Марлон Джеймс

Лунная Ведьма, Король-Паук

Посвящается Ширли

Marlon James

MOON WITCH, SPIDER KING

Copyright © 2022 by Marlon James. This edition is published by arrangement with Trident Media Group, LLC and The Van Lear Agency LLC

© Шабрин А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

В ЭТОМ ПОВЕСТВОВАНИИ УПОМИНАЮТСЯ:

МИТУ И КОНГОР

Соголон, именуемая также Запретной Лилией и Лунной Ведьмой

Ее отец

Старший брат

Средний брат

Младший брат

Женщина-Питон

Мисс Азора – хозяйка дома товаров и услуг для удовольствия

Янья – одна из ее шлюх

Динти – еще одна

Госпожа Комвоно – знатная особа

Господин Комвоно – ее муж

Дама госпожа Моронго – ее сестра

Укундунка – чудовище, привязанное к талисману

Кухарка – известна как Кухарка

Наниль – рабыня

Кеме – королевский разведчик, маршал Красного воинства Фасиси

Вангечи – жена Басу Фумангуру

Милиту – тоже его жена

Омолузу – демоны-тени, гуляющие по крышам

Мосси Азарский – третий префект Конгорского комендантского войска

Мэйюанские ведьмы – мерзостные порождения, прозванные духами грязи

ФАСИСИ

Йетунде – жена Кеме

Кеме – сын

Серва – дочь

Аба – дочь

Лурум – сын

Эхеде – сын

Матиша – дочь

Ндамби – дочь

Берему – лев

Макайя – еще один лев

Статс-дама госпожа Дунгуру – придворная королевского дома Фасиси

Госпожа Каабу – придворная

Лорд Каабу – ее муж, тоже придворный

Сангомины – ученики Сангомы, секты некромантов и охотников за ведьмами

Кваш Кагар – король всего Севера и отец принца Ликуда, Дом Акумов

Королева Вуту – его вторая жена

Йелеза – его сестра

Локжи – его сестра

Кваш Моки – сын Кваша Кагара, ранее принц Ликуд

Адуке – его сын-близнец, позднее Кваш Лионго

Абеке – его сын-близнец

Эмини – принцесса, его сестра

Мажози – принц-консорт, ее муж

Кваш Адуваре – сын Лионго

Кваш Нету – сын Адуваре

Кваш Дара – сын Нету

Окъеаме – посланцы-вещатели Короля

Аеси – канцлер при Короле

Алайя – южанин-гриот

Дьябе – наемник-семикрыл

Ому – подруга Кеме

Бимбола – хозяйка таверны в Го

Олу – герой войны, военачальник войска Кагара

Вунакве – фрейлина принцессы

Итулу – фрейлина принцессы

Старшая женщина – заведующая служанками принцессы

Асафа – генерал войска Кагара

Диаманте – еще один генерал

Скала – мертвый старейшина

Канту – берсерк

«Божественное сестринство» – монахини крепости Манта

ЮГ

Бунши/Попеле – речной дух, русалка, оборотень

Нсака Не Вампи – охотница, убивающая на заказ хищников

Осейе – ее сестра

Найка – наемник

Бисимби – кровожадные водные нимфы

Болом – южанин-гриот

Икеде – его правнук, также южанин-гриот

Юмбо – лесные феи, хранительницы детей

Чипфаламбула – громадная рыба

МАНТА

Летабо – монахиня

Лиссисоло – сестра Кваша Дары

Нинки-Нанка – речной дракон Принц Миту (так утверждается)

Басу Фумангуру – старейшина Северного Королевства

Настоятельница – старшая монахиня «Божественного сестринства»

ДОЛИНГО

Якву – тактик Южного Короля (умерший)

Женщина Ньимним – мастерица целительной и восстановительной магии

Королева Долинго (так утверждается)

Ее Канцлер

Белые Ученики – наичернейшие из черных магов и алхимиков

Импундулу – вампир в облике птицы-молнии[1]

Ишологу – Импундулу без хозяина

Сасабонсам – крылатый пожиратель человеческой плоти

Адзе – вампир и клопиный рой

Элоко – травяной тролль и людоед

Мальчик – безымянный сын Лиссисоло

МАЛАКАЛ, затем КОНГОР

Семикрылы – наемники

Сад-О’го – очень высокий человек, но не великан

Амаду – работорговец

Биби – его прислужник

Следопыт – охотник, ни под каким именем более неизвестный

Леопард – оборотень-охотник, известный под несколькими другими именами

Фумели – ушлый оруженосец Леопарда

Бултунджи – оборотни, гиены-мстительницы

Зогбану – тролли, изначально вышедшие из Кровавого Болота

Венин – девушка, выращенная на корм Зогбану

1. Женщина без имени

K’hwi mahwin

Один

Как-то ночью блуждал я в джунглях сна. Не сна, а как бы памяти, что прорастает сквозь сон и властно им завладевает. В памяти того сна была девочка. Вижу, значит, девочку, жилище ее – старый термитник. Трое ее братьев из большой хижины рассказывают, что термитник похож на гниющее сердце великана, только перевернутое, но девочка того не знает. Она прижимается губами к его полому чреву, к стенам из сухой красной грязи, шершавым на ощупь. Окон там нет, если не считать таковыми дыры, а если считать, тогда их множество, и они торчат где ни попадя, и от них тело полосуют жгуты света – вверх, вниз, наискось, – а с ним змеится жара и скапливается, давая отростки из ветра, сочащиеся по всей этой каверне. Термиты из этого места давно убрались. Здесь никто бы и собаку держать не стал, а эту девчонку, гляди-ка, держат.

Ноги у нее удлиняются, но по-прежнему как две палки; голова растет, но грудь всё так же плоская, как земля; кажется, вот-вот – и по возрасту она уже выйдет наружу, только никто не озабочен подсчетом ее лет. Хотя отмечают каждое лето, метят гневом и горем. Они, то есть ее братья, вот так отмечают, стало быть, ее рождение, да. В эту пору находит на них тучей хмарь и злобность лютая – по ее, стало быть, вине.

И вот она сидит – губы сжаты твердо, аж добела, прямо как костяшки ее стиснутых кулаков, а на лице решимость под стать думам. Мол, всё, решено, она сбежит, выползет из этой дыры и рванет так, что не сдержать и не угнаться. Будет бежать без конца, отпадут ступни – побежит на щиколотках, отпадут щиколотки – будет бежать на коленях, а сотрутся колени, так и ползком, но бежать, нестись, мчаться. Так, наверно, бежит младенец к матери – к мертвой матери, не прожившей достаточно, чтобы дать имя дочери.

При утлом свете, сочащемся и выходящем через дыры, она может считать дни. По запаху коровьего навоза она может сказать, что один брат сейчас возделывает землю и сажает зерно, а значит, сейчас либо арб, либо гидада[2], девятый или десятый день луны в Камсе[3]. Оглядевшись, она видит большой лист, на который вчера вечером сыпанули горку каши – один из двух раз в лунную четверть, когда ей дают поесть. Припоминают. Большую часть времени ее просто бросают голодать; так, разок-другой вспомнят среди ночи, да и отмахнутся – всё равно уж поздно, может, какой дух насытит ее во сне.

Вот она, эта девочка, вбирает все в себя и слышит. Через перебранку братьев о том, когда сажать просо, а когда давать земле передых, она учится различать времена года. Дни дождей и засухи рассказывают ей всё остальное. Иной раз ее просто вытягивают из термитника на притороченной к ошейнику веревке, приматывают к сохе и волочат по полю, крича, чтобы она руками вспахивала коровье, козье, свиное и оленье дерьмо. Вгрызайся в грязь да смешивай тщательней, чтобы выросла та самая еда, которой ты не заслуживаешь! Стигматы вины с рождения на спине твоей, и перед тремя своими братьями ты в вечном, неоплатном долгу.

Вот они, те ребятки, ее братья. Двое большеньких хохочут, а младший взволнованно орет. Старшие стоят в чем мать родила; из одежды лишь желто-красно-синие наколенники и налокотники из соломы, да еще щитки на кистях рук. На головах шлемы вроде соломенных клеток, желтые с зеленым. Девочка вылезает из своей печи, чтобы за ними понаблюдать. Старший из братьев крутит палку, длиннющую. Крутит-вертит и при этом подпрыгивает как в танце. Затем начинает кружиться, подскакивает и вдруг замахивается палкой прямо на шею среднего брата.

– Выблядок! – запальчиво выкрикивает тот.

– Мы от одной матери, – смеется в ответ старший.

Он хочет увернуться, но не успевает, и по его левому плечу хлопает палка. Старший запоздало отпрыгивает и снова смеется, даром что рана кровоточит. Ну что, пора и посчитаться. Старший перехватывает свою палку обеими руками, как топор, и накидывается на среднего, осыпая его ударами. Тому еще удается шлепнуть старшего пару раз в ответ, но по сноровке он сильно уступает и принимает удар за ударом – по груди, по спине, по рукам. Шлеп, шлеп, шлеп! Вот уже и кровавая ссадина на левой руке, и взбухает разбитая нижняя губа.

– Это всего лишь игра, братец, – кривится в улыбке средний, отплевываясь кровью.

Рядом возится младший, тщетно пытаясь водрузить на свою небольшую голову непомерно большой шлем.

– Я вас обоих победю, – пыхтит он.

– Гляньте на него, – усмехается старший. – Ты хоть знаешь, зачем мы это делаем, соплезвон?

– Я ж не дурачок. Вы хотите побеждать в бою на палках и убивать дураков, которые против вас.

Братья смотрят на него как на чужака, затесавшегося между ними.

– Нет, братишка. Ты и вправду слишком мал.

– Я тоже хочу играть!

Старший поворачивается к нему:

– Ты хоть знаешь, что такое донга?[4] Для чего, по-твоему, эти палки?

– Ты, верно, глухой? Я же говорю, чтоб драться и убивать!

– Дурень ты мелкий. Это вот первая палка. А когда ты выигрываешь с ней донгу, ты можешь использовать свою вторую палку. Спроси у любой пригожей девчонки, которая ходит смотреть бои.

Он лукаво смотрит на среднего брата, который в ответ склабится. Младший братец растерян:

– Но в бою-то у вас только по одной палке.

– Что я говорил? Он совсем еще соплезвон.

Средний указывает на закорючку младшего, что ниже пупа.

– У нашего меньшого вместо палки лишь сучок.

Смех братьев длится столько, что на лице младшего прорастает злость; не потому, что он ничего не понял, а скорее, наоборот. Ну а девочка знай себе смотрит, как он хватает палку, как делает замах и с силой ударяет среднего поперек спины. Тот взвизгивает, а старший рывком оборачивается и припечатывает младшего по лбу, и тут же по ямкам за коленями. Младший падает, а старший продолжает его лупцевать. Малец вопит, и средний хватает старшего за руку. Они уходят, оставляя его пускать нюни в грязи. Но вскоре, почуяв, что на него никто не смотрит, он обрывает ор и бежит вслед за ними. Девочка окончательно вылезает из своей хибары и берет оставленную палку. На ощупь она крепче и тверже, чем казалось, а еще намного длинней. Примерно втрое выше, чем она сама. Взмахнув, девочка лупит ею по земле, вздымая облако сыпучей пыли.

– Мы ждали, пока мать издаст четыре вопля. Ждали всеми своими ушами, – рассказывает ей старший брат. День прошел, но ночь еще не наступила, и он дважды дергает за веревку, чтобы девчонка вылезла. В основном он вытягивает ее просто без предупреждения, и наружу она является слегка придушенной, сипло кашляя. Пальмовое вино кружит ему голову, и его тянет на разговоры, даже без всяких слушателей. Он дергает ее за ошейник, притягивая к себе, словно упрямую ослицу, и тем не менее это единственное время, когда ее подпускают ближе к дому. Тогда в девочке оживает смутное воспоминание о том, как отец поднимает ее и улыбается, но его улыбка быстро тускнеет, а руки коснеют и слабеют, и, повисев какое-то мгновение в воздухе, она шлепается в грязь.

– Мы ждали, пока мать прокричит четыре раза, – говорит он, – потому что четыре раза означает, что родился мальчик, а три – что девочка.

Но мать не прокричала.

Старший брат излагает историю, но пальмовое вино делает его рассказ нестройным.

– Видела бы ты отца! Видела бы его гордость, когда живот матери пришел в движение, словно задавая путь. Тройка сыновей скоро пополнится еще одним, четвертым, а если это дочь, то он сможет выдать ее замуж, если разбогатеет, или продать, если жизнь станет туга. Братья, наблюдающие за отцом, выгадывают, когда родится ребенок, после того как роженица ушла его донашивать в лачугу своей матери. Мы все ждем вести о мальчике, но в особенности ждет младший брат, потому что он наконец сможет стать над кем-то старшим и уподобится братьям, что старше его. Ждет вестей и отец, теперь уже спокойно, потому что успел внять словам своей жены: «Мужу мелкий дом иметь негоже». Он его разрастил: снес стенку в амбаре и увеличил комнату для двух старших мальчиков; пристроил еще одну комнату для младшего и того, который народится, и еще одну, где занималась бы своим рукоделием мать, самая прекрасная из женщин. Потом еще комнату для бабки, которую он терпеть не может, но не оставлять же ее одну.

Мы ждем, когда мать издаст четыре вопля, но их всё нет, нет даже трех. Мы идем к бабке. А она нам говорит: «Младенец вышел вперед ногами, с пуповиной вокруг шеи. У матери пошла кровь, и шла, и шла, пока не вытекла вся; тогда глаза моей дочери побелели, и она изошла. «Ko oroji adekwu ebila afingwi», – ворчит бабка, которой пока не до отдыха. Мелкая ты бесовка, матереубийца, ты как бельмо, от которого слепнет весь глаз.

Глянь, какие проклятия ты накликаешь на этот дом! Отец мой одно утро плакал, другое плясал, затем ночами стал вопить предкам об их коварных забавах. Говорит, надо звать колдуна. Мы таскаем амулеты, взываем к богам грома и безопасных странствий, не едим ни жирного, ни бобов, ни мяса, убитого стрелой, так за что ж боги шлют нам такие испытания? Она радуется животу своему, радуется мужу, а мы не возлежим друг с другом шесть лун, так за что же боги насылают на нас несчастья? За что беды такие, когда мы совершаем возлияния и воздаем хвалу богине рек, что управляет водой в утробе матери? Никто не зовет его умалишенным, пока однажды мы не застаем, как он свернулся калачиком вниз головой, колени к груди, и мочится себе в рот. После этого мы называем его безумным. На третий день за рождением проходит обряд наречения, но никто к нам не приходит и не уходит. Никто не смеет наречь тебя по имени, ибо ты – проклятие, а единственно, что бывает хуже, чем породить проклятие, – это его назвать, потому что всякий раз, как произносишь это имя, навлекаешь горе. Так что нет тебе имени. И вот что еще, мелкая бесовка: никто не плюет тебе в рот крокодильим перцем, чтобы ты не стала позорной женщиной, и никто не делает тебе железное ожерелье, чтобы отсечь тебя от мира духов.

Вот новая ночь. Маленькая девочка вдруг чувствует натяжение веревки на шее. Тяга превращается в рывок, прямо из термитника – настолько резкий и сильный, что девочку буквально выбрасывает через тесный вход, и он превращается в большую дыру. Дерг, дерг, по сухой корке грязи и куриному дерьму, едва не ломая шею, пока девочка со сдавленным хрипом не хватается за свой ошейник, и вдруг видит, что ее кто-то подтаскивает все ближе и ближе к дому. Она дико озирается в попытке увидеть, кто именно ее тянет – вроде бы никто, только слышен вкрадчивый шорох скольжения по земле. Хотя нет: к веревке хвостом прицепился большущий желтоватый питон и скользит к дому, не зная, что тащит за собой маленькую узницу. Девочку охватывает страх при мысли о том, что он может сделать, когда доберется до ее спящих в доме братьев. Но ни крика, ни стона, ни плача не срывается с ее губ.

Однако затем хвост питона выскальзывает из веревки. Впрочем, нет, не выскальзывает: всё это различимо в темноте. Он просто становится меньше и меньше, как будто змея сама себя всасывает. Хвост уменьшается, а она при этом становится все шире и больше, будто кокон, под оболочкой которого происходит какое-то шевеление. Пятна змеиного узора сжимаются и растягиваются, ворочается и перекатывается погрузневшая туша, на которой кожу вдруг прорывают изнутри две невесть откуда взявшиеся руки. Из этого кожаного мешка выпрастывается и гибко встает нагая женщина. Не оглядываясь, она направляется к дому и огибает его сбоку. Девочка крадется сзади в нескольких шагах и видит, как женщина-питон ловко забирается в окно среднего брата. Сидя в пыли и темени, девочка вслушивается в тишину. Вот из комнаты брата доносится крик. Он всё громче и неистовей. Девочка вскакивает на ноги и подбегает к окну, но оно для нее чересчур высоко, и она ищет в темноте, на что бы можно встать; подворачивается только деревянный чурбан, и девочка подкатывает его к окну. Внутри комната освещена тусклым масляным светильником. На полу лежит брат, а сверху его оседлала женщина-питон.

Она подскакивает вверх-вниз, словно в попытке его укротить, а брат под ней дергается и корчится как от побоев. Он кричит, чтобы она его прикончила, что ему уже невмоготу, проще умереть, и, дрыгнувшись, обессиленно замирает. Затем его пробивают рыдания, которые женщину-питона нисколько не трогают. Она сидит и молчит.

– Хоть бы кто-то еще сюда наведывался, кроме этой шлюхи-ведьмы! – тихо стенает он.

– Я не шлюха и не ведьма, – отзывается она. – А ты проклят. Ты и твои братья, твой безумный отец и мертвая мать. Прокляты так, что, кроме шлюх, вблизи вас никто и не ходит.

Женщина-питон смолкает, а затем говорит:

– Ты должен убить девчонку.

– Пробовал уже, да она вернулась, – отвечает брат.

Девочка чуть не падает со своей приступки.

– Через четыре дня после того, как она довела моего отца до безумия, а мать отправила в потусторонний мир, мы с братьями бросили ее в чащобе кустарника, чтобы она оттуда не выбралась. Но ты не поверишь: эта негодница отыскала дорогу домой! Она, которая еще даже не ползает! Люди в деревне говорят, что юмбо, лесные феи, подкармливают ее нектаром и толчеными орехами, называют ее «маленькой волшебницей». Из-за нее вся деревня нас сторонится, винит нас, когда засуха или неурожай. Послушайте, говорю я им: приходите и забирайте ее, если она вам нужна. Мне все равно, что вы с ней сделаете. Но никто не приходит. Мы сами кое-как перебиваемся на еде, что нам оставляют из милости до нового урожая, иначе нам не протянуть. Девчонка – вот причина, по которой люди нас избегают. Она виной, что у меня не будет никакой жены, кроме тебя.

– Я тебе не жена, – бросает женщина-питон.

Приходят и уходят луны, складываясь в годы. Девочка теперь подросла, и волосы ее висят грязными комьями, которые она отрывает с возгласами, которые иной раз сбивают братьев с толку – настолько они похожи на голос матери. Она изучает повадки больших людей, так что ни одно брошенное слово не проскальзывает мимо без толку. Младший то и дело пытается дать ей затрещину, но она перехватывает его руку и не остается в долгу. Песням ее никто не учит, и она придумывает свои собственные, а еще начинает видеть небо за концом своей веревки. Живет она все так же в термитнике, и по-прежнему вспахивает грязь с козьим дерьмом, а на угощение получает хлыста, и младший всё так же норовит пинком сшибить ее на землю, топнуть по спине и затолкать поглубже в грязь. «Чтобы убить нашу мать, ты должна была хотя бы родиться мальчишкой», – попрекает он. Она чувствует, как движется сквозь множество лун и лет, а братья всё так и застыли в дне, когда она родилась; в дне, когда умерла мать.

Всякий раз, когда двое старших отправляются на восток, потому как, по их словам, в своей деревне ни одна женщина их не примет, младший заявляется к ней. По его лицу видно, что он весь день измышлял зловредства.

– Моим братьям повезло, что они до смерти матери прошли обряд, – говорит он. – Они хоть стали мужчинами. А мою удачу ты забираешь всю как есть. Ни один старейшина не сделает мне обрезания, не посвятит в мужчины, ибо все мы прокляты.

Восемь суток он что ни день втаптывает ее в землю, а на девятый так и в терновый куст.

Она знает, почему ее ненавидят, ведь они каждый вечер говорят об этом. «Мелкая бесовка, матереубийца, когда мама перестанет там рыдать?» – вопрошают они. Когда прекратит она вопить в потустороннем мире о маленькой дьяволице, которая режет и жжет ее через ку, убивая из раза в раз? Девочка прислушивается к воплям своей матери из страны мертвых, но оттуда ничего не доносится. Только тишина. И она молчит, когда ее избивают за то, что она просит чуть побольше пищи, в которой бы чуть поменьше гнили. Молчит, когда ей говорят: «Не заставляй нас отправляться в потусторонний мир и молить его хозяина забрать тебя и вернуть нашу мать». Она молчит, потому что знает: они это уже делали. Так однажды вечером признался средний брат женщине-питону.

Три брата, и все, как один, злыдни. От плети старшего у нее на лице две отметины. Средний морит ее голодом, говоря, что раз она вроде женщина, то пусть сама себя и кормит. Но младший, он хуже всех, потому что никто не устраивает ему обряд с обрезанием, чтобы сделать мужчиной, а всё из-за нее. «Я убью тебя раньше, чем ты станешь женщиной», – грозится он ей. А еще говорит: «Вот я возьму нож и сам надрежу твою ку, чтоб ни одна женщина не посмела об тебя оскверниться. С надрезанной щелкой ты ни мальчик, ни девочка. Ты чудовище».

Девочка всякий раз истолковывает это по-своему. В первый раз названная чудовищем, она расцарапывает себе до крови кожу, злясь, что не может найти чешую, которую можно было бы соскрести. Грызет себе ногти, чтобы они не стали когтями. С появлением зуда между глаз она спохватывается, что у нее растет третий. Или что она обрастает черными космами как токолоше[5], демон с густой волосяной порослью, который, по словам старшего брата, непременно на нее нападет во время сна. Однажды, высунув голову из термитника, она замечает проходящую мимо дома женщину, которая сварливо высмеивает братьев за их убогий уклад и жестокую бедность: «Кто-то, верно, наложил на вас еще одно проклятие поверх давешнего». Может, она и вправду чудовище? Мелкая бесовка. Матереубийца. Не зря ведь женщина-питон сказала, что она возросла без грудного молока – вон и титочки совсем не растут. Видя с ходом лет, как злые люди используют это слово, девочка приходит к мысли, что она если и не чудовище, то все равно проклятие, которое породила мать. «Выродок», – как говорит средний брат. Девочка оглаживает себя руками, чувствуя, как жестко выпирает из-под кожи каждая кость, особенно на бедрах, где они самые большие и противные, так что уродство переползает из того, чего она боится, в то, что она знает.

Да и братья тоже хороши – лгун на лгуне, гляньте на них. Вот средний ворует у старшего выигранное в донге ожерелье, а сам нашептывает, что это дело рук младшенького. А через две ночи в этом самом ожерелье от дома уползает здоровенный питон. Старший брат задает трепку младшему, а от того перепадает девочке, но ему этого мало. Младший подсыпает отраву в ручей, откуда всегда пьет женщина-питон, и на нее нападает такая дурнота, что с дыханием ветра является вестник смерти. Средний брат испуганно кричит: «Кто эта несчастная незнакомка?» – потому как не может поведать никому, даже своим братьям, что каждую ночь предается порочным утехам, а еще разбивает яйца, которые женщина иногда откладывает в высокой траве возле речного русла. Старший же всегда, когда во хмелю под пальмовым вином, хвастает о каком-нибудь мужчине, которого убил, и о женщине, которую поимел – или же о мужчине, которого отымел, и женщине, которую убил. Проходят луны и годы, прежде чем девочка осознает: ничто из того, что исходит из уст этих братьев, не может сойти за правду, даже если они твердят, что вода мокра, а огонь горяч.

Что ж, решено. Две и еще десять лун назад она принимает решение. К ее ошейнику привязана веревка – достаточно длинная, чтобы она покидала термитник и перемещалась по двору до забора мимо чахлой травы, свиней, кур, мышей и любой другой живности, обитающей в загоне. Так вот, две и еще десять лун назад на каждом рассвете девочка начинает разгрызать у себя на шее веревку, конца которой под шеей не видно, потому как никто из братьев не хочет видеть сестру вблизи. Понемногу, раз за разом по малому кусочку, она жует ее и сплевывает, стачивая зубами. Потом она делает вид, что по-прежнему привязана, и даже морщится, как будто ей невмоготу, что ее так сильно тянут. Близится пора посева, и уже скоро придут братья, понукая:

– А ну, грязная бесовка, давай паши!

Ну уж нет. Пришло время побега.

В день, который она наметила, горизонт обкладывает мглистый сумрак, и солнце в вышине теряет свою лучезарность. Становится темно как перед ночью. Ошейник всё еще на шее девочки. Но она выбирается из термитника, обвившись длинной веревкой как змеей, что набросилась и душит. Обманчивое солнце как будто закатилось, хотя оно по-прежнему висит в зените, где-то возле полуденной черты, а вкруг его черной сердцевины ярится косматое, нестерпимо яркое кольцо. Девочка смотрит на него не отрываясь, а когда пробует бежать, глаза ее ослеплены светом. Яркий, бледный и мертвенный, он заполоняет воздух и отсвечивает от грязи. Всё вокруг сливается, плавясь в белое. Слышно заполошное кудахтанье кур, девочка вслепую распинывает их с пути, спеша к воротам – и утыкается в жесткую грудь.

Голос младшего брата:

– Ты, уродина, часом, не ослепла? Куда это ты со двора?

Он сначала думает, что она просто выбегает порезвиться со свиньями – единственными тварями, более грязными, чем она сама, – но тут взгляд падает на веревку, обмотанную вокруг нее. – Ах ты срань! – хватает он ее за волосы.

От боли девочка невольно вскрикивает, но противится своим слезам. Она кричит и брыкается, как загнанное животное, а он орет в ответ, лихорадочно ища конец веревки, чтобы раскрутить ее, как веретено. В этот миг девочка метко пинает его в голень, и он ее выпускает. При этом он не сводит с нее безмолвно-свирепого взгляда. Отбросив серповидный тесак, младший брат срывает со своей гандуры[6] кожаный ремешок, думая отхлестать ослушницу. При этом он склабится так, что его лицо напоминает разрезанную наискось тыкву. Она хватается за одну из вещиц, которые при ней, и в тот момент, когда брат коршуном набрасывается на нее, она швыряет ему в лицо округлый козий пузырь с ее мочой застарелой давности, смешанной с пылью из молотых камешков, которые царапают, когда пытаешься тереть глаза. Младший брат издает вопль, зажмурив вмиг опухшие глаза.

– Ты меня ослепила, мразь! – визжит он, закашливаясь от огненной мочи, попавшей ему в рот. Девочка снова рвется бежать, но в суматохе брат успевает схватиться за веревку и теперь тянет, тянет к себе торопливыми рывками. Веревка разматывается, но девочка чувствует, что ее всё равно неумолимо тянет к нему, и этого не остановить, даже если зарываться пятками в грязь, куриное дерьмо и свиное дерьмо. – Ах ты мелкая тварь, – злорадно, нараспев произносит он, – я всегда беру свое. Возьму и сейчас, а потом тебя убью. На братцев не надейся, они меня не остановят.

Вот как. Страх в ней замирает. Братья если и явятся, то не затем, чтобы спасти ее, а только чтобы его пожурить. Всё равно что видеть, как ты вот-вот наступишь на колючку, и предупредить об этом колючку. Брат, всё еще слепой, продолжает тянуть веревку, каждый рывок на одну длину руки. Девочка не упорствует, но попутно подхватывает с земли тесак.

– Чувствую, уже недалеко! – победно кричит младший.

Она действительно недалеко, стягивающая талию веревка вращает ее как веретено. Они неумолимо сближаются, и братец уже чует исходящую от нее вонь свиного дерьма. И тут девочка изо всех сил замахивается и делает рубящий удар.

– А-а-а! Она отсекла мне руку! Сучка! Мелкая потаскуха! – надрывно стенает младший брат, с проклятиями разыскивая свою руку. Девочка наконец-то бежит. Позади нее змеей танцует веревка с рукой брата, по-прежнему ее сжимающей.

А затем еще больше яростного солнца, опаляющего кожу и слепящего глаза, и тропа шириной в две колесницы, и ноги, онемелые от нескончаемо долгой ходьбы. С перебежками от сарая к сараю, от тропки к тропке, от куста к кусту и от дерева к дереву, пока девочка наконец не оказывается в лесу, где можно спрятаться от братьев, которые наверняка будут ее искать и просить об этом других. Четыре дня от обретения прибежища, и еще больше дней без еды, и еще одна луна до того, как она свалится без чувств.

Девочка способна чувствовать сон, хотя сновидений в нем нет, а когда пробуждается, то ощущает движение, хотя ее ноги остаются неподвижны.

– Веревка была такой тугой, что душила тебя, как змея, – произносит хрипловатый голос, явно женщины, склонившейся над ней. – Где твоя мать? – спрашивает она, и девочка крупно вздрагивает, как будто колыхание воздуха выводит ее из забытья. Еще один день, и из сна ее вытряхивает колыхание повозки. Женщина спрашивает: – Куда ты собиралась, девонька?

Но у девочки ответа нет.

– Ладно, не важно, – вздыхает женщина.

Они едут в Конгор.

Вот она, та девочка. Женщина с повозки живет в доме на улице, где всё синее – и дом с двумя этажами и двумя лестницами, и десять женщин внутри. «Женщины с колдовскими ку» – как их называют мужчины. Женщина с повозки, именующая себя мисс Азора, кличет их своими шлюхами, из отсутствия привычки прятаться за красивыми словами.

– Зачем было тащить сюда еще одну деваху? – спрашивает одна из женщин, которая за семь дней, прошедших с поступления девочки, так ни разу и не оделась.

– Верное дело не терпит спешки, – произносит мисс Азора, глядя на нее так, будто сама удивляется, зачем, в самом деле, было подбирать лишний груз.

– Это самое местечко ей скоро предстоит заполнить.

– Я с глиной не работаю, – вскидывается девочка. Остальные смеются, а мисс Азора проговаривает что-то беззвучное, как будто считает.

Год перепрыгивает в другой, пока девочка считает свои дни с мисс Азорой, иной раз думая, чтоб уж лучше они прыгали назад. Год сменяет год, вырисовывая ей талию, наливая спелостью бедра. Годы ломают ей голос, а затем разглаживают его по новой, так, что иногда она сама себя не узнает. Годы заставляют одни и те же глаза видеть одно и то же, но читать уже по-новому. Читать по-новому мужчин, читать по-новому мисс Азору. Хотя нет, читать ее всегдашнюю, но уже через то, как она видит девушек. «Мы здесь все женщины, но не сестры», – говорит одна из них. В тот первый год две женщины уходят, спустя год одна возвращается. В доме умирают трое мужчин, один внутри Динти. За двумя приходят другие мужчины, а третий был проезжим караванщиком, и пришлось заплатить торговцу, чтобы его сжечь. У девочки-подростка, которую привезла в дом мисс Азора, нет имени, но так как она среди женщин единственная юная, ее зовут просто Девчушка. Именно Девчушку посылают к мяснику за требухой и хвостами, потому что он сжалится и даст ей больше. Девчушка зависит от доброты одних женщин и держится подальше от злобности других. Девчушка прячется, когда та или иная женщина говорит ей «спрячься и не выходи», потому что следом приходит определенный мужчина с определенным желанием, а мисс Азора хотя и любит своих чад, но деньги ей нравятся всё-таки больше. В чуланчике на земляном полу Девчушка играет с палочкой, которую зовет своей сестрицей; эту сестрицу она с приходом дня оставляет там лежать на полу. На глазах у Девчушки женщины занимаются всевозможным трудом, шлюхами становясь лишь ближе к ночи. Тем временем на нее посматривает мисс Азора.

– Годки твои идут, – говорит она Девчушке, – а личико у тебя всё еще жесткое, как будто все встречные для тебя – люди, что тебя обижали. Подбородок у тебя чересчур остер, глаза не в меру глубокие, нос торчит, грудь мелковата, ноги, ишь, какие длинные, руки умелые, язык шустрый.

Она хватает Девчушку и стягивает ей через голову рубашонку. Девчушка вздрагивает: за годы, проведенные в доме, где женщины ничего не скрывают, она научилась стесняться.

– Про стыд забудь, гони его, – наказывает мисс Азора, осматривая девочку. – За него ни купить ничего, ни продать. Ку у тебя тоже изменится, – говорит она и обращается к Динти: – Принеси какое-нибудь тряпье.

– Скоро луна придет к тебе взять, чего хочет, – говорит с усмешкой Динти. – А уж там и мужчины не задержатся.

Слова мисс Азоры вскоре сбываются, и у девочки впервые саднят соски, набухает живот, болит голова и следы крови остаются везде, где она ни присядет, и так три дня и три ночи. Низ живота словно бередит изнутри, и боль эхом отдается в пояснице и бедрах.

– Гляньте-ка, плачет не переставая. Я и не видела, чтоб кто-то так тяжело это переносил, – качает головой мисс Азора, в то время как Девчушку опускают в чан с теплой водой и льют ей на плечи ласковые струи. Мисс Азора поглаживает ей затылок, тихо напевая, пока та уходит в сон.

– Не отчаивайся, девонька. Ты теперь женщина, – говорит она.

Через половину луны мисс Азора переселяет ее в самую маленькую комнату в доме, которую меж собой называют Сундучком. Здесь Девчушку ждет ее первая в жизни кровать с толстым матрасом и подушкой с перьями, а в углу стоят таз и кувшин с водой, причем не для питья, а для омовения. В ту же ночь из окна, что прямо над кроватью, на матрас к ней пробирается одна из женщин.

– Это я, Янья, – говорит она и грустно смотрит на Девчушку. А затем с протяжным вздохом говорит: – Ты не думай, что Азора тебе делает какую-то милость. Она просто готовит тебя к тому, чтобы ты стала следующей Запретной Лилией. Запретная Лилия предназначена для мужчин с особыми вкусами, хотя в них самих нет ничего особенного, кроме тугого кошелька. Такой мужчина при виде подружек, с которыми играет его дочурка, едва сдерживает желание сцапать одну из них и оттащить в укромное местечко где-нибудь в кустах.

Но сначала она подождет, посмотрит, как ты чуток подрастешь, откормит еще немного. И вот тогда она сделает с тобой вот что: однажды ночью она без предупреждения напустит на тебя мужчину. Она предпочитает, чтобы это было так: спустить его на тебя без поводка, а потом объяснить, что если тебе это не по нраву, ты всегда можешь уйти. Так она поступала со всеми нами. Но ты можешь сделать вот что, – говорит Янья, не упоминая, однако, что случилось с последней Запретной Лилией. Вместо этого она подсовывает девочке мешочек с плошкой и говорит: – Смешай в этой плошке столько, сколько умещается на кончике твоего пальца, и убедись, что они сначала это выпьют.

Первые четверо мужчин оставляют по толстому мешочку и широко улыбаются мисс Азоре, говоря, что возлежать с такой чаровницей – всё равно что лежать на облаке. Хотя то облако не между ее ног, а подушка, на которую мужчин валит сон. Однако пятый, прежде чем приложиться к плошке, вспарывает ее целых две песни, что уныло кружатся в голове. Просыпаются мужчины неизменно выхолощенными, но гордыми, полагая, что оставили в милашке никак не меньше двух бастардов-близнецов. А после пятого она начинает их обирать.

От раза к разу ее мешок наполняется. Золото, серебро, железо, раковины каури и слитки. А еще серьги, кольца для носа и ушей, перстни, ожерелья, орехи кола, чудо-ягоды, талисманы, амулеты, высушенное сердце, кости животных, кусочки баво, драгоценные каменья, фетиши из дерева и нефрита, каолин. Еще резная фигурка из оникса. При этом некий муж рассказывает дома жене, что она, должно быть, выпала по дороге или канула в реку, затерялась в волнах или ее вынули из одежды. Гораздо проще расставаться с ценностью, примерно зная, кто ее забрал, чем, избави боги, объяснять, каким образом это произошло. Те мужчины, бывает, всё еще захаживают и спрашивают девушку с облаком между ног. Мисс Азора чувствует какой-то подвох, потому что нет в девчонке ничего такого, что могло бы привлечь мужчину, но нельзя же шипеть на монеты, которые сами катятся в руки.

Но чему быть, того не миновать. Наступает Маганатти Джарра, двадцатая ночь луны сикава. Мужчины делают то, что им, по их мнению, делать положено, женщины же просто это терпят. Ну а в доме услад мисс Азора недовольна тем, как медленно протекает ночь. Большинство женщин сидят в зале, где мисс Азора обычно встречает мужчин и ведет учет. Янья с еще одной женщиной сидят лицом друг к другу, две другие стоят вместе у правого окна; Девчушка сидит на полу в дальнем конце, вне досягаемости шлепков мисс Азоры. Хозяйке что-то не сидится, душа не на месте, и она бродит взад-вперед, поругиваясь.

«Суеверный страх перед ночным небом», – полагает одна из женщин, но не это причина недовольства хозяйки. С некоторых пор ее мучает вопрос, а не пущен ли новый слух о ее женщинах – более сильный, чем все предыдущие, – что испокон не останавливает ни одного мужчину, зато успокоительно действует на их жен.

– Поговаривают, у нас тут опять завелась дурная женская болезнь? – спрашивает она, но ответить ей никто не может, потому как вне дома ни одна из этих женщин ни с кем разговоров не ведет.

– Что ж, – говорит мисс Азора. – Если мужчина не ищет ку, то ку сама должна искать мужчину.

Она велит Янье идти на улицу и заголить на себе дашики[7], чтобы любой проходящий мужчина мог видеть ее грудь.

– Почему я, мисс Азора?

– А ты как думаешь, девочка? У Динти сиськи вислые как у козы, это во‑первых. А во‑вторых, я ничего не повторяю дважды. Так что ступай…

Всё происходит замедленно, как во сне, и быстро, как в поединке. Вокруг шеи хозяйки обвивается один длинный черный палец, затем два, три, четыре. Не успевает кто-либо из женщин закричать, как мисс Азора отрывается от пола и летит через всю комнату на стену. Мгновение – и она уже неподвижно распластана на полу. Женщины с истошным визгом разбегаются. Никто не слышит, как приближается он, не видит и не чувствует его запаха. С двух шагов можно разобрать, что это некто в мужском обличье. Он исторгает такой вопль, что у некоторых женщин из ушей идет кровь. Несмотря на громоздкость, он в мгновение ока хватает подвернувшуюся под руку беглянку и тоже швыряет, после чего с исступленным воплем вдребезги разбивает стул. Чудовище.

Такой высоченный, что башка задевает о потолок; одна рука тонкая и иссохшая на вид, зато другая толстенная, как туловище, и ею он касается пола. Две ножищи, высокие, как деревья, при этом одна короче другой. Вперевалку он карабкается как паук, хлопая своей лапищей, под которой разлетаются столы, бьются урны и вазы; всё это он расшвыривает, обхватывая змееподобными пальцами. Вот он ловит взглядом Девчушку и снова издает вопль, направляясь прямо к ней. Та взлетает вверх по лестнице – она еще никогда не взбиралась так быстро – и бежит в свою комнату. Удары, визг и вопли близятся, после чего дверь в комнатушку слетает с петель. Чудовище заходится чудовищным воплем. Девчушку так трясет, что слезы при каждом моргании летят в стороны.

– Благодари богов, что ты не вор-мальчишка. Иначе бы мне пришлось звать десятерых, чтобы вытащить Укундунку из твоей дыры, – раздается властный женский голос.

И вправду: стоит госпожа, на вид очень знатная и важная. Темные губы поджаты, ноздри расширены, грозно нахмурены брови, под ними узор из белых точек, сбегающий по левой щеке. На голове игия, похожая на большой черный цветок, а поверх плеч длинное белое басуто[8] с рисунком черного воина с копьем и щитом. Женщина высока и статна, но не толстячка. Она выглядит так, будто может враз объять всех своих детей и гневно рассмеяться. Девчушка всё еще дрожит. Укундунка вцепился в ее спальные простыни, будто собираясь подтянуть их к себе.

– Девочка, говори: где она?

Та стоит ни жива ни мертва, слова застревают в горле.

– Где… где… – пытается пролепетать она.

– Талисман, глупышка. Резная фигурка из оникса. Не заставляй меня повторять слова, иначе я велю ему тебя обыскать.

Под ее взглядом Укундунка угрожающе кренит навстречу голову – череп, как у лошади, глаза, как у волка, зубы крокодильи. Дух из пасти такой, что спирает дыхание.

– Они едины, ты меня понимаешь? Укундунка и талисман – одно целое. Дай-ка я расскажу тебе одну историю. Однажды, после многих лет брака, я говорю мужу: «Дорогой мой муженек, все знают, что ты знатная персона и дела твои настолько важны, что не дают тебе допоздна бывать дома. Боги знают, что я волнуюсь. Волнуюсь так сильно, что прошу заклинателя, близкого к богам, сделать что-нибудь, дабы уберечь моего мужа. Носи неразлучно этот талисман, мой муженек, и Укундунка убережет тебя. Такой важный человек, как ты, с врагами повсюду, может не ровен час очутиться в канаве с перерезанным горлом!» Поэтому каждую ночь, пять раз перевернув песочные часы и не видя мужа у себя под боком, я отправляю Укундунку на поиски талисмана. Чтобы муж был в безопасности, ты меня понимаешь? И вот однажды вечером он приходит домой не только глубоко за полночь, но и без него, без талисмана! Потерял, говорит, и не трудись, мол, его разыскивать, потому что я не знаю, куда он делся. Я говорю: «Не волнуйся, муженек, я скоро его найду и расправлюсь с тем, кто его забрал». И что теперь я вижу? Что он пригрет на груди у шлюхи! Хорошие дела.

– Я не шлюха.

– Ты в доме терпимости. Вряд ли ты монашка.

– Но и не шлюха.

– Ну не повар же?

– Не шлюха, и всё!

– Тогда почему эта комната воняет мужиками?

Ответить Девчушка затрудняется. Она могла бы сказать, что мужиками здесь, может, и воняет, но на ней этой вони нет. Однако разговор о сонном зелье может привести к тому, что об этом прознает мисс Азора. Знатная госпожа смотрит с изучающей пристальностью.

– Может, ты ему родишь ребенка? Я себя этим, понятно, утруждать не собираюсь, во всяком случае с ним. Ха, а я вижу, ты растеряна. Ты и в самом деле еще соплячка.

– Никакая я не шлюха. Я никогда с ними этого не имела.

– Да неужто? Чем же ты тогда с ними занималась?

– Я их… обчищала.

Больше шипения монстра Девчушку беспокоит пронзительный взгляд этой особы. Тут хмурость женщины сменяется улыбкой:

– То есть золото? Каури? Ассигнации? Ну-ка расскажи, любезная.

Девчушке остается лишь беспомощно таращиться. Похоже, взрослые женщины только тем и занимаются, что разоблачают и выводят на чистую воду, в то время как тебе остается только увиливать и уповать на чудо.

– Я беру у них всё, что болтается лишнего. И оставляю у себя, потому что мисс Азора ничегошеньки нам не дает.

– Совсем-совсем? Ну а одежда, что на тебе?

– Мы ее покупаем на свои. А хозяйка, повторяю, нам ничего не дает. За исключением, наверное, одного. Продавая нас по первому разу, она напускает на нас кого-нибудь особенно лютого, а с него самого берет тройную плату как за свежатинку. Потому я сначала подсовываю им сонный настой, а уже потом обираю.

– Вот как? Выходит, они с тебя ничего не берут, зато ты вовсю на них наживаешься? Да ты, девчонка, находишься не в том доме.

– А что мне толку бросать одну доильщицу ради другой?

– Это смотря кто доит.

В ту же ночь Девчушка уходит со знатной особой. Мисс Азора ничего не говорит. Она даже не сдвигается с места, куда ее зашвырнул Укундунка, и какая у нее судьба, неизвестно. Знатная спрашивает Девчушку, как ее зовут.

– Имени у меня нет.

– Вот это да. Как же люди тебя кличут?

– Мелкая, бесовка, шлюшка, девчушка, Запретная Лилия…

– Хватит. Выбирай себе имя, им мы тебя и будем звать.

– Я свою мать зову Соголон.

Так девочка принимает имя своей умершей матери, сто семьдесят и еще семь лет назад. Сто семьдесят семь раз, кои великая тыква мира обращается вокруг солнца.

Соголон.

Два

– Соголон, перестань стукаться о стены. Ты уже не маленькая.

Гляньте на подросшую девочку. Ей хочется сказать госпоже Комвоно, что в стены она утыкается не по привычке и не из желания причинить себе вред. Просто ей любопытно ощущение удара обо что-то настолько твердое, что оно не пружинит, как ткань, и не глушит удар, как земля, не позволяет утонуть в себе, как в грязи, или образовать вмятину, как глина. Это так ново – ощущать нечто стопорящее тебя, как бы сильно ты ни бежал. Значит, путь вперед не может быть пройден, если преграда – камень. Ни отскока, ни эха, ни отзвука – тук, и всё. Хотя всё равно это не камень, пусть камень и помогает в его создании. Грубый и зернистый, но на грязь не похож; скорее, на песок, будто кто-то изыскал способ сдавить его так, чтобы он стал прочнее дерева. Холод; стена всегда холодная, как оголовок топора рано утром, когда кухарка сует его в кувшин с вином, чтобы охладить. Два утра, может, даже три или все десять, она подходит где-нибудь к стене – в темном конце поварни, у задней оконечности сада, внутри амбара, в любом месте, где нет чужих глаз, – и ее лижет.

Стены отличаются не только на вкус. С первого же дня, как Соголон попадает сюда через заднюю дверь и почти каждый день после этого, госпожа хвалится, что дом этот не обычный. Не какая-нибудь там конгорская безвкусица, а жилище под стать любому вельможе выше Песчаного моря. «Никаких средств не жалко, – говорит госпожа, – чтобы уподобить наш дом чему-то из восточной мечты». Конгорских домов Соголон пока не посещала, так что сравнивать ей не с чем. Прежде всего потолок, до которого не достать, даже если двое мужчин встанут друг другу на плечи. Стены грубые, вроде каменных, но вылеплены тем не менее вручную, как глинобитный дом из Миту. Окна просторней, чем в любом другом доме в Конгоре, где они больше напоминают лазы. Тонкие деревянные балки, высокие и недоступные, смотрятся на стенах усами, с которых свисают пояса, мечи, маски, фетиши и щиты. Ниже, но всё равно высоко, висят ткани со всего Северного и Южного королевств и разных дальних земель. Прямо у левого окна – хозяйский табурет, на который тот никому не разрешает садиться. Кухарка рассказывала, однажды туда уселся раб. Хозяин приказал его сечь, пока дурашка чуть к богам не отошел. По всему дому на полах ковры и подушки для тех, кто пожелает присесть. Везде орнамент – красный с желтым, зеленый с синим.

Бывают дни, и их немало, когда Соголон бродит по дому и оказывается в новой комнате. Или комнатах, которые луну назад казались большими, а теперь вдруг уменьшились. Когда-то в них было жарко, а теперь заметно прохладно. Некоторые комнаты располагались по соседству с поварней, а теперь по коридору сместились в ту часть дома, куда не заходит даже хозяин. Сами комнаты вроде не движутся – куда им, – но, видимо, так кажется потому, что их слишком много для запоминания, где из них какая. Возможно, именно поэтому она не может сосчитать, сколько там живет людей. Во-первых, хозяйка и хозяин. Затем толстуха-кухарка, чьего имени она не знает, а сказать ей та не удосуживается. Худая девушка, представившаяся рабыней, пока не выяснилось, что звать ее Наниль. Мальчик, смотрящий за хозяйскими лошадьми, – это она узнала от кухарки. Как-то раз Соголон заметила, как он одновременно выводит лошадь и подметает крышу. Оказалось, близнецы, но ей об этом никто не сказал. Без необходимости здесь с ней никто не разговаривает.

– Ты уже не маленькая, – говорит госпожа Комвоно, и в определенные дни это вызывает некую раздвоенность. Девочка начинает задаваться вопросом не о том, когда она перестала походить на малышку, а когда, наоборот, начала. От курицы ведь не услышишь, что она была маленькой цыпочкой, а коза никогда не скажет: «Смотрите, каким милым я была козленком». Кто мог сказать ей это, кроме братьев и мисс Азоры? Но для мисс Азоры девичество было пустой тратой времени; неуклюжим состоянием, от которого умной женщине надлежит побыстрей избавиться. «Но ты радуйся, – ободряла она, – потому что некоторые предпочитают, чтобы ты смотрелась именно маленькой девочкой».

Госпожа Комвоно несколько раз заговаривает с ней о том, что ее конечное назначение выходит за пределы этого дома, даром что он ей нравится. Эти слова вызывают у Соголон раздумья, не готовит ли ее госпожа в подарок дому монахинь или стану старейшин в обмен на приток золотых монет, которые хозяйка так любит пересчитывать? Она говорит:

– Вы только представьте! – и слышен золотистый звон монет, которые она подбрасывает. – Представьте себе дом, куда хозяин привносит единственно свое имя. Не монеты, не ассигнации, не каури. Имя – вот его единственное состояние и польза. Гриоты, что ведут семейные хроники в стихах и песнях, могут вывести его родословную вплоть к основанию Фасиси! Комвоно, гепарды старой саванны! Если б только они были настоящими гепардами, если бы были чем-то таким, что можно купить, продать, подарить или выменять. Но всё равно многие двери распахиваются, и лишь немногие закрываются, когда твое имя Комвоно.

А этот хозяин, господин. Они все слились для нее в один образ – все эти мужчины, что приходили к ней в комнату, в тот самый «Сундучок», – так что она перестала их меж собой различать. На ее облаке они засыпали еще до того, как потрудятся заговорить, а те, кто пытался, не считали ее достойной разговора. В конце концов, рот не та дырка, за которую они платят, – если только эта женщина не Динти. А тот, кто не разговаривал и не пил вино, тот без жалости ее мял и порол своим жезлом. У себя в памяти она делала пометки – память если не о лицах, то об их запахе, – с клятвой наведаться к ним однажды ночью с ножом. Однако увидев того своего господина, хозяина, она не смогла определить, первый ли он, последний или же просто среди их числа. Когда его увидела, но не встретилась с ним.

