по отношению к вам, я сама не хочу идти на риск разочаровать вас. – Она засмеялась несколько нервно. – Мне думается, это уже случилось. Но все равно. Женитесь на девушке, подходящей по возрасту, которая будет вам другом, а не идеалом, ум и сердце которого на глиняных ногах.

– Вы взволнованы, – быстро сказал Рош, хотя сердце его стучало, и песня молодости рвалась наружу из каждой артерии. – Я оставлю вас пока.

– Вы проститесь со мной сейчас, и это мое окончательное решение. Утром я телефонирую Коммеку о своих намерениях. У нас нет больше поводов для встречи. Для меня вы останетесь навсегда прекрасным и удивительным воспоминанием, так как есть что-то – будьте уверены, я оценила его значение, что воплотило в себе романтическую иллюзию, пусть даже это длилось только один час. Теперь прощайте еще раз и желаю вам найти действительное счастье как можно скорее.

Она открыла дверь, слегка толкнула его в коридор, снова затворила дверь и заперла ее.

Миссис Больфем осталась одна с давящей тяжестью на душе.

Примечания

1

Патриотическая военная песенка, очень модная во время мировой войны.

Content

Гертруда Атертон
Миссис Больфем

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Примечания