Встречаться они никогда не встречалась, даже когда она увидела его впервые. Рабыня сказала ей:

– Девочка, даже не гляди в его сторону: он персона, которую раньше вызывали к королевскому двору. – А на вопрос Соголон, почему его больше не вызывают, ответила: – Ты кто такая, чтобы лорд Срединных земель снисходил тебе что-то объяснять? Девушка вроде тебя должна быть для такого мужчины как воздух.

«То есть никогда не виднеться у него на пути», – истолковывает Соголон слова Наниль.

Хотя она не может этого господина вспомнить, но подмечает, как он помнит ее. Это видно по всему его лицу, особенно по глазам, которые распахиваются, когда он чем-то встревожен, становятся изменчивы при лукавстве, щурятся, когда он злится, пустеют в минуты притворства и закрываются при отрицании. Хорошо хоть, что он не помаргивает в знак желания, которое, как опасается Соголон, может еще наступить. Всё это замечает и госпожа, испытывая от этого такое блаженство, что возникает подозрение, не игра ли это. Вон слышно, как они в спальне: хозяин собирается устроить себе второй отдых, а хозяйка облачается и делает свое умчокозо[9], накладывая точки из белой охры от левой брови вниз по носу, вокруг губ и до кончика подбородка. Стало быть, она собирается встретиться с кем-то из знати или сделать что-то примечательное.

– Женушка, ты просто нашла эту замухрышку и притащила в дом вместо питомца, которого добрые люди выкинули?

– Муженек, это ведь ты потерял талисман. Ну а я просто потрудилась его найти.

– И кончилось тем, что ты притащила еще и ее?

– Похоже на то. Видно, боги решили нас благословить какими-то дарами. Тоже неплохо, потому что я нашла ее…

– Боги могут счесть тебя соучастницей этой воришки.

– Тогда она очень искусна, дорогой муженек. Иначе как бы она сняла его с твоей шеи?

На какое-то время хозяин смолкает. А затем сбивчиво спрашивает:

– А г-где ты ее нашла?

– Да в какой-то канаве, муженек. Просто в канаве. Сидит себе возле талисмана и как бы стережет. Мне это показалось знаком доверия богов.

– В канаве? Какой такой канаве?

– Ты канав не видел, дражайший муженек?

– Она не может оставаться в этом доме.

– Куда же ей податься? Она ведь просто девочка, не пристроенная к делу. А у нас дом растет, нужда в слугах тоже. Тебе-то она что?

– Мне? Я ее даже не знаю.

– Ну вот. Ты же всегда твердил, что хочешь ребенка.

– Да никогда я ничего не твердил, тем более этого!

– В самом деле? А чьи слова были: «Ах ты бесплодная сука, где мои дети? Ты губишь мою родословную!» Так что вот тебе новый день, тебе и этому дому. Дети, может, еще появятся. А один уже точно здесь.

– Она уже не ребенок.

– Но чей-то же ребенок?

– Мне она не нравится.

– Ты ж ее не знаешь.

– Да язви вас боги! Ты испытываешь мое терпение, женщина!

– Испытываю? Это как же так, муж? Она сказала, что нашла талисман в той самой канаве, где я нашла ее. Несомненно, это рука богов. Я говорю себе: жена, зачем твоему мужу разгуливать возле какой-то канавы? Да еще в квартале Галлинкобе? И как ожерелье может упасть с его шеи, если нитка не порвана? Зачем ему вообще ходить пешком? Но боги всегда говорят: «Доверься мужу, ведущему к правде». Вот я и выбираю это самое доверие. Ну а учитывая, как эта девочка стерегла то, что оберегает меня и нас, то, несомненно, человек, столь известный своими благодеяниями, как ты, тоже будет желать ей блага.

– Ну так брось ей три золотых, и пускай катится.

– Бросить, как какой-нибудь шлюхе?

Господин Комвоно закашливается и говорит, что совершенно не знает, как торговаться со шлюхами. Соголон тайком подслушивает из зала. Никто не слышит ее беззвучного хихиканья. Ах какая хитрая эта женщина. В лицо-то она говорит только то, что Соголон делает не так:

– Девочка, ешь ты неправильно. Ты ведь не корова, жующая жвачку. Кушать нужно так. Прежде чем брать хлебный ломоть, погляди на него, подбрось, и отламывай небольшими кусочками. Козью тушенку зачерпывай аккуратно, кусочками не больше кончика пальца. Кушай неторопливо, и чтоб никто не видел, что ты там жуешь, людям на это неприятно смотреть. Милочка, ну как ты умываешься! Я ведь вижу, ты этого совсем не делаешь, если только не грозиться прогнать тебя вон из моего дома. А мыться надо вот как: заходишь в умывальную возле амбара и натираешь кожу песком. Скребешь между грудями, не забываешь про ступни, отскребываешь локоть, чтобы он не выглядел куриной пяткой; аккуратно споласкиваешь свою ку – много воды туда не лей, это не воронка. Девочка, что у тебя с головой? Игию даже не примеряй – ты не знатного рода. Возьми эту ткань, и пусть служанка покажет тебе, как сворачивать геле[10]. Волос у тебя немного, а торчат как попало. Девочка, ну кто так ходит? Надо вот так. Посмотри, как ходит ндеге-катибу, птица-секретарь. Как важно она держится: крылья сложены как у человека, сцепившего руки за спиной; подбородок вперед, голова поднята высоко, будто удерживает на себе кувшинчик масла. При каждом шаге сначала смотришь за коленом, приподнимаешь его, но не слишком высоко – надо по-женски, – и смотришь на ступни, как они касаются земли, не спеша, плавно, словно на цыпочках.

– Вы хотите, чтоб я походила на ту бесовскую птицу? – удивляется Соголон, видевшая однажды, как тот самый секретарь затоптал и проглотил змею. Госпожа Комвоно награждает строптивицу шлепком.

– А ну прекратить мне эти кумушкины кривотолки! – командует она. – Из своих девчачьих лет ты скоро выйдешь, и тебе нужно быть готовой.

Готовой к чему, Соголон не спрашивает. Мисс Азора тоже говорила, что надо выходить из своих девичьих лет, а расстраивать госпожу Комвоно и лишаться ее доброты не хочется. Хотя чувствуется, что хозяйка явно ее холит и взращивает; сложно сказать для чего, но вряд ли это сильно отличается от приемов мисс Азоры. Соголон чутко наблюдает за всеми мужчинами и женщинами, что приходят с визитами, а их немало.

Таясь по затемненным уголкам и коридорам, она узнает, кто потерял уборщицу, кому нужна дочь, какой мальчик недавно прошел посвящение в мужчины, кто из вельмож разочаровался в своей последней жене или, учитывая интерес хозяйки к пересчету монет, кто просто сорвал недурной куш. Годы, проведенные у мисс Азоры, дурочкой ее явно не сделали. Соголон знает, что без приданого для мужчин она безынтересна. Ну разве что мужчина захочет себе сыновей, одного за одним, и ему всё равно, из какой дырки они выскочат.

Девочка взирает на мир из своего окна, всё еще приникая ладонями к диковинной вещи, именуемой оконным стеклом. Крыша широкая – наверно, место, где сходятся мужчины и за беседами о мудрых вещах что-нибудь пьют. Крыша со ступенями на еще одну крышу – семья там, наверно, уже большая и всё растет. Иногда крыши не отличаются от стен, что под ними, а на них запечатлены следы рук тех, кто их возводил. Вон высокая тонкая башня – тюрьма или, может, место, где город хранит на случай голода запасы сорго. А может, это дом самых худых и высоких людей в девяти мирах. По окнам Соголон считает этажи. Три дома высотой в три этажа с окнами над окнами, а дальше четвертый, высотой всего в один и вообще без окон. «Три семьи богатые и одна бедная», – догадывается Соголон. Интересно, что за женщины там живут. Город крыш, о высоте которых судить сложно, потому что большинство из них похожи. А несколько шестиэтажных и даже восьмиэтажных домов упираются в самое небо. У всех стены одного цвета, коричневые, охряные, из песка или засохшей грязи. Окна, сделанные не по лекалам зодчих, а как норы и пещерки, похожие на входы в пчелиные ульи.

Ночью город меняется. Теперь он похож на спину животного, черную от теней и шипов, а средь теней мерцают окна с оранжевым светом. Несколько ламп в нескольких окнах, и все смотрятся одиноко. Свет в основном тусклый, потому что главный огонь находится дальше, в печи, где готовится мясо, или в напольном котелке, где варят кофе. Дальше, в глубине города, огни даже и не мерцают. А далеко на севере, в центре Конгора, на вершине той самой высокой башни, статуя птицы, которая сидит на вершине, словно собираясь взлететь.

Башня Черного Ястреба – так называет ее кухарка, когда берет Соголон на улицу. Всё, что там помнится, – петляющая змеей дорога, такая широченная, что три повозки с одной стороны могут разом ехать против трех с другой, а затем она сжимается так узко, что местами протиснется разве что женщина. Покинуть квартал Таробе, который, как с гордостью говорит кухарка, в городе самый богатый, значит отправиться либо на юг, к пересыхающему руслу реки, где рабы добывают из грязи воду, смачивая в ней тряпки, а затем отжимая их над ведрами, чтобы отделить грязь, либо отправиться на север, куда глаза глядят. Путь идет по окраинной дороге вдоль Имперских доков, пока не выходит на другую дорогу, широкую и оживленную, которая манит в глубь квартала Нимбе, где ведется учет «всему, что ходит, плодится и гадит», как говорит кухарка. Соголон уже подустала, но кухарке, похоже, всё нипочем, ишь, какая неутомимая. Соголон приходится кричать, что она дальше пешком не пойдет, чтобы та свистнула повозку, которая отвезет их через дорогу, мимо Черной башни в квартал Нимбе, где кухарка думает закупаться.

– Нам нужен новый масляный светильник, а если хотим сэкономить, то лучше два. Здесь, в Нимбе, лучший делальщик ламп и вообще всего, чего ни попросишь, – говорит она, хотя Соголон вовсе и не спрашивает. Ее занимает, что здесь стены высоки настолько, что солнце не пробивается на улицу. Из мыслей ее выводит шум спора: кухарка вздорит с торговцем насчет цены лампы. Оба бранятся, зовут в свидетели богов и грозятся их карами, пока кухарка наконец не говорит, что если иметь дело с плутами и разбойниками, то уж лучше тащиться для этого на север. Север. Туда они дальше и направляются, в квартал Галлинкобе, где большинство домов выглядят толстыми, приземистыми и одинаковыми.

А все люди здесь с одинаково нахмуренными лицами.

– Не говори хозяйке, куда мы идем, – наказывает кухарка, – и никогда больше сюда не возвращайся. – Она ведет ее за руку по улицам и хмурится, когда Соголон говорит, что прошло уже много времени, когда она была маленькой девочкой.

– Если я отпущу твою руку в квартале Галлинкобе, дом госпожи ты уже больше никогда не увидишь, – пугает она, оставляя Соголон наедине с колдовским зрелищем продаж, покупок, разгульного пьянства, ругани, хохота, раскатывания тканей, разделок туш, шествия знатных женщин с рослыми, как дубы, охранниками, торгов по сделкам и ценам и с предупреждением, что она может подвергнуться опасности.

Опасность там – в безвестной глуши деревеньки, название которой у нее даже не отложилось, где трое братцев не чают с ней расправиться. Опасность – мужчина, приходящий к мисс Азоре насладиться Запретной Лилией; тот, которого она не успела опоить зельем, прежде чем он толкнул ее на кровать. Опасность есть в потустороннем мире, где, по словам братьев, истошно вопит ее мать, взывая к ним отомстить мелкой бесовке, что вылезла из ее ку и убила родительницу из своенравия. Конгор? Да этот край просто чудо. Что и печалит Соголон, потому что она не хочет его покидать. Пусть даже хозяин шарахается от нее как от куклы вуду, что обжилась в его доме.

Госпожа лезет из кожи вон, пестуя ее, и заметно торопится. Соголон для нее та, ради кого она суетится и беспокоится; та, кого надо одевать в хорошую одежду, чтобы люди полагали, что она из хорошего дома. Кого надо наставлять, поправлять, хлопать по лбу, шлепать по заду, ругать, когда она разговаривает как какая-нибудь речная крыса из Миту – так ее, бывает, кличет хозяйка, когда узнает, из каких примерно мест девочка родом. Но ведь все понятно: хозяйка готовит ее к чему-то другому. Кому-то другому. Поэтому Соголон запоминает дни и начинает вести им учет. Двадцать и девять, вот уже и новолуние. Затем она заучивает луны и как их исчислять; радуется, когда одна уходит со счетов, и боится, что это последняя луна, которую она считает в этом доме.

– Стой прямо, как подобает женщине, а не какой-нибудь ленивой дурехе, – предостерегает госпожа Комвоно, когда замечает, что девочка чуть не падает, хотя ее падение происходит вовсе не от лени. Тем временем хозяин по-прежнему на нее не смотрит.

Но однажды ночью он спускается в комнатушку рядом с поварней, где спят она и девушка-рабыня. Соголон не спит, хотя и делает вид; то же самое и рабыня. Он пытается ступать как можно тише. Идет на цыпочках, но на ногах тапки, которые пошлепывают по полу при каждом шаге. Он легонько тычет рабыню ногой. Та не двигается, и он тыкает сильнее, чтобы разбудить. Та с тихим стоном откатывается, но он подступает к ней и снова толкает ногой. Она в ответ сонно бормочет. Хозяин теряет терпение и задирает на себе ночную рубашку, под которой ничего нет, а в темноте под белым кажется, что там бестелесный призрак. Ткань рубашки спадает обратно, но он задирает ее снова. Хозяин опускается на колени и притягивает рабыню к себе. Она стонет, как будто снова хочет заснуть, и перекатывается на живот. Но он подтягивает ее ближе, задирает ее халат через ягодицы и снова поднимает свой. Слышно, как он чем-то шлепает по ее коже и пристраивается к месту. Соголон тихо поворачивается; ей любопытно, делает ли он сейчас то, что, по его впечатлению, делал тогда с ней у мисс Азоры. Толчками двигаясь, он шумно, с напором пыжится, иногда приостанавливаясь стряхнуть что-то, колющее ему под коленом – может, какой-то камешек, – но рабыня не движется. Она помалкивает, а он пыхтит от усердия.

Город есть город. Там, откуда она родом, иногда шелест травы на ветру создает ощущение, будто земля распахивается тебе навстречу. Особенно когда рядом нет ничего, кроме дыры в склоне термитника, из которого выглядываешь наружу. В Конгоре ничего подобного нет, и когда Соголон не спится, она встает и смотрит в окно. Сонная улица безмолвна, но на дороге там всегда мальчишки, и вид у них такой, будто они куда-то собираются.

Кто в лохмотьях, кто вообще голышом, но все при соломенных шлемах, с налокотниками или поножами в яркой расцветке, бросающей вызов темноте. Причиндалы, которые ей знакомы и памятны, хотя и непонятно почему. Но что-то воздействует на нее глубже, чем понимание. Что-то в мальчишках, расхаживающих по городу с важнецким видом, как будто они хозяева улиц, заставляет ее ощутить свободу, которая буквально омывает ей ноги, а затем резво уносится. Девочка выскакивает за дверь прежде, чем даже дьявол успевает моргнуть. Двери здесь без замков и сторожей, ибо защита этого дома – имя его хозяина. Проходит слишком много времени, прежде чем до нее доходит, что она не знает, куда идти или как вернуться.

Но она в квартале Таробе, откуда путь на юг ведет к руслу реки, а если двигаться в другую сторону, к Башне Черного Ястреба, то тогда она пойдет на север или на северо-восток. Ночные улицы Таробе освещены светом факелов. Но вскоре Соголон оказывается на незнакомой улице, где единственный влекущий ее свет – это белесая луна. Звук увлекает ее больше, чем зрение, потому что она догоняет мальчиков.

Башня Черного Ястреба становится заметно ближе, однако до нее все еще далеко. Соголон приближается к пространству, где днем шумит торжище, но сейчас оно заполнено голосами и трепетным светом факелов. Она выходит из-за угла и видит играющий рыжими языками кострище высотой с дом, а также мальчиков. Но не они, не их сборище волнительно пронзает ей сердце, а эти боевые причиндалы на их головах, локтях и коленях, соломенные доспехи палочных бойцов. Соголон находится в проулке, что выходит на площадь с костром; крыши урезают лунный свет и отбрасывают на нее черное затенение. Она отступает от тревожно-изменчивых бликов огня и наблюдает за происходящим из темноты.

Юнцы с задиристым смехом прыгают, орут и улюлюкают, но не как ее братья, у которых каждое движение было помечено злобой. Здесь есть и мужчины – некоторые в одеяниях семикрылов, черных с белым исподом, другие в благородных агбадах[11]; иные смотрятся как вельможи, другие как нищие. Но в основном здесь мальчишки, в большинстве своем голые или те, кто сейчас спешно избавляется от одежды, и почти все в доспехах для палочного боя. На ком-то вообще ничего, кроме слоя белой глины и цепочки на животе.

Присмотримся к этим юнцам. Вот один пытается сдержать другого, молотящего в запале палкой другого мальчугана, бьющегося уже с земли. Лоснящийся от пота молотильщик силен и проворен. У мальчугана на земле не защищены пальцы, и удар по костяшкам заставляет его выронить палку. Еще один удар по лицу, другой по щеке, и к ним подскакивает мужчина, обрывая схватку. Густая орава мальчишек взрывается одобрительным ором, подбежав, они поднимают победителя на плечи. Проигравшего перестают замечать.

Второй бой длится дольше, но всё равно слишком уж быстро. Ей мучительно хочется наблюдать за мальчиками, но это не единственное, чего она хочет. Жадно глядя на их прыжки, Соголон представляет, как и ее ноги отрываются от земли. Со сладостным волнением она глядит, как они замахиваются, бьют, гибко уворачиваются, отбивают встречные удары и снова наносят свои, пока не брызнет кровь, и сама тоже замахивается в темноте, подпрыгивает, уворачивается, парирует и бьет, парирует и бьет. Это можно делать и в танце, и хотя это бои в кровь, в них есть своя гибкость, подъем и грация. Больше всего на свете Соголон сейчас жаждет ощутить у себя в руках палку – эту штуковину толщиной с большой палец, длинную как дерево, прочнее камня. О, как ей хочется пронестись с ней по пустой улице, на которой где-то за углом притаилось зло, и победно с ним сразиться! Вон еще одна схватка – и подпрыгивая в воздух, как тот незнакомый мальчик, Соголон там как будто подвисает.

Чтобы попасть домой, надо идти к югу, но улицы Конгора по этим правилам не играют. Дом она отыскивает только к полудню, и видит, что все там занимаются своими обыденными, скучными делами. Облегчение в ней сменяется болью, когда становится ясно, что никто по ней не скучает, никто ее не хватился. Что за место такое, где всё происходит без нее, как будто она здесь для всех пустое место! Впору просто закричать.

Как-то раз, проходя по прихожей, Соголон случайно слышит возбужденные голоса, доносящиеся из комнаты приема гостей. Обычно Соголон туда не захаживает: ей известно, что все секреты дома сосредоточены как раз в этом помещении, всё происходит именно здесь; в частности, все тайные разговоры. Не то чтобы хозяйка и хозяин держат всё в секрете, просто дело в том, что никто, проходя по прихожей, не останавливается послушать, о чем там говорят господа. Зачем это, когда своих дел полно? Если бы кухарка когда-нибудь застигла там Соголон, она бы просто влепила ей затрещину и сообщила хозяйке. Интересно заведено у благородных: не им надлежит быть скрытными, а низшему сословию блюсти их тайну. Впрочем, сейчас это не мешает Соголон подкрасться и затаиться в уголке, чтобы подслушать.

– Как, ну как мне к нему пойти? Как это может выглядеть? – спрашивает хозяин голосом, дрожащим от негодования.

– Выглядеть для кого, муж? – спрашивает хозяйка. – В полдень на улице никого нет.

– Ты из себя строишь умалишенную или в самом деле рехнулась? В полдень на улице никого. Ты думаешь, я не хочу идти, потому что боюсь людей?

– Нет, муженек.

– Он еще и наказывает нам идти пешком, хотя знает, что у меня есть повозка, колесница и лошадь, лучшая во всем Конгоре.

– Живет он не так уж далеко.

– Да разве дело в расстоянии, глупая ты женщина! Он хочет, чтобы я притащился к нему пешком; хочет показать мне, что его дом в фаворе, а наш нет. Иначе этот ублюдок, семья которого даже не может считаться родовитой, не посмел бы позвать меня в свой дом! Словно ему мало такого укола, этот болотный угорь решил добавить новое оскорбление. Мы должны не только идти к нему в гнездо, но и влачиться туда пешком, как будто мы его слуги. Представляю, как вся его челядь ждет, чтобы увидеть это, разве нет? Уж он, наверное, созвал и друзей своих, и соседей, сказав: «Приходите, смотрите все! Глядите, как чета Комвоно ползет к моей двери с пылью на ногах». Как ты всего этого можешь не видеть?!

– Потому что я смотрю дальше этого. Сезон засухи скоро сменится дождями, а ты всё ревешь, как тебя тяготит жара.

– Не вижу в твоих словах никакого смысла, женщина.

– Путь вперед лежит и по ухабам, муж мой.

– Что?

Хозяйка издает громкий вздох. Соголон чувствует бремя этой женщины. Приходится напускать на себя глупость, чтобы возвышать глупца в его собственных глазах.

– Всё так, как ты говоришь, муж мой. Конечное назначение – вот всё, что тебе нужно видеть. Даже не смотри на тех, кто стоит сбоку на пути, потому что мы пройдем мимо них всех. А потому прогуляемся пешком, с нас не убудет. Давай пройдем мимо них всех, муж.

– У тебя всегда так много слов.

– Что именно он тебе сказал?

– Ничего он мне не сказал. Ты разве не слышала? Я больше не достоин его голоса. Он прислал лишь гонца. «У меня вам известие из дворца. Благосклонность еще может осенить семью Комвоно». Это семью-то Комвоно? Мой дед, можно сказать, в одиночку освободил Увакадишу, в пер…

– В первую войну. Да, муж мой. Может, в этом и суть проблемы.

– Гляньте на эту женщину. Она теперь заделалась провидицей!

– Муж мой, вы с ним оба немолоды, так что наверняка он помнит, как наш король захватил Конгор силой.

– И что?

– Фасиси – дворяне по происхождению, живущие среди конгорцев. А на этой улице живет несколько вдов.

– Не глупи, женщина. Присоединение к империи было лучшим, что могло случиться с Конгором.

– Но они не присо…

– Я говорю, не глупи. Конгор не Борну. Заносчивость того царства стерла его из памяти. Это же место не поднимало против Короля ни единого голоса. Между тем у этого куска шакальего дерьма не хватило даже уважения просто послать весть, что у него срочное дело. Он поделился этим со своим слугой. Прислал сюда гонца! Гонца!

– Этой вести мы ждем три года, муж мой. Кому есть дело, через кого она к нам приходит?

– Ты всегда должна выдавать свое низменное происхождение?

Соголон ждет от хозяйки быстрого слова, чего-нибудь короткого и резкого, как хлыст, чтоб заглушить слова, сходящие с его губ. Но ничего не происходит. В помещении становится так тихо, что можно подумать, кто-то из них ушел. Соголон вздрагивает от внезапной мысли, что кто-то подкрадывается к ней сзади.

– Что ж, муж мой. В следующий раз прикажи выпороть посыльного, если захочешь.

– Он будет не последним, кого я за сегодня выпорю, можешь мне поверить. Они обращаются со мной как с какой-нибудь выгнанной собакой. Да, именно! С какой-нибудь собакой, которую выгнали пинком.

– Муж мой, ты мудр во всем. Но если они хотят, чтобы мы были собаками, пусть мы ими и будем. Чтоб они не знали, когда мы укусим.

Еще одна пауза. Соголон чувствует: хозяин наконец-то слышит то, что он может использовать. О мужчинах она знает немного, но достаточно для понимания, что будет дальше.

– Они обращаются с нами как с безродными псами? Это то, что им угодно? Ну так будем же ими! Да почувствуют они, как этот пес рвет зубами и пускает кровь!

– Мой муж так мудр, – лукаво воркует хозяйка. – Явимся туда в белом. Возьми свой кинжал.

О том, куда идут, господа никому не сообщают.

– Если те люди низкородны, то мы еще ниже и не заслуживаем никаких отчетов, – говорит кухарка.

Соголон дожидается темноты, чтобы вновь отправиться на поиски юных бойцов на палках. Там из своего укрытия она выжидает, когда взрослый мужчина крикнет об окончании донги, и все расходятся восвояси. На этот раз ей несказанно повезло: кто-то оставил в грязи свою палку. Она подхватывает ее зачарованно, словно вор, не смеющий поверить в свою удачу. Понятно, что сейчас надо без промедления бежать домой, нестись во весь дух, пока тот забывчивый не вернулся. Но уйти Соголон не может. Низко пригнувшись – ни дать ни взять гепард в буше[12], – она гибко подпрыгивает в воздух, сражаясь с темнотой.

Научившись именовать дни и считать луны, Соголон знает, что с тех пор, как она поселилась в доме, минуло четыре луны. Накануне она отсчитала конец очередной и сидит сейчас в гостиной, гадая, что принесет с собой нынешняя, Гуррандала, последняя в этом году. Шестью днями ранее солнце навлекло на Соголон тягость с опухлостью и кровью, что не доставляет ей ничего, кроме беспокойства, потому как даже в этом доме лунная кровь намекает, что ты служишь для продолжения рода.

Хотя хозяин на нее по-прежнему не смотрит, она не забывает слов хозяйки, сказанных с ее появлением в доме, – что, возможно, однажды появятся дети. Странности в поведении Соголон не укрываются от кухарки, но вместо того, чтобы спросить девочку, что с ней, та просто дает ей пучок листьев, давая знак помалкивать. Остается пережидать и надеяться. Вообще у женщины много занятий, но как только появляется лунная кровь, все они сводятся к одному.

– Времени нет, – вздыхает госпожа. – В самом деле, на откорм тебя отдавать уже поздно, да и стара ты для этого.

Госпожа Комвоно отстраняет ее от кухни, сказав, что применение ее рукам должно быть более нежным. Это значит, расчесывать волосы госпожи. Волосы у хозяйки жесткие, хотя она считает их тонкими, и всякий раз, когда гребешок цепляется за узел, она шлепает Соголон по рукам. Но одновременно она находит дополнительное время на то, чтобы обучить девочку большему, а не просто тыкать, что она делает не так.

– Стой во весь рост, милочка, а бедро слегка изогни, вот так, будто думаешь пройтись, уперев руку в бок. А теперь иди. Ну-ка, сколькими пальцами ты берешь кусочек хлеба? Ох же дуреха. Двумя, а не тремя! Как зачерпывать мясо, ты хоть, надеюсь, запомнила? Я вроде тебе показывала, как есть козлятину и как отличать проваренную от той, что сыровата. Опустись на пол, девчонка, коленки вместе. Да не становись на них, не сгибайся и уж точно не приседай, а то люди подумают, что ты собралась испражниться. Послушать тебя, так правильная осанка – сущая мука. Никто и не говорил, что это легко. Ты еще не знаешь, какую нагрузку придется терпеть твоим ногам, а уже ноешь, что затекли. Ладно, давай расчесывай мне волосы.

– Да, госпожа.

Посреди этого размеренного занятия хозяйка внезапно хватает ее за руку.

– Что там хозяин, поглядывает на тебя?

– Нет, госпожа.

– Как это так? Разве он к тебе не приходит? Ночами, деточка, приходит ведь?

– Нет, госпожа.

– Странно. Тогда интересно, куда он там шляется? Возможно, ты права. Вогнали мы его, видно, в смущение, вот он тебя и сторонится.

– Мне с этим что-то сделать, госпожа?

– Да боги упаси. Стыд и вина держат его в рамках приличий. – Она озорно смеется, а затем, уже серьезно, добавляет: – Но если он к тебе придет, ты ему не отказывай.

– Госпожа?

– Ты меня услышала. Этот мужчина твой господин. Не забывай об этом.

В первую ночь луны Гуррандалы она омывается, думая снова отправиться на уличную донгу. После знойного дня вода из бочки тепла даже глубокой ночью. Ни кухарки, ни рабыни здесь не было, так что умывальня пуста; три стенки тремя сторонами выходят на задний двор. Место устроено между амбаром и поварней, что означает многое; прежде всего то, что ни один мужчина не увидит женщину, пока она уединяется. Уж тем более хозяин, которому само положение вменяет никогда не приближаться к поварне или амбару. Госпожа Комвоно однажды сказала это вслух, и с той поры хозяин не приходит в комнату. Это Наниль под утро уходит куда-то в другое место. Хозяйка следит, чтоб в умывальне всё было красиво и по назначению: узор из золотых монет и ракушек, затем опять монеты, затем опять ракушки. Гладкий пол вытесан из камня, а в верхней части средней стены, прямо над головой Соголон, торчит трубка из тонкого бамбука, по которой стекает вода. Она в ней моется дольше обычного, потому что час поздний и все вокруг спят. А закончив мыться, она видит перед собой зрелище. Саму себя.

Кухарка рассказывала, как больше семи лун назад хозяйка приобрела большущее серебряное блюдо, но не затем, чтобы подавать на нем трапезу. Блюдо обосновалось в умывальне, где женщина может вольно себя оглядывать. Соголон не может взять в толк, зачем женщине смотреть на себя во время мытья, но сама сейчас смотрит и еще долго после того, как вышла из-под струи воды, стоит и вдумчиво себя созерцает.

Мисс Азора, помнится, пеклась, чтобы ни в одной из ее комнат не было ничего, способного ухватить отражение, дабы мужчина, не ровен час, не углядел свою неказистость, не возроптал от вида своего дряблого тела либо тяжести своей вины. Но это место, хвала богам, от взглядов мужчин защищено. Поэтому Соголон пристально смотрит. Она приопускает голову, чтобы видеть волосы, длиной почти до плеч, которые она скручивает в пучки. Лицо, по которому она угадывает свой возраст, – правда, гадает не она, а хозяйка.

Кухарка говорит:

– Госпожа, ей наверняка едва ли больше, чем десять и еще один годик.

На что госпожа отвечает:

– Нет, ее ум слишком хитер для кого-то столь юного, но еще груб и неотесан. Чересчур много сердца и слишком мало ума, чтобы дать ей старше полутора десятка лет.

«Тогда десять и еще три», – шепчет Соголон своему мутноватому отражению. В тусклом свете факела разглядеть мало что можно. Силуэт, всё еще малознакомый ей самой, с плечами как у того юного бойца на палках. Узкая талия и узкие бедра – не такие, чтобы обещать мужчине восьмерых детей. Длинные ноги, готовые стремглав бежать без оглядки. Свет факела падает на грудь, смотреть на которую Соголон никогда не видит смысла, хотя часто ловит на ней взгляд хозяйки и подозревает, что та подумывает при этом о хозяине. Жаль, что не получается его вспомнить, или какие разговоры он вел в комнате, пока не уходил в сон.

Что-то прошелестело по двору, отчего сердце чутко подпрыгнуло. Кошка.

Так Соголон стоит и рассматривает себя. Проводит по шее, груди, касается ку и снова думает о словах госпожи. Притрагиваясь к каждому месту своего тела, она как бы спрашивает его: «Чем ты занимаешься? Ну а ты?»

Рабыня Наниль говорит, что ее тело предназначено для множества детей.

Кухарка говорит:

– Эта маленькая шлюшка уже начинает себя проявлять, но госпожа всё не гонит ее из дома, несмотря что хозяин того требует.

– Как так может быть, что женщина перечит воле своего мужчины? – недоумевает Наниль.

– Видать, потому, что воли у него нет. А в Фасиси, когда господа женятся, невеста по желанию может оставаться хозяйкой своему состоянию, так что у хозяина и руки коротки.

Три женщины. Госпожа, кухарка и рабыня. Соголон смотрит на всех троих внутренним взором и думает не столько о том, кто они, а о том, чего они хотят. Госпожа хочет, чтобы однажды пришла какая-то благая весть и она бы смогла вернуться в Фасиси, не потеряв лица. Каждый день она ждет этой доброй вести, прислушиваясь к отдаленному бою барабанов, наблюдая за мальчиками-посыльными, что снуют мимо ее дома; за голубями, что пролетают над головой, но всё не садятся на крышу. Кухарке подай одно: хлопотать на кухне да подсмеиваться над людьми. Чего хочет рабыня, она не знает. Чего хочет Соголон, она не знает тоже. Может, ей хочется выговориться, без оглядки побежать, взлететь по стене Башни Черного Ястреба, подняться на самый верх и узреть оттуда край света. Она говорит об этом кухарке – надо же хоть кому-то сказать, – а та лишь отвечает:

– Послушай, девочка, это потому, что за тобой нет ухода. Нет матери, которая тебя бы растила.

Соголон слушает, а сама при этом слышит: матери, которую можно было бы спросить: «Для чего ты меня растишь?»

Она смотрит на себя и вздрагивает от мысли: эти женщины вызывают в ней радость, что у нее нет матери.

Соголон думает о кошке, которая только что прошелестела через двор и живет лишь для того, чтобы есть да гадить, как хозяин. А у Соголон есть дырка в виде ку, и ему есть что туда засунуть. Детей хозяйка, судя по всему, не хочет, зато прекрасно знает, как они заводятся. У них с хозяином бывают яростные, посвященные этому ристалища, каждую четверть луны или около того. В других случаях хозяин наяривает Наниль до тех пор, пока ей не надоедает и тогда она начинает ему неистово помогать, чтобы всё побыстрее закончилось. Соголон стоит в умывальне уже невесть сколько; ночь становится всё глубже, а темень гуще. Попытки думать о том, чего она хочет, перебиваются мыслями о хозяине. Ей хочется сняться с места, уйти. Она не знает, что бы это значило, но ей хочется уехать отсюда. Хочется, чтобы люди знали ее только по следу.

«Кто тебе сказал, что ты можешь хотеть?» – спрашивает голос внутри ее. Хотеть не может ни одна женщина в Конгоре. Однажды она слышала, как хозяин в гостиной рассказывает другому мужчине, что есть люди, которые бродят по краю Песчаного моря на лошадях и странных зверях и покрывают свои лица тканью, а руки – знаками ведьмы, и иногда мужчины могут любить мужчин, или зверя, на котором ездят, а иногда своих сестер. Ни одну землю там не называют домом, не сажают зерна и не строят хранилищ, и даже когда стоят на месте, всё равно медленно движутся. Вот так и Соголон. Медленно двигаться, даже стоя на месте, – это ей ведомо и знакомо. Она уже двигалась, бежала, уходила, возникала, исчезала, мчалась, шла, скользила – что это всё, как не движение!

Соголон не блудница; это она скажет любому, кто услышит. Но она подворовывает, и об этом молчок. Покидая мисс Азору, Соголон приносит с собой всё наворованное у мужчин, и едва не каждую ночь, когда Наниль уходит ублажать хозяина, достает мешок из того места, где он припрятан. Для этого надо поднять незакрепленную плитку на полу, в углу комнаты, где она спит. Под плиткой лежит кое-что из одежды, а поверх нее тряпка, заскорузлая от застарелой крови.

– Лунная кровь, – шепотом говорит она однажды рабыне, чтобы та или еще кто, кому она скажет, из отвращения избегали притрагиваться к этим вещичкам.

Женщины в Конгоре некоторые странные поверья почитают за правду; например, что если ты прикоснешься к лунной крови другой женщины, то будешь до конца дней бесплодна. А Соголон думает единственно о прожитых днях. С тех пор как она освоила счет дней, затем четвертей луны, самих лун и всего, что за их пределами, она уже ставит себя впереди этого; уже думает, что никто для нее ничего не сделает, кроме нее самой, несмотря на то что сама находится под сенью хозяйкиной доброты. «Доброта» – вот слово, которое использует хозяйка, но не Соголон. Она скорее под сенью господского удовольствия. «Удовольствие», да, так будет точнее.

Жаркая ночь донги. Демоны жары, что прогоняют дождь и покрывают трещинами речное русло, обрушиваются на город еще до рассвета, а к полудню испариной покрываются даже дороги. День из тех, когда звери либо падают, либо бегут к мутной грязной воде, где людям больше ничего не остается, кроме как сидеть в тени и проклинать, что тень не блокирует вид незримого огня, от которого глаза у стариков закатываются под лоб и жизнь покидает их. Ночь не приносит ничего, кроме непокоя, потому что с уходом света зной не спадает. Хозяйка уходит к своей сестре, а хозяин забывается сном только после того, как кухарка обтирает его настоянной на листьях водой, которая за несколько недель настоя стала терпкой подобно вину. Остальная часть дома перебивается как может. По-настоящему никто не спит, но все заняты только собой и больше никем. Девочка заворачивается в одеяло и выходит через переднюю дверь в ночь, борясь с густым супом мутного воздуха, сквозь который бредет как в полусне.

Соголон занимает свое место. Пот струится по ее лицу и тунике, меж ягодиц и вниз по ногам, вызывая опасение, что она сейчас истечет ручейком. Люди в истоме вытирают пот, что заливает и слепит глаза, и вся площадь дышит тяжким духом озлобления. Проходят три боя, два в стиле, именуемом «конгори», и один в «западном». Западный стиль ей по нраву меньше всего. Двое прыгают в круг и атакуют, хлеща и молотя, рубят и лупят, не применяя ничего кроме силы, пока тот, кто слабее, не хватается за окровавленный лоб и переключается с нанесения ударов на глухую защиту. Тот, что крепче, продолжает лупить, пока слабый не перестает ставить ударам преграду – и шевелиться. Тогда донга затихает, проигравшего утаскивают, а из угла раздается победный рев. Заметно, что крепыш выигрывает каждую ночь. Но приветствуют его только в одном углу, оттуда бегут, чтобы схватить его, усадить себе на плечи под радостные возгласы и крики. Вот из толпы выходит человек, которого Соголон прежде никогда не видела, и порывисто идет к центру площадки. Соголон, вопреки рассудку, подбирается ближе.

На мужчине синяя юбка, завязанная высоко на талии и ниспадающая ниже колена, его головной убор – львиная грива. Он гордо стоит и вещает на языке, которого Соголон не знает. Вот она уже ближе, среди каких-то мужчин в более темной части площади; при этом она по-прежнему с головой плотно укутана одеялом. Обратно в круг выскакивает крепыш и машет толпе, заводя, но крики и вопли доносятся только из его угла. Новый человек качает головой и скалится в улыбке. С собой у него две палки. Одна длинная, которую он держит посередке, другая покороче.

Крепыш кричит, что палок может быть хоть девяносто и девять, но поражение всё равно будет одно. В середину бросается судья, но крепыш отталкивает его с дороги, секунда – и он уже с воем колотит того нового. Хрясь, хрясь, хрясь, вверх, затем вниз по смельчаку, а тот блокирует удары одной рукой. Если только блокировать, то это приводит к проигрышу, но новый лишь смеется, будто выигрывает. Вот он раскручивает палку так, что она расплывается, и каждый удар крепыша отскакивает и бьет его рикошетом по лицу, иногда по губам. Тот серчает, бранится, хлещет с размаха, больше наугад, но смельчак блокирует, отпрыгивает и снова блокирует, и пританцовывает. Крепыш взбешенно набрасывается и тут получает встречный удар по лицу, прямо той укороченной палкой, прямо по скуле у рта. Крепыш плюется кровью и, оторопело качнувшись, снова бросается в бой, быстрыми взмахами ударяя по земле, поскольку в основном промахивается. Новый герой прыгает, кружится, танцует вокруг него как назойливый комар. Крепыш тоже пытается крутиться, но уступает и дважды падает. Новичок поворачивается спиной и с видом победителя поднимает руки к толпе, и та ревет и беснуется, будто в самом деле признавая его победу. Слева от себя Соголон видит парня, который на нее пялится. Новый победитель впитывает аплодисменты, как земля впитывает жару.

– Ты летом в одеяло кутаешься? Жары, что ли, мало? – спрашивает какой-то вислогубый угрюмец, но она не отвечает. – Или ты для них приз? – не унимается вислогубый. Соголон молча отстраняется.

Новичок по-прежнему раззадоривает толпу, а толпа, как известно, любит тех, кто ей глянется. Крепыш меж тем встает. Даже Соголон думает: «Будь как лев в буше, дурень». Но крепыш, как видно, крепок в основном телом, а не умом; он с рыком бросается вперед, а новичок стоит и не двигается. Крепыш несется с палкой наперевес, как с копьем. Соголон ахает. Новичок даже не оборачивается, а стоит до последней секунды, после чего молниеносно падает наземь и сует свою короткую палку крепышу между ног.

Крепыш жестко падает на подбородок и не двигается. Шум, крики, улюлюканье, но он так и не шевелится, и свои оттаскивают его в угол. Никто, кроме Соголон, не слышит, как он орет, что не может пошевелить ничем ниже шеи. Она отходит, но видит, что за ней теперь увязался тот вислогубый. Соголон срывается на бег и мчится по проулку, ныряет там направо, а затем влево, уже в другой проулок.

Дом встречает ее тишиной. Хозяйка еще не вернулась от своей сестры – видно, заночевала. Хозяин от своего лица, должно быть, возблагодарил богов за то, что ложе нынче принадлежит только ему. Но Соголон так возбуждена своим ночным похождением, что сон ее не берет. В господском доме всего четыре двери: парадный вход, супружеская спальня, затем еще задняя дверь и хозяйская библиотека.

В спальне Соголон бывала уже не раз и успела изучить ее досконально – ничего особо интересного там нет, – а библиотеку как-то обходила стороной, но сейчас ночь, все спят, можно и зайти. Просторное пустоватое помещение, похожее на любую другую комнату в доме; вокруг всякие ткани и занавеси, пуфы и табуреты. Возле одного окна что-то накрыто белой тканью. Соголон известно, что это: кухарка говорит об этом всякий раз, когда желает, чтобы ей улыбнулась удача.

Соголон проводит рукой по холщовому покрывалу. Ладонь прижимается к скрытому под ней предмету, и сердце пугливо падает при мысли, что это может быть затаившийся неподвижно зверь. Соголон хватается за покрывало обеими руками и стягивает его. Кухарка рассказывала, что хозяин держит в доме мбеле. Завидя его, она отшатывается, потому что он в самом деле имеет сходство с животным: четыре мелкие кривые ноги, подпирающие округлое тумбовидное основание, как у молодого бегемота. При более близком рассмотрении ножки больше похожи на табуретные, но форма всё равно схожа с туловищем животного. У мбеле есть горб на спине и шишка на передней части, имеющая вид головы; голова эта покатая, как бугор, без каких-либо признаков звериной морды. Мбеле толст, с грубой шкурой, напоминающей потрескавшуюся под солнцем грязь или старую лысую кожу. Это не похоже на статуэтки, расставленные по дому, на фетиши или на тело божества в облике зверя. Мбеле выглядит так, словно некий бог был в процессе творения, но не завершил его. Судя по тому, с каким благоговением перешептывались о нем рабыня с кухаркой, Соголон ожидала, что это будет блистательно и ужасно – может быть, именно потому она к нему и притрагивается.

– Сила от него может тебя ослепить.

Соголон, крупно вздрогнув, отскакивает, но бежать ей некуда. В дверях стоит хозяин. Она склоняет голову и робко кланяется. Хозяин входит, не глядя на нее.

– Или поразить тебя безумием за одну лишь мысль ею воспользоваться.

Он подходит прямо к мбеле и поглаживает ему горб.

– Впервые здесь появившись, мбеле имел вид не более чем куска дерева, завернутого в ткань. А посмотри на него сейчас, а? Десять и еще девять лет приношений богам. Глина, песок, грязь, дерьмо и еще кое-что, о чем приличный язык даже сказать не поворачивается, – произносит он и смеется.

Это первый раз, когда хозяин вообще с ней заговаривает, и Соголон понимает, что лучше ничего не говорить. Даже просто «да, господин».

– Я… Я…

– Вот видишь. Ты воровка, была и есть.

– Нет, мой господин.

– Не хочешь ли ты умыкнуть для себя мбеле?

– Нет, мой господин.

– Ты ведь даже не знаешь, что это такое. Да и зачем оно тебе? Что значит предмет силы для того, у кого ее нет?

Хозяин снова его поглаживает.

– Попробуй уяснить своим скудным умом, – говорит он. – Ньяме[13] мира, что входит и выходит из твоего носа при дыхании, что приносит дожди и засуху, дарует жизнь и забирает ее – всё это сосредоточено в мбеле. Боги смотрят на это и сжимают до нужного им размера, как гончар сжимает глину. Это сохраняет в безопасности дух, понимаешь? И это же удерживает ньяме для людского сообщества.

– Это не сообщество, а ваш дом, – говорит Соголон. Лунный свет падает на нахмуренный лоб хозяина.

– Не всё заслуживает принадлежать всем, – усмехается он. – Поди сюда.

Соголон немного смещается к двери, но останавливается.

– Я не повторяю команд в своем собственном доме, ты меня поняла?

Соголон идет, но останавливается, когда ее нога касается ковра, на полпути от его пальца, манящего подойти ближе.

– Как получилось, что я мог быть с тобой, если я тебя не помню?

Соголон не отвечает.

– Ты здесь уже так много дней как ручная зверушка моей жены, что, наверное, позабыла: блуд – главное твое ремесло. Как тебе, должно быть, повезло, что ты покинула мисс Азору прямо перед тем, как кто-то ворвался к ней в дом и убил ее, сломал шею, как какую-нибудь веточку.

Соголон тихо ахает. Она и не знала, что именно случилось с мисс Азорой в ту ночь, а спросить было не у кого. Хозяйке явно нет дела до того, что вытворяет ее цепное чудище.

– Ты та, кто хочет предстать перед мбеле. Так войди ж в его присутствие.

Соголон возвращается туда, где стояла перед тем, как он вошел. С той поры луна сместилась и теперь серебрит изваяние своим задумчивым светом. Хозяин велит ей прикоснуться к горбу на кожистом выросте. Пальцы оттуда возвращаются влажными.

– Козья кровь по всей спине, а еще куриная. Ты понимаешь? Ты не можешь добавить сюда ничего, что не было бы жертвой. Чтобы взять что-то от него, ты должна ему дать, а что ты ему дашь, ты должна взять у себя. Что ты собираешься к этому добавить? – спрашивает хозяин.

Соголон смотрит расширенными глазами.

– Думаешь, твой взгляд и есть ответ? – усмехается он.

Она поворачивается обратно к мбеле. Хозяину она говорит, что могла бы отлучиться в поварню и вернуться с несколькими орехами кола, которые пожует и плюнет ими на мбеле; говорят, некоторые боги воспринимают это как подношение.

– Эти орехи куплены на мои деньги. Как это может считаться твоей жертвой? – ворчливо спрашивает он. Соголон отступает от мбеле, и хозяин отступает на шаг вместе с ней.

– Всё, что заботит твою госпожу, это чтобы ее снова призвали ко двору, понимаешь? Всё, ради чего она живет, это чтобы однажды королевский дом Акумов явил к ней благосклонность. Не важно, что отвержены мы именно из-за ее ядовитого рта.

Соголон берется за ткань, чтобы прикрыть фигуру мбеле.

– Оставь так. Иди вон.

Соголон поворачивается, чтобы как можно скорее уйти.

– Постой, – велит хозяин. – Еще кое-что. Вода для мытья снаружи, у амбара. Не входи сюда больше, когда от тебя несет донгой.

«Не подавай виду, что тебя трясет. Тебя трясет, но не подавай виду», – стиснув зубы, снова и снова внушает она себе.

– Взгляни на меня и на мое расположение. Я ведь с тобой, можно сказать, даже добр. В первый раз, когда ты отправилась, я последовал за тобой. А может, это было уже во второй раз, в третий или даже в десятый? Первое, что шепнул мне мой разум: «Посмотри на эту сучонку, как она изнывает от желания утолить свою похоть». И гляди-ка, где я тебя нахожу! Теперь мне даже не нужно за тобой следовать – ты входишь сюда, воняя мужиками.

Соголон стоит, замерев, и не оборачивается.

– Тебе нравится наблюдать, как мужчины набрасываются друг на друга, словно дикие псы? Это то, что тебя возбуждает, девочка? Любопытно, как на тебя воздействует мужчина, на котором нет ничего, кроме его самого?

Соголон не оборачивается.

– Я тебе сказал: убирайся.

Она не успевает сделать и пяти шагов, как ее сзади сбивает удар по затылку. Хозяин сбрасывает свой резной амулет, а затем кидается на нее, не давая опомниться, хватает за плечи и рывком переворачивает на спину. Голова чудовищно кружится. Хозяин что-то говорит, но изо рта выходит подобие рычания.

Голова Соголон откидывается назад в ту секунду, когда он хватается за ее нагрудную повязку, чтобы сорвать. Ему не удается, и он яростно дергает снова и снова. Соголон пытается его оттолкнуть, но он дает ей пощечину. Она задыхается, думает закричать, но он хрипит:

– Закричишь, сучка, вышвырну на улицу еще до восхода солнца, ясно?

Она поджимает ноги, но он, одной рукой сдавливая ей шею, с помощью другой руки и ног силится раздвинуть путь к низу ее живота. С измученным хныканьем она вырывается и высвобождает руку, чтобы расцарапать ему шею. Он снова с рыком ударяет ее по лицу. Удар оглушает, и довольно надолго. Она всё еще вяло пытается его оттолкнуть, перевернуться, но он уже задирает на себе ночную рубаху, выпрастывая наружу свой стержень.

– Не противься, передо мной тебе не устоять, – самодовольно говорит он и вонзается. Соголон зажмуривает веки и изо всех сил думает о чем-нибудь самом громком, самом диком, самом необузданном.

Буря с изжелта-серыми тучами, бурлящими как коровье молоко в кофе. Ливень, что разражается и затапливает пастбище. Ветер, который вначале свистит, затем воет, затем уже вопит, а затем сметает прочь деревья, дома, землю, синь неба, грязь и Башню Черного Ястреба, срывая с фундамента статую и запуская каменную птицу в полет.

Открыть глаза ее заставляют звуки немощного кашля. Ветер, шепчущий демон, взлохмачивает на табурете бумаги, вздымает парусом наброшенный на изваяние холст, после чего мягко опадает и проскальзывает мимо фигуры мбеле, ускользая через окно.

Прямо напротив распластался хозяин – голова под потолком, спина притиснута к стене, ноги раскинуты в стороны. Руки подрагивают, цепляясь ладонями за воздух. А грудь ему пронзает обломок балки, острый как наконечник копья.

Три

Bezila nati. «Они скорбят вместе с нами». К вечеру следующего дня старшая сестра госпожи Комвоно откладывает множество дел, завершения которых от нее ожидают боги, и предлагает свою щедро открытую грудь своей скорбящей сестре. Эта сестра приземиста там, где хозяйка высока, и толста спереди, как хозяйка сбоку, так что любой, кто посмотрит на нее, скажет: «Хвала богам за то, что они благословили тебя еще одним ребенком». У хозяйки детей нет, поэтому сестра производит на свет аж девятерых, все мальчики – старший чешется головой о дверную притолоку, младший оставляет детскую неожиданность в любой из комнат, куда заходит. Трое из шестерых ревут, двое из троих орут, восемь или девять верещат, четверо или пятеро хохочут, и по крайней мере десять раз сердитый голос им кричит: «А ну хватит!»

Все это помимо горя – однако каждому в доме сестра хозяйки дает понять, что прибыла, дабы разделить бремя скорби своей сестры. А какое это бремя, известно одним богам, ибо только они знают, насколько тяжело она загружена. Вот почему она каждый день требует фуфу[14] как из батата, так и из подорожника; три вида супа, по утрам двух цыплят, а также свежую козлятину и пшенную кашу, потому как все ее мальчики, кроме одного, вкус сорго на дух не переносят. И не вздумайте подавать это слишком горячим, иначе схлопочете оплеуху, или чересчур холодным, иначе вас ущипнут – чтобы еда была, по словам кухарки, «тепла детских ссанок», и тогда все вдесятером будут счастливы, что и вправду так. Сама же хозяйка не ест ничего.

Госпожа Комвоно была второй, кто увидел тело после того, как рабыня на рассвете, прокравшись из комнатки при поварне в библиотеку, где у них обычно происходят встречи с хозяином, вдруг своим визгом всполошила весь дом. Хозяйка по приходе домой от сестры, где было прохладней, но невыносимо шумно для сна, когда все девять чад просыпались по очереди и задавали ночи жару, тотчас направляется в комнату, откуда слышны вопли, надеясь застать своего мужа за чем-то ужасным, на что у него хватает смелости только в ее отсутствие, чтобы затем ему это предъявить. Кухарка и мальчики-близнецы подоспевают как раз вовремя, чтобы схватить госпожу за руки, пока она не грохнулась в обморок. Госпожа Комвоно визжит, голосит, плачет, воет, плюется и смеется над своим мужем – и всё это в манере, неподобающей благородной даме. Так говорит кухарка, замечая, что всего луну назад сама госпожа сказала бы примерно то же самое о ком-нибудь другом.

С обнаружением господского тела кухарка берет на себя верховодство всеми делами по дому, без указаний госпожи этим домом заправлять. Конец суете наступает в полдень, когда прибывает сестра госпожи с криком: «Что там с моим шурином?!» Хотя никто в доме не помнит, чтобы ей посылалась хотя бы весточка. Первое, что делает сестра, именующая себя «дамой госпожой Моронго», – распоряжается, чтобы тело перенесли из гостиной в одну из задних комнат, куда никто обычно не захаживает. В конце концов, не держать же покойника в семейных покоях, тем более что в нем дырка.

Госпожа Комвоно большую часть дня проводит в постели, и ей не хватает воли сказать своей сестре и девяти племянникам, чтобы они молчали – вы, мол, нарушаете мое горе. Кухарка начинает беспокоиться о том, что ее госпожа ест всё меньше и меньше, а через два дня хозяйка вообще перестает принимать пищу.

– Ай-ай, какой конфуз, – сокрушается ее сестра и добавляет: – Ну, раз так, дайте миску поглубже моему средненькому. Он вечно обойден вниманием со стороны старших и младших, так пусть хоть еда не пропадает даром.

В ту ночь кухарка идет к хозяйке проведать, не захворала ли та от горя, и застает ее крепко спящей, но не на супружеском ложе, а на полу. Думая, что госпожа упала, она спешит ее разбудить и поднять обратно на кровать. Но хозяйка отбивается и говорит, что на полу прохладней.

– Но в комнате и без того нежарко, госпожа, – замечает кухарка, – зачем вы ищете, где еще холоднее?

Она смотрит на пол и видит там подголовник и всякое белье, разложенные в виде постели.

– Там на кровати дух, – отвечает госпожа Комвоно. – Кончина была нехорошей, и теперь он у меня в постели. Прошлой ночью даже залез мне под ночную рубашку.

Кухарка выходит за рамки своего положения и говорит, что, возможно, ей, должно быть, лестно сознавать, что даже с того света ее супруг по-прежнему испытывает к ней столь неистовое желание, на что хозяйка отвечает:

– Я не говорю, что это был он.

На следующий день сестра вразвалку заходит в поварню и, обмахиваясь веером, спрашивает, что теперь делать: бедная женщина разговаривает сама с собой. Один из близнецов говорит:

– Может, она так общается с предками? Наверно, беспокоится о безопасном переходе своего мужа. В смысле, в потусторонний мир.

– Именем богов больших и малых, кто позволил этому недоростку разговаривать со мной? – негодует сестра.

– Это колдовство и магия, – говорит рабыня, и эта мысль поселяется в доме.

Кухарка заявляет, что ни за что не оставит хозяйку в беззащитном состоянии, потому что такая неверность выйдет ей боком и отравит поиск новой работы. Рабыня не может уйти, потому что принадлежит семейству Комвоно. Мальчики-близнецы просто отказываются уходить, хотя спят даже не в доме – вместе с лошадьми, а Соголон некуда податься. Библиотеку закрывают сразу вслед за тем, как близнецы перетаскивают хозяина в гостиную. Каждый на свой лад ждет дурных знамений и зловещих чудес, но ничего не происходит.

Никто не звал, но является судья с двумя помощниками, вид у которых такой, будто их яйца давно облысели, но они всё еще ждут там волос. Хозяйка с ними разговаривать не в настроении, ограничивается фразой, что имя Комвоно уж наверняка дает ей уединение, чтобы оплакать мужа. Кухарка не в настроении смотреть, как незваные гости переворачивают всё в доме вверх дном, особенно когда первое из их деяний – нечаянно опрокинуть боле, а потом чесать в затылке, почему он не разбился.

– Ладно. Преступление – не лодка в ночи, – бодрится судья, – незаметно мимо не проплывет.

– Хорошо, тогда изловите демонов, что пригвоздили его под потолком, и прогоните их, коли уж вы такие въедливые, – говорит ему кухарка.

Всем в этом квартале известно, что судья настолько же труслив, насколько глупы его помощники.

– Я с этим домом еще не закончил, – объявляет он, хотя с ним самим всё явно кончено, потому как больше он ни разу не объявляется.

Еще через пару дней съезжается родня со стороны жены и мужа – числом столь великим, что дом разбухает и лопается; кое-кому приходится искать жилье поблизости, а другие клянут всё и вся, грозясь уехать домой. Дама госпожа Моронго причитает, охает и раздает проклятия, ведь единственное, о чем она печется, это благополучие сестры, а эти поналетели будто нелюди: тащат всё, что плохо лежит, жрут как не в себя, спят так густо, что ступить негде. Но голос дамы госпожи в доме теперь тонет, так она жалуется кухарке. У госпожи Комвоно общим счетом три сестры, и все прикатывают со своими большими семьями, а у хозяина помимо трех сестер еще и три брата, которые являются с целым сонмищем детей и внуков. Это ошеломляет кухарку, которой приходится звать на подмогу двух женщин, прежде в доме госпожи Комвоно никогда не бывавших.

Семья хозяина явно отличается от семьи хозяйки. Тут-то становится ясно, что они – род древний, потому что подобающим образом держатся. Ходят с высоко поднятой головой, как будто не смотрят вниз даже затем, чтобы посчитать деньги; несмотря на всюду расставленные табуреты, сидят на корточках. Все, как один, поджарые и все с хитрецой, как хозяин, будто что-то утаивают, даже друг от друга. Старший брат, притащивший с собой пятерых детей, уже взял на себя проведение обрядов. Младший, ни с кем не советуясь, решает, что хозяин умерщвлен через колдовство, и едва найдя рабыню, тащит ее прямо на середину двора, чтобы пороть, пока не сознается. Одному из близнецов он велит связать ее травяной веревкой, несмотря на брыкания, мольбы и выкрики.

– А ну признавайся в ведовстве! Признавайся, кому говорю! – орет он.

Он дважды ожигает ее хлыстом, пока сестра не кричит ему, чтобы он остановился. Брат орет, что это мужское дело и нечего сюда соваться, на что сестра заявляет, что это дело для мужчины с умом, а он его за годы ни разу не проявил.

Брат хватает палку и идет к своей сестре, будто думая поколотить и ее.

– Да мой муж тебе хребет одной рукой сломает, кусок ты собачьего дерьма, – говорит та вполне громко, так, что слышит весь дом, которому сейчас особо нечем заняться. Многие встают.

– Но у кого еще есть причина идти против своего хозяина, кроме рабыни? – спрашивает брат и хмурится. Он всё еще думает отыграть себе победу в споре. – Вон та девчонка-палка? Она, может, знает колдовство?

– Колдовство? Да малышка даже читать не умеет, – поддевает его сестра.

– Вы что, думаете, брат сам пронзил себя? – продолжает дознаваться младший, показывая, что он здесь, похоже, единственный, кто обеспокоен сомнительной смертью своего брата. – Может, вы тут все хотели, чтобы он умер? – горько язвит он.

– Может, мы ждем расследования судьи, братец.

– Судья уже приходил и ушел. Об этом на всех рынках судачат.

– Тогда, может, он это дело и решит.

– Вопрос пока без ответа, сестра, – говорит он.

– Если ты всё еще не понял, что она делала в библиотеке твоего брата до того, как петушок прокукарекал, то неудивительно, что у тебя всего одна лялька.

– Должно быть, сестрица, ты это по своему опыту кувыркания говоришь, коли думаешь, что это стало причиной его смерти. Кого же он пёр, летучую мышь?

Брат отпускает рабыню, но никак не вопрос. Требуется не так уж много времени, чтобы по улице разнеслась весть о том, что в доме Комвоно обитает нечистая сила. Особенно когда слух пускается с легкой руки младшего брата.

– Одна из тех сук в доме занимается черной магией, – говорит он столбу, который спьяну принимает за молчаливого собеседника. – Убери от меня свою вонючую лапу, – одергивает он одного из близнецов, который пробует его увести.

За счет умершего брата он созывает в дом жрецов фетиша и оракула ифы[15]. Они подметают библиотеку вначале глазами, затем метелкой, собирая пыль, клочки бумаги, завалявшиеся монетки и вообще всякий безымянный сор, на котором могло высохнуть то, что излилось при соитии мужчины и женщины. Не забывают и про засохшую на полу кровь.

Также они отрезают клок волос Наниль и просят что-нибудь из ее одежды, но у нее есть лишь та туника, что на ней. В придачу они забирают несколько драгоценных книг хозяина, не поясняя даже зачем. Библиотека – единственное помещение, в котором нет людей. Когда братья решают, что пришло время умкафо[16], младший, чертыхаясь, говорит:

– Что толку посылать весть предкам, если никто не может им сказать, где его душа или куда она направляется?

– Тогда не произноси и речей на обрядах, – говорит старший брат, и мужчины покидают дом.

А Соголон тем временем обретается в амбаре, подальше от людских глаз. Никто ее не зовет и потому не видит темной опухлости под ее глазом. Свою циновку она постелила в уголке таком укромном, что умещаться там можно, лишь свернувшись калачиком, как младенец. Здесь она натягивает платье себе на голову, нижнюю часть тела отдавая мухам и колким зернам, отчего оно немилосердно чешется. Никому она не нужна, а в особенности хозяйке, которая не покидает своей комнаты и лежит на полу.

Из заточения ту выводят только сестры, которые изредка врываются в комнату с двумя ушатами воды, говоря: «Не хочешь вообще ничего? Пожалуйста, коли ты так решила, но сначала ты у нас помоешься!» Сестры и невестки хватают ее, как лесную дичь, и раздевают, а та бьется и кричит. Всё, что остается Соголон, рабыне и кухарке – безропотно смотреть, пока они не закрывают дверь, чтобы ни один мужчина или женщина низшего сословия не видели, как нечистота и горе принижают женщину.

На восьмую ночь Соголон вскакивает как от толчка. Она переворачивается на спину и выглядывает в окно. Дом полон, но все в нем спят. Сон сражает всех, даже обезумевшую от горя хозяйку, но не Соголон.

Вон она, выходит из амбара во двор и видит, что спят даже куры. Если пробраться коридором на другую сторону, пригнувшись там под окном поварни, то попадаешь к тем же воротам, куда выходит задняя дверь и оттуда можно бежать. «Бежать, но куда?» – спрашивает в голове сторонний голос. «Бежать не куда-то, а от чего-то», – говорит еще один. «Бежать, пока они не выяснили. Бежать, потому что скоро они узнают». Снаружи проскальзывает ветер подобно шепоту на диковинном языке, подслушанному из другой комнаты. Он чем-то похож на хихиканье, затем кудахтанье и, наконец, на рычание, и вот она чувствует, как вокруг начинает шевелиться грязь и дрожать зерно. Грохот, треск, от которых зевом открывается воронка и поглощает Соголон целиком.

Просыпается она оттого, что ей трудно дышать. Соголон закашливается в темноте. Она лежит на циновке в амбаре и видит, как рыжеватым огоньком оживает поварня. Рассвет. Только тогда Соголон вспоминается, что заснуть она не может не по своему хотению, а потому, что не осмеливается.

Вскоре после полудня на дворе появляются мужчины с несколькими старейшинами и коровой. Корову забивают прямо там же, на дворе, давая крови течь куда она захочет; возможно, это послание от бога суда и мести. Младший брат указывает на струю крови, бьющую в сторону кухни, и говорит:

– Я уже устал вам доказывать, что колдовство исходит оттуда.

Но мужчины за своим занятием его не слушают.

После того как корова забита, ее кромсают на мясо, рубят кости и варят всё это в трех котлах без соли и специй. После этого каждый, связанный с покойником узами родства или закона, ест. Люди сидят на полах в доме, на дорожках, на земле двора и снаружи на улице. От ужасного вкуса они шипят и хмурятся, но помалкивают из боязни разгневать предков, которые сейчас наблюдают и судят как живых, так и мертвых. Кухарка, рабыня, слуги и Соголон просто наблюдают.

Тем же самым днем между женщинами вспыхивает перепалка.

– Усмирите ваших чад, не гневите духов, – требуют сестры госпожи, у которых детей поменьше, даже если сюда приплюсовать даму госпожу Моронго с ее девятью.

– Это мы-то – «усмирить»? Да это ваши самые громкие, самые взбалмошные, самые избалованные и драчливые! – отвечают им женщины Комвоно, сестры и невестки хозяина.

Дама госпожа Моронго взывает к порядку, говоря, что покойный еще не ушел, а когда он несет послания предкам, его поведение привлекает духов. Кроме того, всем известно, что злые духи любят кучковаться именно на похоронах. На что сестры хозяина отвечают:

– Вы все такие же тупицы, как ваши мужья. Да зажгите в каждом окне по фонарю, и никакие злые духи сюда не сунутся, вот и всё.

Тогда дама госпожа Моронго, подбоченившись, встает перед сестрами и невестками Комвоно и, шаркнув по грязи ногой, как лошадь копытом, громко фыркает.

– Это кто здесь тупицы? Да у вас еще волосы где положено не проросли и титьки не вспухли, когда ваш брат женился на деньгах и собственности моей сестры! – восклицает она. – Комвоно легендарный клан воинов, но те войны давно закончились.

Это больно задевает всех Комвоно, потому как громкое имя – это всё, что у них есть.

– Вы все просто боитесь, что у ваших детей есть глаза, которыми они могут видеть то, чего вам не разглядеть, – язвят они.

Сестра, глянув через двор, замечает Соголон и окликает ее – в первый раз, когда кто-либо из родни с обеих сторон обмолвился с ней хотя бы словом.

– Эй, ты! Да, ты, вся в зерне, которое мне скармливает эта стерва кухарка. Сколько тебе годков?

Соголон растерянно стоит возле амбара, чувствуя на себе взгляды, и не знает как быть.

– Вы это мне, госпожа?

– Ну а кому ж еще, чудная? Сколько тебе лет?

– Десять и еще три, госпожа.

– Хм. – Она дает этому вопросу умереть, прежде чем перейти к следующему. – Получается, ты еще дитя. Скажи-ка мне, детка, скажи всем этим драгоценным мудрейшим дамам, ты не замечаешь здесь по ночам каких-нибудь духов? Тебя кто-то из них беспокоит?

Соголон внимательно оглядывает сестер и невесток, родственников по линии хозяина и хозяйки, не разбирая, кто из них кто. Четверо с одной стороны, трое с другой, и все похожи друг на друга больше, чем хозяин с хозяйкой.

– Нет, госпожа, никого не вижу, – отвечает она.

Хотя всё, что она делает, это наблюдает. А затем смотрит за самим своим наблюдением; всматривается вплоть до выявления корневой сути того, что подчас не ее ума дело. Так, через два дня она узнаёт, какой брат и какая невестка, какая сестра и какой зять меж собой ближе, чем те или иные супруги в своей венчанной жизни. Всё свое время она проводит, глядя наружу, и в этой по-прежнему прибывающей толпе всегда отыскивается кто-то новый, кого можно понаблюдать и поизучать своим внутренним взором. Однако для нее эта причина не основная. Уже через два дня больше ничто не вызывает в ней любопытства ни к этим людям, ни к их миру, и всё же она не спит ночами до рассвета, а в дневную пору чувствует себя вялой.

Соголон приглядывается к себе в предвкушении перемен, потому что знает, что они грядут. Может статься, они уже здесь, изменения в ее голосе, походке, мимике, когда люди задают ей вопросы. Ей неведомо знание, что находиться в одной комнате, видеть, как смерть приходит и уходит, унося чью-то чужую жизнь, тебя в каком-то смысле пятнает, метит. Это ощущается ею иначе. Иногда возникает тяжесть, подобная той, что случается с ее телом раз в две четверти луны, лунная кровь. Хотя не совсем так – оно наваливается как быстрая болезнь, задерживаясь дольше, чем хотелось бы, а затем уходит по своему усмотрению. Соголон не может описать этого даже себе самой. Не жар, но ощущение, что тебе медленно обжигает голову; не боль, но что-то определенно саднящее, больше похоже на беспокойство, гнусное, неотвязное. Редкостно неудобная штука, когда не можешь решить, мысль это или чувство. Словно что-то сидит в затылке, примерно как в первый раз, когда кто-то дал ей кофе. Да, пусть будет кофе. Неловко сравнивать с чем-то настолько легким, но с чем еще? Ночами оно усугубляется; голову охватывает сбоку, зябко проходит по плечам и дрожит на кончиках пальцев, вызывая желание разрезать кожу и выбраться из нее. Этого хочется так сильно, что, кажется, Соголон готова содрать ее с себя как шкурку плода. Только так она и может думать об этом; о ползучем жаре, который не жар, о боли, которая не боль, о безумии, которого, собственно, и нет. Просто это… да кто ж его знает. Никакие размышления не проливают на это свет. Соголон видит в поварне огонь и дерзко думает, а не сунуть ли в него руку – не чтобы серьезно обжечься, а причинить себе примерно такую боль, чтобы этот ночной ползучий побег, как она стала его называть, уполз восвояси. Вышибить клин клином, так сказать. Когда братья забывали ее покормить, голова иной раз взлетала в неизъяснимой муке, словно злясь на саму себя, и всё, что оставалось делать, – лупиться головой о стенку термитника, опять и опять, пока одна боль не одолевала другую, и тогда, случалось, пропадали обе. Ползучий побег в голове вызывает острое желание от него избавиться. Но нет, она знает, что это не пройдет никогда. Оно является к ней из вечера в вечер и лишает сна, иногда утром, за собиранием зерна или при виде одного из братьев хозяина, а то и просто без причин – например, когда она замечает у себя в тунике дырку или видит закат не с оранжевым, а с багряным оттенком.

Девочка отсчитывает дни. Разум возвращает ее в библиотеку, где она касается боле и отводит руку, измазанную козьей кровью и куриной тоже. Разводы крови стекают по стене. Взгляд кочует туда, откуда он пришел, затем в сторону, вверх, и постепенно, как сквозь туман, перед взором проступают его ступни, голени и затем ночная рубашка. Из груди торчит заостренная балка, руки раскрыты широко, как для объятий, и неподвижные глаза, безжизненно устремленные куда-то вдаль – смотрят, но не видят. Соголон слишком напугана, чтобы назвать его по имени или позвать на помощь. Она поворачивается к проему, а он заходит нахмуренный, томясь желанием сделать свое дело и надеясь, что она уйдет прежде, чем он будет вынужден ей приказать. Он входит и замечает ее. «Ты воровка, была и есть», – бросает он с презрением. И вот он уже, распластанный, висит на стене. Его пустые глаза заставляют Соголон задаться вопросом, что он наметил на тот день, что собирался делать с восходом солнца, как сейчас, где бы он был около полудня. Когда человек гибнет, ты убиваешь и его будущее тоже. Хотя она никого не убивала. Ей нужно было выйти из комнаты и вернуться обратно, стереть каждый свой шаг, сделанный там, отменить свое присутствие. Но, не дойдя до дверного проема, Соголон снова останавливается.

Хозяин, скованный неподвижностью. Соголон гадает, что же ее ждет в конце этого дня, как вдруг у неживого подергивается левая нога, затем правая. Затем он приподнимает голову и пытается закричать, но изо рта изливается кровь, густая как мед. Голова конвульсивно дергается, руки судорожно трепещут. Соголон бежит.

Снаружи во внутреннем дворе, прямо возле входа, она всем телом подается вперед, и ее начинает неудержимо рвать; выташнивает всё дочиста, и всё равно продолжаются рвотные спазмы. Близится рассвет, ничто не может задержать наступление следующего дня. Соголон, едва желудок более-менее успокаивается, спохватывается, что скоро появятся люди, которые никогда не пробуждаются раньше ее, но всегда встают первыми, чтобы улизнуть и заняться кое-чем с хозяином, если тот сам не приходит за этим ночью. Соголон спешно ногами набрасывает поверх блевотины грязь и бежит обратно внутрь. Там она прокрадывается к своей постели и укрывает простыней пыльные ноги. Отвернувшись от рабыни, Соголон смотрит туда, где пол сходится со стеной, и ждет, когда рабыня зашевелится. Вот она тихонько отряхивает пыль с ночного белья, пытается бесшумно пройти к лохани с водой в поварне, опускает руку в воду, не желая, чтобы слышались всплески, и обнюхивает себя; нюхает еще раз, под мышками, и вытирает их, а за ними грудь, ноги и ку; прихватывает свою постель, сворачивает ее и подходит к шкафу, осторожно открывает створку до первого поскрипывания, закрывает, выходит на цыпочках из комнаты. Ее неслышная поступь становится еще тише по мере того, как она отдаляется, пока звук не смолкает окончательно; Соголон считает ее шаги, которых не слышит, и задается вопросом, сколько шагов надо сделать до восточной части дома, если она движется постоянно или приостанавливается, потому что Наниль всегда осторожничает, чтобы никого не разбудить; затем считает, сколько шагов от наружного прохода до внутреннего, мимо гостиной и еще одного ответвления в супружескую спальню; мимо нескольких потрескавшихся плиток, которые хозяйка всё никак не добьется от хозяина заменить, и, наконец, останавливается перед библиотекой. Должно быть, Наниль постукивает в дверь своим тайным стуком, затем пережидает два вдоха, может, три. Она не смотрит никуда, кроме пола, а дойдя до места, задирает на себе тунику, опускается на колени, с них на четвереньки, и ждет еще три мгновения, может, четыре. Соголон всё так же лежит на боку, на полу, глядя туда, где пол сходится с потолком, и ждет. Она удивляется, почему этого до сих пор не происходит. Может быть, в комнате плохая видимость или там творится что-нибудь еще? Или вообще всё просто кажется? Но тут Наниль заходится воплем. Вопль – один, и другой, и третий, а Соголон остается неподвижной, лишь слезы текут из глаз. Наниль все кричит, потом мертвое затишье. И вот быстрый скрип открывающейся двери, которая громко стучит о стену.

– Что за бесовщина творится в моем доме? – недовольно бурчит хозяйка. – Я этой чертовой кукле сейчас устрою, а вместе с ней этой… – Хозяйка осекается. Соголон ждет, и это происходит. Теперь хозяйка кричит и визжит, и снова кричит, и вот уже частые тревожные шаги шуршат по коридорам. На улицу за помощью выбегают близнецы. То чувство вновь переполняет Соголон, и она, вскочив, выбегает на улицу как раз вовремя, чтобы разблеваться в арочном проходе.

Весь тот день хозяйка рыдает. Чуть за полдень она вызывает к себе Соголон и говорит:

– Ну-ка развлеки меня тем, чему ты научилась у себя в буше.

Соголон в замешательстве. Она говорит, что не из буша, на что хозяйка возражает:

– Тогда почему ты всегда пахнешь высокой травой? – и хохочет заливисто и громко, хотя Соголон смешным это не находит. Раньше от нее пахло грязью, а теперь она пахнет любым цветком, какой только удается найти, но никогда не травой.

– Развлеки меня-а-а! – вдруг заходится воем хозяйка, падает со стула и остается на полу, пока ее не поднимают прибежавшие на крик кухарка и один из близнецов.

– Ты почему не пособила ей встать? У-у, бестолочь, никакого с тебя толку, – ругается кухарка.

В течение трех дней от запаха, исходящего из комнаты хозяйки, свербит в носу.

В библиотеке ей делать было нечего – совсем. Хозяин имеет полное право находиться в своих покоях, она – нет. Тем не менее она вошла туда по собственной воле, что сделало ее предметом господского внимания, подобное должно было исходить от хозяина, а не от нее. Но если бы хозяин к ней не прикоснулся, он бы сейчас расхаживал по дому как ни в чем не бывало, по-прежнему обходя ее стороной. Голос, похожий на ее собственный, напоминает, что хозяйка велела ей ему не отказывать.

Если бы она не зашла в ту комнату без разрешения, как завзятая воришка, там бы не было никого, кто мог соблазнить хозяина, кроме Наниль.

«Ты навлекаешь зло на себя и на него. Закрой свой рот, пока он показывает тебе, для чего нужны твои дырки, и просто тверди себе: «Да, это и есть мой удел. Для этого я и создана».

«Нет. Я ничего не делала, это сделал ветер. Просто ветер».

Бремя размышлений превращает Соголон в полено. Она даже не видит, что стоит в поварне, пока кухарка не кричит ей на ухо:

– Прочь с дороги, дурища! Ты разве не видишь, что все здесь своим горем заняты?

Как раз в этот момент в поварню шаткой поступью заходит хозяйка, а за ней на крике вплывает ее сестра. Хозяйка едва держится, в безумных глазах потерянность, как будто она смотрит и видит вчерашний день. Она чуть не падает, а схватив Соголон за тунику, чуть не валит ее вместе с собой на пол.

– Это ты убила моего мужа? Говори правду! Правду, правду! Это ты? Ты убила моего господина? Ты, ты!

У хозяйки дурно пахнет изо рта. Держащая ее Соголон часто моргает, и по ее лицу текут слезы. Хозяйка отстраняется и хватает кухарку.

– Это ты убила моего мужа! А ну говори правду! Я приказываю! Это ты убила? – требует она ответа. При этом она хватает кухарку и пытается ее трясти, но у той мощная фигура, и встряхнуть получается только платье. Наблюдая, как госпожа смотрит на кухарку, Соголон понимает, что она не требует, а молит. Хозяйка от нее отцепляется и выходит на улицу, где замечает одного из близнецов. Две сестры готовы ее схватить, но этого не требуется. Руки у хозяйки опускаются, и она, поникнув, возвращается к себе в комнату.

Почти разом происходят две вещи: похороны хозяина и вызов к королевскому двору. В ночь похорон Соголон просыпается и видит, что фонарь в ее окне погас. Утром в день обряда сестры наряжают госпожу в черное, она должна носить этот цвет в течение девяти лун. Ближе к вечеру мужчины возвращаются с еще одной коровой и забивают ее прямо там же, на дворе, давая крови течь, куда она хочет. После того как корова забита, ее кромсают на мясо, рубят кости и варят всё это в трех котлах с солью, гвинейским перцем, чесноком, сумбалой и арахисовым маслом. Затем каждый, связанный с покойником узами родства или закона, ест. Люди сидят на полах в доме, на дорожках, на земле двора и снаружи на улице. Аппетитно причмокивая, они восхищаются чудесным вкусом и воздают хвалу хозяину, который теперь стал одним из предков, наблюдая и вынося суждения как о живых, так и о мертвых.

Жрец окропляет всех родственников освященной водой и натирает травами, чтобы отогнать крадущиеся за ними тени, иные, чем те, которые отбрасывает тело.

Но ни Соголон, ни кухарка, ни кто-то из работников участвовать в пиру не приглашены, потому что они не «кровь», то есть не сродники.

– Оно и хорошо, – говорит кухарка. – Их бесы – им их и отваживать.

– Дом Комвоно восстановлен в монаршей всемилости, – сообщает добрую весть отрок-гонец с непомерно широкой улыбкой. Слова он произносит так, будто не знает, что говорит и кому, и это правда. Он не знает, что прибыл в дом в разгар траура, а известие сообщает первой встречной девчонке. – Боги да принесут вам утешение, – добавляет он перед своим скорым уходом, всё это время глядя в потолок, будто ловит там наблюдающего за ним злого духа.

– Передай мне всё, что он сказал, – требует госпожа Комвоно, и близкие изумленно наблюдают, как ее траурное настроение вмиг перегорает, как пущенный по бушу огонь.

Первое, что она делает, это прогоняет из дома всех, кроме своих работников.

– Сестра моя, а как же насчет тех, кто пришел издалека? – спрашивает дама госпожа Моронго.

– К тебе, сестрица, это не относится: ты живешь выше по улице, – отвечает хозяйка. – В общем, к полудню все должны уйти, поскольку я возвращаюсь в положение хозяйки дома.

Сестры и невестки воспринимают это как печаль. Зато братья и зятья вздыхают с заметным облегчением, потому что духи по ночам посещают их и теребят между ног; того и гляди согрешишь не с тем полом.

Сестры хозяйки одна за другой ехать отказываются, говоря:

– Дорогая наша сестра. В укузиле ты пробудешь девять лун, а может статься, даже год, если предки не примут твоего мужа в одночасье. Женщина в укузиле не может делать то, что ожидается от женщины, носящей красное или желтое. Боги требуют, чтобы ты не была смелой в деяниях или помыслах. Тебе нужны твои сестры, – говорят они. Женщины рода Комвоно говорят то же самое, но еще добавляют:

– Надо бы также посмотреть, что нам оставил наш дорогой брат.

– Укузила не связывает ни рук, ни ног, ни даже рта, – говорит она своим сестрам. – А вы, пиявочьи отродья, забываете, что тот, у кого есть богатство, в тризне не нуждается, – говорит она сродницам из Комвоно, и по ее лицу видно, что на родню она смотрит как на сборище кровопийц. В тот же день они готовятся съезжать.

Соголон даже не верится, что ее госпожа могла вот так прийти в себя всего за несколько струек песочных часов, хотя еще накануне не могла даже выйти из комнаты, чтобы помочиться. Разум предусмотрительно возвращается к госпоже в вечернем часу, как раз когда сродники по крови и закону собираются отправляться на своих ногах, лошадях, повозках, колесницах и караванах. А на выезде вдруг видят воинов-семикрылов и наемников службы Черного Ястреба, которые, стоя у ворот, бдительно проверяют всех и каждого на предмет воровства.

Весь остаток вечера слышны стук и звяканье золота, серебра, железа, каменьев и слоновой кости, изымаемых из воровской поклажи, а хозяйка зловеще смеется и восклицает:

– Нет, вы гляньте! Вы поглядите! – словно бы кто-то наблюдает вместе с ней, стоя у окна.

Госпожа Комвоно теперь поглощена приготовлениями и подготовкой. Глашатай не оставил ничего, кроме следа своего голоса с сообщением, что господин и госпожа Комвоно приглашаются милостью Превосходнейшего Кваша Кагара, короля Фасиси, императора Северных Земель, регента Территории Долины, а также имперского клирика Божественных Областей Земли и Неба, на аудиенцию, разумеется, по его королевскому благоволению.

Госпожа Комвоно не дура, она знает, что «его королевское благоволение» – это разом и приманка и ловушка. Его благосклонность может меняться по прихоти, и путешествие из королевской резиденции в королевскую темницу может быть в пределах мановения пальца. Или же благоволение может состоять попросту в том, чтобы их так подразнить, сказавшись чересчур занятым, чтобы кого-то видеть. Их, потому что она не посылает вести о том, что господин мертв.

Ибо у Короля, чья кровь смыкается с божественной линией небожителей, крайне мало времени на глупые дела смертных. Да и кто она такая, чтобы полагать, что у нее было право ссориться с Королем или с кем-либо еще в доме Акумов? Эти слова госпожа адресует комнате как раз в тот момент, когда туда входит Соголон. Она ошеломлена. Госпожа воркует голосом почти девичьим, как будто хочет кому-то приглянуться, но не знает, что ей делать. Она, кстати, еще не рассказала, за что ее сослали из дворца.

– Господин, видите ли, пользовался у нее симпатией. Ей нравилось, как он называл ее «милашкой». Не симпатичной, как женщина, не красивой, как лошадь, какой она, безусловно, и была, а миленькой, как маленькая девочка. Потому она, должно быть, с ним и хихикала. То, что она сказала мне, было жестоко. А то, как она со мной поступила, было еще жестче.

– Кто, госпожа?

– Конечно же богиня любви и поэзии – о ком еще я могу говорить, как не о Сестре Короля, ходячая ты дурашка? Когда я была у нее во фрейлинах, она всегда меня костерила, называла растяпой, говорила, что я даже задницу подтираю ей медленно.

Соголон девочка, и по ее разумению, горе похоже на то, как если бы нести на спине дом, поэтому у нее вызывает недоумение, как хозяйка не прогибается под такой тяжестью. Может, она скрывает это? Или же большая женщина способна нести на спине горе размером с дом, а вместе с ним всё остальное тоже? Соголон дивится, как ей это удается, потому что ее собственный разум дает сбой почти каждую ночь. Ей кажется, что она блуждает в джунглях сновидений, но ночь переходит в утро и оставляет ее с ощущением, что она либо так и не просыпалась, либо вовсе не спала. Горе и вина смешиваются, превращаясь во что-то вроде комка под кожей, в нечто чудовищное.

В ночь перед тем, как они отправляются в Фасиси, к ней возле амбара подходит Наниль, но не поворачивается лицом. Довольно дерзко для рабыни – вот так разговаривать со свободным человеком, пусть даже с никчемной девчонкой-подкидышем.

– Я знаю, что это ты, – говорит она. – Я это точно знаю. Хозяин спустился в библиотеку, ожидая меня, ведь больше никому там делать нечего – ни жене, ни кухарке, ни тем более мальчишкам-близнецам.

Соголон думает сказать что-нибудь резкое: «Закрой рот, невольница, пока хозяйка не позволит тебе его открыть». Она уже приоткрывает губы, готовая вымолвить эти слова, и вдруг, оглядевшись, не видит вокруг ничего, кроме пустынного двора. Должно быть, это ее собственная голова бежит от нее прочь, не иначе.

По прошествии еще двух дней сборы закончены, и они с караваном отправляются в Фасиси. Прямо на окраине города им попадается судья, который вслед кричит, что всё помнит и как-нибудь вернется к ним в дом.

– Отправляйся туда прямо сейчас! – кричит в ответ хозяйка. – Но если ты не выяснишь, кто… нет, как убили моего мужа, я выхлопочу указ у самого Короля, чтоб тебя высекли!

Они едут. Королевский провожатый каждое утро сообщает хозяйке, сколько дней пути остается до Фасиси. Прошла четверть луны, впереди еще целая, если на то будет воля богов. В караване идет и едет то, что хозяйка взяла с собой, – корова на еду, барашек на угощение. В сундуке под четырьмя замками она хранит шелковую ткань из страны, где люди держат у себя в волосах червей, прядущих нить. Соголон однажды видела, как хозяйка открыла сундук, и оттуда выпорхнуло что-то бело-лиловое, настолько нежное и легкое, словно собиралось улететь. Госпожа сказала, что настанет день, когда самым вожделенным блаженством на свете будет ощущать на себе шелк. А еще ткани укура и асо оке[17], лазорево-синие, а также бутылёк мирры, которой госпожа нет-нет да себя помажет; леопардовые шкуры, золотые самородки – на всякий случай их госпожа засунула себе между грудей со вздохом, надеясь всё же с ними не расстаться, – а еще обезьяна, которая раньше забавляла хозяина. Из людей с госпожой один из близнецов, трое семикрылов, которым заплачено серебром, королевский провожатый впереди каравана, ну и Соголон.

Она едет в хвосте каравана, утопая в подушках, коврах, шкурах и мехах, которых многовато даже для такой особы, как она. Повозка напоминает шатер на колесах, стены покрыты орнаментами, где читаются все известные племена и народы: тут тебе и гангатом, и луала-луала, и речной народ Увакадишу, и многие другие, что выше Песчаного моря. Дух благовоний внутри настолько густой, что щекочет ноздри. Два окна с обеих сторон бо€льшую часть дня остаются закрыты, но открываются при восходе, закате или всякий раз, когда хозяйка чувствует, что в шатер не задувает пыль. Ест она мало, и уж точно не много из того, что по вечерам на разведенном рядом костре готовит близнец. В основном просто пожевывает ломтики сухого мяса и фрукты, которыми кухарка снабдила Соголон для хозяйки, а иной раз ограничивается одним вином. Иногда во сне она разговаривает с хозяином и спрашивает, отчего его хер торчит дальше, чем та балка из груди. Единственное, что она еще делает, это смотрит на Соголон. Каждый раз, когда та поворачивается взглянуть на хозяйку, едва различимую во всех тех тканях и мехах, хозяйка уже смотрит на нее неотрывно и долго. Соголон не знает, что означает это выражение лица. Похоже, ей известно, что девчонка – причина ее горя, даже если не ясно, как там все произошло. Из-за этого Соголон не спит с той самой поры, как они отправились в путь. Она лежит на боку в дальнем конце шатра за занавесками, которые хозяйка не велит задергивать. За спиной у нее камень со множеством зазубренных краешков, для того, чтобы уколоть себя, если забудется сном, что с ней иногда случается среди дня. Хозяйка смотрит на нее так, словно это замечает.

– Чего ты такого боишься, что не смеешь заснуть, – что сон развяжет тебе язык? Злой язычок, что живет внутри тебя, но никогда по-настоящему не повинуется. Чего-то он ждет, чтобы поведать мне, лживые твои глаза?

Соголон уклоняется от ответа, пока не осознает, что все эти разговоры происходят у нее в голове.

Третья ночь третьей четверти луны. При свете фонаря девочка видит, что хозяйка вновь неотрывно смотрит на нее. Разговаривать с найденышем она не в настроении, но всё равно хочет, чтобы ее желания были ясны. Соголон открывает короб с дверцами как раз в тот момент, когда шатер подпрыгивает на ухабе, отчего и девочка и содержимое сундука летят в сторону. Слышатся чертыхание близнеца и смех едущих рядом семикрылов. Соголон прячет еду обратно в сундук и подносит госпоже бурдючок с вином, но та всё так же на нее смотрит. Сейчас она, несомненно, раздражена, но всё же не настолько, чтобы начать распекать недотепу.

Лавируя на тряском дне шатра, Соголон пробирается к хозяйке. Она думает подать ей бурдюк с вином и тут видит, что глаза женщины хоть и распахнуты, но она в глубоком сне. У мисс Азоры для такого рода вещей было свое объяснение. «Бог, наблюдая, что человек делает ночью, завладевает его сном и глаза использует как оконца». Наутро госпожа говорит:

– Это уловка. Нюхом чую.

– Госпожа?

– Вся эта церемония с милостью, приглашением вернуться – уловка, чтобы меня оконфузить. Ты не знаешь ее уловок, Сестры Короля, глупая. Она же принцесса Йелеза; даже не знаю, как она себя еще именует. Особы королевских кровей по-королевски велики в своей мелочности. Боги знают, что с нее это станется: заставить меня проделать весь этот долгий путь для того лишь, чтобы выставить меня посмешищем при дворе.

– Тогда зачем же вы так хотели ехать, госпожа?

– Что? Ах она паршивка, да как она смеет задавать мне такие вопросы? Как смеет даже помыслить об этом? Нет, ты несносна. Да-да, просто несносна. Точнее не скажешь. Надо было всё-таки тебя высечь.

– Молю вас о прощении, госпожа.

– Вот-вот, молиться и надо, хотя толку-то мне с этой твоей мольбы.

Она смотрит на Соголон так, словно только что заметила ее присутствие.

– Нет, надо было всё же отправить тебя в приют на откорм, чтобы ты могла стать нормальной женщиной. Подучили бы тебя танцам и рукоделию, может, даже пестовать детишек. Ну куда тебя девать, с этой твоей неотесанностью?

– Госпожа…

– Притомила ты меня, девочка. Иди гуляй куда-нибудь.

Соголон неспособна даже скрыть, насколько ее это печалит. Один из погонщиков снимает половину поклажи со своей запасной лошади и дает Соголон на нее взобраться. Веревкой эта лошадь привязана к одной из повозок, так что заняться Соголон нечем, но всё равно это ее первая поездка на этом звере. Она собирает воедино всё, что чувствовала однажды и чего хотела бы снова. Получается: ощущать руками шелк, ездить верхом и думать, что она свободна.

Время близится к ночлегу. Караван останавливается на открытом пустынном пространстве, без деревьев, и ночью холод пробирает до костей. Хотя Соголон укрыта двумя одеялами, она всё равно лежит под открытым небом, вместе с другими, посторонними мужчинами. С каждым днем приближения к Фасиси хозяйку пробирает всё большее беспокойство. Фасиси не похож на большинство мест Севера; здесь каждый обычай связан с благородством человека. Выходя в Фасиси замуж, женщина сохраняет за собой богатство и власть, которую оно дает. Даже король, когда решает стать богом и присоединиться к своим царственным предкам, передает корону первенцу мужского пола из дома своей старшей сестры. Может, именно поэтому хозяйка, казалось, тосковала по Фасиси даже больше, чем хозяин, и сильнее, чем он, жаждала туда вернуться. Тем не менее она всё еще удивляется, иной раз даже вслух, зачем их вообще вызвали обратно. Хозяйка не раз говорила, что, разумеется, Король со своей Королевой пригласили их не только затем, чтобы слушать пустые словеса хозяина. Неизвестно, с каким бременем всё это сопряжено. Или что хуже, секрет или ложь. Если секрет скрывает достаточно правды, чтобы из-за нее история предстала в ином свете, то разве это не та же ложь? Хозяйка изгоняет Соголон спать с мужчинами и насекомыми, но она всё равно жалеет хозяйку и корит себя за то, что способна кого-то жалеть.

И теперь, когда Соголон с рассвета до заката находится под открытым небом, путь в Фасиси являет ей то, чего она прежде никогда не видела. Дорога то появляется, то исчезает. Иногда по половине дня она безупречно вымощена камнями, но сразу после этого не остается ничего, кроме грязи, песка и колючего кустарника. В другой раз, когда они выезжают на участок старой дороги, погонщики говорят, что всё это часть старого царства, еще задолго до Фасиси, когда никто и на свете не жил. Они проезжают селения, гнездящиеся по склонам холмов, с мелкими домишками из камня и глины, под соломенными крышами и без дверей.

Проезжают селения, которые выглядят так, будто все люди здесь убежали или вымерли. На повороте с двумя тропами впереди провожатый кричит, что держаться надо вдоль реки, так как это самый прозорливый способ избежать разбойников. Семикрыл кричит, что готов к любому бою, на что провожатый говорит:

– Ну так иди и сражайся, а мне Король отдал приказ доставить груз живым и невредимым.

Хозяйка, слышащая это из окна, шипит на слово «груз» так, чтобы тот услышал.

– Гостей, – поправляется он.

Они тянутся вдоль реки и минуют стены Джубы, где через каждые несколько шагов стоит лошадь с седоком, одетым в доспехи, как воинский эскорт.

А этот провожатый!.. Семикрылы даже в самый жаркий день одеты в черные туники с синими кушаками, и бо€льшая часть лица у них сокрыта. Этот же смотрится им полной противоположностью. Во-первых, он почти весь в зеленом, на спине у него бронзово-черный щит. А на его боку Соголон замечает длинный клинок – ятаган, с которым она вскоре научится обращаться. Зеленая кольчуга, зеленая туника, кожаная перевязь и длинный, струящийся зеленый плащ, в который он кутается, как хозяйка в свои одеяла. Огненно-золотистые волосы и косматая борода; лицо худое и с полными губами, придающими вид скорее улыбчивый, чем нахмуренный, а голос подобен течению реки. Такие к мисс Азоре не наведываются. Соголон смотрит на его лицо, как бы заостренное; в этой бороде есть что-то озорное или даже смешливое. Это не тот человек, который ходит в дома терпимости, потому что это просто не его. Красивый? Соголон едва знает это слово или как его использовать. Иногда она специально смаргивает, но всё, что видят ее глаза, это его волосы, скулы и губы, кожу, подобную кофе с молоком, как раз в нужной пропорции, веселые, смелые глаза. Смеются ли они и тогда, когда остальная часть его лица этого не делает? А усмешка в них, не адресуется ли она ей – даже когда он отворачивается, чтобы вести караван? На своем речном маршруте процессия дважды останавливается. Первый раз – дать отдых лошадям, а второй ее останавливает госпожа, потому что иначе они доберутся до Фасиси слишком рано, что будет «непоправимой потерей лица», ее фраза, слово в слово. Оба раза тот человек моется, хотя никто другой этого не делает.

– Водица здесь – лучше не бывает, – говорит он Соголон, идя к берегу. Говорит это ей, которая все свои годы приноровлялась оценивать слова мужчин только на предмет подвоха и опасности.

– Я не купаюсь, – произносит она.

Он смотрит на нее безо всякого разочарования и говорит как равной:

– Дело твое.

Не задумываясь, что его видно, он раздевается. Соголон поклялась бы любому, кто спросит, что выглядит наоборот: одежда слетает с него будто сама. Мужчины, которые приходят к мисс Азоре, выглядят как мужчины, которым нужно именно ее заведение, а не мальчишки, что выигрывают донгу. Мальчишки из донги напоминают темные лоснистые палки с длинными тонкими руками и ногами. Этот же выглядит так, словно его одежда совершает злодеяние одним лишь тем, что скрывает его. Широкие плечи и тяжелая мускулистая грудь, тонкая талия канатоходца и толстые ноги молодой лошади. Соголон знает, о чем подумает сейчас, и хочет встретиться с этой мыслью до того, как та достигнет ее головы, чтобы пресечь ее, но терпит неудачу. Член, который втайне хочется увидеть на таком вот теле. Свисающий поверх яичек, толстый, упругий, не торчащий впустую.

Он поднимается из реки и у берега потягивается, затем идет, совсем не глядя на Соголон, ибо уже забыл, что она рядом. Но она смотрит, как мужчина идет, и с него капает вода, а она после стольких лет в доме терпимости и не знала, что, когда мужчина движется в одну сторону, его член движется в другую. Вверх и вниз, покачиваясь, как будто танцует под ускоряющуюся музыку. В доме терпимости есть только два вида члена, буйный и вялый, и ни тот ни другой девушек не радует. Но провожатый либо не видит ее, либо забывает, что она здесь, либо такая прогулка для него ничем не отличается от пробуждения или оплаты пива. Оплаты пива, да. Соголон задается вопросом, всегда ли он с ней, этот стыд за тело. Не может быть, она по рождению не из таких. Будь он проклят, этот дом терпимости, за то, что дал ей то, чего от такого места никогда не ждешь! Скромность. Соголон пытается увязать у себя в голове мысли, которые идут вразброд. Он встает и протягивает руки, словно приветствуя уходящее солнце.

– Что ж, Соголон, – молвит он, и девушка чутко вздрагивает. – Разве это не твое имя?

– Ну а чье ж еще, – чужим голосом отвечает она, отворачиваясь от него всей своей головой и гадая, откуда у нее взялось такое движение.

Он к ней не оборачивается, а его ягодицы, мускулистые и более темные, выглядят так, будто они – центр тяготения, сводящий воедино эти своенравные руки, ноги и спину.

– Ты не думаешь покататься на этой лошади, или тебя устраивает, что это она едет на тебе?

– Что?

Провожатый поворачивается к солнцу спиной. Вода словно не мыслит разлуки с его кожей – вон как она пытается удержаться на нем подольше. Соголон не знает, кто за нее думает, но произносит вслух:

– Слушай, лучше остановись-ка.

Он подходит к ней, и что он там говорит? Подходит к ней, а она не может поднять глаз на его лицо, но смотреть вниз едва ли лучше, потому что взгляд сейчас приходится между двумя сосками и катается вверх-вниз по стиральной доске, которая на полпути, а внизу волосы, которые чем ниже, тем курчавей и дорожкой вниз, вниз…

– Хочешь прокатиться? – спрашивает он.

Соголон превращается в палку, просто в палку, и всё.

– Там у нас, в хвосте, еще одно седло. Пристегнем его к коню, а сверху пристегнем тебя. К седлу, не к коню. Девушка должна же уметь ездить верхом, как думаешь?

– Не знаю.

– Никогда не знаешь, когда может понадобиться сбежать. Лошадиные ноги быстрее твоих собственных.

Провожатый снова улыбается. Соголон думает, что седло он замышляет прицепить прямо сейчас. Научить ее прямо сию минуту. Схватить ее своими могучими руками и усадить верхом, как будто она не тяжелей тростинки.

– Завтра, – говорит он и идет к своей одежде.

Значит, Фасиси.

Четыре

– Итак, великий бог неба, что плачет дождем, правит молнией и рычит громом, имеет двоих сыновей. Один у него от солнца, и когда возлежали они, свет огненный вырывался при соитии из глаз их, и то небо, что серое, становилось лиловым, а из него синим. Второй же у него от луны, ибо ночь сменяет день, и бог в обнаженной тьме своей имел соитие с белой луной и обращал небо в серебро. Когда возлежал бог неба с одной, другой ничего не говорил, ибо их неприязнь меж собою глубока и беспрестанна; и если видеть солнце, столь полновластное днем, а ночью луну с ее сотнями мерцающих деток, то скоро можно постичь почему. Солнце и луна вынашивали свои разбухшие животы четыре года, и едва не падали с небес, ибо непомерна тяжесть ношения плода от тех божественных соитий. Но так как с богом они знались не в одно и то же время, то обе и не ведали, что разом носят от него во чреве своем. Мир был настолько нов, что многим вещам еще не было названия, а поскольку не было, то никто и не мог иметь их в виду. А вещи те огонь, нагота, изумруды и морские звери. У богов, творящих прекрасный и ужасный мир, тогда не было времени, потому что его они тоже пока не нарекли.

Солнце и луна разрешились бременем в один и тот же день, и обе передали сыновей своих богу, ибо ни одна не нашла бы место для материнской заботы: солнце постоянно стоит на страже земли, у луны же своих чад в избытке. «Дитю потребен от тебя мир», – говорили они богу, хоть и в разное время, в разных с ним покоях.

Ни одна не пожелала вскармливать дитя и морить голодом вселенную, ибо вселенной и дитю потребно одно и то же. Бог неба нарёк сыновей своих Думата, что значит «свет огненный и лиловый», и Дурара, что значит «кожа приходящего с ночным дождем». Но и бог был подобен человеку, которого еще не создал, и сыновей своих взращивал дикими и необузданными, то есть не воспитывал вовсе.

Вскоре пришел час, когда отроки стали носиться по его царству, грохоча с силой такой, что тучи разверзались и в сверкании несметного числа молний убивали всё, что лежало бы под деревами, если б дерева и им подобное могли тогда существовать. Они донимали солнце, которое в гневе подожгло небо, а затем досаждали луне, которая всё более хмурилась и пряталась за тьмою, так что двадцать и еще восемь дней спустя полностью сокрылась на четыре ночи. О, сколь лютое бедствие сеяли те отроки!

И тогда великий бог неба, что рычит громом, правит молнией и плачет дождем, низверг двоих сыновей своих в мир. «Низринул вас, но не зовите сие изгнанием. Да не вернетесь более никогда на небеса!» – наказал он им вослед и ноги их для верности сковал тяжким грузом. Послал он сыновей с тремя вещами, но поскольку у тех вещей тогда не было имен, ни одна из них к этой истории не относится. Думата, что от солнца, упал на севере, а Дурара, что от луны, на юге. Встать здесь было негде, ибо такого места еще не создал бог, потому оба достали нечто из сумы и посыпали вниз прежде, чем спуститься с высот. Где упал Думата, там земля была желта, тверда и блестела при свете дня. Думата нетерпелив, и не было у него времени ждать благоволения богов, потому он сам нарек ее золотом. Дурара же припал на землю твердую и белую, что ошибочно принял за застывшие облака. Твердь сия бледна была и скудна, и не давала отблеска. Растянувшись на животе, Дурара высунул язык, дабы лизнуть ее, и вкус у нее оказался весьма приятен. Дурара, хоть и от другой матери, нравом был един со своим братом, и тоже сам нарек ту землю, дав ей имя соль.

Вышло так, что два сих отрока стали мужами, а затем королями, Король Золота и Король Соли. Оба тучнеют и впадают в жадность, оставляя почти все себе и ничего не оставляя людям, которые ныне разбросаны по всему свету. Но золото и соль – это больше, чем золото и соль, ибо золото – это всё, что красиво, а соль – всё, что полезно. И хотя Север – прекрасные земли, с прекрасными богатствами и прекрасным королем, более красивым, чем его Королева, там не так уж и много полезного, даже пищи; всё, что там есть, всегда выглядит красиво, но на вкус одинаково. Однако на Юге нет ничего великого, так как нет у них там ни единой вещи, которая б не была пущена на пользу. В королевстве нет ничего, на что можно было бы смотреть, восхищаться и любить, даже короля. Не то чтобы король был уродлив, просто никто в этих землях не видит ничего, кроме употребления глаз на то, чтобы видеть, ушей, чтобы слышать, носа, чтобы обонять, а рта, чтобы говорить. Даже соитие предназначено там лишь для размножения, а не для услады, вот почему его, принижая, называют «срамным» и «свальным». Что же до пищи, то она удовлетворяет вкус и делает отроков сильными, но люди там, прежде чем положить пищу в рот, закрывают глаза.

Голос разума вопиет: Север мог бы многое получить от Юга, а Юг – от Севера. Торговля – то, за что ратуют многие, но короли выполняют предначертание своих матерей и объявляют друг другу войны. Север вторгается в земли Юга, и именно поэтому у них есть соль и специи. Юг грабит Север, и именно поэтому у них есть замки, растущие из земли, и ожерелья из блестящего золота. Так длятся времена войн, пока старые названия северного и южного королевств и имена двух отроков, Думаты и Дурары, не теряются для всех, кроме южных гриотов и забытых богов. Всё, чему научаются мужчина и женщина, они постигают от богов, в том числе и это. И будь то дух или плоть, люди – единственные существа, которые, даже если знают как лучше, никогда не делают как лучше. А за то, что делают, они оскорбляют всех остальных живых созданий, кроме лошади, верблюда, осла, свиньи, голубя, козы и собаки; потому другие животные являются от века врагами большинству людей. Тем временем солнце и луна освещают оба королевства одинаковым светом, сокрушаясь о том, что люди земли слишком упрямы и глупы, чтобы ладить; так уж они, видно, затвердили себе, воюя друг с другом.

– А тебе, красава, никак тоже разум об этом вопиет? – насмешливо спрашивает наемник-семикрыл, сидящий рядом у костра. Вокруг него расположились провожатый, близнец, несколько семикрылов, а чуть в сторонке Соголон. Госпожа спит у себя в шатре, храпя настолько самозабвенно, что распугивает всю мелкую живность, возжелавшую было прикорнуть под его днищем.

– Я лишь повторяю то, что говорят мне боги, – отвечает провожатый, звать которого Кеме.

– Войне разумность ни к чему. Война – это просто война, – говорит семикрыл.

– Война – просто война? Для тебя она, скорее, звон монет, наемник?

– Ты вникни, красава. Король за королем объявляют войны, но не спешат бросать в бой своих людей. Зачем им это, когда есть глупцы вроде тебя, полагающие, что они есть могучая десница Короля? И вот вы сражаетесь и гибнете по цене монетки, которая перепадает вашим женам. Деньги, по крайней мере, что-то, удалец. А за что сражаешься ты?

– Я-то? За то, за что стоит сражаться. Ну скажем, за нее, – и Кеме кивает на Соголон.

– Тоже мне, нашел госпожу. За такую – идти на смерть? То, за что ты сражаешься, подобно воздуху. Его ни схватить, ни пощупать, ни даже понюхать.

– Однако если им не дышать, не выживешь.

– Вижу, тебе этой болтовней о воздухе изрядно голову надуло.

Семикрыл развязно смеется. Еще не так давно Соголон думала, что эти черные истуканы вообще не разговаривают, не говоря уже о том, чтобы смеяться. Они ей нравятся, пожалуй, больше, когда закрывают себе лицо и ничего не говорят. Нет, не так; даже до этого они ей не нравились совсем. Кеме, должно быть, сердит, вот о чем она сейчас думает. Раздражен настолько, что, наверное, взял бы и ударил этого язву, выбил ему острые зубы, и никто бы его за это не осудил. Но Кеме сидит с ними у огня, смеется и улыбается, как будто ему нравится их компания, в то время как они глумятся над человеком, который готовит на всех еду. На какое-то время Соголон одолевает интерес, как этот мужчина держится среди других мужчин. Всё для нее внове – как, например, они сидят друг с другом среди травы и песка. Все находят себе место у костра, ждут, когда дойдет мясо и что там еще, а свои мечи, копья и шлемы снимают и бережно укладывают близ себя словно сонных детей. Затем укладываются, подперев головы локтем, или садятся, сложив руки на колени, а голову опустив на руки, и широко расставляют ноги, словно приглашая огонь проникнуть туда и обогреть тело снизу.

Соголон раздумывает о мужчинах и даже не уверена, откуда у нее такие мысли; неужто их разжигает в ней этот провожатый? Ведь ни братья, ни хозяин, ни близнецы никогда не вызывали в ней ничего подобного. Соголон не может вспомнить, когда попутчики перестали называть его «провожатым» и стали звать по имени: Кеме. Непонятно, как ей относиться к этому имени. Точнее, не к имени, а к тому, как произносить его вслух. За этими своими раздумьями она сидит в стороне от каравана, хотя и не совсем у костра. Когда мужчины проводят какое-то время вместе, скажем, за одним и тем же делом, или просто в совместном пути, то всегда ли они становятся братьями?

– Гляньте-ка на Кеме в свете костра! Такой хорошенький, что мог бы быть девицей!

Все смеются, в том числе и сам провожатый.

– Осторожней, наемник. В Фасиси любителям мужчин ходу нет, не то что у вас в Конгоре, – говорит он, и все снова взрываются смехом, кроме семикрыла, который назвал его «красавой». Соголон мысленно его отмечает и успевает заметить, что отмечает и провожатый, даже когда смеется. Его взгляд чутко перепрыгивает на нее, а она отвести глаза не успевает.

– Ты как думаешь, Соголон? – окликает Кеме.

У Соголон едва не выскакивает сердце.

– Ты спрашиваешь девчонку, считает ли она тебя пригожим?

Соголон молчит, уставясь в темноту. Правда между ней и небом состоит в том, что мысленно она задавала себе этот вопрос множество раз. И отвечала на него.

– Кое-кто казался смышленее в прошлую четверть луны, – говорит Кеме.

– На прошлой неделе я не разговаривал, – бурчит семикрыл.

– Я не тебе. Ну так что, Соголон, ты сражаешься за правое дело или за монеты?

– Женщины не сражаются, – кривит губы семикрыл.

– Ты метишь стать одной из них, потому и отвечаешь? Я разговариваю с Соголон.

Она не знает, защищает он ее или подтрунивает. Может, и то и другое.

Мужчина способен бывать двумя разными существами одновременно, точно так же как женщина. Видя, как все мужчины насмешливо на нее смотрят, Соголон выходит из своего оцепенения.

– Что значит «правое»? – молвит она.

– То есть? – переспрашивает Кеме с любопытством.

– Ты говоришь, сражаться за дело. А каково оно? Одна борьба не делает его правым.

– А что, удалец, она ведь с умом говорит, – оживляются остальные семикрылы. – Ты не сказал, правое ли то дело.

– А вот ты назови, – предлагает он. – Назови дело, которое считаешь правым.

Соголон не желает на него смотреть, но не может и отвернуться. Он взирает на нее не сердито, не грустно и не насмешливо, но и не так, как будто особо ее ждет. Скоро разговор сменится, а вместе с тем изменится и он, смеясь и пошучивая, как и раньше. «Но будет ли он меньше думать обо мне?» – спрашивает Соголон себя, только не этими словами. Когда провожатый смотрит на нее, слова у нее исчезают.

– Глупый караванщик, перестань выжимать из девчонки мысли, – говорит первый семикрыл, и все смеются. Звук смеха Кеме в общем хоре больно ее задевает. Но смотреть на нее он не перестает, и от этого у Соголон такое чувство, будто на ней воспламеняется одежда. Этой ночью сна ей не видать. Впрочем нет, сон придет, но только беспокойный.

Всю ночь до утра ее глаза широко распахнуты, и она смотрит, как угасает костер, а он лежит там с тихим похрапыванием, вызывая у нее мысли, что всё, на что она годна, – смотреть, как он спит.

– Пусть эти люди тебя не беспокоят, – говорит он ей наутро. – Только и горазды что на всякие россказни, всякую блажь о богах, чудовищах.

«Только ты ее всем и рассказывал», – говорит она молча, а вслух добавляет:

– Да мне-то что.

– Мужчины в тесном кругу все стараются друг друга перекричать. Но никто из нас не громче богов.

– Мне как-то всё равно.

– А вот я малость переживаю, – признается он и поднимает с земли ее седло. Соголон следом за ним идет к лошади. Утро в разгаре, все уже просыпаются. Кеме набрасывает седло на лошадь и собирается приладить, а Соголон противится:

– Я и сама могу.

Кеме отступает, воздевает руки, будто он в плену, и улыбается:

– Соголон. Ты знаешь, зачем ты едешь в Фасиси?

– Конечно. Быть в услужении у хозяйки. Для компании.

– Если для компании, то почему ты не рядом с ней, а в хвосте каравана?

Ее словно обдает ледяными брызгами. Соголон приоткрывает рот, но ничего не говорит. Он отвечает кивком, пряча его под капюшоном плаща.

– Прошлой ночью я не назвала дело, потому что не хочу войны в виде распрей, – говорит она.

– Девочка, война всегда с нами. А если не война, то слух о ней. Ваш король вроде бы за мир, но ваш принц?

– Я ничего не знаю ни о короле, ни о принце. Фасиси от нас далеко. Где он, а где мы?

– Теперь он ближе с каждым днем.

Он учит ее ездить верхом, чтобы лошадь под ней не взбрыкивала и не оставляла синяков на ногах. Хозяйка не ведает, чем ее юная компаньонка занимается снаружи, но рада уже тому, что, просыпаясь, не видит на себе ее пристальных глаз. Что до Соголон, то, катаясь однажды вечером впереди каравана, она теряет из виду Кеме. А когда оборачивается, то он уже рядом; подъезжает ближе и обжигает плетью ее лошадь. Та с гневным ржанием взвивается на дыбы и мчится на отрыв.

– Не вопи, только не вопи.

Чтобы не завопить, она вынуждена повторять это вслух. На скаку лошадь под ней подпрыгивает; Соголон соскальзывает, и всё это на безудержной скорости, так быстро, что земля из-под ног. Она ее сбросит, эта лошадь, сломает шею. Соголон сжимает поводья и тянет, рвет на себя, но лошадь лишь ускоряет свой безумный галоп. При прыжке через камень Соголон чувствует, что всё тело ее, взвившись, повисло в воздухе, но снова приземлилось-таки на седло. Она натягивает поводья всё туже, пока не понимает, что от этого только хуже. Каждый рывок заставляет лошадь вздрагивать, вгоняет в страх еще больше, и конца этому не видно.

«Попробуй что-нибудь еще». Соголон тянет за повод слева, крепко, но осторожно, и удерживает до тех пор, пока животное не поворачивает шею. Поворот замедляет их. «Вот так, успокой лошадь». Вскоре они переходят на рысь, и Соголон впервые может перевести дух. Мысленно она трижды отсчитывает сыпучую струйку часов, прежде чем караван догоняет ее, стоящую рядом с мирно щиплющей травинки лошадью. При виде девочки провожатый кидает своего коня в галоп и, подлетев вплотную, спрыгивает с седла.

– Соголон! Хвала богам. Я уж думал, случилось что-нибудь скверное, – говорит он, а у самого улыбка на лице неудержимо ширится. Соголон открывает рот, чтобы что-нибудь сказать, но из горла рвется лишь рычание. Размахивая руками, она бросается на него. Кеме пригибается – как раз то, чего ей надо. Он не замечает летящее к лицу девичье колено, которое лупит ровно в цель. Он падает плашмя и не двигается.

– Кеме?

Ярость Соголон развеивается как туман. Она в тревоге припадает на землю.

– Кеме, ты живой?

Он поворачивается на спину и сплевывает кровь. Красные зубы осклабились в блаженной улыбке:

– Язви тебя боги! Кто тут теперь истинный укротитель лошадей, не ты ли?

Итак, вот он, Фасиси.

Как и Малакал, это город, близость которого начинаешь ощущать при подъеме. Воздух становится разреженным и стремительно холодает. Семикрылы вновь прикрывают себе лица, а близнец обертывается в занавесь из шатра. Кеме по-прежнему в зеленом, но свой плащ меняет на одеяло, похожее на то, в котором иногда выходит госпожа Комвоно. «Само собой, белое с зеленым», – подмечает Соголон, когда он накидывает его себе на плечи. Белый, как холодное свечение гор, но с зеленым рисунком в виде торчащих из листьев початков. Еще одно одеяло Кеме бросает ей.

– Фасиси близится, – говорит он.

– Пора будить госпожу?

– Нет.

От внезапного уклона встряхивается близнец. Внутри шатра что-то падает, катится и бьется, но проверить он не удосуживается.

– Мне кажется, он уподобляется тебе, – улыбается Кеме.

– Что? Как ты…

– Не начинай все ответы со «что».

– Я спрашиваю, что ты имеешь в виду?

– В начале перехода, едва что-нибудь заслышав в шатре, он останавливал весь караван для проверки, удостовериться, что с его хозяйкой всё в порядке. Теперь она может свернуть себе шею, а он и ухом не ведет.

– Переход уж больно долгий.

– Твоя правда. Я, пока ехал, уже почувствовал себя старше.

– Тебе-то что. Доставишь нас, да и с глаз долой. Гульнешь на радостях.

Он поворачивается, глядя на нее с задумчивым укором:

– На радостях? Не думаю.

Дорога, стоит на нее въехать, принимается петлять. Уже вскоре опускается завеса тумана, но лишь когда караван проходит значительное расстояние, до Соголон доходит, что они едут сквозь облака. Дорога здесь вдвое шире каравана, а под копытами лошадей, насколько видит глаз, покрытие из тесаного камня, красноватого и такого чистого, будто по нему только что прошел дождь. Путь змеится поворотами, от одного к другому, и лишь небольшие его участки сравнительно ровные. Иногда дорога опоясывает гору, потому что иного пути нет, местами проходя по самому гребню, с крутыми уклонами в туман по обе стороны. Кое-где закраина зияет пустотой, и ничто здесь не может уберечь заблудшую повозку или испуганную лошадь от падения с кручи.

Дальше больше: за очередным поворотом дорога сужается еще сильней, и с обеих сторон отвесно вздымаются каменные стены. Соголон никогда не забиралась так далеко и не поднималась так высоко; никогда не видела гор среди еще множества изумрудных отвесных склонов, из-за дали кажущихся синеватыми. Быть может, это всё и впрямь деяния сына бога неба, из грязи создавшего холмы и долины, под которыми он сейчас лежит, изредка ворочаясь во сне?

– Это черный ход, – поясняет Кеме. – Не такой видный, зато ведет прямо к королевской ограде и сокращает время на въезд через городские ворота. – Караван близится к повороту, делающему почти полный круг, прежде чем снова выпрямиться. Через каждые пару сотен шагов сверху величаво проплывает каменная арка.

– Ты ребенок своей матери или отца?

– Чт…

– Хватит уже чтокать.

– Это один из вопросов, которые ученые люди задают друг другу.

– Ты спрашиваешь или отвечаешь?

– Да.

– Я тебя спрашивал: что тебе рассказывали люди? Ты дочь своей матери или отца?

– Не знаю.

– Как так? Возьми на заметку: в следующий раз, когда мы повстречаемся с моим отцом, он заодно встретится и с этим вот кинжалом. Но даже я должен признать, что во мне есть его упрямство, его веселость и, да простят меня боги, его грехи. Нам даже нравятся женщины одного склада. Я это знаю, потому что он однажды чуть не умыкнул мою, – Кеме смеется. – Это слишком уж бесцеремонно.

– А по мне, так лучше.

– Я догадываюсь.

Они едут, давая своим лошадям свободно идти рысью.

– Моя мать, она была повитухой для наследного принца, а затем его сестры. Они именуют ее среди женщин особенной, потому что она приняла на свет того, кто однажды станет богом.

– Благословенные руки, сказала бы госпожа.

– Да уж. Особенно когда она валтузила нас ими так, будто изгоняла злых бесов. О боги, боги. Только им должно быть ведомо, как можно испытывать любовь и одновременно неприязнь к одной и той же женщине. Два противоположных чувства, и они оба поглощают тебя.

– Так кого ты одновременно любишь и ненавидишь?

– Что тебе на это сказать…

– Не чтокай.

– Умница, усвоила урок, – смеется он.

– Да что отец, что мать, – отвечает она, – я их обоих не знаю.

– Ни того ни другого? Совсем ничего? Но ты ведь не сирота?

– Троица, которая меня разыскивает, скажет, что я их сестра. Один из них худший, кого я когда-либо знала, двое других и того хуже. Ну а отца с матерью я не помню вообще. Люди говорили, что ему голову поразили бесы.

– Откуда им знать? Может, он просто был болен.

– Присовывал свой член ко рту и хлебал мочу, как вино.

– Язви ж их боги! Мерзко, но впечатляет. А мать?

– Я ношу ее имя. Кроме него, моим братцам с меня взять нечего.

– Она позволила тебе уйти?

– Она мертва. Умерла, рожая меня, отчего отец и двинулся умом.

– Вот как.

– Мне сказали, что я через это проклята.

– Какой сын гиены посмел тебе об этом сказать?

– Мои братья и все в деревне. Их слова перескакивали через забор и приходили ко мне.

– О Соголон.

– Что ты такое делаешь?

– Жалею тебя.

– Зачем? Я этого не хочу.

– Интересно, ты всегда такая? Видишь и замечаешь. С тобой стервятнику никогда не быть ястребом.

– Это хорошо или плохо?

– Наверно, все же хорошо.

– Когда меня обзывали проклятой, жалость у них мешалась с презрением. Деревня сжигала любую женщину, которую кто-либо называл ведьмой.

– Язви богов, и ведьм, и веру в тех ведьм. Ребенок без матери и сестра без брата. Вместо одной жизни ты словно прожила уже три. Ты думаешь об этих вещах?

– Зачем? Жизнь есть жизнь, и уже для одного этого столь многое приходится делать. У кого есть время заниматься чем-то еще?

Он останавливает лошадь и смотрит на Соголон долго и пристально.

– Я забуду тебя нескоро, Соголон-без-матери.

Госпожа просыпается с диким зверским аппетитом.

– Неужто целый день? – ошарашенно повторяет она снова и снова, поскольку не может взять в толк, как так она могла проспать два восхода и один закат. А еще, почему эта недотепа-негодница ее даже не разбудила. Соголон оставляет госпожу наедине с ее одиночеством и за растерянной проверкой, не обмочилась ли она во сне. Остаток дня она ловит хозяйку на том, как та смотрит в окно, словно пытаясь найти там канувший день.

На ум идут также бесчисленные чаи, поданные ею в шатер, и которые, оказывается, частенько заваривались не так, как надо. Она случайно выболтала об этом провожатому и только затем спохватилась. Теперь она чувствует жуткое смущение всякий раз, когда ловит на себе его насмешливо-веселый взгляд, или хуже того, слышит смешки.

– Заткнись! – вспыхивает она.

– Да я и слова не вымолвил.

– Я знаю, ты специально меня изводишь!

– Делать это мне уже недолго осталось, – говорит он и забирает их улыбки с собой.

Наперегонки с вечером караван достигает великой стены. Взгляд ожидает увидеть тесаный камень, возможно, даже кирпич, но стена гладка, как глина. Розоватая там, где на нее еще падает солнце, и почти лиловая в местах, где тень. Большие зубчатые башни с прорезями окон; из одного стекает бурая вода. Соголон прикидывает: стена примерно в десять и еще два раза выше стражника, стоящего рядом с ней, а наверху через каждые несколько шагов друг от друга тоже стражники в железных шлемах и с копьями в руках. Караван проезжает к другим воротам, которые при виде провожатого сразу же открываются, видимо, расценивая его приезд как важное дело. Соголон тоже старается держать голову высоко и надменно, но слишком уж много здесь всякой невидали, которую хочется рассмотреть.

И вот он, долгожданный въезд в Фасиси. Прежде чем она успевает осмыслить то, что видит, Кеме говорит ей, что это местопребывание знати, а не сам город. Чтобы добраться до другого края Фасиси, потребовалось бы полдня. Невидали на этой улице более чем достаточно. Само собой напрашивается сравнение с Конгором: там стены настолько похожи на грязь, что может показаться, будто весь город вырос из пыли. Возможно, потому, что голова Соголон крутится в обе стороны с небывалой быстротой, глаза сначала выбирают только цвета. Пятна белого, красного, лилового, зеленого и синего пестрят на одеждах мужчин и женщин; красноватая грязь кирпичных строений и стен; фиолетовые ткани, струящиеся в руках базарных торговцев на пути у проходящих; зелень травы и деревьев, чьи купы венчают скрытые за стенами дворы; синие стены дальше по дороге, по которой ведет гостей Кеме. «Спокойно, девочка, спокойно», – звучит голос, похожий на Соголон, но она представляет, что эти слова произносит Кеме. Он уже ушел вперед, не очень далеко, но достаточно, чтобы в городе прослышали: посланец вернулся.

Сначала она оглядывает небо, а под ним город, окутывающий эту величественную гору подобием неимоверного подола. Выше, на склоне, судя по всему, дворец, но он так высок, что отсюда различимы только очертания и огни. Улица впереди широка настолько, что запросто разъедутся хоть три караванных шатра, едущие встречно. Опять кирпич, всюду кирпич, весь кирпич мира для одной лишь дороги. Стайки мальчиков в белых юбках, шароварах и накидках; группы мужчин с золочеными щитами, мечами и копьями, а на головах уборы с мягким колыханием перьев. Каждый мужчина носит бороду, а некоторые усы, которые и того длиннее. Соголон проходит мимо уставившейся на нее маленькой девчушки в коричневой козлиной шкуре и целой башне из бус на шее. Вон еще три женщины, все в белом, и у всех волосы густые и пышные, как подушки на плечах.

Еще две несут блестящие тыквы с кожаными ремешками в качестве сумок, а у одной через плечо повязан большой оранжевый кушак, в котором лежит ребенок. Вот они какие, женщины Фасиси. Соголон ничего о них не знает. Женщины перешептываются и смеются поверх городского шума, который она до этого и не замечала. Крики, хохот, пересуды, ругань, взывания, молитвы. Кто-то требует вернуть деньги: «Ах ты плут, рассчитываешься за приданое, думая всучить мне моего же козла!», «Ну и иди, иди сейчас к своей сварливой жене!», «А вот я лучше не пойду и выпью еще пива!», и «Это не тот, о ком я думаю, с той-то разудалой кумушкой?», и «Да, я сам слышал, ее призвали обратно ко двору». И другие вольные разговоры, и раздраженные возгласы, и пьяное стихоплетство – на него Соголон некстати отвлеклась и чуть не пропустила еще много интересного. Она даже приостанавливается, чуть ли не понукая свою лошадь тоже посмотреть на женщин: дескать, позвольте познакомиться.

Фасиси не думает спать, как и Соголон. Дома здесь выше, чем большинство домов в Конгоре, хотя в них и меньше этажей, потому что на горе, как бы высоко вы ни поднимались, есть часть, что расположена сверху. Район знати, по словам Кеме, который весьма отличается от остального Фасиси – этого он не говорит, но она догадывается. Если это квартал знати, то можно себе представить, кто будет жить выше. С того места, где они находятся, единственно, что видит глаз, это стены, подобные той, через которую они проехали. «Дворец, двор, король» – все эти слова ей известны, но они плохо укладываются в голове. Хозяин и хозяйка – единственные дворяне, которые ей знакомы. Но вот они с госпожой здесь и уже на подходе.

Наконец-то высовывает в окошко голову хозяйка. Соголон притормаживает лошадь. Она ждет, что ей скажут, приказ или проклятие, но хозяйка не произносит ничего. Губы ее приоткрываются да так и замирают, а глаза едва заметно помаргивают. На улице слишком шумно, и ее вздох не достигает слуха. Стена, что впереди, выглядит неприступной. Вряд ли дворец, потому что внутри скрываются всего три башни с дымоотводами в крыше, похожими на соски. Соголон непроизвольно хихикает. Кеме косится, будто собираясь задать вопрос, но ничего не говорит. До стен дворца уже рукой подать. Кеме натягивает поводья, и все следуют за ним. Еще одна синяя от сумрака улица, окруженная стенами, дверями и окнами, часть которых сейчас закрывают изнутри.

Они минуют здания, величественные как дворцы, с каменными арками, ступенями, куполообразными крышами, в некоторых из которых восходят по ступеням люди в синих одеждах, чинно опустив головы. «Монахи», – вспоминает она слова о них в публичном доме. А здесь совсем наоборот, это дом для поклонения всемогущим богам. Провожатый сворачивает на другую улицу, более узкую, чем когда-либо. Семикрылы, ехавшие рядом с караваном, отступают назад. Мимо протискиваются две женщины с корзинами на головах, а один мужчина ныряет в дверной проход. Соголон держится рядом с Кеме, но глаза у нее прикованы к этим домам с обеих сторон, все с балконами и висячими садами – две вещи, для которых у нее просто нет слов. А с балконов мужчины, женщины и дети возбужденно кричат на лошадей.

Процессию останавливает какая-то суета на перекрестке. Стремительный цокот копыт, с дороги отпрыгивают двое праздных зевак. Мимо проносятся две колесницы, в каждой по два седока: один стоит и щелкает над лошадьми кнутом, второй сидит и рассматривает что-то у себя в руках. Оба мужчины в белых одеяниях, скрепленных пряжкой на одном плече. Вся эта суматоха привлекает к окну хозяйку.

– Остановись. Стой, кому говорят! – командует она дважды, прежде чем близнец слышит. – Соголон. Соголон!

Та спешивается и спешит к своей госпоже.

– Скверная девчонка, ты не слышала, что я тебя звала?

– Мне пришлось спешиться, чтобы к вам подойди, госпожа.

– Еще бы ты не спешилась. Эта улица такая узкая, что пролезет только женщина без грудей, язви ее. Почему эта улица, и что всё это значит? Отвечай скорее.

– Госпожа, я не знаю, о чем вы.

– Если я глупа, то я глупа. Но даже мои глупые глаза ясно видят, что это не королевский квартал. Мы прибыли в Фасиси?

– Да, госпожа.

– Тогда что это за место?

– Фасиси, госпожа…

– Девчонка, не заставляй меня обрушиваться на тебя громами средь ясного неба. Ты знаешь, как уже долго меня ждут при дворе? Клянусь, я спущу шкуру со всех вас, если вы заставите меня опоздать. Скоро уже ночь на дворе.

– Я спрошу у Кеме, госпожа.

– Кеме? Да сосать вам вымя бесплодной коровы! Кто такой Кеме?

– Наш провожатый.

– Ах провожатый. Так вот, для того провожатого у тебя не должно быть никакого другого названия, кроме как про-во-жа-тый. Я ясно выражаюсь?

– Ой.

– «Ой» – это верно. Это правильно. Твои дни с мисс Азорой давно миновали, девочка.

– Я не…

– Я не задавала тебе никаких вопросов; зачем ты мне отвечаешь? Голова того провожатого такая же ветреная, как у тебя?

– Не знаю, госпожа.

– Ничего, я узнаю сама. Ну-ка посторонись.

Кеме еще лишь пробирается к шатру, а в него уже вонзаются молнии госпожи Комвоно, желающей знать, не провалились ли у него глаза в штаны, а вместо них по бокам от носа остались две отхожие дырки, и что если караван сейчас не рядом с дворцовой оградой Фасиси, то, значит, они совершенно не в том месте.

– Так что это за место? – наконец осведомляется она.

– Углико.

– Какой же это Углико. Вокруг одна торговля.

– Торговая сторона Углико, почтенная.

– Торговая сторона? Так вот что нынче делают деньги – покупают благородство?

– Всё с благословения Короля, почтенная.

– А дальше что, торговаться будут и дворянские звания? Сколько стоит быть священником? Страшно подумать, но кто-то ведь может заплатить и за то, чтобы стать гриотом! В любом случае прошу доставить меня куда-то в другое место.

– Здесь вы останетесь до тех пор, пока венценосец не призовет вас ко двору.

– Что ты мне сказал? Остаться? Даже ступить сюда моими ступнями? Да ты в уме ли?

И дальше, и больше: действительно ли она не ослышалась, что ей, особе благородного происхождения, состоявшей в замужестве с персоной еще более знатной – человеком, чья родословная уходит к великим королям-воителям Северных земель, – предлагается осесть в префектуре Углико, этом гнездилище торговли. «Тор-гов-ли!» – негодующе выкрикивает она так, как иной выкрикивал бы слово «дерьмо». И словно в подтверждение, что она имеет в виду именно это слово, хозяйка продолжает распинаться, как дурно пахнет торговая префектура, и как извечно пахнут торговцы, и как болезнетворно этот запах скажется на ней, если она останется здесь хотя бы на ночь, и как бы следовало поступить со всем этим рассадником, пес его побери. Как будто не она, помнится, обожала считать и пересчитывать в разговорах деньги, свои и чужие. Провожатый выслушивает эту тираду с терпеливым спокойствием.

– Госпожа Комвоно. Все, кто имеет счастье лицезреть Короля; все, кто удостаивается чести быть приглашенными ко двору, будь то дворянин, селянин, семья или домашнее животное, должны пройти через Дом уведомлений, где их проверят, прежде чем дать разрешение находиться в ближних пределах королевской резиденции.

– Но я не…

– Не глухая, я знаю. Вот почему мне не нужно повторять эти слова. Я уверен, что вы считаете безопасность нашего Короля, Королевы и принцев первостепенной по значимости. Или, может, нет?

– Что?

У Соголон чуть не вырывается: «Не чтокай!»

– Конечно, да! Да хранят боги нашего Короля и принцев во все века.

– А Королеву?

– Бессмертные боги! Разумеется, и ее тоже, хотя в этом есть что-то новое.

– Не совсем так, моя почтенная. Это началось в тот месяц, когда вы были… вы покинули двор. Мудростью его превосходительства канцлера. Госпожа, нам пора двигаться. Углико с наступлением темноты совсем другое место.

– Что ж это за место? Надеюсь, не совсем уж безвестное?

Провожатый кивает и возвращается на свое место впереди. Соголон думает за ним последовать, но ее останавливает хозяйка:

– Куда? Я тебе задам!

В торговом квартале проходит два дня. Они обосновываются в особняке размером с дворец; при этом хозяйка использует любую возможность пройтись насчет того, сколь вульгарным ей кажется это место.

– Во всем здесь блеск вкусовщины, – пренебрежительно говорит она. – Блеск грубого и покупного вместо элегантной патины прежних поколений знати и изначального благословения богов.

Соголон это место кажется более представительным, чем любая комната в доме хозяйки. В каждой комнате здесь есть камин; каждая повествует какую-нибудь историю в картинах на потолках, изображающих хмурово-задумчивых людей, которые делают что-то с виду благочинное. Комната с ванной для хозяйки и еще три для тех, кто пожелает, и слуги, которые приходят по высочайшему повелению, но никто из них не работает во дворце. Это известно, потому что об этом распрашивает хозяйка. С ними здесь и Кеме, так как обременение с него не снимается до тех пор, пока он не сделает все, для чего его снарядил двор: доставить господ из дома Комвоно. Соголон ухаживает за своей госпожой, пока той не надоедает восхвалять Сестру Короля за ее безграничную милость, затем поносить ее же за мелочную мстительность. После этого хозяйку обычно берет сон, а вот Соголон так и не спится.

На вторую ночь она выходит во внутренний двор и застает там провожатого в компании льва. Раньше она, безусловно, ничего подобного не видела. Гривастый лев, в темноте почти белый, здоровенный, как стол, – настолько, что может запросто раздавить Кеме, даже если просто на него ляжет. Лев утробно рыкает, и Соголон так и подскакивает, хотя ее и не видно. Что это за место, где звери бегают на свободе? Госпожа Комвоно о такого рода опасностях никогда ничего не рассказывала. Соголон не знает, что делать, она в глубоком замешательстве, не сказать бы в ужасе, но тут она замечает, что Кеме держится как ни в чем не бывало.

– А ну-ка! – кажется, говорит он и бросается через пространство двора, а лев с рыком кидается за ним. Отбежать далеко Кеме не успевает. Лев набрасывается как раз в тот момент, когда тот оборачивается, и оба падают наземь. Соголон на грани истошного крика, но Кеме, гляди-ка, хохочет и кричит:

– Смотри, куда лижешь, герой-любовник! – На что лев снова издает рык. Кеме чешет зверю челюсть, а тот мурлычет, как кот, трется о провожатого мордой и чуть не валит с ног. Всё это заставляет Кеме смеяться еще больше. Они катаются и барахтаются по грязи.

– Комар забрался в это тело раньше тебя, – смеется Кеме и ласково его шлепает, после чего лев с урчанием убегает.

– Хорошо, что ты держалась это время в сторонке, – говорит затем Кеме, оборачиваясь к Соголон. – А то Макайе как раз сейчас нужна подруга.

– Я бы вышла замуж за льва?

– Без церемоний. Он просто бы взял тебя зубами за шкирку и утащил.

– Женщинам такое нравится?

– Благороднейшим из созданий? С тобой бы, может, он и не сладил.

– Я на вас и не смотрела.

Он стряхивает с одежды пыльные следы львиных лап.

– Ты ни на что не смотрела, а мы со львом просто попались тебе на пути?

– Я, вообще-то, иду спать.

– Только сон тебя не берет. Иначе б ты не стояла здесь и не разговаривала со мной.

– Я не…

– Перестань мне возражать сугубо ради возражений. Не каждый мужчина хочет с тобой драться.

– Верно. Мертвые ко мне уже не цепляются.

Кеме заходится смехом так, что сам затем спохватывается.

– Хозяйку разбудишь, – предупреждает Соголон.

– Язви боги, только не это. Слушай, а пошли на задний двор? Могу там тебе кое-что показать. Думаю, понравится, – предлагает он.

Соголон останавливается и смотрит на него долго, пристально. Хмурость на ее лице видна, должно быть, даже в темноте. Ее напряженный взгляд держит его там, в пространстве и в ночи.

– Ни по каким задним дворам я с тобой ходить не собираюсь.

– Как знаешь, – пожимает он плечами и уходит.

Соголон, признаться, довольно долго размышляет, не стоило ли последовать за ним, но затем возвращается к себе в комнату и углубляется в ту самую страну не-сна, не-бодрствования. Вещи здесь зыбки и движутся как под водой, но при этом она всё видит и знает. Этот дом с кроватями, приподнятыми над полом, с сине-зелеными попугаями, порхающими под потолком, и рисунками святых людей на сводах, которые иногда, на краю зрения, скрытно шевелятся. «Это обман», – успокоительно думается ей. В это время ночи, в такой момент усталости разум слишком слаб, чтобы сохранять что-либо неподвижным, включая и то, что видишь.

– О нет, эта женщина воистину теряет голову. Указ есть указ, – щебечет она.

Она, то есть дама, которая сегодня утром наносит визит госпоже Комвоно. Хозяйка за беседой зовет ее не иначе как «дражайшей сестрой», что, однако, не мешало ей перед приходом звать ее «сквернословкой» и «вислогрудой сукой». На подобные слова хозяйка не скупилась с того самого момента, как ушел глашатай, перебудив утром весь дом своим бравурным сообщением, что, дескать, сегодня после полудня предстоит визит.

– Сказал бы уж проще: после полудня готовь обед, – съязвила хозяйка.

Госпожа Комвоно тотчас загружает работой повара, и к приходу гостьи уже ждет мпотопото с макрелью и сельдь в соляной корочке, а морская рыба в горах вообще редкость; также сладкий батат, свежие фиги и клуиклуи[18] на деревянных досточках.

А потом, уже откинувшись на подушки, статс-дама госпожа Дунгуру сетует на то, что всё здесь такое сладкое, слишком уж сладкое, даже селедка, и что тот, кто стряпал, чувствуется, не утонченный повар с кухни дворца. Потому как при дворе пикантность – старое понятие, вновь входящее в моду, что раньше привело бы к росту цен на соль, но поскольку мы с Югом больше не воюем, то и цена остается неизменной, и хотя такая женщина, как она, со столь благородным происхождением, ни за что бы не стала связываться с какими-нибудь торгашами и купцами на рынке, но всё же иногда можно немного побаловаться для собственного удовольствия и поиграть с ценами на рынке, пусть даже для многих это может оказаться печально, но на самом деле не для них – то, что в мирное время цены на соль падают так низко. А потом она снова жалуется на еду, но хозяйке не оставляет ни крошки.

Соголон наблюдает за ними и замечает кое-что новое: друг-враг. Понять это сложно, поэтому она наблюдает дальше. Статс-дама госпожа Дунгуру, дражайшая сестра, вислогрудая сука – она и в самом деле носит свое платье на старый лад, с открытой грудью. Эта дама напоминает ей хозяйкину сестру, которая тоже цепко за нее держится, но хозяйка не раз говорила, что эту пиявку терпеть не может; и кажется, что такие друзья и родня – единственное окружение госпожи Комвоно. Но у Соголон такое в голове не умещается: что же их держит, если не любовь? Не то чтобы она сама знала, что такое любовь, не говоря уж о том, чтобы она удерживала людей рядом. Ее братья, например, держатся меж собой, потому что не знают, как жить иначе, а если бы сообразили, то наверняка побросали бы друг друга. Нет, это какое-то другое громкое слово, которое использовал покойный хозяин. Мысль о нем Соголон предпочитает незамедлительно отбросить. Что же сближает этих женщин? Может, так оно и бывает, когда тебя окружают люди всех мастей, но на самом деле у тебя никого и нет? Вон у Кеме есть лев, с которым он играется в грязи. Мысль о Кеме Соголон тоже предпочитает поскорее прогнать. Может быть, это представление, танец, церемония между ними, между двумя людьми?

– О да, определенно с той поры, как место в ногах у наследного принца занял сангомин, теперь каждая вторая женщина благословлена, если ее не назовут ведьмой, – продолжает щебетать статс-дама госпожа Дунгуру.

– Неужто госпожу Каабу называют ведьмой? В таком случае как же называют ее мать?

– Словом, которое в кругу приличных женщин неуместно.

– Тогда не берите в голову, дражайшая сестра.

Обе госпожи развалились на подушках, как женщины, которым совершенно не нужна мужская компания. Статс-дама госпожа Дунгуру облачена в темно-зеленое платье с грудой ожерелий из бисера, свисающих до ее темных сосков. Каждый палец статс-дамы унизан золотым кольцом, кое-где их по два. Хозяйка тоже говорит много и не только ртом, но в равной степени и руками; в совокупности это создает атмосферу нагнетаемой тревоги.

– После недели гаданий они позвали оракула Ифы, и все то время никто ничего не мог сказать наверняка.

– Но почему они сочли ее ведьмой?

– Боже, что за слова, нджайе[19]! Вы там у себя в захолустье вообще новостей не получаете? Две наложницы лорда снесли ребятишек, которые вышли вперед ножками. Один удавился материнской пуповиной, другой рождением убил свою мать. Все слуги шепчут, что Каабу исполнена черноты и злых духов после того, как родила всего одну девочку, и то ослабленную.

– И лорд Каабу позволил им забрать свою жену?

– Он сам ее и обвинил. Жрецы не смогли найти ничего, что говорило бы о том, что она ведьма, поэтому лорд призвал сангомина.

– И теперь этот мерзкий речной шаман добрался до самого трона? Да, всё действительно изменилось.

– Так ты хочешь услышать историю или нет?

– Конечно, хочу!

– Ну так вот, лорд просит Короля возместить ущерб, и вот тут-то, добрая моя сестра, вмешивается канцлер. Истинно говорю, одно имя этого человека заставляет меня содрогаться. Если по правде, то он и есть тот, из-за кого всё это и заварилось. Ты знаешь, я слухам не верю, но слышу, что силами канцлера двор сейчас являет к сангомину благосклонность и, значит, потому теперь должно состояться судилище над всем и всеми, кто подозревается в причастности к ведовству. Вот так всё происходит, сестра. Человек из белой глины, этот самый охотник за ведьмами, власы которого за всю жизнь не знают гребня, без предупреждения появляется в вельможном доме. Я слышала, выглядит он как кожаный мешок с костями, и, представь себе, пришел он не один, а еще с семерыми. Все семеро из них, сестра, вроде как дети, но дети самые странные из всех, каких кто-либо видывал. У одного красная кожа, другой ползает боком по стенам, а у третьего две головы! И вот они врываются как гром среди ясного неба и хватают даму Каабу, визжа, что она ведьма. Я слышала, на ее защиту встают двое стражников, потому как думают, что это какое-то нападение, но дети те кидаются на них, как если б кто бросил сырое мясо стае гиен. Я слышала, нджайе, что когда их оттащили, то от одного стражника остались одни кости, а у другого все части тела были разбросаны по всему двору! Демонята, чисто демонята, но сейчас-то они служат вроде как добру, значит, они хорошие? Двух других наложниц там тоже сочли ведьмами.

– Как так?

– Тот упырь из белой глины прорицал, что они питают друг к другу вожделение.

– И что здесь такого? Брошенные наложницы на это, бывает, идут, здесь ничего нового.

– Теперь это ново. Тот охотник за ведьмами велит своим демонятам распластать их и держать, пока он сам делает тем женщинам правеж.

– Я даже не понимаю, о чем вы, моя дражайшая сестра.

– Так уж и не понимаешь? Этот гадкий волосач со своими демонами-уродцами занял дом, как будто пришел в него с войной. Порой они даже хватают хозяина и слегка его поколачивают, пока кто-нибудь не разберет, кто перед ними.

– Вы ничего не упускаете, сестра? Когда это случилось, что ведьмы вдруг стали злыми?

– Как давно ты… Как давно тебя не было, сестра?

– Достаточно долго.

– Да, конечно, и бедный, бедный господин Комвоно! Я и не знала до прошлой четверти луны, сестра.

– Ведьмы, дражайшая сестра. С каких это пор любую женщину стало можно называть ведьмой?

– Но они ведьмы и есть.

– Вы не слышите, о чем я спрашиваю, сестра.

– Тебе придется расспросить моего мужа. Он так умен, что впечатлен даже наследный принц.

– Вы уже второй раз упоминаете наследного принца. А что же Король?

– Король? Ты, получается, не слышала. Дорогая сестра, я-то думала, что ты затем и прибыла. Ибо твой муж всегда был в сердце Короля. Даже после того, как ты…

– Вы говорите так, будто…

– Он нас покидает, сестра.

– Покидает, чтобы отправиться куда?

– Он отходит, сестра. Отходит.

– А я спрашиваю, куда… он… Ох! Так Король, получается, при смерти?

– Сестра! Тебя не было чересчур долго. Подобные разговоры теперь – крамола и измена. Король занимается устроением своих дел с предками, ты меня поняла? Хорошо, что ты не ведешь на этот счет дальнейших расспросов. Нынче это государственная измена. А говорить то, чего ты сейчас не произнесла, а я не слышала, значит желать гибели своей стране. Так говорит лорд-канцлер, и наследный принц это одобряет. Ну а писцы записали это на пергаменте, из чего следует, что это теперь закон. Король занят своими думами, в которых улаживает отношения с предками.

– Никто не умирает, а значит, и последних почестей воздавать не нужно?

– Теперь ты, хвала богам, рассуждаешь так, будто чему-то научилась.

– Я научилась многому, нджайе, хотя это всего лишь мой третий день здесь. Ну а не говорить о ней – это тоже новая традиция? Или я этого недостойна, пока она сама меня не примет?

– Ты о ком, сестра?

– Это, безусловно, ответ на мой вопрос.

Прежде чем уйти, статс-дама говорит госпоже Комвоно:

– Удостоверься, что ты готова к аудиенции с канцлером.

Это вызывает у хозяйки еще один вопрос:

– Я всё никак не пойму этих дел с канцлером. Король что, лишен собственного мнения?

– Меня озадачивает, почему это озадачивает тебя, сестра, – говорит статс-дама и хмурится, бровями показывая то, чего не произносят ее губы: «Ты задаешь слишком много вопросов».

– У Кваша Кагара никогда не было канцлера, – говорит госпожа. – Насколько я помню, он опирался на жрецов фетишей и Сестру Короля.

– Ты блуждаешь в темноте, сестра моя. Разумеется, канцлер был всегда. Как его могло не быть?

– Но не пять лет назад. Сестра величества была его великим советником. Откуда взялся канцлер? Кто он?

Статс-дама желчно смеется:

– Сестра, ты слишком долго промаялась в провинции. Или твою память похитил ночной демон? О, я понимаю. Ожидание – это такое горе, должно быть, оно играет коварные шутки с твоими воспоминаниями. Аеси с Королем, на месте Короля. А никакой сестры у Короля нет.

– Думаю, я бы запомнила того, кто меня изгнал.

– Не будем ворошить былое, сестра.

– Кажется, принцесса…

– Принцесса Эмини? Да нет, она тогда была еще в слишком юном возрасте. Ты ставишь меня в тупик, сестра.

– Не больше, чем вы меня, дражайшая. Йелеза, Сестра Короля. Указ об изгнании пришел с ее собственным посыльным.

– Никогда не слышала, чтобы кто-то упоминал это имя.

– Что? Какая глу… Ах да, конечно. Я все еще не достойна произносить это имя.

– Впечатление такое, что ты оставила в изгнании свой разум. Указ разве не был скреплен печатью?

– Да, на папирусе, хотя какое это имеет значение?

– Значит, печать была от королевского дома. Впрочем, какая разница. Тем более теперь, когда ты будешь восстановлена.

– Безусловно, дражайшая сестра.

– Но ухо держи востро. Нынче его величество слушает советы своей дочери, хотя при дворе все уже жалуются, что она ведет себя так, будто наследный принц – это она. Даже после того, как Кваш Кагар отдал ее замуж.

– Простите меня, дражайшая сестра. Очевидно, воздух Конгора вызвал у меня помутнение памяти.

– Это горе играет свои шутки, сестра. То, что нужно, вычищает из памяти, то, что не нужно, оставляет позади.

– Пожалуй, так оно и есть. Благослови вас боги своей щедростью, дражайшая сестрица.

– И тебе того же, сестра моя.

Едва статс-дама выходит за ворота и ее паланкин удаляется за пределы слышимости, госпожа поворачивается лицом ко внутреннему двору.

– О Йелеза, – страдальчески молвит она. – Ведь мы обе были женщинами, женщинами при дворе Короля! Соголон, выйди наконец из-за той чертовой двери!

По улицам шествуют окъеаме. Дворцовые вещатели, стать которыми – заветная мечта глашатаев, когда из вещателей кто-нибудь откинется. Все они облачены в священные тоги из кенте[20], обернутые дважды через левое плечо, потому что правое принадлежит Королю. По улицам они передвигаются с посохами в руках. На выходе с рынка, где повар делал для дома закупки, Кеме указывает на одного из них Соголон:

– Глянь. Окъеаме сегодня вещают языком Кваша Кагара. Их отличие – высокопарность слога, ибо из их уст изливается красота, даже если они описывают слякотную лужу.

Соголон видит, как старший окъеаме прирастает еще одним, по виду учеником, но ничего особо интересного в них нет; даже в золоченых посохах, которыми они постукивают при ходьбе. Между тем Кеме тянет ее за собой, подобраться к вещателям поближе; «поглядеть, что они там вещают», – говорит он, хотя не вполне ясно, что имеет в виду. Они лавируют через толпу, пока не оказываются непосредственно за спиной у старшего и его подмастерья.

На оголовьях их посохов резное изображение трех человечков – один прикрывает себе глаза, второй уши, а третий рот. Кеме собирается что-то сказать, но тут окъеаме зычно возвещает:

– Превосходнейший ясноликий Кваш Кагар изволит заниматься делами трона! Король изволит заниматься делами предков! Превосходнейший ясноликий Кваш Кагар изволит заниматься делами трона!

Соголон смотрит и не верит глазам. Весь рынок, со всеми его покупателями и продавцами, зазывалами и зеваками, враз замолкает. Молчат все – даже, кажется, скот и домашняя птица.

– Превосходнейший ясноликий Кваш Кагар изволит заниматься делами трона! – повторяет окъеаме. Рынок неподвижен. Вон застыла торговка фруктами, не успевшая подать покупательнице кокос, а та – его взять. А затем, как по щелчку, всё снова приходит в движение. Весь рынок снова мерно двигается, покупает, продает, торгуется, горячится, вздорит, плутует, ловит за руки жуликов, а окъеаме тем временем движутся дальше.

Тут навстречу Кеме и Соголон выскакивает вторая повариха – растрепанная, запыхавшаяся от волнения.

– Они в доме! – заполошно кричит она. – Не послали вперед себя ни слова, ни весточки, а хозяйка уж напугана вусмерть!

– Да кто, дурёха? Кто явился? Скажи, пока не проглотила язык.

– Аеси!

Они спешат в ограду дома, и тут на подходе к воротам Соголон обдувает порыв внезапного ветра – могильно-стылого, с пригарью пепелища. Два порыва, один за другим, а следом что-то вроде хлопка громоздких крыльев. Звук пугает, но замечает его только Соголон. Повара спешат к себе в поварню, а Кеме занимает место рядом с дворцовыми гвардейцами, стоящими навытяжку у ворот.

Соголон пробегает мимо во внутренний двор, а оттуда к коридору, что ведет в гостиную. У входа истуканами застыли два стражника с похожими на ошейники ожерельями из бисера; мускулистые торсы обнажены, а от пояса книзу струятся белые одеяния, похожие на подолы платьев. Внутри у окна стоят еще двое, а на табурете, лицом к хозяйке, восседает некто в черной накидке и с огненно-рыжей копной волос, собранных пучками по всей голове. Даже сидя он кажется заметно выше большинства стоящих; шея и руки иззелена-черные, как изнанка моха. Хозяйка собирается что-то произнести, лицо у нее окаменелое. В эту секунду Аеси оборачивается.

– Прошу подождать снаружи, – щерится он улыбкой.

Песочные часы в голове у Соголон переворачиваются трижды, пока за ней не приходит гвардеец. Он указывает ей сесть на табурет, а сам выходит из комнаты. Те двое истуканов по-прежнему стоят у окна. В комнату входит Аеси, и накидка на нем развевается, хотя ветра вроде и нет. Впечатление такое, будто рыжина волос делает его кожу темнее, а ее угольная чернота воспламеняет и волосы.

Он прочищает горло.

– Ты, девочка без имени.

– Я…

– Не заговаривай, покуда я не задал вопроса, и не заставляй меня его повторять, если он уже задан. Ты поняла?

– Да… Да, господин.

– Господин у нас лишь Кваш Кагар. Мы все ему служим. Ты поняла?

– Да, госпо… Да.

– Меня называй канцлером, или Аеси, или вообще никак. Чины и титулы – они для стервятников вокруг нас. Мне до них нет дела.

Что-то захватывает внимание Аеси, и он выглядывает в окно. Смотрит долго. Соголон неуютно ерзает.

– Ты знаешь, за что изгнана твоя госпожа?

– Нет, Аеси.

– Но ты была там, когда умер господин Комвоно?

– Что?

– В доме, малышка. Ты была в доме тем утром, когда умер господин Комвоно?

– Да, Аеси.

– Ты знаешь, как он умер?

– Рабыня застала его на стене, господин.

– А ну без чинов!

– Ой.

– И теперь ты… Нет, не рабыня – и не ребенок. Так ты что, приживалка?

– Д-да.

– Ты знаешь, что такое «приживалка»?

– Нет.

Аеси прыскает смешком, похожим на чих.

– Твоя госпожа желает быть приближенной ко двору. Повторно. Я склонен пойти на это, ибо наследному принцу подобает слыть милосердным правителем. Кто знает, может, теперь она будет лучше управляться со своим языком. А нет ли у нее в подругах каких-нибудь ведьм, а, девочка?

– Нет. Нет, господин, ведьм она на дух не переносит. От нас в Конгоре все ведьмы шарахаются.

Аеси кивает и снова прыскает. И вдруг, крутнувшись в мгновенном повороте, впивается в Соголон взглядом.

Соголон пытается выдержать этот взгляд. Не то чтобы она бросает вызов или пытается быть твердой, но ей опостылело, что мужики воздействуют на нее своей силой, даже если это просто давящий взгляд. Она упорно не отводит глаз и моргает всего единожды. Аеси, понятно, пересиливает и не моргает, кажется, вообще. Все это происходит так быстро, что со стороны едва ли заметно, но она видит, даже непонятно почему. Прямо перед тем, как снова заулыбаться, он хмурится. Эта маска занимает всё его лицо, а затем исчезает.

– Твоей госпоже надо бы напомнить, чтобы впредь держала язык за зубами. Хотя права говорить ей об этом у тебя нет, – молвит он. – Кто назвал тебя Соголон?

– Я сама.

– Ложь. Это имя дала тебе госпожа.

В этот момент один из стражников хватается за живот, и его крючит рвотный позыв. Соголон отвлекается, а когда поворачивается обратно, Аэси смотрит на нее с угрюмой пристальностью.

– Выведите его, – не повернув головы, командует он и встает, думая уходить. – Что будет, когда хозяин тебя найдет? – спрашивает он.

У Соголон отвисает челюсть. Аеси склабится.

– Ладно, это я так. Это не про тебя, – говорит он.

Хозяйка на весь остаток дня укладывается в постель и остается в ней до утра. Где-то перед рассветом она разражается криком:

– Твои слова годятся для любой женщины, чье платье ты не задираешь! – после чего просыпается.

Соголон сидит рядом у ее кровати, в спальном кресле.

– Ты зачем за мной приглядываешь, девочка? Я не больна.

– Меня просто сморил здесь сон, госпожа.

– Смотри, чтобы он тебя впредь здесь не смаривал. Я не потерплю, чтобы за мной приглядывали. Хотя чего это я… Такой чудесный день! Зачем портить его недовольством и брюзжанием? На это просто нет времени. Соголон, сейчас же ступай в поварню. Завтракать я буду яйцами, а не тем кошмаром, который повар наверняка приготовит. Ах какой славный день!

Не успевает Соголон отойти, как хозяйка зовет ее обратно.

– А когда вернешься, мы выберем, какая из этих тканей лучше подходит для платья и геле.

– Да, госпожа.

– Соголон, ты… Ладно, иди. Нет, постой! Зачем я спрашиваю об этом тебя, какую-то там девчонку из буша?

Соголон как ни в чем не бывало поворачивается, чтобы идти.

– Я просто не знаю, что мне ей сказать, – растерянно признается ей в спину госпожа Комвоно. – Не как верноподданной, а как другу. Как женщине.

– Я не знаю, госпожа, какое слово вы напоследок сказали Сестре Короля, но…

– Да не сестре, глупая ты девчонка. Я говорю о дочери короля. Сестры у Кваша Кагара нет.

Соголон кругло моргает, отгоняя безмолвное потрясение.

– У Кваша Кагара сестры нет и не было, дурёха.

Пять

– Чтение? Да ты, верно, считаешь себя уроженкой Джубы! Очнись. В Фасиси чтения нет. Да и к чему оно тебе? – зубоскалит Кеме.

Гляньте на девочку. Посмотрите, как вытягивается ее лицо, когда этот, в ее представлении, мужчина из мужчин говорит, чтобы она не утруждала себя этим занятием, поскольку сам он не усматривает в нем никакой пользы ни для себя, ни в конечном итоге для нее, так как ни к чему хорошему это занятие не приведет. Соголон даже не знает, зачем его об этом спросила. Последнее время он ее разочаровывает, разом ничем и всем, в том числе и насмешкой над ее желанием разгадывать смысл закорючек, которые писцы ставят на пергаментах. Она хочет, чтобы ее кто-нибудь этому обучил, потому что у нее самой не получается. Соголон уже толком не помнит, откуда у нее вообще взялось желание читать. В Конгоре есть Большая архивная палата – гигантское яйцо из гипса и соломы, высотой в десять и еще три человеческих роста, где содержатся записи о каждом короле и королевстве Севера. Люди из Джубы рассказывают про Дворец Мудрости, куда люди со всех концов света – а некоторые вообще из самого далека вроде земель за бурным морем – прибывают и чтением мостят свой путь к познанию наук о естестве, составлению звездных карт, искусству врачевания, хирургии и математики. Дворец Мудрости заботится только об уме и не беспокоится о теле, его несущем. Но ни то, ни другое не соответствует Фасиси, столице империи. Здесь знание предназначено для тех, кто хочет процветать, ну а если вы уже благородного происхождения, то куда в девяти мирах вообще стремиться с подобной целью?

Кто-то говорил ей, что сила в мужчине лишь оттого, что его одолевает обуза; кто-то с голосом, звучащим совсем как у Кеме, что удручает еще больше. В итоге перед глазами предстает мужчина, идущий по жизни с такой бездумной легкостью, что чешет в паху тогда, когда ему вздумается, без оглядки на то, где он и кто стоит рядом, – или заходит в место, пахнущее хуже дохлятины, и ждет, что женщина там безотказно даст ему свою ку. Братья, и те привычно смотрели на нее как на обузу, хотя именно она таскала для них всё, от мешков с зерном до больших листьев с кучами коровьего, свиного и козьего дерьма. Что ж, если человек хочет думать, что им движет бремя, то пусть так и думает. В пыльных комнатах дома Соголон попадаются свитки и бесхозные пергаменты, гравюры и книги в кожаных переплетах, и ее разбирает желание знать, что же в них кроется. Отчего-то ей становится нестерпимой мысль о том, что, открывая книгу, чувствуешь свою беспомощность перед неразрешимой загадкой. Свиток, разворачиваясь, так и остается нераскрытым; то же и пергамент, рассматривая который ничего нельзя для себя почерпнуть. При этом своему желанию она вынуждена наступать на горло: на ней бремя, которое не имеет ничего общего с тем, от которого подгибаются колени.

В несколько ином свете предстают и приглашения Кеме прогуляться на задний двор, где он может ей «кое-что показать» и ей это «понравится». Соголон хватает ума понимать, что она еще не совсем вошла в возраст, а также, что нельзя доверять мужчинам, когда те предлагают тебе прогуляться в потемках – уроки, усвоенные еще у мисс Азоры. Когда же Соголон интересуется, почему Кеме все еще здесь, при доме, он в ответ спрашивает: ей что, не терпится, чтобы он ушел? А сам тут же смеется и говорит, что ему было поручено доставить чету Комвоно к королевскому двору, а это, по высочайшему мнению, пока еще не состоялось. Последнее время он еще и зазывает ее пойти поучиться стрельбе из лука, на что Соголон, впрочем, тоже соглашаться не торопится.

Стены отведенной ей комнаты безмолвно давят; уходя головой в подушки, она чувствует себя куском железа. После ухода Аеси в гостиной и коридоре остается его запах; или, может, это просто воспоминание. Приходят мысли и о свойствах памяти. Вот, скажем, два дня назад хозяйка переживала насчет Сестры Короля, но прошел всего день, и она сказала, что такой души на свете нет. Впрочем, сказать, что ее теперь нет, может подразумевать, что раньше она была. Плохо, если хозяйке мнится, что она путает, хуже, если она решит, что Соголон всё выдумывает с каким-то тайным умыслом. Между тем она знает, что принцесса не выдумана, и подозревать госпожу в потере памяти причин нет, особенно когда остаток дня память у хозяйки превосходная – вон как она давеча распекала ее за подслушивание. Но спутанность хозяйки наводит на мысль, что сны и память в ней сплавляются воедино, и остается лишь гадать, куда это может завести. Такие раздумья отягчают, но затем Соголон погружается в легкий сон с зыбким видением, в котором есть вспышка тех самых волос, рыжих как голова птицы-ткача. В сновидении он поворачивается к ней лицом и собирается заговорить, но тут Соголон просыпается.

Через три дня после визита Аеси приходит извещение, что дом Комвоно завтра ожидают при дворе. Сразу с уходом глашатая хозяйка разражается жестокой бранью, сетуя и крича на Соголон, что всё пропало и никуда не годится; что все ее ткани еще с прошлого раза, как она была при дворе, и что это будет чудовищной потерей лица.

– Ты слышишь меня, скверная девчонка, какой это ужас? – кричит она. – Чтобы я явилась ко двору в таких вот вышедших из моды обносках! Да лучше б я оделась как рабыня! – кричит она Соголон, хотя бедняжка никаким боком не причастна к ее дилеммам насчет нарядов.

– А ну на базар! На самый что ни на есть! – командует госпожа Комвоно и кидает в девочку золотую монету. Соголон в смятении, потому что ума не приложит, что потребно хозяйке, что может приглянуться двору, и не противоречит ли одно другому. К Соголон госпожа приставляет Кеме, который негодующе шипит, слыша такое унизительное для себя поручение: выбирать женское тряпье.

Базар тканей и даров расположен в Баганде – районе у оконечности длинной насыпной дороги, соединяющей четыре других района города, вниз по склону. Перед полуднем они выезжают через западные ворота, оба на лошадях, хотя Соголон верховая езда всё еще нервирует. Выбравшись на дорогу, они отправляются в путь. Изрядная его часть проходит вдоль вершины горы, где с обеих сторон ничего, кроме крутых откосов, а взгляд встречает лишь дымчатые вершины гор, синеющие вдали. Один перекресток переходит в другой, после чего следует поворот глубоко вниз, к исходящему паром озеру, которое они объезжают. Еще один протяженный изгиб, и вслед за тем выезд на прямую дорогу в район, где трудятся кузнецы и гончары, усердствуют зазывалы и торговцы, шумят базары и лавки, рядятся покупатели и канючат попрошайки. В Углико тоже торгуют, но там к заходу солнца всё должно неукоснительно закрываться и освобождать улицы; зазевавшимся светит ночь в подземельях, которые уходят столь глубоко, что некоторые наружу уже не возвращаются. В Баганде почти каждой лавкой и кузней заправляет владелец или семья, у которых там же и жилье – или непосредственно сверху, или сзади. Места, подобного Баганде, Соголон прежде никогда не видела. Должно быть, именно отсюда берутся шелка госпожи, потому как здесь изобилуют ткани таких цветов, выделок, узоров и оттенков, названий которым Соголон даже и не знает. Чего на них только нет – и плавающие рыбы, и вздыбленные львы, и танцующие под неслышный барабан танцоры, совсем как живые. А еще здесь навалом еды, шкварчащей, булькающей, сырой и всякой-всякой. В одном ларьке мужчина продает живых желтых кошек из-за Песчаного моря: «Кому на погляд, кому на жаркое! Подходи выбирай, первое или второе!» Тут и там торговки кричат, что у них товар-де только что с корабля из страны, где люди, не сходя с места, крутятся десять лун, из страны, где рыбы ходят, а лошади плавают. Соголон, замешкавшись, чуть не врезается в прилавок с живыми змеями и испуганно вскрикивает. Кеме со смехом ее оттаскивает. Лошади идут легким шагом. С седла видно людей, которые к лавочникам не принадлежат, – женщины, делающие семейные закупки; купцы на пути к рядам, где торгуют золотом, каменьями, шкурами, специями и солью. Мальчики-помощники идут впереди с пожитками ковыляющих сзади стариков. Деловито проходят ремесленники со своими инструментами; колыхают груженые повозки, запряженные ослами, мулами и волами. Быки фыркают на удары хлыстов. Глашатаи нараспев вещают, что Король занят своими думами, а наследный принц – делами трона.

– Я ведь скоро вступаю в легион буйволов, – сообщает Кеме, заметно волнуясь.

– Что-то я про такой не слышала.

– Да ты вообще знаешь, что такое легион?

– Я знаю, что смогу хотя бы спокойно ездить верхом.

– Беда с тобой в том, что никто никогда с тобой нормально не шутил.

– Я всё время только шутки и вижу, – парирует она.

– С тобой любой разговор моментально превращается в борьбу.

– Ты хотел мне рассказать про твой легион.

– Язви его боги. – Кеме хмурится, а затем улыбается. Соголон по-прежнему непроницаемо на него смотрит. – Он первым идет к полю сражения и возглавляет путь войны. Его воины искусны во всех видах боя и не подчиняются никому, кроме Короля.

– У тебя уже есть такие навыки. Легион буйволов, значит? Ты, наверное, и сам не прочь превратиться в буйвола.

– Из уст любого, кроме тебя, это звучало бы как похвала.

– А от меня как звучит?

– Даже и не знаю, царица Соголон.

– Ну вот, хоть что-то в тебе есть, что я смогла исправить, – примирительно ворчит хозяйка. Она придирчиво осматривает каждый привезенный Соголон отрез, но тем не менее поглаживает их с одобрением, ласково. – Эти три подойдут, – говорит она, указывая на стопку слева, – а эти еще посмотрим, – кивает она на стопку, что справа. – В смысле, на тебе, девочка. Не пускать же тебя в присутствие Короля в одежонке болотной крысы. Скажи служанке, чтобы подыскала мне швею. Нынче же вечером, поняла?

Внутри весь дом поеживается от криков хозяйки на швею, так что Соголон выходит во двор. Она уже сбилась со счета, какая нынче ночь – кажется, вторая либо третья без луны. Соголон скучно. «Мужчины в это время ночи, должно быть, читают», – думается ей. А она вот читать не умеет, и нет вокруг никого, кто мог бы научить. Хозяйку больше заботит обучить ее сидеть, есть, стоять и держать себя; удивительно даже, что она не пыталась научить ее правильно гадить. Мысли приходят колкие и жестокие. Даже не особо волнует, что завтра она будет при королевском дворе в присутствии какой-то из высочайших особ; честь, которой удостаиваются немногие, и уж точно никто из подобных ей. Соголон приходит в голову оглянуться на свою жизнь до этого момента, вернуться как можно дальше назад, насколько охватывает память, а затем перескочить в настоящее, просто чтобы поразиться всему, что с ней произошло. Но ее не интересует возвращаться так далеко или возвращаться вообще. Даже в начало сегодняшнего дня и то не тянет.

Сейчас ее больше интересует Кеме – как он выводит под уздцы лошадь, проскальзывает в ворота и исчезает в темноте. Даже толком об этом не задумываясь, она проделывает то же самое и отправляется следом. Они на той же дороге, что ведет в Баганду. Ночь пугает до тех пор, пока до нее не доходит, что тьма не так уж и темна, что дорога ярка от пыли, а деревья словно тени на фоне неба, которое не черное, а темно-темно-синее. Ну а там, где темноту не осилить глазам, видят уши, и Соголон следует за Кеме на изрядном расстоянии, но ни разу не теряет его след. Даже хорошо, что в темноте взору не видны крутые откосы по обе стороны дороги.

На первом перекрестке она поворачивает налево и выезжает за поворот, ведущий с горы вниз. В середине поворота направо ответвляется тропинка, где в воздухе всё еще зависает пыль, поднятая лошадью Кеме. Соголон приближается к концу ответвления, где видит его лошадь, привязанную к дереву, но самого Кеме там нет. На краю дороги Соголон углубляется в деревья и кустарник. Кеме не отзывается, хотя она уже дважды его окликнула. Над кромкой обрыва она внезапно спотыкается. Хорошо, что одежда цепляется за какой-то куст или деревце, потому что дальше, кроме воздуха, ничего нет – во всяком случае, она чувствует это своими ногами. И там видно что-то еще. Соголон несколько раз смаргивает, вглядываясь, но это не меняет того, что она видит – потому что смотрит она на Кеме, хотя это едва ли делает картину менее сказочной.

Кеме над облаками ступает по воздуху. Впрочем, нет, он идет по плиткам – одни такие мелкие, что едва умещают ступню, другие размером с дверь, но и те и другие не крепятся ни к чему, кроме ночного неба. Плитка, кирпичи, камни, куски пола – всё это образует тропу, выстеленную по открытому воздуху. Не успев осознать, что делает, Соголон уже стоит на первом плавучем камне. Под ногой он слегка опускается, и она хлопает себя по рту, чтобы пресечь крик. Второй блок тоже немного проседает. Двинуться дальше она не может. Под ней зыбятся горы и долины, а воздух вокруг пустой и ничего не обещающий. Неужто это Кеме, ступающий словно по обычной пешеходной тропе, загнал ее сюда? При попытке скакнуть на следующую плитку Соголон чуть не падает и коротко взвизгивает, но не так громко, чтобы донеслось до слуха Кеме. Плитки, доски, кирпичи теперь кажутся такими же прочными, как и земля. Облака плывут под ней, и темнота внизу вселяет в ее грудь немой ужас. Кеме же ступает как человек, который гуляет здесь так часто, что по сторонам и не оглядывается. А вот Соголон впервые окидывает взором пределы тропы и смотрит за пределы ветра, пасмурным призраком колышущегося в ночном небе.

Тропа длиннее, чем кажется, дольше, чем два раза перевернутые часы. Что за бог со столь рассеянным нравом мостил этот путь, словно собирая воедино всё, что можно найти? Самое, язви его, время для таких раздумий, когда тебя при малейшей оплошности может сдуть с этих плиток. Конец тропы еще более загадочен, чем начало. Голову Соголон распирает от увиденного, но ей всё равно не верится, несмотря даже на твердость поступи Кеме, шагающего всё так же целеустремленно. Облака сбиваются в кучи и расплываются по ходу движения, и что-то витает в воздухе; что-то, похожее на отдаленный шепот. Кеме пропадает из виду.

Растирая себе шею, она пересиливает панику. Облака расступаются, и сначала снизу видится дым – семь его струй, тянущихся вверх, – а под ним крыши, кое-где заостренные, кое-где плоские. Видение и вера не сходятся вместе, и это роковым образом сказывается на равновесии Соголон. Дома, лачуги, таверны, мосты, святилища – всё это тесно жмется друг к другу, как в любом районе Фасиси, и всё парит в воздухе. Двери смыкаются с дорожками, которые смыкаются с дверями, которые смыкаются с дорожками, а вдоль них всюду движение.

Опрометчивый шаг обходится ей дорого. Теперь внизу только небо. Она падает – и перестает падать. Запястье ей обхватывает чья-то крепкая рука и тянет вверх. Кеме.

– «Не буду с тобой разгуливать по задним дворам» – чьи слова? Не твои ли? Да еще сказаны так самоуверенно. Зачем же ты увязываешься за мной?

– Ты это собирался мне показать?

– Я вижу, ты всё не уймешься со своей чушью.

– Что за место такое?

– Ты всё хмурилась, будто чуяла у меня на языке что-то гнилостное. Я и подумал: «Неужто она решила, что у меня на уме обойтись с ней дурно?» Ты действительно так считала?

– Вовсе нет.

– Ты лучше лги при свете дня.

– Здесь живут дети богов?

– Нет. – Кеме возобновляет свою ходьбу. – А вот дети Го вполне.

Соголон не просит объяснений, полагая, что лучше ему сейчас не досаждать: всё же она действительно перед ним слегка виновата. В ту ночь он действительно не давал ей причин усомниться в своих благих намерениях. Как будто мужчинам нужны причины. Но он не как они, он на них не похож, хотя тоже мужчина.

– Я что-то не понимаю.

– Откуда тебе. Смотри снова не оступись.

Она идет по пятам, ступая след в след, прыжок в прыжок, на цыпочках там, где он на цыпочках. Вскоре они оказываются в центре города – ибо чем это еще могло быть, как не городом? Ничто в Фасиси и близко не похоже на эти крыши и стены, и в Миту и Конгоре тоже. Стены из белой глины, но темные ночью, сплошь в узорах, царапках и картинках сцен войны, охоты, плавания, совокуплений, танцев, и всё это в ночи светится медно-красным, как железо в кузне. Рисунки тянутся мимо окон первого и второго этажей к небу; из той же глины и плоские крыши. Дома здесь всех форм, какие только заблагорассудятся; одни растут вширь, другие ввысь, некоторые напоминают устремленные в небо иглы, есть и изогнутые, а иные округлые, похожие на яйцо или женскую грудь.

– И всё-таки, что ты имеешь в виду?

Кеме останавливается у какого-то входа, откуда доносятся веселый шум и смех. Таверна.

– Го. Дети Го. Ты про Го слышала?

– Нет такого названия.

– Значит, не слышала.

– Почему, слышала. Я просто в том смысле, что оно нигде не на слуху. Ну разве что матери рассказывают в сказках малышам.

– И матерей таких тоже не встретишь.

– Ты будешь мне рассказывать или нет?

Кеме смеется и качает головой.

– Здешние люди произошли от народа Го, пришли сюда десять колен назад. А покидая Го, они забрали с собой всё, даже глину, даже дерево и камень для постройки своих домов. Но всё из Го, будь то дерево, камень, металл или грязь, ведет себя так же, как Го, и легенда эта правдива. Хотя даже не легенда. Всё, что из Го и от Го, всплывает, едва садится солнце, а с восходом опускается.

– Ты хочешь сказать, что весь город всплывает в воздух после того, как садится солнце?

– Это именно то, что я сейчас сказал.

– Не верю.

– Но вот он город, парящий в воздухе, веришь ты тому или нет.

Он поворачивается и входит в таверну.

– Кеме! – встречают его восторженные голоса.

Соголон собирается войти следом, но не может оторваться от того, что находится перед ней. Казалось бы, всё выглядит как обычно, но это если не смотреть вниз, а на краю деревянной или каменной дорожки есть зазор, отделяющий одну от другой. Что, если кто-то туда невзначай провалится? Или, может, люди из Го освоили еще и летание? Вот они снуют в своих повседневных делах и при этом ничем не отличаются от любых других в Фасиси. А ведь это таверна. Что может случиться с пьяным, который плохо держится на ногах?

Мимо проходят трое, увлеченные спором о том, как между девушками можно заметить и распознать богатую. Соголон провожает их взглядом, пока те не скрываются слева за стеной, испещренной светящимися красными узорами. Ее подмывает к ним прикоснуться, узнать, жжется или нет. Район вокруг большой, дома теснятся один над другим, во многих из них зазывно горит свет – значит, люди там спокойно занимаются своими делами. Соголон входит внутрь.

На каждом углу трепещут факелы. Под их неверным светом хохочет, шумит, ругается народ; мотаются пьяные головы, требуя еще вина или пива, а кто-то бойкий взывает:

– Ну и сама подходи обнаженная!

– И что же ты думаешь делать со мной обнаженной, задохлик? – смеется разбитная деваха-виночерпий.

– Ты, главное, подходи! – кричит ей в ответ беспечный выпивоха. – Подходи, и я выпью тебя до донца, как это вот пиво!

– Как же ты меня испьешь, когда в тебе из-за выпитого уж днища не видать? – бойко отвечает деваха под всеобщий гогот.

Под взрывы смеха Соголон ищет Кеме и находит его по голосу, громкому, как крик, нисходящий до выдоха. Здесь всё немного странное, как во сне. Слышно звучание ко€ры и уда[21], но тех, кто играет, не видно. Тусклого освещения вполне достаточно, чтобы всех разглядеть, но на лицах словно мягкий лиловый грим, скрывающий очертания. Все полулежат на расстеленных по полу коврах, припав к валикам и подушкам. Кеме сидит и радушно хлопает лежащего рядом льва, который в ответ неохотно рыкает и приподнимает лапищу, будто собираясь смести приставалу с ног. Кеме смеется лишь громче, остальные ему вторят. Спиной к Соголон в обнимку с длинным посохом сидит старик – худющий, все ребра можно пересчитать. Рядом развалился немолодой семикрыл; без своей мотни на голове он блестит лысиной. Бок о бок с ним сидит кто-то в доспехах, похожих на те, что у Кеме. А рядом дама в длинном платье с золотыми полосками; ткань такая тонкая, что сквозь золото просвечивает тело. Мимо Соголон к ним протискивается какая-то молодая, видная; Соголон принимает ее за служанку, но она смело, как ровня усаживается рядом со стариком.

– Соголон, познакомься с моими друзьями, – говорит Кеме.

Первым оборачивается старик, и Кеме начинает с него:

– Это Алайя. Не удивляйся, если где-нибудь в Малакале или Миту ты встретишь такого же, как он. Скорее всего, это будет его близнец.

– А если таких восемь или больше, то всё равно близнец? – интересуется старик.

– Больше восьми – это уже инцест, а не близнец, – поправляет соседка, и угол опять взрывается хохотом.

– Эту злодейку, что рядом, зовут Бимбола.

– Каждую бабу, видящую мужика насквозь с его дурью, клянут не иначе как злодейкой, – усмехается Бимбола и глазами указывает Соголон местечко, куда можно сесть.

Кеме продолжает:

– Семикрыла ты знаешь, но, наверное, впервые видишь его лицо. А слева от меня Берему, лев с самой гадкой пастью во всем Фасиси. Да, зверюга?

Лев снова издает утробный рык.

– А вот справа… Справа от меня та, кого бы вам лучше не знать.

Из темноты что-то шлепает Кеме по голове, сбоку.

– Женщина, чем ты меня, черт возьми, сейчас угостила?

– Тем, чем угощают Берему, – является в поле зрения та, видная. – Я Ому. А ты кто будешь? – спрашивает она гостью.

– Я Соголон.

Кеме смотрит на старика и спрашивает:

– Ну так что, Алайя, как там наш Король?

– Дворцу служишь ты. А я всего лишь гриот.

– Который знает о власти новости, неизвестные даже ей самой?

Алайя дважды стучит посохом по ковру.

– Король все думает свои думы, – возглашает он, и лев рычит.

– Да. Берему, напомни ему, чтобы не раскидывал дерьмо, – подает голос один из сидящих.

– Ничего, – успокаивает Ому. – Представь, что мы у тебя в спальне.

– Помолчи, – одергивает ее Кеме.

– Я ничего и не говорю.

– Зато думаешь. Берему, а что скажешь ты?

В ответ снова рык, затем урчание, а затем звук, которого Соголон от льва никак не ждала.

– Людям наверху, в небе, нет дела до Короля, кем бы он ни был, – говорит Алайя.

– В каком смысле?

– В смысле, что ваш принц держит себя так, будто корона у него уже на голове, а Король все глубже погружается в свои неясные думы. Две ночи назад он их почти уже завершил. Впервые за три луны принц явился во дворец, а его никто не вызвал. И тут Кваш Кагар решил, что надо бы поработать еще, даже встал и сделал несколько шагов, пока его не уложили обратно в постель. Видели бы вы лицо принца, когда Короля увозила колесница. Взгляд был такой, что можно плавить им серебро.

– Колесница далеко его не увезла, – вполголоса рассказывает Бимбола. – В Тахе его сняли с девки, как только она под ним затихла. Прямо среди улицы, а ему и наплевать, что его видели. Так после этого сангомины нашли ее дом и спалили дотла. Только на этой неделе те ублюдки-деточки…

– Бимбола, – встревает Кеме.

– Отстань, я говорю как есть, – отмахивается она. – С тех пор, как этот бесогон заполучил себе уши Аеси, и с тех пор, как Аеси провел его на верхи вместе с его выводком, Фасиси живет на острие ножа. Демоны носятся, бесчинствуют, подгребают всё, что хотят. Вы бы видели их на рынке, как они хапают всё, на что положат глаз! На прошлой неделе одна женщина возмутилась, так один из них отжег ей язык. Другой снес голову мужчине только затем, чтобы люди это видели. И боги да будут вам в помощь, если вы просто окажетесь у них на пути, ибо тот из них, кто не наступит, тот пройдет вас насквозь, чтоб лопнуло сердце! Счастье, если вы отделаетесь всего-то оторванным пальцем. Судей не зовите, они просто не придут. Демоны распоясались окончательно, не знают удержу. Всё королевство под ними стонет.

– Это не они распоясались, это кто-то дал им распоясаться, – высказывает предположение Алайя.

– Что же станет с этой землей, когда наш Король…

– Ому, замолчи, – требует Кеме.

Берему ревет.

– Ты тоже замолчи! – говорит ему Кеме.

Лев поднимается, недовольно фыркает и уходит в соседнюю комнату.

Алайя поворачивается к Соголон:

– Это лев говорит: «Перестань быть таким трусом».

– Ему повезло, что это он, иначе я бы полоснул ножом прямо по его морде, – горячится Кеме. – Как он, бесы его забери, осмеливается назвать меня трусом?

– Tu loju, – говорит вполголоса Бимбола.

– Мое лицо не горячее! – отмахивается Кеме и делает глоток пива.

Ому с прищуром смотрит на Соголон и спрашивает:

– Ты, девочка, наверное, метишь стать у Кеме второй женой?

Кеме что-то кричит, но Соголон не слышит. «Вторая жена». Фраза пронзает голову навылет, покидает ее, возвращается и снова вылетает. Разум не знает, что на это ответить. Только и может, что впускать и выпускать это слово.

– Бедняга и с первой-то едва управляется, – усмехается Ому.

– Ому, не корчи из себя злючку.

– Я не корчу. Если бы я затевала выходку, я бы тебя предупредила.

Соголон растерянно смотрит на сидящих справа. Стариканы улыбаются, но ничего не говорят, остерегаясь соседских ушей. Бимбола в это время отлучается к стойке долить кому-то еще пива. Гляньте на него. Конечно же, у него есть жена, может, даже две. Ну а тебе-то какое дело? Между ним и тобой нет ничего, кроме легкого ветерка. Соголон хочется быть большой женщиной, которая уже понимает большие женские вещи. А это… Это заставляет ее ощущать себя просто девчонкой. Нет, не девчонкой – дурочкой. И даже не ощущать: какие могут быть ощущения у бесчувственного полена?

– В каком из девяти миров ты сейчас обретаешься? – говорит ей на ухо Ому. Соголон не отвечает. Воздух нестерпимо разрежен, нечем дышать, и вообще ей хочется уйти, скрыться, лучше бегом.

За стеною грохот, рев, крики, рычание, снова грохот, уже как при драке, топот бегущих ног. Бегущего кто-то или что-то преследует, затем резкий удар не то об дверь, не то об пол. Никто не знает, что стряслось, пока не появляется лев, с маленькой белой девочкой в пасти. Вся таверна вскакивает и с криком разбегается, кроме тех, кто рядом с Кеме. Челюсти Берему сомкнуты на шее девчушки с кожей белой, как глина.

– Берему, брось девочку! – кричит ему Кеме.

Лев ее по-прежнему треплет, а та уж и не шевелится.

– Берему! – снова кричит Кеме и хватается за копье. Берему бросает девчушку и издает громовой рык. Разбежались уже все, кроме тех, кто с Кеме.

– Ты убил ее? – спрашивает зверя Ому.

Берему строптиво рыкает и встряхивается.

– Но вид у нее как у мертвой.

Лев смотрит и рычит. Кеме по-прежнему сжимает свое копье. К девчушке подходит Бимбола. На полу лежит детское тельце, белое с головы до ног, включая волосы. Невидящие глаза открыты, отверст и безмолвный рот. От прикосновения ко лбу вся девчушка рассыпается в порошок, словно она и в самом деле была целиком из глины.

– О боги! – невольно восклицает Бимбола.

Кеме опускает копье.

– Сангомин? – спрашивает он Берему.

Лев в ответ фыркает и шипит. Кеме пристально смотрит на Соголон. Его взгляд ей не нравится.

– Гляньте, один глинистый прах, – растерянно произносит Ому.

– Он или она уже превратились в кого-то другого. Ушли, – говорит Алайя.

Соголон подойти побаивается, но все подходят и смотрят. Кроме Алайи.

– Сангомины здесь раньше если и бывали, то я их не замечал, – говорит он.

– Алайя, кого ты сейчас злишь? – говорит Кеме. – Скоро за ним явится еще кто-нибудь.

Сыпучий прах выскальзывает из ладоней Ому. Теперь все взгляды устремлены на Алайю.

– Берему его убил, – молвит тот.

Лев собирается зарычать, но Ому говорит:

– Убил кого – эту пыль, что ли?

– Кстати, ты, дворцовый страж, – обращается к Кеме Бимбола. – Тебе здесь оставаться нельзя.

– Но я ничего не сделал.

– Пусть всё вначале поостынет. Уходи.

– Вот Алайе точно лучше уйти.

– Ты думаешь, меня нужно об этом упрашивать?

– Всё, расходимся, – бросает Кеме, не оглядываясь. Но на выходе приостанавливается: – Соголон!

Ее тоже упрашивать не надо. Она бежит следом.

Выйдя наружу, Кеме шагает быстро и размашисто; Соголон с трудом удается его нагнать.

– Да дайте мне хоть одну спокойную ночь!

– Разве я тебя ее лишаю?

– Ты цапаешься даже тогда, когда к тебе никто не пристает.

– Цапался сегодня ты со своей подругой.

– Да? Я уж позабыл. В общем, дружба наша врозь. Завтра ты идешь во дворец, и голова о вас пускай болит уже у других караульщиков. А у меня обуза с плеч.

– Ах, так я обуза? Ты всех своих обуз обучаешь верховой езде и стрельбе из лука?

– Иди домой, Соголон.

– Дома у меня нет.

– Тогда куда глаза глядят. Или куда позовут. Но не за мной.

– Послушай, я…

– Больше за мной не ходи.

Шесть

Стоит уяснить, что за внешними стенами Король не живет. Здесь обитают благородные и близкие по крови, богатые и могущественные, люди старых и новых денежных состояний; те, кто пользуется благосклонностью Короля и состоит у него в услужении. А вот внутри находится еще одна крепость, с высокими отвесными стенами, расположенная на вершине горы. Там-то и находится замок Кваша Кагара и священный предел, где располагаются семь других замков. Семь, держащих за собой истории о семи королях династии Акумов, ибо любому из наследников воспрещается жить в доме мертвого короля. Принц может жить в любом из замков, в котором пожелает; может и принцесса, и Королева-Мать, и те, у кого есть кровь, но нет титула. Однако наследный принц должен возвести свой собственный замок перед тем, как восходить на трон, и в возведении том должны быть мудрость и старание. Ибо если построит слишком поздно, то старый король своей смертью оставит нового без жилища, а если слишком рано, то живой узрит в этом оскорбление от сына, уже торопящегося занять его место, и сошлет его в горную крепость, находящуюся еще дальше, чем даже Манта.

Кваш Кагар построил замок самый большой, какой только может предстать взору; величием сравнимый с его устремлениями, и чтобы размещал в себе всех его многочисленных детей, законных и внебрачных, как острят иные колкие на язык гриоты. Навесные кирпичные стены здесь высотой в четыре этажа и с зубцами высотою в человеческий рост. На каждом этаже окна в виде арок, каждая высотой в пять рослых мужчин. По углам стен четыре башни с зоркими часовыми, а сам замок внутри, и на верхнем его этаже еще два шириною вдвое меньше, где живут Король и его Королева. Смотрит человек на замок Кваша Кагара и видит, что Король сей действительно пришел с одною целью – быть величием выше любого другого монарха, а если нет, то смотреться таковым. На каждом буром кирпиче оттиск с днем его рождения. Каждая кирпичная стена толщиной в четыре человеческих шага. Говорят, замок тот настолько обширен, что, когда в восточном крыле наступает ночь, на западном еще держится вечер. По мере того как королевство и семья Кваша Кагара растут, он пристраивает к комнате еще комнату, к покою еще покой, к залу еще зал, и то, что не является частью замка, выходит в наружные пределы, включая помещения для слуг и челяди, что кормит его, одевает, моет, подстригает когтистые ногти, счищает с его глаз присохшие корочки и вытирает с ночи королевское ложе, дабы оно не провоняло мочой. Также рядом находится зал танцев и увеселений, зал зрелищ, а еще баня. Затем палаты для десяти и двух дворцовых львов, библиотека размером с первый дворец и зал архивов. На каждом промежутке зубчатой стены стоит по стражнику с копьем, местами по двое. Стоят и караулы: четверо солдат у воротной башни и по одному на каждой ступени лестницы, ведущей к входу.

В стенах замка, а порой вне его, чтоб не раздражать Короля, вращаются те, кто при дворе. Некоторые задерживаются здесь всего на четверть луны, иные до полугода, кое-кто не покидает его никогда. Госпожа Комвоно не знает, кем из них отведено быть ей. Но она почерпнула сведения от «дражайшей сестры», статс-дамы госпожи Дунгуру, которая сейчас находится при дворе. Король Кваш Кагар, ныне уже старый и немощный, предпочитает уединение своего ложа. Его жена, первая королева, почила за много лет до него, а ее дух угнездился на ветви монаршего древа, хотя сама она не из высокородных. Вторую жену, Королеву Вуту, Кваш Кагар взял за себя два года назад, но на нее он, когда еще мог ходить, натыкался как на незнакомку в собственном доме, и спрашивал, которая она из его наложниц. Такая красивая, что слывет глупышкой, но всё равно безудержно строит козни, так говорит повар. Повар говорит еще и то, что в прошлом году она жаловалась на детородную болезнь, но прекратила, едва Аеси высчитал время, когда она заявила о зачатии – он обнаружил, что Король тогда был уже слишком слаб, чтобы заниматься в постели чем-либо помимо сна. Присутствует также ее сестра, у которой четверо детей, отцом которых считается ее муж, но на вид все они просто вылитый Король; ее чванливый отец и развратный брат, который мнит себя любимцем наследного принца, хотя принц продолжает считать его одним из людей Короля и при каждом случае с издевкой спрашивает, не является ли его обязанностью вытирать монаршую задницу прежде, чем весь двор учует, что венценосец обделался. Что касается наследного принца Ликуда, то он жил в одном замке со своей сестрой, принцессой Эмини, но оба с некоторых пор притомились от наклонностей друг друга. В доме принца и непосредственно с ним живут четверо мужчин и три женщины, которые могут быть – или не быть – чем-то меж собой обручены, поскольку слуги всегда застают ту или иную их конфигурацию в разных кроватях, или на полу, или на перилах, или на крыше, однажды и в клетке зверинца. В покоях принцессы пятеро женщин, знающих ее с рождения, так как все они раньше прислуживали покойной королеве. И принц и принцесса сетуют всем, кто подвернется, что эта Королева, даром что новая, успела заразить весь дом своей родней – подобно вшам, обживающим волосы, вслед за ней ко двору пролезают ее дядя, тетя и двое кузенов.

При дворе живет несколько королевских бастардов, к которым монарх питает нежную привязанность, и военачальник Олу, самый заслуженный воитель Короля – жизнь во дворце пожалована ему как награда. Олу пережил попадание копья в голову; оно пронзило ее насквозь, отняв изрядную часть мозга, и новая Королева частенько язвит, сколько же нынче при дворе шутов: один или два? Олу живет отшельником, но на шее носит свадебное ожерелье; для чего, не может сказать никто, даже он сам. Живут и еще четверо мужчин, состоящих близко при Короле; и еще семь дам, которые состояли при покойной королеве; игроки на барабанах, арфе и ко€ре; один шут, один прорицатель Ифы, и множество сангоминов – все как один молодые, а некоторые и того моложе. А также Аеси, хотя что можно сказать о нем? Кто он такой, знают все и всегда, хоть никто и не помнит, когда впервые его увидали или как он стал канцлером. Просто знают, что так было всегда.

Двое семикрылов едут легкой рысью, направляясь к воротам замка. Они держатся впереди, а за ними правит колесным шатром близнец. Кеме подъезжает к каравану сбоку и то ли хочет перемолвиться с госпожой Комвоно, то ли просто заглядывает в окно.

– Чего это у тебя вид, будто ты здесь что-то забыл? – спрашивает госпожа.

– А? Да нет, почтенная госпожа.

Соголон хотелось бы видеть, как его лицо горит от смущения, но этого не происходит, потому что у него этого чувства нет. Просто вид, будто он что-то здесь оставил и пытается найти. Соголон сзади сортирует подношения для Короля, в том числе мирру, которой хозяйка мажется, не переставая, хотя и говорит, что в природе она встречается реже, чем малыш дженгу[22] в колбе. Кеме глядит в окно, но Соголон к нему не оборачивается: пускай его потужит. Госпожа Комвоно взирает с благодушным видом: по крайней мере одна забота с плеч, не надо переживать, что девчонка предстанет перед двором оборвашкой. Соголон поглядывает вниз на свое платье – первое за всю жизнь. А ощущать на голове геле вообще странно; раньше она не чувствовала там ничего, помимо собственных волос. Платье голубое, как утреннее небо, с разбросанным рисунком в виде куриных лапок, то же самое и геле. Соголон чувствует себя куклой или рамой, в которой хранится платье, но не той, кто его носит. «Как же непросто ходить в этом узилище», – отмечает она, чувствуя в коленях стягивающую узость. Так неловко, должно быть, чувствуют себя на суше рыбы: ни согнуться, ни вильнуть хвостом.

– Мы приближаемся к первому из великих замков, почтенная госпожа, – рассказывает Кеме. – Справа, за деревьями, замок Кваша Джафари, второго из королей дома Акумов. Эти земли завоевал Кваш Калифа, его отец, но он умер прежде, чем начать на них строительство. Люди называют этот замок Красным, потому что… Ну, вы видите почему.

Соголон так хочется выглянуть наружу, хочется увидеть замки, дороги, стражу и всякое такое, от чего не стыдно упасть в обморок. Но она не хочет встречаться глазами с Кеме. Караван поворачивает направо.

– Сейчас мы приближаемся к замку Кваша Джафари – дворцу, сказать по правде, где живет принцесса Эмини. Один из двух замков, построенных из камня, хотя всё остальное из кирпича. Также…

– С какой стати этот вездесущий распинается мне о месте, которое я и без него знаю? Или он думает, что я при дворе впервые?

Госпожа обращается к воздуху, потому что никогда не опустилась бы до того, чтобы обращаться напрямую к челяди или жаловаться Соголон. Она отворачивается от окна, откидывается на спинку стула и закрывает глаза, подготавливая себя. Процессия останавливается. Хозяйка протирает веки и ворчливо требует подать воды. Только сейчас Соголон замечает, что она плачет.

От воротной башни всем приходится идти пешком. Взять паланкин хозяйка не предусмотрела, за что вполголоса себя клянет. Кеме через арку проводит их в просторный зал приветствий, где у дверей стоят стражники в красном. Кеме почем зря не останавливается, хозяйка тоже, так что Соголон лишена возможности разглядеть что-нибудь настолько, чтобы восхититься. Она может смотреть только вперед, на две пурпурные двери в арке, которые с их приближением медленно отворяются в покой с занавесями до уходящих ввысь потолков, украшенных картинами людей на поклонении, в битвах и на охоте. Еще две двери открываются в еще один покой с большими урнами возле окон и вазами на подоконниках, из которых растут маленькие деревья. Здесь притихли стулья в ожидании, когда на них сядут. Во главе покоя возвышение из золота и три кресла, причем то, что посредине, самое большое, пурпурное и с золотыми словами, смысл которых для Соголон остается загадкой. Они подходят к еще одной двери, возле которой на страже стоят два льва. С ними не сравнится даже Берему. Соголон побаивается, видя, что они ростом едва не с человека, но те вполне равнодушно пропускают гостью мимо себя, вызывая у девочки неловкость. Кеме на ходу что-то говорит и успевает почесать правого по гриве, вызвав в ответ негромкое, утробное урчание. На полпути через помещение обнаруживается, что оба льва следуют за ними. В соседнем покое стульев меньше, чем в предыдущем, а на стенах гобелены с изображениями королей и королев. На белом коне гарцует Кваш Калифа, первый король, а вот он уже на троне, рядом со своей королевой.

И опять Кваш Калифа, перед множеством своих детей и подданных на склоне горы. Затем Кваш Калифа с мечом и копьем, во главе великого красного воинства бьется с зеленым врагом, который рассыпается на поверженные трупики возле его ног. А впереди еще два изображения, по обеим сторонам коридора, ведущего к очередным дверям. Слева Калифа сражает огнедышащую нинки-нанку[23], чье длинное чешуйчатое тело и хвост обвивают всю картину снизу. Справа – Король, Королева и маленький принц в окружении львов.

Входят еще два льва и провожают их в соседний покой.

– Но это же не королевский дворец? – спрашивает госпожа Комвоно. Кеме оборачивается, но не отвечает.

– Кваш Кагар не станет жить во дворце мертвого короля, даже если он…

Два льва грозно рыкают. Хозяйка мгновенно смолкает.

Створки дверей размыкаются, и в них врывается гул голосов. Многолюдство. Блеск. Двор. Болтовня, смех, вполголоса сплетни, шепотом слухи. Воздух втекает, восходит и кружится под сводами, заливая уши патокой несносной болтовни. «Какой забывчивый бог вдруг вспомнил, что она… помяните мои слова, когда он уйдет, с ними уйдет и мир… в наши дни держаться так с мужчиной, посмотрим, как она дотянет до замужества… война? Нет-нет-нет, никакой войны…» Но озираться бессмысленно: фраз уже не поймать и говорящих не найти. Всё, что охватывает глаз, – это скопище мужчин и женщин, разряженных так, что весь зал словно светится. На некоторых одеяния даже из золота, женщины с узорами всех форм и расцветок, и в негласном состязании за самую высокую и широкую игию. Женщины и мужчины в одеялах басуто всех видов и орнаментов; их так много, что Соголон подмечает, как хозяйка придирчиво оглядывает свой собственный наряд, созданный ею по наитию, и хмурится. Понятно почему: больше всего на свете она хотела выделиться, а теперь сокрушается, что так оно и происходит. То же и Соголон, которая одета примерно так же. До слуха доносятся шепотки, в силу своей тихости невнятные, но ничего лестного в них явно не содержится. Все смотрят на вновь прибывшую, которая деликатно кивает нескольким своим знакомым. Вот двое мужчин улыбаются весьма натянуто, две дамы прячут в ладонь неприметные смешки. Кивает мало кто, зато заметно, что некоторые хмурятся, ну а большинство вообще смотрит и не видит. Куда больше взглядов приковано к гуще этого собрания, где, вне сомнения, правит бал статс-дама госпожа Дунгуру.

Между тем маленькая процессия продвигается. Впереди два льва, за ними двое семикрылов, Кеме в полном боевом облачении, госпожа, Соголон и два льва позади. На подходе к трону характер хода меняется: львы начинают припадать. Вначале их пышные гривы развеваются, как под порывом ветра, а шкуры на спинах заметно темнеют по мере того, как бугры мышц под ними начинают ходить ходуном, а конечности растягиваются в ноги и руки; из них образуются четверо нагих мужчин могучего сложения, с темною кожей и светлыми волосами, которые распрямляются и дружно встают. Госпожа семенит к высоким ступеням трона и простирается перед ними на полу. В зале становится тихо, если не считать шептунов, которые полагают, что их не слышно.

– Дом Акумов, начало берущий от божественного кузнеца, что говорил с Бакали, богом молнии и огня, который ошибочно убил семью свою и с той ночи делится с миром своим огнем и своею печалью, но также и своим торжеством! – молвит глубокий медленный голос.

– Так было, так есть и да будет так! – завороженным хором отзывается собрание. Голос продолжает:

– И посмотрел Бакали на кузнеца Калифу, и признал его самым видным изо всех людей, и потому возвел его в круг королей, что однажды вознеслись к предкам, которые затем присоединились к богам. Во имя Кваша Калифы!

– Так было, так есть и да будет так! – повторяет людское многоголосье.

– Благословение тем из вас, кто взыщет божественного совета! – раздается голос от западной двери. Аеси. В развевающейся красной мантии он идет через зал, из-под ризы проглядывает верх белой туники. Шею обвивает с десяток тяжелых ожерелий из бусин, оранжевых и желтых, на голове соломенная шапочка с двумя хвостиками из бисера, ниспадающими за ухом до самой талии.

– Благословен! – хором выдыхает собрание.

Соголон наблюдает за хозяйкой. Та сначала лежит, прижавшись лбом к плитке пола. Но вот она приподнимает голову, словно ее слуха достигает музыка, которой больше никто не слышит. Аеси смотрит на нее, но не приближается.

– Король сегодня занят своими думами, – говорит он.

Хозяйка либо не слышит, либо не знает, о чем он, и потому остается лежать.

– Встань! – велит Аеси, уже громко.

Хозяйка возится, и Соголон спешит ей на помощь. Госпожа Комвоно хватает ее за руку, но как только обретает равновесие, сердито по ней шлепает. Люди-львы, что-то заслышав, с кошачьей чуткостью застывают на углах тронного помоста. У западных дверей вновь какое-то движение. Все в зале преклоняют колена в ожидании, когда на тронные ступени взойдет особа правящего дома.

Входит принцесса Эмини, одетая проще всех здесь присутствующих, в тунику и плащ, словно она только что с какого-нибудь спорта – новоявленных забав, присущих знати. Единственный знак царственной власти у нее на голове – золотой обод с каменьями и раковинками каури, разделяющий пышные кудри принцессы надвое. На шее у нее несколько узорчатых ожерелий, а на ушах большие серьги-кольца. Следом за принцессой, стараясь не отстать, торопливо шаркает бледный мужчинка, чем-то похожий на мокрую крысу.

– Их высочества, принцесса Эмини и принц Мажози!

Принц садится на трон, что справа, а принцесса смело занимает средний, главный.

– Ваше высочество, сей королевский трон…

– Холодноват. Ничего, потерплю. Какие королевские обязанности наследный принц наслал сегодня на меня? – вопрошает она.

– Обязанности трона, ваше высочество, – с поклоном говорит Аеси.

Из-за его широкой спины Соголон втихомолку наблюдает, как Эмини кривится в ухмылке:

– Надо же. Вот и всё его чувство долга перед своим народом.

– Наследный принц занят…

– А я изнываю от скуки. Но никто не видит, чтобы я прятала под подолом убийц и расправлялась со шлюхами. Или, может, мне стоит этим заняться, а, Аеси? Тебя, я вижу, проказы мальчиков беспокоят совсем не так, как проступки девочек?

– Но вы женщина, принцесса. Причем несравненная.

– Прибереги эту лесть для жены или для рабынь. От женщин вокруг тебя впечатление всегда двоякое, сразу и не разберешь, кто есть кто.

Кое-кто неосмотрительно хихикает; в частности, принц, перед которым кое-кто не прочь позаискивать. Аеси резко оборачивается, и все мгновенно стихают, кроме опять же принца. Выставив крысиные зубки, он хихикает так долго, что принцессе приходится прожечь его взглядом.

– А уж мой отец занят и подавно. Ах, если б наш наследный принц был занят так, как он! Аеси, а не зреет ли в нашем королевстве измена?

– Пока нет, ваше высочество, – с наклоном головы отчеканивает канцлер.

Всё это время Соголон смотрит ему в спину. А он выпрямляется и смотрит резко вбок, словно пытаясь заглянуть себе за спину, как будто ловит ушами звуки музыки. Негромко кашлянув, Соголон вызывает новый поворот головы.

– Король днями погружен в свои думы, не так ли? – продолжает размышлять принцесса. – О, чего бы я только ни отдала, чтобы жители Фасиси могли разговаривать свободно! Пускай хотя бы в этом зале. Думаю, его пространства достаточно.

– Они говорят так, как потребно тебе, дражайшая принцесса, – со смешком отвечает принц.

– А дражайший принц у нас сегодня глух? – язвит в ответ Эмини.

– Я слышу всё, дражайшая принцесса, – отвечает тот, но ее взгляд уже устремлен на толпу придворных.

– Каковы нынче подношения от наших друзей? – интересуется она.

Кеме с семикрылами теснятся вбок и увлекают с собою госпожу Комвоно. Соголон умещается между двух женщин с породистыми носами и в золоченых платьях. После этого и бо€льшую часть дня к тронному возвышению подходят люди, ставя там сундуки, сумы, мешки, коробы, бочонки и клетки. Туда же приносят живность, птиц и умильных лошадок, маленьких, как кошки, а еще двух мальчиков, которые умеют превращаться в животное, доселе не виданное ни на Севере, ни на Юге. Принц из Калиндара, который не может доказать, что он принц, является с предложением руки и сердца, что заставляет принцессу смеяться и спрашивать, знает ли он, что она замужем. Весь двор ахает, а принц Мажози злобно шипит, когда этот наглец говорит, что знает, но жениться всё равно готов.

Принц Мажози умоляюще смотрит, чтобы принцесса что-нибудь сделала, но та со смехом говорит:

– Кроме того, мой муж – это ответственность моего отца, но никогда не знаешь, милый принц, как оно всё обернется. Ведь все мы люди, а жизни людей способны меняться в одночасье.

И она машет незадачливому жениху рукой, подмигивая и игриво улыбаясь.

Еще приходят люди с дарами из земель за Бурным морем и Песочным морем, а последний из них пахнет миррой, которую приносит. Соголон тревожится за хозяйку, которая явилась с таким же подношением.

– Думаю, этим я на сегодня ограничусь, – милостиво говорит принцесса. – Мой покой уже переполнен вашими дарами и петициями.

– Ваше высочество, еще хотя бы несколько.

– Хорошо. Еще одно.

Аеси растопыривает в поклоне руки:

– Как вам будет угодно.

Соголон кажется, что это уже слегка перебор, хотя непонятно, чего именно.

– В наш круг придворных возвращается госпожа из дома Комвоно, – возвещает он, и хозяйка, не дожидаясь понуканий, спешит вперед. Перед троном она застывает в глубоком поклоне.

– Откуда она возвращается?

– Из Конгора.

– Из такого далека? Это же месяц и еще четверть луны! Почему тебя здесь не было? Что за причина?

– Я… если, если это будет угодно вашему высочеству… – теряется госпожа Комвоно, теперь уже в смятении оглядывая придворных. Она поворачивается и смотрит на Аеси, словно взывая о помощи.

– Госпожа Комвоно рада снова быть с нами, – медоточиво произносит Аеси.

– Что рада, это хорошо. Но почему она ушла? Ведь ты уже была однажды при дворе? Была, затем ушла, теперь вот снова воротилась. Вопрос-то несложный.

– Это было до того, как вы взросли до выполнения ваших королевских обязанностей, ваше высочество, – напоминает Аеси.

– Что-то вы очень уж долго отвечаете на мой вопрос. Вы оба.

– Придворная дама Комвоно…

– Комвоно, Комвоно. Кажется, припоминаю… Ах да, вспомнила.

Принцесса умолкает и долго раздумывает, поглядывая то на хозяйку, то куда-то вдаль.

– Ты та, что была отлучена. Моей матерью, насколько я помню.

Госпожа Комвоно вновь склоняет голову.

– Придворная дама…

– Пусть скажет сама за себя, Аеси. Или тебе в удовольствие, что я постоянно тебя пресекаю? Что ж, госпожа придворная дама, корона и двор приветствуют тебя.

– Благодарю вас, о высочайшая!

– Высочайший – это мой отец. У меня рост и вес значительно скромнее.

– С позволения вашего высочества, грустны и прискорбны были мои годы вдали от двора. Бессчетно дней провела я в муках и страхе, тоскуя по свету королевского присутствия. О скорбь моя, о боль раскаяния! Мой покойный супруг…

– Я как раз собиралась спросить тебя, где же он, тем более что приглашение высылалось на имя мужа, а уж он привел бы сюда свою жену или кого еще. До этих пор никто здесь и не знал, что ты вдова. Неужели ты думала, что мы бы не выслали второе, с учетом изменившихся обстоятельств?

– И в мыслях такого не было, ваше высочество!

– Значит, ты поступила неправедно. Правила задают боги; нам же остается лишь следовать им со всем тщанием, верно? Хотя порой приходится обходиться без них. Взять, например, твой случай, придворная дама. Приглашение было на твоего мужа и того, кто прибудет с ним, а видим мы тебя, причем без него. Ну а поскольку ты и словом не обмолвилась о его кончине, то можно заключить, что сделала ты это умышленно – проще говоря, совершила подлог. А поскольку то приглашение исходило от монаршей милости, то ты, по сути, солгала Королю. Ну а ложь Королю, госпожа придворная, по всем законам карается смертью. Но как я уже сказала насчет правил, иногда их приходится как-то обходить, верно?

– О да, да! Да, наивысочайшая!

У Соголон мелькает мысль, не обмочилась ли сейчас хозяйка. А что, неудивительно, при таком-то грозном раскладе.

– Но мать моя почила, а отцу сейчас не до этого. Боюсь, из королевской семьи здесь нет никого, кто хранил бы об этом злопамятство.

Соголон чувствует у себя в затылке узел, да такой тугой, что смотрит вниз просто затем, чтобы вытянуть шею. Подняв глаза, она взглядом встречается с Аеси, который цепко на нее смотрит. Соголон отводит взгляд и оглядывает золоченую бахрому балдахина, в тени которого сидит принцесса, подлокотники трона с резными фигурками львов, и еще четверых, которые только что стояли в облике людей, но тут солнце изменило их окрас. Соголон поворачивается обратно к Аеси; он всё так же смотрит на нее.

– Для меня это огромная честь, быть вновь принятой ко двору, ваше высочество!

– Поглядим, как ты на это будешь смотреть после дня, проведенного с этими изысканными дамами и учеными господами. А где же твои подношения? Любопытно взглянуть на дары, которые ты принесла своему Королю.

Вперед с двумя сундуками выходят семикрылы и ставят их на пол. Один открывает крышку, и наружу начинает струиться шелковая ткань; крышку приходится даже закрыть.

– Эти сундуки предназначены Королю?

– Сундуки, наполненные шелками из-за Бурного моря, о моя принцесса. Шелка, которых при этом дворе не носит никто, ибо никто не отправлялся в плавание на корабле, который привез эти сокровища в наши края.

– Похоже на то.

– А еще там нкиси-нконди[24], из золота и с золотыми же гвоздями.

– Ну, это если мой отец решит наслать на кого-то золотое проклятие, – вяло улыбается принцесса. Вид у нее томно-скучающий, но не за себя, а как бы за своего отца.

– И эта вот девочка, ваше высочество. Я тоже привела ее для Короля.

При этом семикрыл хватает Соголон за руку и протаскивает ее вперед, между сундуками.

Все свои чувства, в том числе шок и изумление, Соголон оставляет на том месте, где стояла. Сейчас, находясь перед принцессой, она не может прибегнуть ни к одному из своих качеств. Вот только она не знает, где стоять, куда смотреть и как быть. Семикрыл пинает ее сзади под колено, и она припадает на одну ногу. Ей хочется оглянуться на хозяйку и спросить: «За что? Как ты можешь?» Или: «Ты, дряблая сука, ты же просто превращаешь меня в рабыню!» Мысли громоздятся хаотичным клубком. Что, если рвануться и побежать? Далеко, конечно, не уйти, но можно по крайней мере попробовать.

В мыслях всплывает лицо Кваша Кагара, а может, чье-то другое, потому что монаршего лица она никогда не видела. На принцессу Соголон взглянуть не смеет: некий голос в голове твердит ей не делать этого. Оба глаза жгут навернувшиеся слезы, стекая капля за каплей; она их не отирает. Соголон дрожит, и сама это чувствует, а сзади слышатся смешки; ей так кажется, что-то вроде смеха среднего брата. О, она так старалась избегать тех, кто подавляет ее своей волей! Видно, как ни старайся…

Одного мужика она оставила на стенке, другого без руки. Соголон не только дрожит, но и отстраняется от себя, чтобы видеть, как она здесь стоит в слезах, и никому нет до этого дела, а кожа у нее покрыта нервной сыпью, и руки дрожат. Рабыня. Хозяйка обманом втянула ее в рабство. Хочется посмотреть на нее и мстительно сказать: «Я обманом втянула тебя во вдовство». Дрожь и слезы никак не унимаются, а вот на ее лицо ложится тень.

Аеси. Прямо перед ней, смотрит на ее голубое рыбье платье. Ей помнится, как женщин разглядывали мужчины у мисс Азоры – медленно, с нагловатой ухмылкой, от ступней к талии, далее по животу, с остановкой на груди, ну и где-то в конце лицо. Многие, впрочем, так далеко смотреть не удосуживались. Этот же смотрит ей прямо в глаза, и она старается делать вид, что этого не замечает. Сам Аеси не хмурится, только приподнимает бровь, а губы приоткрыты, будто он выискивает что-то потаенное, но всё никак не находит. «Или он ищет твою красоту, да всё не углядит», – слышен чей-то голос, похожий на ее.

Он хватает ее за шею – сноровистым, привычным движением, без сдавливания, но твердо. Соголон сжимает его руку, стараясь не зарыдать. Эти назойливые пальцы она силится разлепить, за что-нибудь ухватиться, упереться ногами; при этом в глазах Аеси нет ни напора, ни злости – в них нет вообще ничего. Может, за спиной всё же раздастся спасительный возглас хозяйки? Куда там. Вот близятся чьи-то шаги… неизвестно кто это, может, Кеме; ничего не разобрать. Аеси не сказать чтобы душит, но дает ей понять свою силу. Его пальцы теплые и становятся все горячей. Такое чувство, что он ее приподнимает, и ноги болтаются, хотя она всё еще стоит на полу.

– Канцлер. Да поставь ты уже эту девчушку, что за человек. Кого ни увидит, сразу ему мерещатся ведьмы.

– Ведьмы, ваше высочество, – не единственная угроза королевству.

– Разумеется, нет. Есть еще радуги, птенцы, желтый цвет – или что ты там еще пророчишь на неделе. Но чтобы девчушка-недоросток?

– Девочка, даже и маленькая, может оказаться…

– Вы только гляньте, с какой запальчивостью он мне рассказывает, кем может быть маленькая девочка. Сдается мне, ты знаешь о них подозрительно много.

Среди собравшихся раздаются смешки, вначале робкие, но вот они разрастаются, и уже весь зал оглашается хохотом. Аеси склабится и выпускает шею Соголон.

– Госпожа придворная, поди-ка сюда, – указывает принцесса.

Госпожа Комвоно бочком протискивается вперед и, остановившись перед троном, опять торопливо кланяется.

– Так что же ты принесла в дар Королю? Позолоченную фигурку, ткань для женщин и рабыню?

Глаза Соголон расширяются.

– Она… она не рабыня, ваше высочество. Просто подарок.

– Подарок для чего? Ты разве не в курсе? Нынче у моего отца, кроме дум, не так уж много дел. Что же ему делать с ней?

– Всё, что его величество пожелает.

– Ты говоришь о желании. В королевском гареме женщин четыре с лишним сотни – ты думаешь, он хотя бы заметит еще одну? Ха! Ты глянь на ее лицо. Вступление в гарем для нее самой большая новость.

– Ну не гарем, ваше высочество, так другое какое применение, – растерянно говорит госпожа Комвоно.

– Другое? Так потрудись же нам рассказать, какое именно. Ты, я вижу, только и ищешь, как бы что-нибудь выгадать и избавить себя от обузы. И опять же, глянь – для нее это тоже новость. Может, она сгодится тебе, принц?

– Мне она особенно полезной не кажется, – отмахивается принц Мажози.

– Тогда, может, сгодится при кухне, ваше высочество? – предполагает Аеси.

– Чтобы я отправила эту девчонку к повару? Да ты, я вижу, забываешь, кто здесь во дворце хозяин! Ты искусна в приготовлении блюд, любезная? – обращается она к Соголон.

– Нет, ваше высочество, ничего-то она не умеет, – спешит с ответом госпожа Комвоно, пока Соголон не открыла рот.

– С каких это, интересно, пор люди двора пристраивают к делу наложниц и поваров?

– Прошу простить, ваше высочество.

– Простить что, придворная? Ты оставляешь свой подарок с умыслом, что он так или иначе попадет к нужной тебе особе. Подарок Королю скоро будет означать подарок принцу, а затем… Ну да ладно.

Принцесса Эмини поднимается. На сегодня ее дела закончены.

– Полюбуйтесь на это создание. Ни рабыня, ни стряпуха, ни танцовщица, ни рукодельница, ни красавица, ни дурнушка; всего-то и толку, что живая, – Принцесса покачивает головой. – От моего брата держать ее подальше, – дает она наказ и направляется к выходу.

Поднимаются гвалт и суматоха. Придворные наперебой оглашают прошения, одно неотложней другого, которые принцесса должна слышать нынче же, но тут Аеси, не повышая голоса, говорит, что, когда королевская особа покидает вечер, вечер уходит вместе с ней – этот прозрачный намек всем понятен. Сразу с уходом принцессы Аеси объявляет двору, что дары госпожи Комвоно благосклонно приняты, а стало быть, и ее хорошие отношения с Королем восстановлены. Теперь корона желает ей благоволения богов на обратный путь в Конгор. Сегодня к ночи.

Хозяйка потрясена. Ее сотрясают рыдания, но она превозмогает слезы, когда видит, что на нее таращится весь зал. Госпожа Комвоно с высоко поднятой головой выходит без сопровождения, на Соголон ни разу не взглянув. А ей бы ох как хотелось, чтобы их взгляды встретились и чтобы хозяйка все прочла по ее лицу! С уходом публики в зале воцаряется тишина. Уходят все, кроме Соголон, которая не знает, куда ей деваться. Она обхватывает себя руками, хотя ей не холодно. Опустевшее помещение становится другим. Его подергивает сероватая дымка, как пустыню, на которую опускается ночь. Вокруг тихо, но тишина эта похожа на гул, словно находишься под деревом, кишащим незримым пчелиным роем. Этот звук заунывно дрожит и колеблется.

– Ты девочка без имени.

– Имя у меня есть.

Аеси приглушенно смеется:

– Но нет представления о том, с кем ты можешь заговаривать и когда.

Он близится к трону, а затем оборачивается к ней лицом. Его мантия поворачивается медленнее, следуя за ним подобно мягкой волне.

– Ты когда-нибудь наблюдала такое великолепие?

– Я…

– Первое, что нужно усвоить, девочка: когда кто-нибудь из высокородных задает тебе вопрос, он не ищет ответа. А теперь оглянись вокруг. Посмотри на эти золоченые колонны, бархатные гобелены, потолки и стены, ведающие истории королей. Как ничтожно мала вероятность, что такая девчушка, как ты, оказалась нынче в этих залах! Я знаю, что бы ты сказала, найдись у тебя на это дар речи, – наверное, что ты здесь вообще ни при чем. Но боги, должно быть, проявили к тебе особый интерес, дитя, весьма особый интерес. Что ты знаешь о своем Короле?

Соголон стоит сомкнув губы.

– Там, в покоренных землях, безвестной девчонке вроде тебя до королей дела едва ли более, чем льву или буйволу, которые, хоть и покорены, всё равно остаются львом и буйволом.

Соголон стоит в непонимании.

– А здесь ты среди павлинов. И павлиньего дерьма.

Целую четверть луны в Соголон живет невысказанный, гложущий стыд. Из своего окна она смотрит на небо, смотрит с утра до ночи, потому что ей не остается иных дел, кроме как выпрыгнуть и брякнуть свое тело там, куда укажет воля богов. Ей хочется кричать, вопить на хозяйку – в прошлом госпожу – за ее злобу и обман. Рабыней она, Соголон, не была никогда, и это ей хочется бросить хозяйке в лицо. Хочется крикнуть, что именно поэтому ее муж находится там, где нашел себе место, но он по крайней мере к ней прикоснулся, пытаясь ее употребить. А хозяйка просто в нее плюнула, без всякого прикосновения.

Вот она, эта девочка, в комнате третьей башни дворца, принадлежащего принцессе. Дни тянутся в унылом, праздном ожидании. Солнечный восход знаменует утро, а затем как заведено: три трапезы, две смены караула, хотя горничная говорит, что она здесь не узница. Но всюду, куда бы Соголон ни направлялась, вход ей запрещен, и она вынуждена томиться в заточении своей комнаты.

Из своего окна она видит жилища, названия которых ей не терпится узнать. Всё это сущие чудеса по сравнению с красным термитником, «сундучком» дома терпимости или господской поварней. Госпожа Комвоно ушла не так давно, чтобы ее лицо начало стираться из памяти, но потихоньку забывается и оно. Из своего окна Соголон видит ступени, ведущие от ее собственной башни; видна отсюда и часть зубчатой стены с башней оживленного королевского замка, где сменяются часовые. Остальное обрезано пределами окна.

Прямо впереди мощеная дорожка к библиотеке – по виду замок, но с четырьмя стенами, похоже на короб в два этажа с дверью, которой отсюда не видно. Справа оттуда пиршественный зал размером с поле, откуда по ночам слышны музыка, танцы, крики и вопли. Если долго и внимательно смотреть сквозь деревья, то становится виден большой архив, вдвое шире библиотеки. По соседству с библиотекой притих недостроенный замок Кваша Абили, умершего всего через луну после того, как он взошел на трон, а рядом достроенный замок Кваша Кодзе, его брата и правнука нынешнего Короля. Вся эта извилистость королевской родословной Соголон слегка смущает, а вот замки нет. Неплохо бы там побывать. Но даже это место от нее отгорожено. Дальше, слева от замка теперешнего Короля, находится замок Кваша Конга – не самый старый, но наиболее запущенный. Из всех строений это самое узкое, и оно же больше других устремлено ввысь. Над деревьями можно насчитать четыре ряда окон; остается гадать, сколько же их внизу. Из окна видны залы и крыши залов, крытые переходы и те, где крыши провалились; люди и звери, одетые ко двору; стражники и солдаты, огороды и пастбища, павлины и львы.

С вечерним светом за ней приходят пятеро женщин, все в белом. При утреннем свете они приходят тоже, сопроводить ее в трапезную, где они безмолвно стоят, пока она сидит за завтраком или ужином.

– Вам что, языки отрезали? – сердится она, но они не отвечают.

В этом обеденном зале, который может вместить сотню человек, но сейчас вмещает только ее одну, она чувствует себя королевой пустоты и ощущает, как эти мысли преследуют ее своим полым эхом, рождая гневливо-безутешное одиночество; тягостное сознавание того, что эти кушанья и питье в кувшинах могли предназначаться многим, как и сам этот зал.

Но она хотя бы не видит Аеси. Этот нетопырь нервирует ее одной лишь своей мантией. Кеме она тоже не видит, за исключением одного раза, когда принцесса решила проехаться верхом, а дворцовые стражники, среди которых нет умелых ездоков, крикнули его и еще двоих со львами, чтобы те следовали за ней. Возможно, вся эта картина из окошка и есть уклад жизни во дворце? Смотреть и видеть – это всё, что ей остается. Счет дням начинает размываться, и тут на последней четверти луны этого праздного заточения Соголон требует к себе принцесса; видно, захотелось повидать этот одушевленный подарок.

– Голова у нее вполне себе ничего, – говорит одна женщина, должно быть, благородных кровей, судя по тому, как у нее из шеи выступает подбородок.

Соголон находится в какой-то комнате, не в силах даже вспомнить, как сюда попала. В дверном проеме виднеется кровать, значит, это, видимо, спальня. При этом принцесса сидит на подоконнике, а другие женщины расположились на приземистых пуфах. Эта комната может принадлежать любой из них. На всех модные тоги, а лбы и щеки в белых точках умчокозо, ввиду посещения кого-то или чего-то важного.

– Что значит «ничего», Вунакве? Что за рот роняет такой помет? – спрашивает принцесса.

Вунакве собирается что-то ответить, но, похоже, передумывает.

– Давай без виляний. Говори, что хотела сказать, – требует принцесса.

– Да я говорю, голова хорошей формы. Когда нет ничего, то хоть что-то уже годится.

– Хм. А в тебе, Вунакве, что есть, кроме моей снисходительности?

Глаза Вунакве говорят сами за себя. Для нее лучше, если она промолчит.

– А знаете, я и вправду жестокосердно обошлась с фавориткой моей матери, – вздыхает принцесса. – Госпожа Вунакве, ты должна меня простить.

– Разумеется, принцесса.

– Ну-ка скажи: «Я тебя милую». Скажи вслух.

– Я вас милую, принцесса.

Принцесса смеется:

– Подумать только: я нуждаюсь в чьей-то милости! Да язви меня боги, уж и пошутить нельзя с моими любимыми подружками. Неужто это место совсем уж лишено веселья?

Все четверо хохочут. Принцесса скрещивает ноги в коленях. Соголон только сейчас замечает, что она одета как мужчина.

– Голова хорошей формы? А по мне, так немного странная, – говорит принцесса, приглядываясь. – Подойди сюда, девочка.

Соголон колеблется, но делает шаг вперед прежде, чем женщины замечают в ней дерзость. Она стоит несколько ближе к ним, расположившимся на коврах и подушках, чем к принцессе. Соголон чувствует на себе женские взгляды, а также то, насколько они отличаются от мужских. Тоже недружелюбные, но по-иному.

– Что нам с ней делать, Итулу?

Губы Итулу блестят от куриного жира. Она пытается говорить сквозь жевание, не замечая, что принцессе это не по нраву:

– Вы меня спросили, принцесса?

– Я назвала тебя по имени и задала вопрос, клуша, как ты думаешь? Ох, боги испытывают меня сегодня с женщинами моей матери!

– Может, принести ее в жертву Бараке, ваше высочество?

Принцесса со смехом встает. Обойдя Соголон по кругу, она говорит:

– Итулу, это для тех, кто всё еще надрезает своим женщинам ку. Не будь совсем уж дикаркой. Хотя я знаю, у тебя мать родом из Борну.

Губы Итулу смеются, но глаза остаются холодны. Остальные пытаются укрыться за своими занятиями: жуют курятину, прихлебывают вино и воду с нектаром, гладят тканевых кукол, щекочут маленького львенка, обмахиваются веерами, но на самом деле наблюдают за принцессой, пытаясь понять, что у нее на уме, и быть готовыми к ее дальнейшим словам.

– Она нас изучает, – веселым голосом замечает принцесса.

Соголон моментально прячет взгляд, но та смеется:

– Да смотри, драгоценная, смотри на что хочешь. Здесь никто не стоит твоего внимания.

Но изучать Соголон в самом деле изучает. Считывает, как старательно эти женщины скрывают на лицах свои чувства при очередном выпаде принцессы, которой, похоже, нравится высказывать этим женщинам что-нибудь колкое. Интересно, есть ли где-нибудь на свете две женщины вроде Кеме с его львом? Может, они тоже проводят день за поеданием курятины и цапаньем между собой? Хотя нет, здесь цапает одна принцесса, а остальные уворачиваются, и по их лицам это заметно.

Тусклая улыбка, означающая боль от укола, превращается в широкую, когда удар приходится мимо, а когда нет, то уголки губ опускаются книзу. Две поднятые брови означают: «Что за новость!», а одна: «Надо же, какой вздор». Если под приподнятой бровью закатывается глаз, то это означает: «Ну вот, опять пошло-поехало». И независимо от того, как быстро он закрылся, разинутый рот означает: «Ох, не чаяла, что сейчас прилетит». Быстрый взгляд в сторону – смахивание с ресниц слезы. Быстрое озирание – «не увидел бы кто».

– Любопытно, что ей от нас передается?

– Пока не знаю, – отвечает принцесса. – Что ты видишь в этих почтенных женщинах? Я обращаюсь к тебе, девочка.

– Какая наглость, не отвечать своей принцессе, – фыркает Итулу.

– Девочка, хочешь, чтобы мы позвали сюда слугу с хлыстом? Ну-ка, отвечай ее высочеству.

– Я… Мне сказали никогда не разговаривать с принцессой напрямую, благородная дама, – произносит Соголон.

– Кто тебе такое сказал? – спрашивает принцесса.

– Дама госпожа Комвоно.

– Это та, отлученная? Да она могла тебя поднять, раздвинуть вот так ноги и насадить на жезл моему отцу. Я бы ее словам веры не давала.

– В самом деле, ваше высочество, – говорит одна из женщин. – Мне еще помнится, как она сказала Королеве-Матери…

– Если мне понадобится это вспомнить, я тебя спрошу.

– Да, ваше высочество.

Принцесса снова прогуливается возле Соголон.

– Ты, однако, загадка, девочка.

– Может, вам взять ее новой прислужницей, ваше высочество?

– Прислужницей? Но тогда вы, девы, становитесь для меня бесполезны. Посмотри на них, девочка. А я-то всё принимаю их за своих подружек.

Терпеть всё это Соголон всё тяжелей. Она не знает, что ей думать, что чувствовать и даже куда смотреть. Она смотрит за окно на стражника, надеясь узнать в нем Кеме, но это просто какой-то часовой.

– Придумала, принцесса! – восклицает та, которую звать Итулу. – Выдать ее за военачальника Олу.

У всех это вызывает заливистый смех, который становится всё громче и заливистей, пока они не замечают, что принцесса не смеется.

– Нет, вы представляете? То, как он продолжает таскать эту жениховскую гирлянду, как будто ни разу не бывал женат. Совсем умом тронулся, старый дуралей, – хохочет одна.

– Одурел, спятил вконец, – вторит другая.

– Да оставь ты его, старик никого не беспокоит.

– Гадюка тоже не беспокоит, пока на нее не наступишь. А там, глядишь, ужалит.

– У него уж там не гадюка, а ужик!

Снова смех.

– Он и вправду женат не то на воздухе, не то на призраке, а может, на демонице. Я слышала, как он ночами стонет, будто лежит под ней, а утром и не помнит, как ее звать, – шутит третья.

– Соединить их вместе, и парочка будет что надо: двое бестолочей. От него толку лишь справлять нужду по кустам, а у нее обличье, будто она только что оттуда вылезла, – зубоскалит первая.

– Да как вы смеете! – взрывается вдруг принцесса. – Деяниями этого человека вы все тут можете лежать вразвалку, жрать цыплят и скабрезничать – единственное, на что хватает ваших курьих мозгов!

Вся комната замирает. Становится так тихо, что даже слышно, как стражник снаружи говорит кому-то воспользоваться третьими воротами.

– Олу таков потому, что копье прошло ему прямо сквозь голову, оставив дырку, через которую влетают злые духи! Ну что ты за змеюка, Итулу! А вы? Нутро сводит от одного вашего вида! Убирайтесь отсюда! Пошли прочь!

Соголон смотрит, как женщины торопливо уходят, и тоже поворачивается уходить.

– Глянь на этих стервятниц. Все как одна с покоренных земель. Та, что похожа на кобылу, служила моей матери и потеряла мужа, когда мы отвоевывали Увакадишу. Я тебя не отпускала, девочка. Откуда ты родом?

– Из Миту, ваше высочество.

– Расскажи мне что-нибудь о тех краях.

– Они, э-э… Я…

– Мне уже скучно. Сядь. Кушай цыпленка.

В середине следующей четверти луны, сразу после захода солнца, Соголон покидает свою комнату. Стражник многократно предупреждает, чтобы она этого не делала, но против ее желания ничего сделать не может. Круг за кругом Соголон сбегает вниз по лестнице, пока не оказывается у арочного прохода, который ведет к другому арочному проходу, а тот к еще одному, а тот к огромной тяжелой двойной двери, на которую Соголон с разбегу налетает всем телом. Дверь подается. Выйдя наружу, девочка оказывается на тропинке, что ведет к королевскому дворцу, библиотеке, амфитеатру и ступеням к руинам замка Кваша Абили. Толпа придворных в изысканных одеждах и с гомоном направляется к замку, где обитает наследный принц Ликуд. Неслышный снаружи голос звучит так, будто исходит от нее самой: «Подарок королю – значит, подарок наследному принцу». Соголон спешит в другую сторону, к библиотеке, но голоса как будто преследуют ее. Принца она не видела никогда и уже поняла, что совершенно этого не хочет, но знает и то, что говорить бесполезно: скоро она наверняка его увидит. Он наследный принц, а все пути во дворце должны вести к короне. Голоса становятся громче, они кудахчут смехом, как будто все смеются над ней. Соголон задается вопросом, как в этом месте, где угроз меньше всего, ей больше всего не по себе. Она оборачивается и видит, как они, уже отдаляясь, по-прежнему движутся к замку принца. Соголон поворачивается и утыкается прямиком ему в грудь.

Книги. Она выбивает их у него из рук. И вот что он говорит, не зло и не грустно, а отрешенно как звездочет, наблюдающий за уходом солнца с неба.

– Ты единственная, – молвит он. – Та, что выбила их у меня из рук и испытывает мою доброту.

Они у дверей в библиотеку. Они: Соголон и военачальник Олу. Прославленный воитель короля, что в качестве награды проживает теперь в одном из дворцов. Даже после той принцессиной выволочки фрейлины судачат, что в голове военачальника огромная дыра, причем насквозь, и если он стоит боком, то можно через нее видеть в небе облака. Языки у этих лис точно такие же без костей, как и у шлюх мисс Азоры, но Соголон всё же охватывает соблазн сдвинуть у него на голове капюшон и посмотреть самой. Но вместо этого она наклоняется и подбирает упавшие фолианты.

– Ой! Прошу извинить, – сокрушается она.

– Книги к твоим извинениям равнодушны, – отвечает он. Затем лицо его становится серьезным, и он что-то бормочет.

– Что-что?

– Если желаешь, можешь выбрать что-нибудь для чтения. Я их все уже читал, и не по разу.

– Тогда зачем они вам?

– Я их, знаешь ли, забываю. Просто беда. Прочитываю от корки до корки и не могу заснуть, поскольку вижу, как сотни людей и зверей роятся в моей комнате и не думают ее покидать. А наутро я просыпаюсь, и знаешь что? Их уже нет. Ушли. Всё исчезает, и я перечитываю книгу еще раз.

– Если вы все их забываете, то как же узнаете, какую именно перечитывать?

– Ты выбрала себе книгу?

– Увы, чтению я так и не обучилась.

Он смотрит на нее так, словно она призналась в неизлечимой проказе. Уже пожилой, отощалый, с сутулой спиной, и глаза со старческой поволокой, но, пожалуй, по-своему даже виднее, чем Кеме.

– Тогда что привело тебя в библиотеку? – спрашивает Олу. – Ведь там для тебя нет ничего?

– Тогда отправлюсь в архив. Это ведь тоже библиотека?

– Нет. Обычное заблуждение глупцов считать, что библиотека и архив одно и то же. Как раз наоборот. Библиотека – место, где знакомятся с текстами, архив же – место, где их прячут.

– Не вполне понимаю.

– Разумеется, не понимаешь. Идем со мной. Я направляюсь в свою комнату позади третьего дворца, но к тому времени, как я туда доберусь, могу запамятовать и саму комнату, и тот ли это дворец, и, возможно, даже тебя. Нам надо поторопиться.

Они отправляются в путь.

– Как тебя по имени?

– Соголон.

– Соголон. Кто тебя так назвал?

– Никто. Сама.

– Сдается мне, что ты даже не знаешь свою собственную кровь.

– А мне сдается, что это не совсем ваше дело.

Олу смеется. Громче, чем она ожидала. Улыбка оживляет его лицо и делает его моложе. Ах как ей хочется, чтобы капюшон упал!

– Уже скоро, когда я снова спрошу, как тебя звать, ты уж не обижайся.

За всё ее нахождение здесь эта прогулка самая продолжительная. «Может, он уже забыл?» – тревожно думает она. Они идут по извивам кирпичной дорожки, которая блуждает через запутанный сад, распадающийся на тропинки, а те снова на тропки с ответвлениями, похожими на пересохшее русло реки или ручья. Здесь растения и цветы, некоторые из которых она прежде никогда не видела. Военачальник Олу пока вроде при памяти; заблудиться здесь было бы просто боязно. Садовая дорожка выводит к мосту через речку, слишком вычурную, чтобы ее могли создать боги. Мост ведет к трем лестничным пролетам, по которым Олу взлетает с неожиданной легкостью; у Соголон при попытке угнаться за ним чуть сердце не выскакивает из груди. Вдвоем они добираются до лестничной площадки с выходом еще к трем пролетам, еще одной дорожке и тому «стройному» замку. Вблизи он смотрится еще выше; верхние этажи теряются в облаках.

– Ты кто и зачем за мной идешь? – спрашивает Олу не злобно и не настороженно, просто с любопытством.

– Вы сказали мне следовать за вами, иначе вы можете забыть.

– Ах да. Не припоминаю, но твое лицо внушает доверие. Следуй за мной.

Комната занимает целый этаж. По размерам она не меньше, чем та, что с фрейлинами принцессы, – большие окна, плиточный пол, массивные стулья, табуреты, ковры. А еще всё здесь покрыто черными письменами, в некоторых местах красными. Все стены испещрены углем, золой и чернилами, плитка на полу в краске, подушки тоже все в отметинах. Соголон не знает, как читаются письмена, но начинает улавливать, что они могут означать. Некоторые надписи гладкие и жирные, насыщенные чернилами так, что видны брызги от капель, а другие резкие и отрывистые как царапины, будто их черкали быстро и нервно, наперегонки с мыслями. Кое-где письмена вообще не разобрать – какое-то безумное месиво, слова, символы, знаки, рисунки лошадей, копий, колесниц и войны.

– Иной раз, начав фразу, я забываю, о чем она, прежде чем закончу, – говорит он. – Тогда я жду день, день думаю, а потом просто заканчиваю чем-то другим.

– Вы спешите, потому что голова от вас убегает. А вот здесь, на кувшине, что написано?

– «Спросить молока, если сейчас конец четверти луны». Сейчас конец?

– Нет. А на столе? Вот тут, вырезано ножом.

– «Мы… Договор с Увакадишу». Так и не дописано.

Соголон здесь нравится. Весь дом говорит ей то же, что и ему. Иногда ей удается по знаку угадать слово или его часть.

– Здесь написано «большой»? – интересуется она.

– «Большой зал». Зал пиршеств. Сам я пиров не люблю. Люди на них устраивают розыгрыши на предмет, что я помню.

– Вы об этом помните?

– Жрец фетишей говорит: мое проклятие в том, что я всё еще помню о своей забывчивости, и успокоение не наступит, пока я не забуду то, что я забыл. Или умру.

– А это «большое» про что?

– Большой зад. У леди Итулу он прямо как у кобылицы.

– А ум маленький, – говорит Соголон, и Олу смеется.

– Как твое имя?

– Соголон.

– Соголон. Интересно, кто тебя так назвал?

– Назвал так назвал, какая разница, – смелеет понемногу Соголон. – Это ты всё это пишешь?

– Я, всё это? Погоди, дай вспомнить… А ну-ка, взгляни туда!

Надпись возле окна, пожалуй, самая нежная на вид. При виде ее Олу улыбается.

– Да, здесь написано, что всё это пишу я. Забавно. Едва я это прочитаю, ко мне возвращается память о кое-чем из написанного. Особенно то, что красным.

– Кровь?

– Нет.

Он берет подушку, читает что-то на ней, после чего идет в свою спальню. Соголон следует за ним, хотя первой ее мыслью было этого не делать. Олу поднимает коврик из шкуры зебры, и на нижней стороне обнаруживается еще одна коротенькая красная надпись.

– Что там? – спрашивает Соголон.

– Здесь сказано, чтобы я не делился.

– Чем именно?

– Думаешь, я не раскусил твою ушлость?

– Я не ушлая. Я просто девочка.

– На тебе не написано, кто ты. Может, ты на короткой ноге с ними?

– С кем?

– Я… не знаю.

– Ноги у меня только свои, ни к кому другому не относятся, – говорит Соголон и собирается уходить. – Я, пожалуй, пойду.

– Стой! То есть нет. Понимаешь, ближе к ночи одиночество становится болезнью, я не знаю почему. Это воспоминание никогда не возвращается. Надпись гласит, чтобы я не доверял им. Вот что здесь написано: «Не доверяй им, особенно Аеси».

Как это истолковать, непонятно. Соголон известно лишь то, что Аеси отличается своей въедливостью и что он за ней наблюдает. Не как другие мужчины, которые не прочь вцепиться в ее ку; этот словно хочет влезть в нее целиком.

– Она говорит, что никогда меня не отпустит, – произносит Олу.

– Кто такая «она»?

– Не знаю, но она говорит мне это каждую ночь, когда я вижу сны. Иногда, когда я просыпаюсь, я не могу уйти, потому что здесь ее никто не узнает.

– Как она выглядит? – снова присаживаясь, спрашивает Соголон.

– Как сон. Не сиди там!

Она вскакивает со стула и взволнованно на него оглядывается. Стул как стул, ничего особенного.

– Когда я на нем сижу, я буквально тону в омуте нахлынувшей печали. Но это ощущение знакомо лишь мне, как будто мне одному. Словно некая часть меня находится там, часть, которая теперь исчезла. Ты хочешь знать, почему я высказываю тебе столь глубокие вещи? Ничего, скоро я не буду помнить, что я тебе говорил. Я даже, возможно, забуду твое лицо, – печально вздыхает Олу.

Всё еще поглядывая на стул, Соголон спрашивает:

– А скажи, что это за штуковина у тебя на шее?

– Какая?

– Вот эта. Ожерелье. На твоей шее. Зачем оно?

Олу нежно к нему притрагивается, с неизъяснимым выражением на лице. Нажимает сильнее, глубже, затем слегка постукивает, словно пытаясь нащупать там пульс.

– Ожерелье. У меня на шее.

– Кто его тебе надел?

– Наверное, я. Кто ж еще? Даже и не знаю, не знаю, зачем оно. А и вправду – зачем?

– Ну так сними.

– Нет.

– Женщины из круга принцессы говорят, что это жениховская гирлянда.

Олу смеется:

– Единственно, с чем я обручен, это с войной. Женщины в этом ничего не смыслят, на то они и женщины. Что-то я устал.

Он опускается на кучу подушек и в мгновение ока засыпает. Пора и честь знать, но Соголон тянет остаться. Надо бы оставить жилье в покое, но хочется посидеть, посмотреть. Она вновь озирает стены, занавеси и пол, сплошь покрытый вязью его почерка. Смотрит на шкуру зебры и недоумевает, зачем он должен себе напоминать о недоверии к Аеси; возможно, остережение воителя Олу из прошлых дней? Еще раз посмотрев на спящего, она неслышно проходит в опочивальню. Здесь стоит массивная кровать, пожалуй, великоватая даже для столь могучего мужчины, каким был когда-то воитель Олу. Здесь царит чистота; всё, что может сиять, мягко сияет, но пол и здесь покрыт письменами, смазанными в тех местах, где по ним невзначай шаркнула нога. Прямо над кроватью висит еще одна гирлянда; Соголон бы ее, возможно, и не заметила из-за бледности серебра в ночном свете. Свадебное ожерелье, точно такое же, как на шее военачальника. Сонное постанывание снаружи заставляет Соголон вздрогнуть. Она возвращается в гостиную. Подушки и ковры здесь образуют чашу, в которой Олу невесомо плавает. Рядом с ним Соголон чувствует неодолимое желание присесть, присмотреть, даже позаботиться о нем, этом возлюбленном войны.

– Война солдату слишком важна, чтобы он ее оставлял, – тянет он на одном дыхании, вновь пугая Соголон. Но глаза его по-прежнему закрыты, и он всё так же парит над и под чашей из подушек – одна нога под ковриком, другая откинута наружу. – Война солдату слишком важна, чтобы он ее покидал… Ты думаешь, что сможешь… Нет-нет, для таких, как ты, я берегу лиловое… Нет-нет, женщина, нет. Ха-ха-ха… Перья делают тебя похожей на паву… Да что ты, как я могу насмехаться над такой, как ты? С таким носом, как у тебя? – Он поворачивается на бок и издает что-то, похожее на вздох, исполненный невыразимой тоски. – О Йелеза. Йелеза, Йелеза, – полустонет-полуплачет он.

Семь

Неуютный сон. Соголон пробуждается от того, что нечем заняться. Вставать с постели не хочется даже затем, чтобы попить воды. Не хочется подходить к окну и разглядывать белесую луну. Не хочется будить под дверью стражника, да и зачем? Где находится кухня, она не знает, а уж колодец и подавно – идти туда самой, что ли? Вот и остается лишь лежать, раскинувшись на простынях, и смотреть в потолок.

И тут потолок сам смотрит на нее.

Всё в ней подскакивает, хотя она лежит неподвижно. Крик, и тот замирает во рту, не успевая прорваться сквозь зубы. Нечто подобное случалось с ней и прежде – эдак вот цепенеешь и не можешь пошевелиться, и неизвестно, есть ли время на раздумья, когда на потолке прорезаются глаза и пялятся на тебя. Когда ты бодрствуешь, но не можешь встать, изо всех сил хочешь сорвать простыню и вскочить, но не получается. Тогда она пытается ползти, но не выходит; тогда катиться, но и с этим никак. И когда она наконец приподнимается на локтях, то слезы на лице выдавливаются словно напрямую из воли, а не просто из-за страха или смятения. Между тем потолок смотрит на нее светящимися желтоватыми глазами – как бы не по злобе, а с оттенком любопытства. Глаза пучатся из темноты, а лицо всё еще в непроницаемом мраке. Но вот оно подается с потолка, выпрастывая две руки, затем грудь, затем живот, опускаясь из темноты, как спускаются по шесту. Морда круглая, как слива, щекастая, как у малыша, одна нога лепится к потолку, длинная-предлинная, а затем медленно вытягивается темная, худая рука и касается лица Соголон. Остается только завопить, что она и делает.

Соголон перекатывается и тяжело падает с кровати на грудь и подбородок. Удар прошибает ее словно искрой, до самых пят. Существо под потолком шумно шевелится. Соголон вскакивает и бежит к двери, но что-то цепляет ее сзади за рубашку. Это черно-смоляное дитя хватает ее своим длинным пальцем за вырез рубашки – не со зла, а как бы из любопытства. Соголон снова кричит. Она рвется бежать, но упругая хватка крепка, и ее ноги мельтешат на месте. Ткань рубашки рвется, и Соголон сдавленным криком зовет стражника; между тем смоляное дитя тянет ее назад легко, будто пушинку. Затем он отцепляется – наверное, это «он», но оглянуться и посмотреть боязно. Она силится высвободиться из рубашки, но мягко-жестокая сила снова дергает ее, опуская на землю. У Соголон кружится голова; пульсирует и раскалывается, а комната приходит в движение, мотая из стороны в сторону. Пол под ногами безостановочно движется; Соголон снова перекатывается и падает, между тем как пол опрокидывается набок, становясь стеной, а стена полом. Она подкатывается к окну и протягивает руки, чтобы на него опереться и уберечь себя от падения. Комната всё равно смещается, но падает только она. Всё остальное – кровать, табурет, светильник, ковер, кувшин – остается на местах. Так что, по всей вероятности, голова идет кругом только у нее. Но вот опять кружение, и она снова падает, и потолок превращается в пол, а пол становится потолком. При этом Соголон стоит, вместо того чтобы висеть. Она в растерянности хватается за колонну.

А у существа наружность и впрямь мальчиковая. Мальчик чернее ночи, и необычайно тощий, конечности у него длинные, как у жирафа, туловище небольшое, а мелкая голова высоко наверху. Единственный источник света в комнате – это тусклый светильник на прикроватном столике, с единственным язычком огня. А у мальчика глаза светятся пугающей желтизной, как ладан в курильнице. На полу он сгибается в коленях и локтях, угловатостью движений напоминая паука. Глаза Соголон теперь прикованы к двери на той стороне комнаты; то есть, чтобы туда попасть, ей придется пройти мимо него. Вот же ужас! Мальчишка топает ногой и сердито шипит. Вот он вскарабкивается по стене, затем по потолку, и скрывается с глаз. Комната Соголон расположена в башне, и потолок здесь весьма высок. Но сейчас потолок – это пол, а пол – потолок; или всё опрокинуто на правую сторону, а она сама стоит ногами кверху. Соголон подбирается к двери и хватает светильник как раз в тот момент, когда он ворочается на полу, то есть на потолке. Он прыгает на Соголон с такой быстротой, что она, не думая, бросает в него светильник, который попадает ему в грудь. Грудь вмиг воспламеняется, и огонь расходится по всему животу, а также по спине и шее. Черный уродец заходится воплем, и этот звук режет уши словно ножом. Подобно пауку, этот «уголёк» подлезает к окну и исчезает снаружи. Соголон спускается по верхушке потолка и возвращается к двери. Только оказавшись снаружи, она слышит свой собственный крик. Здесь за дверью пол как пол, а потолок как потолок. Всё на своих местах. Тут же лежит и стражник – спит как убитый, или и в самом деле безжизненный. Соголон стремглав сбегает вниз по лестнице и несется через коридор. Еще вниз, и еще одна дверь, которая ведет к другой двери, и еще к одной, и наконец она попадает в первый тронный зал – не тот, где она встретила принцессу, хотя в темноте толком ничего не разберешь. Тем не менее она видит трех львов, спящих посредине зала. Кеме ее, помнится, предупреждал: не каждый лев оборотень, некоторые просто львы. Сонная, усталая, напуганная и совершенно без сил, Соголон прокрадывается между ними, опускается на пол и засыпает.

Наутро она просыпается в постели; солнце пригревает лицо, погасший светильник стоит рядом на столике. Что же это такое? Она выбегает из комнаты и захлопывает за собой дверь, будя стоящего наверху лестницы стражника.

– Юная госпожа, всё ли ладно?

– Я не госпожа, – резко замечает Соголон.

– Согласен.

– Где он, караульщик с прошлой ночи?

– С ночи? У нас под утро смена, юная госпожа.

– Я не… Ладно, не важно.

– Юная госпожа, вам нельзя…

Уйти отсюда. Хотя чем она, собственно, как раз сейчас занимается? Вниз по лестнице, мимо комнат, среди которых она гуляет по ночам, дивясь тому, насколько этот дворец подчас умеет быть безмолвным – иногда он ощущается более пустым, чем дом госпожи Комвоно. «Король занят делами, а равно и все его слуги», – отвечает ей кто-нибудь, когда она спрашивает. Впрочем, чего тут спрашивать: каждый день ждать решения принцессы, как та с ней обойдется, уже достаточно для сожаления, что тот мальчишка на потолке не забрал ее. Два льва всё еще спят, но один бодрствует и следует за ней. Они движутся бок о бок, и когда она спрашивает: «Берему?» – он не отвечает и даже не встряхивает гривой. Называется, спросила как пукнула. Соголон чутко напрягается. Это не оборотень, это лев. Нет слов, чтобы описать ощущение, когда трепет и ужас сходятся воедино. Зверь сопровождает ее половину пути к покоям военачальника Олу, но тут что-то привлекает его взгляд, и он убегает.

Приближаясь к дому воителя, на выходе она замечает женщину, которую прежде никогда не видела. Темная кожа, нагая грудь и ткань вокруг талии. В руках целая груда золотых блюд, кувшинов, кубков, а еще стрела, про которую Олу сказал, что это подарок от Короля, или Королевы, или кого-то, кто любит носить корону.

– Это всё не твое, – говорит ей Соголон.

– А ты мне что, указ или родная мать? – усмехается женщина.

– Свое ты с него уже заполучила.

– Он даже не помнит, где хранит свое добро. Приходится добирать самой.

– Я тебе не верю.

– Малышка, я выгляжу так, будто мне на твои слова не насрать хотя б полраза? Не заставляй меня бросать всё это и тебя резать.

Рев, такой грозный и мощный, что Соголон подскакивает. Женщина со звоном бросает всё и кидается наутек. Лев бежит за ней несколько шагов, но та прибавляет ход. Вслед за Соголон лев заходит внутрь; останавливать его она не видит смысла. Старый воитель лежит, распластавшись на постели. У Соголон мелькает мысль, что он мертв, но тут он поворачивается на бок. Не хватало ей Кеме с его голым задом, так теперь вот еще один.

– Воитель Олу. Воитель Олу, проснитесь. Проснись, воитель!

Олу шевелится и что-то бормочет, но не просыпается. В себя он приходит от львиного рыка и ошалело вскакивает с кровати. Удивительно: совсем рядом с местом сна у него лежит копье. Он хватает его, собираясь вроде как метнуть, но тут замечает Соголон. Снова львиный рык. Командир бросает копье и трет глаза:

– Что вы двое делаете в моем доме? Поспать не дают.

– Тебя грабила твоя шлюха, – отвечает Соголон.

– Кто?

– Твоя шлюха.

– В такую рань у меня в доме дворцовый лев и придворный шут. Какая неказистая шутка.

Разглядывать еще одного обнаженного мужика Соголон не с руки, но что делать, если он прямо перед ней. Старик поджар и мускулист, как из какого-нибудь кочевого племени; каждая из его конечностей исполосована шрамами – не узоры и не татуировки, а грубые шрамы войны. Волосы на груди и над членом подобны волосам на подбородке, черные с беловатой проседью. Встретившись взглядом с Соголон, он хмурится, видя, что она изучает его.

– Я тебя знаю, но не припоминаю твоего имени, – говорит он.

– Соголон.

– Соголон? Из племен буша?

– Не трогай мое имя, старик.

– А это что за друг, рядом с тобой?

– Это лев.

– Умно. Ты смотришь в воздух и предлагаешь мне его нюхнуть, или зачерпываешь воды и говоришь: «Посмотри, вот вода».

– Почему в Фасиси все такие грубияны?

Олу смеется:

– Потому что это Фасиси. Здесь все рождаются для войны, даже кормилицы. Деликатность у нас не в чести.

– Может, если ты не будешь возлежать со шлюхами, в тебе и грубости спросонок поубавится?

– Посмотрите на эту девочку! Уж не думает ли она, что может испытывать мое терпение в моем собственном доме? Кто же из нас грубиян?

– Я не…

– Не смей переступать даже порог моего дома с мыслями о твоем праве судить о том, что я здесь делаю.

Соголон примолкает, надеясь, что сожаление на лице позволяет ей не извиняться вслух.

– Лев, у меня ощущение, будто мы с тобой в одних рядах сражались на войне, – говорит Олу, подходя ко льву и почесывая ему гриву. – Или, может, то был твой отец? Ладно, мне с вами некогда. Сейчас я займусь приготовлением кофе.

– Разве у тебя нет женщины, которая бы делала это за тебя?

– Девочка, к чему ты здесь, в моем доме?

– Я видела, как у нас кофе готовит повар. Я могу приготовить не хуже.

Воитель идет искать свою мантию, а Соголон направляется к очагу, разжигает огонь и варит ароматный напиток. Все вместе они выходят на террасу, где лев укладывается и блаженно нежится на солнце.

– Соголон, – молвит Олу.

– Ты разве помнишь?

– Иногда.

– Кто-то нынче ночью влез ко мне в комнату. Если я сейчас пойду к кому-нибудь с этим рассказом, там могут счесть, что мне в голову проникли бесы, – признается она.

– Так кто же это был?

– Такой, похож на мальчика. Но только лицом. Ноги длиннющие, как у паука, руки тоже, и он ползал по потолку. Черный-пречерный, как смоль, по потолку бегает как по полу. А потом он бросился на меня, но я кинула в него лампу, и он загорелся.

– И что дальше?

– Дальше он сбежал через окно. Тогда я вышла из комнаты и улеглась спать со львами – вот с ним. А сегодня утром проснулась у себя, как будто кто-то уложил меня обратно в постель и привел в порядок мою комнату. Вид такой, будто прошлой ночью, кроме сна, ничего и не было. Вот что было, военачальник.

– Просто Олу. Я теперь ни над кем не начальствую.

Как раз сейчас Соголон видит его голову. Она перед ней всё это время, но только сейчас она видит это место. Там не сквозная дыра, а похожий на звезду шрам с рубчиками, где не растут волосы.

– Гадкие странности творятся здесь с некоторых пор, только не помню, с каких.

– Ну хотя бы примерно? – допытывается Соголон.

– Затрудняюсь сказать.

– А кто такие сангомины?

– Когда ты произносишь это слово, я вижу одну и ту же рыжую образину. Аеси.

– Моей хозяйке одна дама рассказывала, что он привел их сюда, когда никому не удавалось излечить недуг Кваша Кагара.

– Помню что-то в этом роде. Они его не излечили. Да, не излечили, но пустили слух, что на короле лежит заклятие. После этого в голове пошла сумятица. Ничего не помню.

– Может, у тебя об этом где-нибудь записано?

– Может быть.

В поисках записей они осматривают стены и пол.

– Ищи красные буквы или собаку со змеиным хвостом, – говорит Олу.

Одну такую Соголон обнаруживает невдалеке от отхожего места, другую под ковриком с предупреждением об Аеси и еще одну под кучкой исподнего, что лежит на полу. Эту одежду Олу бдительно выхватывает у Соголон из рук – застенчивость, вызывающая улыбку.

– Надеюсь, я при тебе этого не снимал?

– Если и снимал, то я увидела, что ты чище других мужчин, – говорит Соголон и кивает на буквы. – Так что там написано?

– Здесь не по порядку. Должна быть какая-то запись еще раньше.

«Рыжий говорит, что Король под властью врага иного рода. “Трон взывает о другом воителе”, – говорит он. Может, оно и вправду так.

Он гнет свое, этот Аеси, отстраняя всех стражей трона, даже львов. Чтобы вернуть их обратно, нужно восстание всего народа.

Лишь Аеси и сангомины имеют доступ к Королю. Мерзкие детишки, склизкие уродцы».

– Ты видела еще одну, со змеиной собакой?

Олу задирает коврик.

«И тогда принцесса посылает за женщинами-травницами, монахинями из дебрей буша. Мы ждем – и не я один. Принц все время ерзает, сетует и ноет; воистину это человек, который никогда не выстоит в войне. Король сегодня не хуже, но клянусь богами, и не лучше.

Являются шестеро молодых женщин, но четыре исчезают. Найти их нигде не удалось.

Я бы нашел, если б меня хоть кто-то попросил. Я военачальник, от меня есть прок».

– Должно быть, я… Где я это записал? Я… Где следующая, где там следующая?

«Королю все хуже. Аеси требует казни двух женщин, и принц соглашается. “Причина бедам в колдовстве”, – объявляет он.

Кровь, так много крови. Клянусь богами, та несчастная ею истекла. Этот Аеси.

Клянусь богами, я не забыл навыков владения мечом! Возможно, я применю их на нем.

Почему я забываю обо всем, кроме него?»

– «На нем» – это на ком? – спрашивает Соголон.

– А ты как думаешь?

«Что за мальчик с волосами, похожими на дохлых змей! Волосы его – белая глина; лицо, шея, ноги – всюду он как лунный свет. Аеси приводит его, а тот является с наистраннейшими в девяти мирах детоподобными созданиями, которых он хоть и крупнее, но всё равно с ними схож, многие могли бы поклясться в этом. Я насчитал девятерых, но позже насчитал десять и еще троих, а днем позже восемь».

– Есть еще что-нибудь? – спрашивает Соголон.

– Надо посмотреть, может, есть что-то похожее. Кто его знает, – говорит Олу.

Они снова ищут. Соголон, вглядываясь в знаки и слова, начинает даже угадывать их смысл, хоть прочесть толком не может.

– Вот эта метка, я ее встречаю уже десять и еще один раз. Что она означает?

– Йелеза, – читает Олу.

– Ох ты. А кто она тебе? – допытывается Соголон.

– Это разве «она»? Я не знаю, кто это.

В это мгновение внутри Соголон оживает голос, говорящий как она:

«Эти слова, слетающие с твоих губ, не должны их покидать. Никогда».

– Эта штука у тебя на шее. Я знаю, что это такое, – говорит Соголон.

Целых три дня после этого Соголон просыпается, всё еще не отойдя от сильнейшего потрясения. Припоминает она и свой страх; ту краткую, как мгновение, минуту, когда казалось, что он может что-то с ней сделать. Соголон не знала, чего ожидать, а Олу пришел в бешеную ярость – такую, что льву пришлось встать между ними и для острастки на него нарычать. А она всего-то сказала Олу, что Йелеза – Сестра Короля и его жена, и неизвестно, где она сейчас и как могла исчезнуть, но все словно по сговору думают, что этой женщины никогда и не было на свете; «думают все, кроме меня. И тебя, Олу».

Она-то думала, что Олу выкажет облегчение; по крайней мере, поймет, отчего это странное имя преследует его во сне. Заодно до него бы дошло, откуда у него столь веские причины не доверять Аеси. Да и у нее тоже: ведь не случайно после встречи с ним госпожа Комвоно, еще накануне рассуждавшая о Сестре Короля, уже назавтра напрочь о ней забыла; забыла так, будто эта женщина никогда и не рождалась на свет. Причиной тому, безусловно, Аеси. А вот Олу ее помнит, у него из памяти она до сих пор не выветрилась. Ее облик по-прежнему коренится в нем, возможно, потому что любовь – это именно та предержащая сила, которую Аеси не способен развеять всеми своими чарами. Что же это за чары – неизвестно, как и вообще ничего об Аеси – ни о нем, ни об этом дворе, ни об этом Короле. Но, может, об этом известно Олу или же написано красным или черным где-нибудь в его доме.

Она не ожидала похвалы – новость не такая уж отрадная. Но была надежда, что правда несколько прояснит Олу мысли; а еще он будет знать, что его оболгали. Он же вместо этого поднял крик:

– Какой же паршивкой должна быть эта пигалица, измышляя ложь о какой-то там несуществующей Сестре Короля! Тем более когда все при дворе и без того считают меня несущим околесицу сумасбродом! Это что, издевательство? Наветы принца или байки жестоких стерв при дворе, высмеивающих дыру у меня во лбу?! Но голова эта моя, и ничья больше! А ты, прознав, что я забываю большую часть сказанного, являешься сюда, чтобы сочинять скверные небылицы, на какие только хватает твоего ума! Сколько дней ты уже этим занимаешься? Как смеешь ты навлекать столько зла на человека, и без того отягощенного горестью потерь и лишений! Ты, мелкая…

Не находя больше слов, он кидается на нее, но между ними встает лев. Тогда Олу кричит, чтобы она убиралась.

На исходе третьей четверти луны принцесса Эмини собирает двор для выслушивания всех просьб и прошений к монаршей особе. Соголон не уверена, ждут ли там и ее, пока сильный стук в дверь не говорит со всей очевидностью: идти надо. И вот она в тронном зале, среди сдержанного рокота того же собрания, разглядывает людей, которые просят об одном и том же. У принцессы вид все такой же надменно-скучающий, а Аеси со входом Соголон сразу же чутко оборачивается. Даже затерявшись в толпе, она смотрит ему в спину. «Обернись», – мысленно призывает она и вздрагивает, удивляясь, как во всем этом многолюдстве он раз за разом реагирует даже на мысленное упоминание своего имени. Аеси снова оборачивается, и Соголон приглушает свой лучик внимания. При взгляде вокруг ее охватывает чувство, что она здесь единственная в той ясности, которая приходит лишь ночью, когда кожа и небо, личность и дух сливаются в один цвет, в то время как остальные пребывают в слепоте полудня, где дневной свет гасит и смывает вокруг всё, кроме белого. На этот раз Аеси действительно оборачивается, отыскивая ее взглядом, от которого Соголон прячется за какой-то дамой с большой игией.

– Он сегодня приведет их? – слышен чей-то тревожный шепот. Две женщины перешептываются у окна. Соголон любопытно взглянуть, куда направлены их взгляды, но тут дверь распахивается, и внутрь врывается наружный свет. К Аеси примыкают трое из них. Один, черный, как из той ночи, – не он ли ползал тогда по потолку – останавливается и высовывает голову; стоящие рядом женщины пугливо отшатываются. Рядом кривляется еще один, точнее «одна», гибкая, как ящерица, – с головы до шеи красная, как закат, а от груди до ног синяя, как море; во рту мечется желтоватый раздвоенный язык. Кто-то шепчет, что сейчас будет еще и тот, который старший, и в зале действительно появляется некто – на вид не более чем мальчуган, хотя заметно старше остальных. Худой и долговязый, с волосяной порослью на лице, но всё равно мальчик, при виде которого некоторые, однако, не могут скрыть дрожи. Он хозяйски усаживается у подножия тронных ступеней, отчего принцесса гневно взирает на Аеси.

– Ну-ка подвинься, – велит канцлер мальчику.

– Это что еще за вольности? Наследный принц здесь я! – раздается упругий голос, и в зале появляется принц Ликуд.

Соголон видит его впервые. Придворные припадают на одно колено так быстро, что стоять остается только она одна; от резкого нырка она едва не теряет равновесие. Принц Ликуд взбегает по ступенькам к трону и останавливается, взирая сверху на принцессу, которая сидит безмолвно, как статуя. Принц шлет толпе улыбку – момент, когда становятся видны его густые брови над щелками сощуренных глаз, а также борода и лохмы бакенбардов над тонкими безусыми губами. Крепкая шея и покатые плечи скорее плугаря, чем царедворца, черная с золотом шапочка и накидка с напуском на правое плечо; левое обнажено. Даже не очень знакомая с дворцовыми обычаями Соголон знает, что только монаршие особы могут расхаживать с правым плечом, укрытым мантией, а левое оголять. Принцесса смотрит нахмуренно, кому, как не ей, знать дворцовый этикет и связанные с ним намеки на верховенство. Между тем Соголон наблюдает за уродцами-детишками; как те гарцуют, скачут и явно упиваются тем, что люди пугливо от них теснятся. Девочка из глухого селения знает, что это такое – выпас бодливых коз. Не вполне понятно, сангомины это или нет, но ясно, что все они плоды одного древа.

Ручные питомцы.

Даже тот, что старше, из белой глины, смотрит так, словно ждет от принца порции объедков. Красно-синяя девчонка-ящерица расчищает себе путь к трону, просто проскальзывая через людей. Ползун всё еще карабкается поверху, как бы высматривая с потолка жертву. Соголон наклоняет голову.

Принц плюхается на трон примерно так же, как принцесса.

– Ну что, сестра, излагай новости, – говорит он с томным взмахом ладони.

Ползун смотрит на люстру и примеривается, думая на нее скакнуть. Но под тяжелым взглядом Аеси пятится, сползая по углу окна на подоконник.

– Только смотри, чтоб хорошие, – уточняет принц.

– Значит, новостей тебе? – едким голосом спрашивает принцесса.

– Эмини, надо не так. Не в твоем обычном духе, словно плевок ядом.

– Ну тогда…

– Давай нежнее. Поэтичнее.

– Значит, тебе поэтичности? Тогда изволь.

Эмини теперь стоит. Оба выглядят так, словно общаются не друг с другом, а с собранием.

– Как насчет загадки? Угадай, кто только что покинул королевский двор?

– Терпеть не могу загадок! К чему это выворачивание мозгов?

– Отвечу: Чики Гоньо.

– А я имел ее спереди или сзади?

– Раз такое дело, то сзади, дорогой брат. Поскольку посол Чики – мужчина.

Соголон поднимает глаза, ожидая увидеть на лице принца насупленность, и не ошибается. Но кроме того, она перехватывает на себе взгляд того ползуна. Из сидячего положения он переходит в полустойку, готовясь взобраться по стене. Видимо, чтобы проползти верхом и оттуда свалиться прямиком на нее.

– Посол Чики? Ах да.

– Он еще дарил тебе на тезоименитство красного коня.

– Да-да, конечно.

– Посол из Увакадишу.

– Вон оно что. Хорошо.

– Как раз ничего хорошего. Увакадишу ждет, что мы скрепим договор, согласно которому не будем к ним вторгаться – то есть не делать встречных ходов. В противном случае они прибегнут к помощи Юга.

– Отец всегда говорил, что Увакадишу – это Север. Ему это внушили сами боги.

– Но он же говорил и то, что любая земля южнее реки Кеджере – это Юг.

– Отец, должно быть, имел в виду южан и их жизненный уклад, сестра. Отсталые, темные люди, а их женщины берут в рот мужские отростки. Уж на что они им!

Соголон поднимает глаза, ожидая шепотков и смешков из толпы; именно это и происходит.

– Они, видите ли, желают знать, зачем мы собираем близ Кровавого Болота войска. Я сказала, что никто ничего не собирает, а учения – это у нас так принято. Так мы защищаем восточное побережье от пиратов.

– Мы в самом деле так делаем?

– Нет. Мы собираем войска.

– Ну и хитра же ты, сестра. Гляньте на эту провозвестницу войны!

– Уйдите все.

– Что? Но я не виделся со своими старыми друзьями аж… с прошлого вечера! – возмущается принц. А затем покорно вздыхает: – Ладно. Вы мне все надоели. Все вон!

Уходят все, кроме Аеси. Соголон в общем потоке идет к выходу, но в коридоре задерживается. Постепенно растворяется под сводами болтовня куртизанок, и воцаряется тишина, после чего становятся слышны голоса из глубины зала. Соголон идет на это впервые – обычно все разговоры до ее ушей доносит по своей воле ветер. На этот раз она прикрывает глаза и сосредоточенно думает о ветре, несущем ей голоса. Вскоре ей в уши вливается прохладный сквознячок.

– Братец, хватит прикидываться. Зрители ушли.

– Когда передо мной наследная принцесса, а я гребаный принц без титула, ты можешь отдавать мне приказы. Однако ходят слухи, сестра, слухи о брожениях. О недовольстве…

– Лазутчики сообщают, что король Юга собирается вторгнуться в Калиндар морем. Увакадишу либо окажет им помощь, либо даст их воинству беспрепятственный проход, – говорит Эмини.

Судя по молчанию, это его ошеломляет. Он молчит так долго, что Соголон приоткрывает дверь и осторожно заглядывает внутрь.

– У тебя есть доказательства? – спрашивает наконец Ликуд.

– Я, кажется, сказала: у нас есть лазутчики. Барабаны на Севере и особенно на Юге вещают, что Король погружен в свои думы, – говорит она.

– Ну погружен и погружен.

– Король вот уже десять и две луны как прикован к постели. Что значит это самое «погружен», знают уже все, брат.

– Значит, надо укрепить Калиндар и покарать Увакадишу за предательство. Послать знак всей империи.

– Так нас не предавал еще никто, – вставляет Аеси.

– Что нам мешает взять и послать весть? Послать весть, чтобы Увакадишу был сокрушен и наказан.

– Но есть ли смысл сокру…

– И тем подать наглядный пример, сестра, чтоб впредь неповадно было. Мне доносят, что король Юга сходит с ума. Такое бывает, когда твоя мать тебе же и сестра.

– Дипломатичность – явно твой дар, брат.

– А вот сарказм явно не твой. Всякий раз, когда мы говорим, что Король погружен в свои думы, им слышится, что Король слаб. Затем их посол приходит ко двору и обнаруживает, что ему приходится иметь дело с женщиной на троне. Ну и, понятно, это провоцирует в нем дерзость.

– Я всего лишь занимаю место, которое надлежало бы занимать тебе. По сути, на троне ты, так что тебе и править. Так правь же, брат!

– Нет, сестра. Похоже, это время пока еще твое. На исходе, но всё еще твое.

– Король всё так же погружен. Кроме того, прежде чем отправлять мечи и копья, следует знать, что война сама собой не окупается, – едко замечает Эмини.

– Снисходительность – тоже не одно из твоих дарований. Обяжи подданных налогом. Или вот, озадачь податью Калиндар. Пускай оплачивают свою защиту.

– Нам нужно посоветоваться со старейшинами и…

– В старейшинах только и ценности что их старость. А также…

Следующая фраза принца звучит неразборчиво. Соголон подается ближе, к краю двери, и тут сзади ее за шиворот цепляет черная рука, вздергивая к самому потолку. Она вскрикивает. Шмыгливый ползун! Дитя тьмы! Под сорванные крики Соголон он сотрясается в мелком визгливом смехе и раскачивает ее как куклу, карабкаясь со свода на свод; Соголон чувствует, как выскальзывает из своего платья. Смоляное дитя упорно лезет к трону, а перед глазами у Соголон всё плывет.

– А ну уймись! – прикрикивает на него снизу Аеси.

– Канцлер, – подает голос Ликуд. – Я не говорил, насколько для меня ценны твои подарки?

– Подарки вашему отцу, ваше высочество.

– А я его наследник и принц. Суть в том, дорогой Аеси, что едва ты вручаешь свой подарок, как он уже не твой. Уняться ему велю уже я, а не ты. Тем более что сейчас он, похоже, обзавелся новой игрушкой.

– Вели ему остановиться, – морщится принцесса.

Принц смеется, когда дитя тьмы отпускает Соголон из-под потолка, а затем снова подхватывает. Пол несется ей навстречу, а затем дергается и замирает под ее безудержный вопль.

– Ликуд! – настойчиво повторяет принцесса.

Принц кивает, и дитя тьмы, снизившись с потолка, отпускает Соголон на небольшой высоте. Девочка шлепается наземь, слыша над собой голос принца:

– Кто это? Лазутчица с юга? Казнить!

– Стой. Она подарок.

– Ну-ка встань, девочка. Она, подарок? Больше похожа на обрывки от него. Всё равно лучше казнить.

– Говорю тебе, брат: это подарок.

– Кому? Мне?

– Кухне. У нее необычные поварские навыки, в особенности по малакалским блюдам.

– Тогда почему она не в моем дворце? Я вижу, ты хотела сначала притаить ее у себя? Ну сестра, ну лиса! Вот всё у нее так. Аеси, ну разве не плутовка?

– Вам виднее, повелитель.

– Да язви вас боги, какие же вы оба нудные!

Откуда-то снаружи врывается ветер, такой неистовый, что вздувается и ходит ходуном тронный балдахин.

– Откуда эта буря? – недоумевает принц Ликуд.

Аеси тоже выглядит заинтригованно. Вбегают двое слуг и с немалым трудом закрывают окна. Не сводя глаз с Соголон, принц между тем спрашивает у Аеси:

– Канцлер, я вроде затевал сегодня смотр караула?

– Да, ваше высочество. Это ваша почетная обязанность.

– Брать обязанности – любимое занятие моей сестры. Пускай она его проведет.

Он собирается уходить, но останавливается возле Соголон, которая стоит потупив голову.

– Надо же, какая худышка, – бросает он. – Разве можно доверять повару, в котором самом мяса как у птички?

Рыжая «ящерица» уходит последней, постреливая своим раздвоенным языком. Соголон всё так и стоит, не зная, что ей делать: сидеть ли, лежать, становиться на колени? Хорошо бы уменьшиться или вовсе стать невидимой.

– Никогда не видела человека, который бы так рвался к трону, но не хотел при этом править, – грустно замечает принцесса Эмини.

– Сангомины совсем вскружили ему голову, ваше высочество, – тонко улыбается Аеси.

– Ты тот, кто привел их сюда, и не можешь их обуздать. А ведь речь идет о спасении Короля.

– О защите Короля, ваше высочество. Про спасение я не говорил.

– Значит, ты думаешь, что его уже не спасти?

– Это не мой ответ.

– Вопроса я не задавала. Зачем ты здесь, Аеси? Какой от тебя прок? Рассказывать мне то, что я и без того знаю? Советовать по вещам, которые требуют всего лишь здравого смысла? Давать мудрость, для которой у нас уже есть старейшины? Усилиями тебя и моего отца все старейшины уже сосланы, но твои советы ничем не мудрее. Всех целителей уже отослали, а моему отцу не лучше.

– Зато ваш отец огражден от…

– От ведьм? Ну да, огражден. Хотя каждый день сквозь это ограждение пробираются всё новые, одна другой краше. Отец мой угасает, а у моего брата девять новых плотоядных уродцев. Ты сам не можешь держать их в узде, а он не желает.

– Моя госпожа… Увакадишу.

– Ты свободен, Аеси.

Какое-то время он стоит, а затем идет к выходу. При этом ветер внезапно идет на убыль, и его свист за окнами прекращается. Соголон замечает, что от Аеси не укрылось и это. Принцесса возвращается к себе на трон.

– Встань, девочка, – говорит она. – Поди сюда.

Соголон стоит прямо перед ступенями трона, не поднимая глаз. Принцесса спускается и влепляет ей звонкую пощечину – такую, что Соголон пошатывается, но не вскрикивает. В глазах загораются слезы; чтобы их скрыть, она прикусывает губы, но тщетно – они всё равно стекают.

– Ревешь? Попробуй еще за мной пошпионить – велю тебя сжечь. Ишь ты, слезы пускает! Радуйся еще, что ты не приглянулась принцу. Хочешь увидеть, где держат тех, кто пришелся ему по вкусу?

Соголон ждет еще четверть луны, прежде чем снова отправиться к Олу ранним утром, и снова с ней для защиты идет лев. Ее имени Олу не помнит, но помнит, что она чем-то себя проявила. Тогда она напоминает ему его слова, что однажды он забудет, отчего забыл. Глядя на нее, он припоминает: между ними произошло что-то тяжелое; какое-то время он был этим даже угнетен, но потом оно забылось, и теперь уже не помнится. Соголон смотрит на него и говорит:

– Я прогоняю твоих шлюх, отсюда и ощущение.

Он кивает, соглашаясь. Соголон просит его обучить ее грамоте. Он не знает, откуда у него к ней доверие, ведь он при дворе не верит никому. Она указывает на заметки по стенам, стульям, на кровати и на полу и ничего не говорит, когда он пропускает те, что написаны красным.

Голова у Соголон пухнет, слишком много всего для обыкновенной девочки. Постигать от воителя Олу грамоту, но еще и постигать самого воителя; дитя тьмы, которое с той поры к ней не наведывается, но преследует в мыслях, отчего она боится поднять глаза. Затем есть еще Аеси королевского двора и Аеси на стене воителя Олу, и тот и другой страшноватые. А еще Сестра Короля, которая когда-то была, но как бы и не была, хотя ее имя запечатлено на стене Олу. Может, всё это от учения, из-за которого у нее в уме оседают не только слова, но и привязанные к ним смысл и вес. Тем не менее от учебы она не отступается, даже когда ветер доносит в ее сторону слухи о том, что воитель-де снова точит свой боевой штырь о какую-то пигалицу, которой по виду не влезает даже фитюлька блохи, не говоря уж о могучем жезле Месаря Борну – и еще, и еще всякое. Ну и, разумеется, принцесса, которая держит ее при себе, потому что заинтригована девочкой, от которой нет никакой пользы.

– Может, в тебе есть прок съедать всё, что приносится мне? – смеется она.

А она наблюдает за принцессой в ее веселье и меланхолии и обнаруживает, что они обе, в общем-то, из одного теста. Нередко принцесса шутит, что Соголон бесполезна как рабыня, но в ней немало пользы как в королеве; «смотрите, мы обе не в том дворце». Она тянется к Соголон – по крайней мере, так это выглядит, – пока до девочки не доходит, что она здесь тоже ручная зверушка. Принцесса говорит глубокие вещи, потому что думает, что они порхают мимо нее как над ушами собачки.

Слишком много всего кружится в голове у Соголон, слишком много. За всем этим она отстраняется от Сестры Короля, жены Олу. Никто ее не помнит, кроме них двоих, а по сути – ее одной, потому что Олу не ведает, что ночами выкликает ее имя, а Соголон ее никогда даже и не видела, не знает, как она выглядит или как звучит ее голос. Отстраняется она и от Кеме. Теперь они видятся только урывками, от случая к случаю. При их последней недолгой встрече он взахлеб рассказывал о том, как ему не терпится попасть в элитную дворцовую стражу – настоящую, а не церемониальную, вроде львов-оборотней. Всё, о чем он без умолку трещал, стало ее раздражать, а он всё распинался то о тронном зале, то о том, как здесь все надежно защищено, то о том, как здесь обустроена охрана и защита; в общем, через некоторое время всё, что она стала видеть в его лице – это говорящие с ней доспехи.

– Может, пускай хоть обмахивает вас веером, ваше высочество? – предлагает единожды старшая женщина, заведующая служанками принцессы.

– Это если б она была рабыней, – отмахивается от предложения принцесса. – А я уподоблять ее рабыне не собираюсь.

– Понятно. Но ведь, ваше высочество, она подарок Королю? Значит, ей давно следовало бы отправиться во дворец Кваша Кагара.

– Ты как будто вчера родилась. Или ты не знаешь, что любой подарок Королю тут же присваивается наследным принцем? Такая вот высочайшая прихоть. Тем более что Король всё еще…

– Занят думами?

– Да, ими.

– Ваше высочество, вы этой девице ничем не обязаны. Вы особа королевской крови на троне Фасиси, а она никто.

– Даже никто не заслуживает такого принца.

Жаркая ночь с влажным, липким воздухом. Соголон отправляют в замок, где обитает принц Ликуд до тех пор, пока не будет достроен его собственный. В заднюю гостевую ее сопровождают двое слуг-мужчин, шагая совсем налегке, поскольку при девочке нет почти ничего, кроме того, что ей когда-то оставляла хозяйка. Из освещения здесь единственно два факела, настолько скудные, что в сумраке комнаты различаются лишь высокие стены и колонны, где-то наверху образующие свод. Слуги входят на цыпочках, пугливо вздрагивая от любого шороха – непонятно, по глупой взбалмошности или от испуга. Заслышав где-то в отдалении не то стон, не то крик, оба вскидываются, бросают узелок с пожитками и дают дёру. Соголон растерянно озирается, но смотреть здесь особо не на что.

И тут из недр темноты, обманчивой из-за расстояния, вылущиваются какие-то мерцающие огоньки и кружат, словно кто-то там гоняет светящихся пчел. По мере приближения становится различимо порхание крылышек – неужто и вправду пчелы или светляки? Вскоре они уже кружатся сверху. Ай да диво! Соголон о таких прежде слышала, но никогда не видела. Юмбо – размером где-то с ее голову, числом десять и еще два, а может и больше; может, все двадцать или сколько их там. Феи с синевато-зелеными крыльями, как у стрекоз, которыми они бьют столь быстро, что в темноте стоит негромкое жужжание. Некоторые замедляются и зависают над ней и вокруг, в таком же любопытстве к ней, как и она к ним, – в мужских, женских, а подчас и вовсе невнятных обличьях, а еще у них не то кувшины, не то колбочки с сонмами светлячков. «Они все умрут к утру», – доносится до нее едва слышный шепот. Создания взлетают к потолку, таинственно озаряя стены и своды, и на прерывистые мгновения там наверху становятся видны люди – множество фигур и лиц, в которых Соголон узнает фрески королей, зверей и благородных воинов в сценах обрядов и пиров, охот и сражений.

Издали близится шум, но на этот раз иного рода: бойкая крикотня, развязные возгласы и смех юных голосов. С ними движется и огонек – на этот раз голый мальчик, состоящий из одного собственного света. Он держится впереди остальных, но его замедляет натянутая на шее цепь. Цепь держит сангомин из белой глины, у которого, похоже, нет дара иного, кроме как показывать, что он здесь самый старший или самый крупный.

– Ну-ка я придержу питомца, – говорит он и дергает поводок так резко, что светящийся мальчик откидывается назад.

– Осторожней, принц Абеке: любое солнце не только светит, но и жжется, – говорит сангомин, не обращая на упавшего внимания. За этими тремя движется целая ватага; здесь и та красно-синяя, и мальчишки постарше, мальчики помладше, две-три девочки и две женщины-наставницы, которые предпочитают помалкивать. Вся эта ватага скачет, кривляется, пихается, задирает женщин и вообще ведет себя дерзко.

Первой Соголон замечает одна из девчонок.

– Мой принц! – восклицает она, и к ней разом оборачиваются двое. Близнецы, стало быть.

Принц Абеке – тот, что со светлым мальчиком, – подступает ближе. На свету он становится более лобастым и жестким, с упрямыми скулами и подбородком. Соголон опасливо поглядывает вверх: как бы оттуда за ней не протянулась знакомая смоляная рука. Первого юнца нагоняет второй, и оба оглядывают ее как какую-нибудь диковинную животину.

– Ты откуда? – спрашивает тот, второй.

– Наверное, это колдовство ведьмы, Адуке, – говорит одна из девочек. – Или самого дьявола.

– Дьявол не приходит ночами, а только днем, долбаная дура, – бросает в ответ Адуке.

У девочки при слове «долбаная» отвисает челюсть.

– Кто допустил, чтобы ты пошла с нами? – спрашивает его брат. – И кто тебе сказал, что ты смеешь называть моего брата по имени? Я такой же принц как и он. А ты кто?

Девочка униженно опускает голову и робкой овечкой пробирается за спины ватаги.

– А может, она и вправду дьяволица, – прикидывает Абеке, поигрывая поводком. – Ты кто такая? Перед тобою принц.

– Принц – это твой отец, – поправляет Адуке.

– Сын принца тоже принц, долбаный болван!

– Это ты долбаный болван, болван ты долбаный!

Один близнец напрыгивает на другого, и оба падают. Тот, что сверху, пыжится ударить другого кулаком. Другой хватает его за руку и пыжится сбросить. Девочка рядом вопит, чтобы они перестали, и они перестают.

– Когда я стану королем, я первым прикажу тебя прикончить, – отдуваясь, бурчит один из них, непонятно который.

– Мы родились в одно и то же время, – отвечает другой.

– Ха! Я вылез как раз перед тобой.

– Она так и не говорит, кто она, – шелестит тот глинисто-белый. Соголон впервые слышит его голос, звучащий как шепот с приглушенным стоном.

– Я из дома принцессы, – говорит она.

– Но сама ты не принцесса.

– Меня звать Соголон.

– Ее звать Соголон, – хихикая, передразнивает одна из девчонок.

– Соголон, – повторяет Абеке, поигрывая поводком как в размышлении. – Соголон, ты идешь с нами?

– А вы куда?

Почти все глумливо смеются.

– Дурачина, это вопрос к нам, а не к тебе. Ты же выполняешь только то, что тебе говорим мы, – говорит другой близнец. – Мы ибеджи[25], божественные близнецы, которые появляются по одному каждые десять и еще два поколения – не так ли сказывал мой отец, няня?

– Да, ваши высочества, – спешно соглашается наставница, которая сейчас прячется сзади.

– Ну-ка, скажи мне правду, – капризно требует он, оборачиваясь. – Отец у меня обожает послушать себя самого.

Вращаясь при дворе, Соголон доподлинно знает: всё, что может сорваться с уст этой несчастной, способно запросто пристроить ее голову на плаху.

– Его высочество говорит именно то, что нужно сказать, ни словом меньше и ни словом больше, – пугливо заверяет она.

– Зануда! Как нам с тобой скучно. Кто-нибудь напомните мне, чтобы ее поутру высекли.

Некоторые из детей, а все они дети, начинают твердить: «Напомним, высечь». Принцы спесиво взирают. Ростом чуть выше Соголон, а возрастом примерно полтора десятка лет. Уже скоро им предстоит стать мужчинами, но то, с каким злобным упоением они скулят слово «высечь», придает им вид мелких гаденышей.

– Скучно… Ну а ты не зануда, Согола?

– Ее вроде звать Соголон.

– Тебя не спрашивают. Ну так что, Соголи? Зануда ты или нет?

– Нет.

– Откуда тебе известно? Взялась из ниоткуда, с собой ничего нет. С тобой разговаривать и то уже скучно.

– Вот ее пожитки, – указывает на ее узелок белый глиняный.

– Как у того речного народца, – склабится Абеке. – Такая же нищенка.

Второй принц со смехом хватает узелок.

– Она, видно, и вправду из дальнего буша, – говорит белый глиняный.

– Ты умеешь драться? – спрашивает Абеке.

– Я умею побеждать, – отвечает Соголон, возможно, зря.

– Вот как? Может, ты не такая уж и зануда, – оживляется он и бросает поводок. – Ну-ка, братец, давай с ней позабавимся. Дубинки сюда!

Девчонки подают принцу Абеке две палки, одна из которых почти в половину его роста. Адуке кипит, но держится тихо. Соголон не понимает сути происходящего, даже тогда, когда вся ватага начинает их обступать.

– Драка? – брезгливо кривится Адуке. – Да это скучно.

Абеке возбужденно смеется.

– Не-ет, брат! Вот как буду ее убивать, тогда посмотришь!

Соголон так и подбрасывает.

– Да ты не бойся, дурочка. Я тебя всего лишь малость поломаю да как следует побью. А ты смотри, брат, как я обойдусь с ней, и представляй себя на ее месте. По времени это много не займет.

– А ей ты разве не предложишь оружия? – спрашивает кто-то из девочек, но ее слова натыкаются на молчание. Девочка пытается проглотить свой страх, но он чересчур велик, и она им захлебывается.

Белый глиняный, подступив бочком, шелестит Соголон над ухом:

– Помни: он член королевской семьи, и касаться его могут только боги.

Соголон всё еще не может понять, что происходит, когда ватага вокруг начинает подбадривать и науськивать, а Абеке, хищно осклабившись, надвигается на нее.

Три дня спустя принцесса Эмини всё еще смеется, глядя на нее и говоря:

– Увы, малышка нашла себе применение.

Двумя днями ранее принцесса явилась сама, чтобы вызволить ее из того, что у Аеси именуется «предварительным заточением». Наследному принцу Ликуду она сказала, что девочке место на кухне, а не в его узилище, и что сам он прекрасно знает: в случившемся виноваты его шалопаи, так что пусть он растит из них или бойцов покрепче, или сыновей поприлежнее.

– Что до прикосновения к принцу, так ведь ты же, брат мой, своими глазами видел, что не он ударил палкой, а палка ударила его. Девочка и пальцем не тронула твоего драгоценного отпрыска, который когда-нибудь да сядет на трон Божественного правителя.

Ничто из этого не придает Соголон ни счастья, ни защищенности. Две ночи в темнице, после чего ей до сих пор мерещатся женские стенания, вопли и безумный смех. Через две ночи после того, как Аеси сказал, что ее не казнят, но выпорют («и это, девочка, считай что великая милость»).

Но о том, как всё было, она предпочитает не разговаривать даже после вердикта, поэтому один из стражей принцессы вылавливает сетью одного из юмбо и притаскивает его ко двору. Малыш не больше ребячьей руки, но даже сквозь стрекот крылышек можно разобрать его щебет:

«Он налетает как бык, наш принц Абеке, бежит и близится, близится и бежит, но ни один бог или демон никогда не видели, чтобы девочка была такой верткой. Она от него увертывается, а он врезается, как носорог, прямо в стену. Ах в какую он приходит ярость! Ну просто как бодливый бычок. Он бросается на нее и размахивает одной дубинкой здесь, а другой там, и машет, машет, машет, а она шмыг, шмыг, шмыг! Он замахивается так сильно, что чуть не ударяется сам. А девочка, та лишь уклоняется от ударов, но сама их не наносит. А принц от этого беленится еще сильней, как та женщина, что пытается ночью пришибить комара. Девочка пригибается, вьется жгутом, уворачивается и прыгает, как будто сам ветер возносит ее кверху. И тут входит принц Ликуд! Да не один, а еще и со свитой придворных, в том числе и тех, кто к юмбо злы, да. Они все входят, а наследный принц велит бойцам не останавливаться, ибо ни один принц, ни один наследник трона не бежит от драки. Он даже говорит, что весь двор будет делать ставки, ну а он, конечно, на своего сына. Да, воистину так и говорит. Я это слышу своими ушами, и все мы это слышим; слышим, что раз делаются ставки, то, значит, поединщики должны биться насмерть. Слышно, как он говорит: «Сын, ты должен убить ее, но и она тоже может убить тебя». – «Отец», – обращается к нему и сын, но этого никто не слышит. А одна женщина говорит: «Превосходнейший, это не бой, это казнь, ибо ни одна душа не смеет коснуться особы королевской крови», на что Превосходнейший возглашает: «Разве я не наследный принц? Я это отменяю!» А Абеке так вот смотрит на своего отца, потому что он-то считал, что она прикасаться к нему не может, а он к ней может. «Отец, – вопрошает он, – как же так?» – «Я вижу, у нее нет оружия!» – говорит наследный принц и, да будет сила богов, бросает ей свой скипетр. Мы все видим, как он бросает ей символ своей державной власти! Когда она берет его в руку, все вокруг ахают. «Дерись!» – кричит принц Ликуд, и сам внимательно следит за поединком. Так как у его сына нет никаких навыков, а только ярость и сила, то он лишь лупит впустую как безголовый петух, да всё мимо. А эта девочка, клянусь богами, та девочка парит, как птица, скачет, как лань, жалит, как оса, вертится, как ящерка и жжет, жжет ударами, прыгает куда надо и бьет, скачет куда надо и хлещет, перекатывается по полу под дубинками, которые только «бам-бам-бам» – лупят почем зря – и вкручивает посох между его ног, а он падает на спину. Она отходит от него, а он вскакивает и мчится, опять бык быком. Тут девочка пригибается, а он об оголовье скипетра вышибает себе зуб. При резком уклоне девочка чуть не падает, но удерживается. Принц Ликуд поднимает своего сына на смех, а потом удивляется, где эта девочка научилась драться на палках и кто из мужчин дерзнул ее этому научить; прямо так и спрашивает. А затем велит отправить ее в темницу за то, что она посмела прикоснуться к юному принцу. Вот так всё и было, и я лично тому свидетель».

– Я, если честно, сначала заплакала, когда меня схватили, и ревела, когда меня бросили в какое-то место с железными дверями. Но это была не темница, а просто каменная комната. Я даже могла видеть из окна звезды. А потом он приходил со мной повидаться. Аеси, – произносит Соголон, низко опустив голову – ведь, может, она сболтнула лишнего.

– Ах вот как? – заинтригованно смотрит принцесса, напоминая сейчас одну из женщин, что пыталась удержать шелк госпожи Комвоно, когда тот норовил упорхнуть из рук на волю.

«Это как же: если я сошью из него платье, то он вот так же может с меня слететь?»

Принцесса Эмини поворачивается к Соголон, которая сейчас стоит рядом.

– Моя новая телохранительница, – называет она ее, когда девочка выходит наружу. Понятно, что название это в шутку, но всё равно, заслышав его, Соголон невольно улыбается.

– Что делал Аеси, когда пришел к тебе?

– Смотрел, – отвечает Соголон, чувствуя щипок от стоящей вблизи старшей женщины. – Просто смотрел, ваше высочество.

– И это всё? Не было ли чего-нибудь еще? Может, он что-то такое тебе говорил?

– Нет, ваше высочество, просто смотрел.

Принцесса вдумчиво ее оглядывает.

– Ты не похожа на таких, чтобы он клал глаз…

– Да какой у него глаз, ваше высочество? – старшая женщина хмыкает. – У него в этом разрезе и глаз-то нету.

Аудиенция с принцессой происходит только сейчас, потому что до этого у Соголон раскалывалась голова. Неимоверная боль в передней ее части, возникшая, как только ее оставили одну в узилище. Ломота была такая сильная, что она в темноте билась головой о стену. А по освобождении принцесса Эмини велит ей сразу лечь в постель.

– Теперь жди, он не задержится, – внезапно сообщает она.

– Кто, ваше высочество?

– Ликуд. Нынче гляди в оба. Эти близнецы скоро напомнят ему, что он обещал тебя убить, а твою голову и сердце бросить собакам – я имею в виду его отпрысков, этих двоих недорослей. Говорят, что мать их не рожала, а просто высрала двумя кусками говна.

– У вас это от кого-то из ближних людей, ваше высочество? – спрашивает старшая женщина.

– Ветер принес. А еще я слышала, ветер обещает казнить тех, кто вынесет мною сказанное из этой комнаты.

– Да постигнет смерть всех, кто разгласит ваши секреты, принцесса! – истово говорит старшая. Соголон ее имени не знает.

– Убийства оставь за Ликудом, – тонко усмехается принцесса.

За спиной принцессы Эмини принц Ликуд переговаривается с несколькими старейшинами, как сокрушить Увакадишу. Всё как есть разговоры, а разговоры – ветер, но наследный принц играет в короля ради тщеславия, любовных утех, смеха ради или даже просто из удовольствия завернуться в королевскую мантию. Всё это досаждает принцессе, которая и без того проводит преизрядно дней за внушениями старейшинам, что корона еще не потеряла свою голову.

Вот девочка, которая снова пробралась в жилье воителя Олу, имея ряд вопросов, на которые у нее нет ответа, но, возможно, их смогут дать его стены, или простыни, или занавеси. Дома она его не застает, но его не настораживает, когда он по возвращении застает у себя гостью.

– Я не могу вспомнить твое имя, но, похоже, ты знаешь мой дом, – говорит он на пороге.

– Ты обучаешь меня чтению.

– И ты уже научилась?

– Больше луны назад.

– Значит, я учитель?

– Нет.

– Священник?

– Ты воитель.

– Так мне говорят люди.

– Я здесь ищу кое-какие слова.

Ибо у него есть слова на всё, если только знать, где искать. Каждый раз, переступая порог его дома, она проникает в то, чем раньше был его разум. Это человек, который всё видит и подмечает. Олу знает, что все записи делает именно он, но иногда забывает почему. Когда Соголон говорит ему это, он улыбается, что вызывает в ней удивление.

– Ты начинаешь забывать, что ты забываешь, – говорит она, пугаясь мысли, что это произойдет уже скоро. – Почему между принцессой и принцем такой разлад? – спрашивает она.

– Обычные отношения брата с сестрой. У тебя братья есть?

– Нет.

– Твоя мать, должно быть, клянет свое невезение.

– Невезение – это с мальчиками, – поправляет она.

Он рассказывает о том, как принцессе приходится выполнять обязанности короля, а венценосная слава за нее достается брату, и, должно быть, поэтому она его ненавидит.

– Почему всё это возложено на принцессу? – спрашивает она, но воитель не отвечает.

Дом Олу – улучшенная вариация Олу-царедворца. В своих письменах он не прячется за дипломатией, все усвоенные от него слова четки и понятны для прочтения, и нет никакой иносказательности в описаниях принца или принцессы. Соголон вспоминает про запись под его ковриком, насчет печальной участи женщин-травниц. Найдя ее, она сличает слово на стене со словом на полу, затем со словом на подоконнике, и так слагаются кирпичики мыслей. Некоторые из них настолько отчетливы, что приходят в виде голоса Олу.

«Кое-кто уже бросает десять и еще шесть священных пальмовых орехов в чашу Ифы, дабы предугадать волю богов на будущее. Время грядет, слишком долго и в то же время слишком рано. Принцесса, когда станет Сестрой Короля, всё восстановит».

– Восстановит что? – спрашивает Соголон.

– А?

– Принцесса, когда станет Сестрой Короля, восстановит что?

– О чем ты, девочка?

– Ты тот, кто это написал. Вот и глянь на свои пометки: может, они зажгут в твоей памяти искру?

– Я слишком стар, чтобы меня использовать как огниво.

– Но ты воитель или нет?

От этих слов в нем что-то меняется. Он становится как будто выше ростом, но и не только.

– А, ты про это? На это и память не нужна. Просто таков уклад королей, тебе про это споет любой гриот. – Олу делает паузу, словно в ожидании вопроса, но Соголон лишь напряженно смотрит. – Принцу Ликуду королем не бывать, – говорит он.

– Что ты сказал?

– Он ведь сын Короля.

– Ну так тем более. Или что?

– Ты, видать, забыла, кто нами правит? Или тебе ничего не известно о своем Короле и правителе? Наш Кваш Кагар рос без сестры.

Ах вон оно что! Король Фасиси – это совсем не то, что вождь Конгора. Со смертью вождя Конгора новым вождем становится его старший сын, независимо от того, где он находится в череде детей; главное, чтобы вождь признал его мать. Король же Фасиси – это ни в коем случае не сын короля; он всегда первенец сестры короля. Так заведено от века, и эта заповедь свято соблюдается. За исключением случаев, когда в королевской семье не рождается ни одной такой сестры. Тогда на трон садится старший сын. Старейшины и жрецы возносят молитвы, чтобы он был благим и справедливым, хотя быть истинным правителем ему не суждено. Ибо даже при таком раскладе восстановление линии может произойти, как только у Сестры Короля родится наследник мужского пола.

– Без сестры? – переспрашивает Соголон почти шепотом, но так и не договаривает.

Свадебное ожерелье на стене Олу, идентичное тому, что на его шее. Это беспрестанное «Йелеза, Йелеза» во сне. Может, все в мире правы, а ошибается лишь она одна? Попытка прогнать эту мысль ни к чему не приводит. Стряхнуть ее не получается – при нем, стоящем здесь с потерянным взглядом, похожим на слепую реку, в смутном чувстве, что он что-то потерял, но не может вспомнить, чего именно лишился. «Лишился»? Да нет же, его лишили. Забрали, отняли! Это ощущение, нарастая, становится нестерпимым, начинает бередить ум. «Лишили, забрали, отняли». Имя Йелезы Соголон находит на стене. В доме оно повсюду, только нет ее самой, что заставляет задуматься, не забыл ли ее Олу еще до того, как потерял.

А Король по-прежнему погружен в свои думы. Тем временем в узилище отправлена еще одна женщина, долгое время отвечавшая за его уход, но четыре луны назад уволенная Аеси по причине того, что один из сангоминов, проходя мимо ее дома, чуть не задохнулся, по его словам, от испарений колдовства. «Как боги видят и слышат всё сущее, так и я свидетельствую о том смрадном чаде, какой бывает, когда ведьмы жарят человечью плоть», – заявляет он. И пока сестра-принцесса по мере сил правит делами королевства, принц вершит дела, связанные с вынесением приговоров. Потому он спрашивает у Аеси, который утверждает, что если запах паленой плоти исходил со двора женщины, то она не иначе как жарила для колдовства расчлененного младенца:

– Откуда этот мальчонка-сангомин, к тому же горбатый, знает, что она занималась некромантией?

Аеси отвечает:

– Когда люди жарят мясо, они сдабривают его специями, и запах от него вполне приятный. Когда же они просто жгут плоть на жертвенниках, им всё равно, горят ли при этом ногти, или дерьмо в кишках, или волосы. А ничто не пахнет так гнусно, как паленые волосы ребенка.

Женщина кричит, что она палила козлячью шкуру, а козлятина вначале всегда пахнет дурно.

Аеси заявляет, что эта женщина одна из тех, что насылали порчу на Короля. Принц приговаривает ее к казни детоубийц, только дольше и мучительней, и в течение трех ночей весь Фасиси пронизывается безумными воплями и запахом горящей человеческой плоти. Запах доходит до каждой женщины, что ухаживает за Королем; даже тех, кто самолично его купает или стирает его постельное белье. Все они разбегаются кто куда, чуя близкую опасность.

Большинству из них далеко уйти не удается. Однажды около полудня Соголон, зайдя в поварскую, застает там плачущую старшую женщину. В чем причина ее слез, та не говорит, не опускаться ж ей, пусть даже в беде, до уровня принцессиной шлюшки, но повариха тайком разглашает, что почти все ее подруги теперь либо в темнице, либо казнены за то, что насылали на монарха порчу; и только то, что женщина никогда не служила в доме Короля, спасло ее от прихода дознавателей.

– Не потому, что она не ведьма? – спрашивает ее напарница, чистящая батат.

– Разница между тем, кто ведьма, а кто нет – всего-то рот одного человека, – отвечает повариха.

Теперь принцесса начинает брать Соголон с собой при всяком своем выходе; возникает мысль, что на Соголон и вправду смотрят как на какую-нибудь телохранительницу. А еще принцесса начинает спрашивать, куда ходит Соголон и куда пропадает по утрам, а иногда и по вечерам; девочка отвечает, что посещает библиотеку. А когда принцесса спрашивает зачем, ведь она не умеет читать, Соголон говорит, что ей нравится там запах бумаги: от нее пахнет разумом. Принцесса замечает, что та бумага больше пахнет ветхостью. Вообще, принцесса за ней не следит, значит, ей докладывает либо стража, либо кто-нибудь из соглядатаев замка.

– Ветер меняется, ты этого не чувствуешь? – не поворачивая головы, спрашивает однажды Эмини, ступая по залам дворца. Соголон, чувствующая дуновение любого ветерка, не знает, что она имеет в виду.

И вот однажды к ней в комнату входит старшая женщина – без стука, среди ночи. После жаркого дня вокруг царит благостная прохлада. Старшая бросает на кровать кинжал и говорит:

– Бери и следуй за мной.

– Откуда вы знали, что я не сплю? – интересуется Соголон, но та не отвечает. Остается молча шагать за ней от замка по длинной внешней дорожке, в обход огней, мутно мерцающих в замке принца Ликуда, и вниз к развалинам замка Кваша Абили. В темноте они напоминают гигантскую треснутую челюсть. В основании там обнаруживается дверь, куда заходит старшая и нетерпеливо ждет свою юную спутницу. Внутри они движутся по коридору, длинному, холодному и такому темному, что впереди не видно даже собственных рук. На перекрестье коридоров, возле двух жарко трепещущих факелов, женщина останавливается.

– Бери факел и ступай дальше, к наружной двери. Как подойдешь, дождись в нее четырех ударов; откроешь и впустишь того, кто пришел. Возвращаетесь с ним сюда, на перекрестье. Пошла! – распоряжается она.

Вопросы Соголон оставляет на потом: сердце бьется от ощущения сладостно-жутковатой сопричастности. Снаружи в дверь размеренно стучат, четырежды. Соголон открывает.

Там стоит и озирается гвардеец в доспехах, как будто не уверенный, что попал куда надо. Свет факелов высвещает только лоб и скулы; доспехи на нем почему-то зеленые, а не красные, как у дворцовой гвардии, но спрашивать Соголон не решается. Держась впереди, она возвращается туда, откуда пришла, прислушиваясь к скрипучему шороху шагов за спиной. Ее тянет обернуться и взглянуть на гвардейца еще раз, но она этого не делает. У перекрестка ждет старшая. Она забирает у Соголон факел и подает еще один, с двумя рожками.

– Оставишь это за зеленой дверью и ждешь, – говорит она. – Затем возвращаешься с ней сюда же, а дальше туда, куда сейчас иду я.

С этими словами она берет вправо и вместе с гвардейцем удаляется в глубь коридора.

Перед зеленой дверью Соголон приостанавливается: из-за нее доносятся звуки, которые, бывает, издают во сне мужчины – и не только во сне, но и наяву, в чем она убеждается входя. Всё место в комнате занимает кровать с рассыпанной горой валиков и подушек, такой большущей, что лежащие в ней почти теряются. У края кровати стоит принц-консорт, прямо между раздвинутых ног принцессы. Он-то и издает это прерывистое, с постаныванием бормотание.

Раздвинутые ноги принцессы – красивые, сильные – неподвижны и обнажены, как у рабыни. Зато уж принц пышет: напористо выгибается и толкает, потные ягодицы в свете факелов и светильников росно поблескивают. Принцесса тоже издает звуки, но приглушенно, словно пытаясь удержать свой голос вне чьей-то досягаемости. У мисс Азоры женщины обычно стенали и причитали: «О! Он разрывает меня надвое! О, пощади мою маленькую ку, не рви ее, мой могучий властелин!» В комнату ее возвращает растущая частота взаимного натруженного дыхания. При шаге в сторону Соголон невзначай пинает серебряный тазик, который звякает так, что она подскакивает, но на нее даже не оборачиваются. Консорт продолжает похрюкивать толчок за толчком, а принцесса в тусклом свете стискивает пальцами подушки. Вот принц, исступленно дернувшись, переходит на скулеж, затем сладострастно ахает и пытается отстраниться, но принцесса крепко обхватывает его ногами, и он чуть не стаскивает ее с кровати. Принцесса хохочет, а принц стягивает с себя ночную рубашку, швыряет ее прочь и забирается на ложе. Там он зарывается головой в подушки и замирает. Наступает пауза: принц навзничь у изголовья, с торчащими из подушек ногами, а принцесса ближе к краю, тоже с ногами, но уже расслабленными. Так они остаются довольно надолго, на несколько перевертышей песочных часов. Принцесса всё лежит, расставив согнутые в коленях ноги. Принц-консорт выходит из своего оцепенения и усаживается, ошалело смотрит на Соголон и снова укладывается.

Как только он начинает похрапывать, принцесса встает, запахивается в халат, который всё это время был на ней, и выходит через зеленую дверь. Она шагает так стремительно, что Соголон приходится следом чуть ли не бежать. Но на перекрестье Эмини останавливается и ждет, когда ее юная спутница пойдет впереди. По дороге Соголон высматривает какую-нибудь крысу, которые наверняка здесь шмыгают по подземельям; так они подходят к еще одной двери, тоже зеленой. Принцесса не ждет. Внутри комнаты гвардеец как раз снимает с себя нагрудник. При виде принцессы он начинает спешить.

– Даже ночь не терпит торопливости, офицер, – говорит она.

В потаенном углу стоит старшая женщина, движением головы пресекая попытку Соголон выйти. Гвардеец отрешается от доспехов и исподнего. Принцесса уже готова, а он все стоит у кровати, не смея пошевелиться. Он пребывает в нерешительности. По нему видно: для него она не женщина, а королевская особа. Ну а Эмини затягивает его на ложе и укладывает на спину, после чего воссаживается на его могучий как у мула сук и начинает скачку. Делает она это деловито и обстоятельно, сама отмеряя темп своей езды, а также местечки, коих дозволено касаться, глубину проникновения и звуки, которые при этом следует издавать. На память приходят слова Олу о том, что скоро можно будет ждать восстановления родословной.

С той поры проходит изрядно времени. Сейчас Соголон ловит себя на том, что сидит и смотрит на себя. Это происходит, когда у окна принцессиной спальни она вспоминает о своем первом знакомстве со стеклом. Сказать по правде, она даже не подозревала о нем до того, как однажды попыталась просунуть руку в окно под струйку дождя, и чуть не вывихнула себе палец. Вещество, похожее на янтарь, который ловит мошек и мух, но такого же цвета, что и воздух. Помнится, как она по нему постукивала, терлась ладонью о державшую его железную раму и даже пробовала лизать языком. Днем она через него наблюдает, как служанки облачают принцессу к выходу. Ближе к ночи, когда лампы дают больше света внутри, нежели снаружи, она смотрит на стекло и видит в нем себя. Соголон слегка отступает, обнаружив там образ не девочки, а скорее мальчика. Туника на талии подпоясана ремешком, на котором стилет в ножнах; волосы топорщатся кверху и в стороны, но никогда книзу. Иногда ей думается спросить, воспитывает ли из нее принцесса мальчика, но знает, что услышит в ответ: она ее не воспитывает. Сейчас в соседней комнате служанки заняты ее омовением. «Ты ей кто, игрушка-зверушка?» – спрашивает голос, который она не узнает. Этот вопрос он настырно задает снова и снова, пока до Соголон не доходит, что это голос среднего брата. От этой мысли ее буквально вскидывает. В поисках его она тревожно оглядывает комнату. Впрочем, это смешно: такого, как он, не подпустили бы не только к королевской опочивальне, но и вообще к стенам дворца. У Соголон перед взором прокручивается вся ее жизнь – на первый взгляд чередой бессмысленных картинок, но в совокупности они, вероятно, составляют ее путь сюда; эдакие вехи в виде ее братьев, мертвой мисс Азоры, каких-нибудь духов неупокоенных мертвецов. Детишки, плотоядно взрезающие пальцами кожу; мальчики с руками вместо ног; девочки, что обращаются в прах; черный ночной ползун-паучище, с такими же лапами. А она? Всего лишь девчонка, которая не просит и не хочет внимания. Нынче она при дворе и в фаворе у принцессы, но дальше что? Вокруг сплошные угрозы. Принц потребует, чтобы ее снова переправили к его двору, как пить дать, где близнецы опять потребуют ее голову и станут добиваться этого если не так, так эдак; может, через посредство сангоминов.

– Мы теперь ждем дня без лунной крови, – отвечает старшая женщина на вопрос Соголон о предстоящих делах.

– Вы ведь знаете, что я имею в виду, – говорит Соголон.

– Ты не слышишь, что имею в виду я. Уж что она в тебе нашла, но ты теперь впущена в ее внутренние покои. Дело даже не в месте, а в том, что ты теперь больше видишь и меньше говоришь.

– Но почему я?

– Ты просишь королевскую кровь объяснять свои поступки? Если бы это зависело от меня, я б тебя вообще не выбрала.

– Я и не напрашивалась.

– Ты здесь вообще никто. От людей я слышала, что ты найденыш. Здесь всем есть что терять, но что есть у тебя?

– Я б сама себя тоже не выбрала.

– Ее высочество обладает мудростью богов, хотя божья мудрость многим видится благоглупостью. Но повторяю: смотри, чтобы твоя голова не завела тебя сдуру куда не следует. Ты теперь среди женщин будуара, то есть среди тех, кто больше видит и меньше говорит. Если семя не приживется, мы повторим это снова. Что всё это значит, не твоего ума дело, не говоря уже о языке.

Но, похоже, разговоры с пересудами – это единственное, чего от нее хочет принцесса. Принцесса Эмини спрашивает, что Соголон думает о других придворных дамах, а также является ли Миту страной людей речных или озерных, или как, на ее взгляд, выглядел бы тот или иной стражник, если без одежды. Эмини смеется смятению на лице Соголон, когда спрашивает, каково может быть на вкус семя вон того генерала или вот этого гвардейца.

В другой раз принцесса задает вопрос, на который требуется пространное объяснение – например, зачем Соголон родилась женщиной именно в этом веке, а не в другом. Но это не затем, чтобы выслушать ответ – он занимает слишком много времени, и Эмини за это время дважды зевает, – а чтобы слышать говор этой девчонки из дальнего буша Миту, что принцессу, видимо, веселит.

– Ты загадка, Соголон, – говорит ей Эмини. – На твоем лице написано, что ты как будто повидала всё, но нет и намека на то, что у тебя есть. Научи меня, девочка. Научи, как быть годовалой и одновременно столетней.

В другой раз, при выходе к народу, она неожиданно хватает Соголон за руку и шепчет:

– Тебя никто не растил и не воспитывал, а значит, никто не сможет тебя обдурить.

Через четверть луны как-то в одночасье умирает Король. Уходит к предкам безмолвно, словно запоздалая мысль.

Восемь

Про Кеме Соголон успевает забыть так основательно, что даже не узнает, когда он в строю проходит мимо нее в погребальной процессии; спохватывается, только когда мимо шагает уже другой воинский ряд. К тому времени он уже далеко, и на ее улыбку реагирует немигающим взглядом уже совсем чужое лицо. Кваш Кагар со своей смертью становится предком, ведь мертвых королей в природе быть не может. Не возвращается он и к имени, что было у него до восшествия на престол, ибо оно утрачено для всех, кроме гриотов, а гриоты нынче в большинстве своем скрываются, поскольку уличены в союзе с ведьмами, об этом глашатаи объявили всенародно. Один лишь Алайя из плавучего квартала осмеливается появиться на улицах со своими песнями правды, за что ему в голову тут же прилетает камень, заставляя смолкнуть, а затем люди с палками прогоняют его взашей, чтобы он забыл сюда дорогу. Его песни о возрасте и болезнях, о немощи и смерти здесь никому не по нраву; никому не хочется рассуждать о том, что и без того у каждого на уме. Что бы там ни послужило причиной смерти Короля – будь то болезнь или зов предков, – но зло и бесчинства в королевстве продолжаются. Потому почившего именуют Пращуром Кагаром в надежде, что, достигнув своего последнего приюта, он составит там союз со славными предками и чем-нибудь да поможет миру живых.

Траурные обряды по Пращуру Кагару должны продлиться семь четвертей луны, но принц Ликуд своим указом урезает это время до трех. Это не нравится многим, кто считает, что Кваш Кагар, объединитель десяти и одного королевств, великий и грозный лев, повелитель войны и мира, властелин Юга, заслуживает всех семи лет плача и стенаний, а тут двор не дает ему даже положенных семи четвертей луны. Но свое недовольство люди высказывают в спальнях, шепчут в полумраке таверн или вверяют своему отражению в воде или зеркале, потому что в наши дни слова часто разносятся по ветру, а секреты перестают быть секретами, даже если единственный человек, кому вы их поверили – это вы сами. Всё это Соголон узнает от принцессы в ночь перед погребением ее отца. Когда она спрашивает у брата, какой такой властью он сокращает время траура, принц Ликуд с диковатым смехом говорит, что Короля больше нет, а есть только дух, ожидающий, когда его поименуют предком; а до этих пор Кагар, получается, ни человек, ни дух – он ничто. Принцесса Эмини покидает зал; от такого вопиющего богохульства ей перехватывает горло. Ну а Ликуд остается обсиживать отцов трон и орать, что, дескать, похороны, как и войны, тоже стоят немалых денег.

– Должно быть, обезумел от горя, – говорит принцесса своим женщинам.

Принцесса, когда не плачет, то воет, а когда не воет, то шипит на любого встречного; когда же ей надоедает и то и другое, она усаживается у окна и смотрит, как в темнеющем небе начинают мерцать серебристые капли звезд. Одна из камеристок шепотком разглашает: плачет-де Эмини оттого, что ее время притворяться Королем кончилось. Соголон подмечает ее лицо и имя. Монарх неизменно является первенцем королевской сестры, и это неспроста: внешние знаки королевской власти это одно, но исконные сила и мудрость, необходимые для несения бремени престола, исходят именно от сестры. А вот Кваш Кагар своей единственной сестры Локжи лишился из-за малярии, унесшей ее всего девяти лет от роду, и больше сестер у него не было. Такого мнения придерживаются все, кроме Соголон.

Она гонит от себя эту Йелезу, которая не более чем имя, что ночами выстанывает Олу. Но случается так, что за две ночи до монаршего погребения Соголон оказывается в джунглях сна. Якобы она в каком-то дальнем буше, который выводит ее к обширным владениям дома Акумов. Здесь возвышается замок или что-то вроде него – точно неизвестно; остается лишь догадываться, потому что иных замков не видно. Соголон следует за невесомо скользящим шлейфом белого тумана, который растворяется в звуке, подобном горестному воздыханию, и звук этот неотлучно сопровождает ее в пути через весь дворец, библиотеку, архив, пиршественный зал, еще один дворец и какие-то руины, за которыми взору открываются львиные клетки. Тут Соголон становится ясно, что всё это юдоль несказанной, скорбной печали. А еще взору предстает одинокая львица. Она не одна, а рядом со львом, что распростерся слишком широко и плоско, чтобы быть живым. Еще слышнее, чем тот одинокий пронзительный плач, зудящее жужжание мух. Однако лежащего льва львица вряд ли замечает, поскольку сама смотрит вниз, на свою утробу, где ничего нет – ни кожи, ни плоти, ни внутренностей, ни даже воздуха. Там просто брешь, хотя и брешью это едва ли назовешь.

Мысли роятся, но нужные слова никак не отыскиваются. Львица с дырой в животе, и понятно, что там что-то есть, но непонятно, что именно. А затем взмах огромных крыльев, ослепительно-красный всполох, и Соголон просыпается. Прежде чем открыть глаза, она натягивает на лицо простыню, а затем стягивает медленно и тихо, сквозь приоткрытые веки высматривая на потолке возможное движение желтых глаз.

«Это женское дело; королева ли ты, принцесса, вольноотпущенная или рабыня, не имеет значения».

Таков ответ, который она получает трижды, когда задает один и тот же вопрос. Вопрос всё еще вертится на языке, хотя уже и закончились люди, к которым можно было с ним обратиться – не принцессу же об этом спрашивать. Этот вопрос занимает ее всю дорогу по коридорам и переходам, на пути мимо развалин Кваша Абили и надменной башни Кваша Конга. Он полонит ум и мешает разглядывать всё, чем отличается дворец Кваша Кагара: караульня шириной с тронный зал, колоннада парадного входа, золотые столпы в залах и сторожащие покои львы – оборотни и рожденные зверьми. Все фрески, рельефы и гобелены здесь подернуты пурпурной тканью и не пропускают света. Когда в покой медленной траурной поступью вступает сначала старшая женщина, а за ней две доулы смерти, принцесса, шестеро камеристок и Соголон, вопрос предстает прямо там, на одре. Она спрашивает себя, зная, что ответа не последует: «Почему омывать его тело должны именно мы?» Но вопрос никак не оставляет ее в покое, и сейчас, находясь в опочивальне великого льва, гробовым своим молчанием взывающего к тишине, она тем не менее шепчет это на ухо юной камеристке, примерно одного с ней возраста. Вопрос из уха в ухо переносится от одной служанки к другой, пока не достигает принцессы.

– Соголон, поди сюда, – не оглядываясь, бросает она. Соголон едва успевает подойти, как мощная оплеуха заставляет ее пошатнуться. Слезы безудержно струятся по щекам.

– Ты, значит, слишком хороша, чтобы омывать тело своего Короля? Так, стало быть? Королевская кровь не столь благородна, как твоя? Или, может, ты прошлой ночью стала Королем, и это Король, превратившись в безродную шлюшку, совокуплялся при свете лампы с тронувшимся умом старым воякой? Стало быть, так? Ответствуй мне, потому как слышать хочу я тебя, а не ты меня! Говори же!

Соголон стоит свесив голову.

– Ты, призванная убирать королевские нечистоты, должна была пасть на колени и спрашивать у богов, за что тебе такое благословение! Каждая женщина в этой комнате родилась, росла и готовилась к этому дню, включая и твою принцессу. Ты здесь единственная, кому выпало застать меня в благом расположении тем днем, когда я впервые увидела тебя. Теперь же всё, что ты делаешь, доказывает, что вся моя доброта – подарок недостойному, глупому существу. Иди и стой там! Я не допущу, чтобы ты даже притрагивалась к моему отцу.

И вот Соголон стоит в самом темном углу опочивальни, наблюдая за женщинами. Ей дурно, голова идет кругом, а еще хочется плакать при мысли о себе и о том, до чего довел ее беспутный язык. На труд женщин она взирает как бы сторонними глазами. Вот две из них в изголовье ложа заводят хвалебную песнь, вначале чуть громче шепота: «Богов, богов благодарим, за нторо их благодарим, благо через него Король со своим народом, а народ со своим Королем». Две женщины по бокам кровати откидывают к центру ложа по одной простыне, а принцесса и остальные женщины стоят у ее изножья. Все женщины если не поют, то подтягивают голосами: «Богов, богов благодарим, за могьо их благодарим; за кровь королей, что исходит лишь от женщины, ибо через сестру и происходит Король». Двое женщин откидывают к центру вторую простыню. «Богов, богов благодарим, за сунсум их благодарим, коим является и да пребудет наш Король, что призывается ко древу предков». Две женщины откидывают третью простыню. «За окра мы богов благодарим; за душу, данную богами, коя к богам и воротится, ибо не может умереть, но вознесется на древо предков и решит нашу судьбу». При этих словах принцесса заходится воем, а две женщины, когда она начинает пошатываться, бережно ее подхватывают. «Если есть зло, если есть бесчестье, если это не его время, то направьте его ко древу предков, дабы дух его не бродил по миру в ярости и не тревожил живых».

Затем вперед выходит женщина, которой Соголон прежде не видела. Это двоюродная сестра Короля по отцовой линии; женщина старинного и знатного рода, сыгравшая роль в становлении империи, но затем их пути с Королем разошлись. Она стоит по левую сторону тела, рядом с родней отца. Справа должны быть родственники со стороны матери, но двоюродные братья Кваша Кагара уже в престарелом возрасте, а сестер у него нет, поэтому обязанность возлагается на его дочь. Соголон пытается представить – хотя это, собственно, вот-вот произойдет, – как принцесса омывает тело своего отца. Все женщины сходятся у ложа и, поднатужась, поднимают тело, которое выносят в центр опочивальни и укладывают на расстеленную по полу простыню. С него снимают посмертную маску, тунику, исподнее белье и тапки без задников. Обзор застит колыхание женских одежд, но вот они расступаются подобно раскрывающемуся цветку. Монарх лежит землистый и безжизненный, с выпирающими из-под кожи костями, с поникшей головой он больше напоминает пьяного, чем мертвого. Принцесса опять заходится воем, а старшая женщина касается ее плеча – единственная из слуг, кому это дозволено. Женщины слева и справа обмакивают в чаши тряпицы и подают двоюродной сестре слева и принцессе справа. Двоюродная сестра протирает левую сторону лица Кваша Кагара, а принцесса Эмини правую.

Под пение женщин они смещаются вдоль тела. «Мы род твой, смерть твою смывающий, все хвори и злосчастья изгоняющий, здоровье и детей нам приносящий». Принцесса омывает правый сосок, двоюродная сестра левый. Женщины продолжают петь, чтобы его окра принесла им здоровье и послала детей, а две усердно его натирают. Принцесса Эмини первой доходит до монаршего пениса и роняет тряпицу.

– Вы как дитя, ваше высочество, – ласково выговаривает ей старшая, но подбирать тряпицу принцесса отказывается. Тогда руку запускает двоюродная сестра и обрабатывает монарший член с мошонкой так, будто подмывает ребенка. Затем мужской орган прикрывается кусочком меха, и принцесса продолжает свое занятие. А когда доходит до ног покойного, на них проливается слёз не меньше, чем воды. По окончании принцесса и сестра моют руки ромом; остаток напитка выливается в рот Короля.

– Это возвеселит дух твой, Кагар, – говорит Эмини и опять заходится стенанием, теперь насчет того, что со смертью он перестает быть Кагаром.

– Он утратил имя свое! – возвещает принцесса сквозь слезы.

Особая женщина наряжает его в черно-белые одеяния с золотыми прожилками и корону из золотых крокодилов и черепах. На ложе расстилается погребальный саван, куда на левый бок помещается монарх, словно любовник, пытающийся вести с вами в постели беседу. Под шею подкладывается подушка; левая ладонь раскрыта для получения всего, что ему понадобится в путешествии к предкам. Затем почившего безмолвно покидают все, не глядя на Соголон, которая стоит в углу так тихо, что никто и не замечает, как она остается в комнате одна, наедине с мертвым Королем. Почему она не дала о себе знать криком, возгласом или хотя бы шепотом, бередит ее весь остаток ночи. Что-то в голосе принцессы наталкивает Соголон на мысль, что рот – это последнее, что следует открывать перед любой из женщин. День продолжается без нее, и Соголон не знает, как быть: вроде бы никто ее не держит, но она здесь в углу по велению принцессы. Если сейчас уйти, то кто-то может ее увидеть и обвинить в воровстве или еще в чем-нибудь, уж что там совершают люди наедине с мертвым Королем, а принцесса вернется к себе в замок, более не заботясь о делах этого дома. Или еще хуже: ее могут обвинить в чем-то еще более худшем, в каком-нибудь предательстве или непотребстве, потому что она девушка без имени; а единственные, кто ее знает за пределами принцессиного двора, – это близнецы, только и ждущие ее смерти, и принц, который может исполнить это их желание. Впрочем, есть еще воитель Олу или Кеме, но разве они защита для девочки в опочивальне мертвого Короля – уже омытого, наряженного и готового к встрече со всеми, кто придет отдать последние почести?

И она остается на всю ночь. Поначалу ее охватывает замешательство, а затем горечь от того, что она даже не пытается прятаться в углу, а ее всё равно никто не спохватывается и не видит. Она стоит там просто так. Ближе к вечеру в опочивальню входят двое мужчин в пурпурных тогах; с собой они несут блюда с едой, которые ставят от монарха на расстоянии вытянутой левой руки. После этого визитеры уходят. Соголон устраивается в углу неизвестно на сколько. Солнце опускается всё ниже и ниже, пока проникающие через окно лучи не падают на лик Короля.

Глаза его закрыты, но он хмурится из-за того, что с ним в комнате посторонние; Соголон это чувствует. Лежащий на боку с блюдами, уставленными едой, он вельможа, отвлекаемый от пиршества. В какой-то момент снаружи громом гремят барабаны, пепепугав Соголон так, что она выскакивает из своего угла и некстати поскальзывается на пятнышке воды, оставленном приборщицами; удар приходится на плечи и затылок. Она едва успевает приподняться на локтях, когда прямо за дверью раздаются громкие шаги. Соголон подползает к кровати, но там нет щели, куда можно было бы угнездиться, и ей остается лишь ненадежное прикрытие в виде коврика из леопардовой шкуры. От открываемой двери ноги обдает легким ветерком. Слышен перестук шагов, но к кровати подходит только один человек.

– А хер, когда я вздумаю поссать, вы мне тоже будете держать скопом? – слышится резкий голос принца Ликуда. Движение ног к кровати прекращается. – Ну-ка, все вон отсюда!

– Ваше высочество, согласно традиции, никто из лицезрящих Короля не…

– Нет здесь никакого Короля. Здесь только труп.

– Да, ваше высочество, но при всем почтении…

– Почтение? Да вы относитесь ко мне с почтением не большим, чем я к вам или любой из вас – к короне.

Она слышит его еще раньше, чем видит: смоляной уродец с желтыми глазами, светящимися даже при дневном свете; проклятущий дитя-паук, карабкающийся по потолку. Укрывая лицо леопардовой шкурой, на своих открывшихся ногах Соголон чувствует холодок.

– Вы, сиятельства, знаете, где здесь выход, или мне сделать, чтобы вам его показал он?

Снова суета – на этот раз торопливая ретировка царедворцев из комнаты. Всё тихо. Дитя тьмы дважды пробегает по потолку, после чего устраивается где-то за ее ногами. В опочивальне снова тишина, пока не становится ясно, что принц сидит на кровати и, судя по сплевыванию на пол косточек, ест принесенную Королю еду.

– Сюда, – командует он.

Быстрый шорох сползания по стене и прыжок по полу. Затем визгливый смех и ширканье обратно к потолку. Чуть сдвинув шкуру с одного глаза, Соголон видит, как дитя-паук свисает с потолка на ногах, руками держа жареную птицу, которую сжирает в считаные секунды.

– Ох, что ж за дырища тебя выродила, – говорит принц и хохочет смехом, переходящим в тягостный вздох. Чувствуется, как он смещается по кровати.

– Ну что, Кагар из дома Акумов, где ты теперь? – обращается он. – Посмотри на себя. Взгляни.

Еще один вздох. И тишина.

– Отведай вот козлятинки. Сырой, как ты любишь, – глумливо посмеивается Ликуд. – Да знаю, знаю, тебя от нее воротит. Здесь на блюдах только то, чего ты терпеть не можешь. «Чем можно услужить твоему отцу?» – спрашивают меня, как будто я знаю, что моему отцу нравится. И тут я вспомнил, как тебя однажды от нее стошнило. «Эти, здешние, думают, будто я спустился с гор», – сетовал ты. Ты, благонравный, манерный монарх. Цивилизованный настолько, что не чувствовал разницу между «будто» и тем, что есть на самом деле. Так что, дражайший родитель, изволь есть то, что есть: сырую козлятину. Таково мое тебе подношение.

Никто, кроме тебя, и не думает, что мне твоего трона даром не надо. Я тогда удрал аж в Омороро, лишь бы не быть тобой. Память об этом для меня словно дурной сон; то был единственный раз, когда ты меня хватился. «Всё, что ты пытаешься из себя изгнать, мои генералы вобьют в тебя обратно розгами. А надо будет, так вколотят и палкой». Вколотят, палкой!

Он снова смеется, так долго и громко, что закашливается.

– И вот ты лежишь, упокоившись, на том самом ложе, где я имел девять твоих последних наложниц. Хотя две последние, признаться честно, меня не приняли – пришлось их брать силой. Хочешь правду, отец? Эта кровать так же мокра от меня, как и от тебя. Вдумайся и ужаснись, старик. Скажи мне, что удручает тебя больше: то, что я не почтителен по отношению к тебе или к твоему ложу? Я изливал линию дома Акумов на твое постельное белье, которое рабыни потом застирывали. Ты-то, должно быть, не видел собственного семени никогда, да, отец? Всегда присовывал свой царственный жезл куда надо, никогда не брызгал мимо. Ни капли семени, растраченного впустую нашим славным венценосцем, Квашем Кагаром! Нынче поутру я даже задался мыслью: «А есть ли у кого-то из людей столько внебрачных братьев, сколько у меня?»

Ликуд подбрасывает к потолку кус мяса, где дитя тьмы хватает его зубами. При этом уродец поводит носом, словно что-то учуяв. Соголон под ковриком тревожно замирает.

– По мнению старейшин, говорить напрямую с мертвыми сродни проклятию, это, мол, сбивает их с толку. Они думают, что все еще живы, и начинают через это вторгаться в дела живых. Вторгаться? Какая интересная мысль. Это было бы началом, не так ли, отец? Вмешательство подразумевало бы, что отцы, разговаривающие с сыновьями, неравнодушны к их деяниям, что один заботится о делах другого. Но когда хоть что-либо подобное существовало между нами?

А пока вокруг только и разговоров, что о королевской линии, и исходят они от моей сестрицы; ты разве не знаешь, отец? От твоей блистательной дочери, от женщины, которая выпульнет у себя между ног следующего Короля. Ты бы слышал разговоры на улицах: «Ликуд то, Ликуд сё. Ликуд неправильный; он не король, а подставное лицо. О сестра короля! Роди сына не зазря!» – так поют даже уличные мальчишки. Ее величают Сестрой Короля еще до того, как королем поименован я. Если у нее когда-нибудь родится первенец… Тебе надо было тщательней относиться к тому, кому ты вставляешь, и тогда я бы сейчас не был обременен этим проклятущим троном!

Ты думаешь, он мне нужен? Я ведь слышал, что ты говорил старейшинам, тебе всё казалось, что ты знаешь о моих желаниях. А желаю я и в самом деле многого. Например, чтобы при виде меня люд восклицал «вот оно, солнце!» – но не более того. «Этот Ликуд, этот глупец, о если бы он любил долг столь же сильно, как любит власть!» – это то, что ты сказал старейшинам всего за три дня до смерти. Вообще, ты говорил много такого, чего, по-твоему, я не услышу. Но я должен кое-что тебе сказать, отец.

Ты знаешь, что я воспитываю своих сыновей не для того, чтобы они стали королями? Мои сыновья-близнецы, мои ибеджи. Напроситься с ними к тебе на аудиенцию хотя бы раз, и то было несбыточно. Мои сыновья смотрят на львов, смотрят на тебя и не могут уловить разницы. Нет, это не похвала, отец, и это не то, что я хотел тебе сказать. А расскажу я вот что.

Твоя дочь. Благородная Эмини, моя дражайшая сестра. Она против меня злоумышляет, в этом нет сомнения. Ты того не знал, и как бы тебе ни хотелось, чтобы она правила, но даже ты не хотел нарушить традицию. А потому слушай, старик, и никому не проболтайся. Как я уже сказал, она замышляет заговор. В это самое время она сговаривается кое с кем из старейшин, обещая им до сезона дождей мальчика, и когда этот ребенок родится, его поименуют Королем, а ее назначат регентом, до исполнения ему десяти и еще пяти лет, о да. Ну так знай, отец: это меня не оскорбляет. Потому что я разрушу ее замысел и самонадеянность, хотя я ими и восхищаюсь. Но даже это не то, что я пришел тебе сообщить.

Я пришел рассказать тебе о принце. Твой зять из Калиндара, этот принц-побродяжка, которому негде править. Эмини – его третья жена, а что до наложниц, то их у него еще больше, чем у тебя. Но послушай вот что, отец, вдумайся: после стольких времен года, стольких лет, у нее всё еще нет ни одного ребенка. Даже девочки. Ни од-но-го. Однако твоя дочь хитра, отец; можно сказать, вся в тебя. Тебе бы, наверное, и в голову не пришло, что ночами она может совокупляться с мужем, а затем уныривать в некое потайное место и там заставляет какого-то солдата скачивать в нее свое семя. Твоя дочь хитра, отец. У нее будет ребенок. Сын. Но никто даже не узнает, что на трон Акумов скоро воссядет бастард. Эти грязные соития она совершает каждое новолуние, более того, даже сегодня вечером.

Так пошли же свой дух; я знаю, он всё еще способен передвигаться. Иди полюбуйся сам, как эта шлюха приканчивает дом Акумов; приканчивает так, что никто и не узнает о его скончании, убивает лишь затем, чтобы заполучить трон, не нужный даже мне. Да, я его не хочу, но в отличие от нее и от тебя, отец, я способен думать не только о себе. Не важно, что ты меня исконно недолюбливал; так даже справедливо, потому что и я ненавидел тебя. Но лучше я увижу, как ты гниешь на этой кровати и крысы кормятся твоими губами, чем допущу, чтобы следующим Королем на троне стал выродок-бастард. Твое молчание я принимаю как напутствие. Кто б знал, что настанет день, когда твой недостойный сын спасет твой долбаный трон? Удальца, что ублажит ее нынче ночью, я выбрал сам. Он уже испробован на одной из твоих наложниц, и та нашла его самым что ни на есть подходящим. А, отец? Даже Сестра Короля достойна такого удовольствия.

Он встает; чувствуется, как кровать высвобождается из-под его веса. Возле двери принц Ликуд приостанавливается и говорит:

– И кстати, о генералах, что лупили меня по твоему наущению. Завтра все они будут обезглавлены. Я устрою, чтобы их головы закопали вместе с тобой. Чтобы ты на самом деле распробовал вкус козлятины.

На этом он уходит. Соголон порывается встать, но тут слышит на потолке шорох. Под шкурой леопарда она вынуждена пробыть до темноты, а в комнате – до рассвета.

Ощущая страх перед дитем тьмы, она тем не менее представляет себя им, и это помогает ей бежать из королевского дворца. От стены к стене, царапаясь спиной о камень, она скользит из тени в тень, хоронится по углам и простенкам, пережидает за портьерами, когда люди покинут ту или иную комнату; уподобляется скульптурам и статуям, прячется в местах, куда не заглянет ни один высокородный.

Затея с побегом почти удается, пока она не выходит на первый караул, стоящий у дверей. Здесь ей не остается ничего иного, кроме как изображать деятельность. Возле гобелена она хватает какую-то мелкую урну и несет с собой, будто по чьему-то поручению. Один из караульщиков ее останавливает.

– В этом помещении слуги не ходят, – говорит он. Соголон сказать нечего, поэтому она молчит и так же молча протягивает ему урну, как будто это что-то объясняет.

– Зачем она мне? – сухо спрашивает он.

В это мгновение Соголон чуть не роняет ее из-за оглушительного рыка. Часовые замирают навытяжку. Ее лев. Он подходит к ней сбоку, и вместе они покидают дворец.

Во дворце принцессы она на цыпочках проходит через кухню. Когда поговорить с принцессой? Или лучше все рассказать старшей? Первый вопрос, который зададут обе: «Откуда ты знаешь? Как ты всё это услышала?» Может, лучше рассказать им, что всё это ей привиделось во сне? Удивительно, что на кухне никого нет. В эту секунду прямо впереди появляется чья-то нога, о которую Соголон спотыкается и падает.

– Ты куда, мелкая сучка? – спрашивает старшая, выходя из-за угла. – Взять ее.

Соголон поворачивается, думая закричать, но крик вырывается от удара стражника. Ее, лежачую, хватают за руки и волочат по полу, а затем вверх по каменным ступеням. Первые пять Соголон еще сопротивляется, но затем прекращает, низко опустив голову и уже ничего не говоря. Старшая что-то рассказывает насчет прошлой ночи, но до Соголон не доходит, что она имеет в виду. У себя в комнате, на постели, с кислым видом сидит принцесса.

– Я сказала меня разбудить, как только ты проскользнешь в любую дыру, через которые лазают мерзавки, как ты, – говорит она, не вставая. – Ты сейчас откуда?

– Ваше высочество, я…

– Что ты взяла?

– Ваше высочество, я не…

– Я спрашиваю, что ты взяла?

Соголон опускает голову. Стражники взнуздывают ее на ноги, но по-прежнему крепко держат за руки.

– Часть меня всегда чуяла в тебе это. «Следи за этой пакостницей, – твердила я себе. – Она что-то замышляет».

– Ваше высочество, я никогда ничего не замышляла.

– Представить только! Все женщины входили в ту комнату, исполненные трепета и благодати, чтобы выполнить божеское дело.

– Я…

– Молчать! Как ты смеешь разевать рот, когда говорю я? Все женщины в комнате готовили его к встрече с предками, но ты? Что ты вообще там делала, ведь у тебя нет никаких женских навыков!

– Ваше высочество, но разве не вы…

– В опочивальню ты проникла для воровства. Обокрасть Короля, мертвого, в его собственной опочивальне! Да что ж за сука выродила тебя на свет?

По кивку принцессы стражник, что справа, молниеносно бьет ее в живот. Соголон сгибается пополам, ноги под ней подламываются, а колени ударяются о пол. Она надрывно, не переставая, кашляет, пока стражники не поднимают ее с пола.

– Что ты украла, воровка? Ты провела всю ночь в опочивальне моего отца или влезла в какую-то другую комнату? Я, кажется, тебя спрашиваю? Не заставляй меня бить по каждому твоему месту, пока краденое не выпадет. Какой позор!

– Ваше высочество, я ничего не брала!

– Обкрадывать покойника! Или ты ведьма? Только ведьмы такое себе позволяют.

– Говорю же, я ничего не брала.

Принцесса опять кивает, и стражники в три рывка срывают с Соголон одежду.

Бдительное вытряхивание ничего не дает, наружу ничего не выпадает. Стражники разводят руками.

– Что ты взяла, негодница, – безделушку? Амулет? Перстень? Что за бесовщина творится у тебя в голове, что ты ускользаешь от меня обшарить спальню моего отца? Ну какая же наглость, честное слово. Сколько я всего ей дала, а она только одно – брать, и брать, и брать!

– Я ничего не брала, ваше высочество.

– Так-таки ничего и не взяла? – подает голос старшая.

– Там ничего, – отвечает Соголон с тихой холодностью.

Принцесса смотрит на нее болезненно-пристальным взглядом.

– Обыск не закончен, дурни, – обращается она к стражникам. – У маленькой ведьмы есть еще три дырки. Убрать ее с глаз моих.

Идти самостоятельно у Соголон нет сил, и ее тащат волоком по коридору. Когда стражники докладывают, что при пленнице ничего не найдено, принцесса заявляет, что мерзавка либо ленива, либо дерзка, либо она вообще что-то сделала с телом отца. При этом Эмини вновь впадает в ярость. Она приказывает стражникам выпороть нахалку и оставить на конюшне, где ей теперь самое место, пока всё не закончится и сердце малость отойдет.

Всё это время Соголон не издает ни звука. Стражник над ней уже готовится взмахнуть кнутом, когда старшая со входа в конюшню кричит, что принцесса передумала. Девчонку не пороть, а просто оставить в конюшне на сене. Стражники думают уходить, когда она замечает:

– Я сказала не пороть, но я ж не говорила «не трогать».

Не успевает узница и вскрикнуть, как один сбивает ее с ног, а другой лупит ногой, все это на глазах у старшей. Губы Соголон приоткрываются, рот передергивает подобие улыбки.

Соголон в конюшне удивляется, почему совсем не дует ветер. Иногда задувает, но как бы невзначай, словно спросонок, и впечатление такое, будто кто-то нехотя, вполсилы потакает ее желанию. Хотя какая разница? Ветер, даже когда просыпается, ведет себя капризно и непредсказуемо, как зигзаг молнии. Наверное, Соголон похожа на тех глупых старых прорицателей, вечно выискивающих какие-нибудь знамения и чудеса, хотя единственное чудо здесь – какой-нибудь ветреный юный бог, норовящий с ней поразвлечься во второй раз или в третий; теперь уж и вспоминать неохота. Думать не хочется в том числе и потому, что глупо полагать, будто ветер ее охранитель и защитник – насколько это отличается от бредней о божьем укоре, что слышится кому-то в раскатах грома? Нет смысла верить в это, да и вообще ни во что. Мир таков, каков он есть, и когда до человека это доходит, он приноравливается существовать в этом мире, полном боли, одиночества и предательств. Две вещи, которые извечно исходят от людей, но приближение которых никогда вовремя не замечаешь, – это удивление и разочарованность. Глядя на сонно пофыркивающих лошадей, Соголон размышляет об этом всю ночь. Удивление и разочарованность приходят из того же места, откуда прилетают внезапный тумак или удар молнии. Превозмогая боль в животе и жжение ссадин на плечах, Соголон делает вывод, что устроено это несколько иначе. Удивление всё же предсказуемо, а разочарование не заставляет себя ждать. Иное дело доброта, сочувствие, верность, порядочность – вот они действительно берутся словно из ниоткуда.

Она чувствует, как в голову ей вступает что-то новое, или же она сама находит там какое-то местечко, которого прежде не замечала. Место, заставляющее ее задуматься о годах, раньше ничем не примечательных; но это не имеет значения, потому что сейчас она входит в ту пору, которая всегда будет иметь для нее значение и никогда не изменится: возраст достаточной зрелости. Еще вчера она думала, что у нее для принцессы есть важные новости, но у девчонки из буша Миту нет и не может быть ничего, нужного особе королевской крови. Принцесса так рассудила сама. Мир таков, каков он есть, и эта конюшня такая, какая она есть. Соголон вспоминаются минувшие сутки, и как всего лишь прошлой ночью она мучительно раздумывала, что бы такое сделать для возвращения к принцессе, от которой ее затем жестоко и бесцеремонно отрезали. Последующей ночью она вспоминает, кто стоял за этой жестокостью. А в конюшнях, между прочим, тепло, и запах конского навоза не такой уж докучливый; лошади же не делают ничего, кроме как стоят и радуют своим великолепием.

Одна ночь перерастает в две, две в три, а три превращаются в число, когда утрачивается счет. Своей протяженностью конюшня не уступает любому дворцу, и лошадей здесь явно за сотню. Той ночью, когда Соголон отправляется гулять и считать, в последнем стойле обнаруживаются ступеньки, ведущие на крышу. А под самой кровлей оказывается закуток с деревянным настилом, кучкой ковриков и подушек, кувшин и чаша для воды; в уголке под сеном припрятано несколько молельных фетишей. Кроме конюхов, никто другой в конюшню не захаживает, а те, что приходят, не заговаривают с Соголон, даже когда ее видят. С того дня как она ночует в этом закутке, никто из мужчин этим местом не пользуется, и она его облюбовывает. Дважды в день кто-то решает проявить к ней доброту и присылает остатки с одного из придворных столов, и дважды в день она стыдится того, что их подъедает. От принцессы ей больше не надо ничего и никогда, с этим всё решено. Больше никаких подачек, сезон ли это изобилия, или недорода – всё едино; добрые люди, жестокие ли – они все на одно лицо. Поэтому, когда мимо нее во время погребальной процессии проходит Кеме, она его не замечает, потому что на каждого воина смотрит с одним и тем же выражением. На всех как на каждого.

Утром в день погребения хозяева конюшни приходят за гнедыми лошадьми, чтобы обрядить их в красное с черным. Идти на похороны Соголон никто не неволит, и она не идет – возможно единственная, кто не болен, не стар и не мертв для того, чтобы выбраться на улицу для оплакивания и празднования ухода Кваша Кагара к предкам. При мысли о мертвом Короле ей на ум приходит единственное слово – «козлятина». Сейчас она лежит на своей постели из сена и ковриков, думая об этом дне и о Кеме, прошедшем мимо конюшни. Вокруг утро, солнце уже высоко, но еще не припекает. Бьющие с рассвета барабаны разносят весть о великом трауре с одной горы на другую. Барабанный бой притягивает взор к широкому выезду с конюшни, откуда процессия, начавшись от королевского замка, пройдет мимо всех дворцов, через большую надвратную башню и ворота, а затем по главной улице Фасиси, с тройной петлей вокруг столицы по всем районам и кварталам, пока наконец не спустится под уклон и не взойдет по подножию горы Сиграй к древу предков, где тело монарха торжественно привяжут к вервям и поднимут богоизбранные носильщики, обитающие всю свою жизнь в горах. Для этого им предстоит подняться по крутому склону так высоко, что облака останутся снизу. Тело носильщики подтащат к горной впадине, уже проделанной богами прямо под древом предков, коему уже больше дюжины веков. Носители будут говорить на языке, ведомом только им и богам, и будут заклинать небожителей, чтобы те приветствовали Кваша Кагара на земле предков. «Я устрою, чтобы их головы закопали вместе с тобой». Слова застревают, и хочется от них отряхнуться, но Соголон смиряется: пусть семена слов падают там, куда их принесло. Всего этого зрелища ей не видеть – просто вспоминается разговор старой кухарки с молоденькой молочницей о том, как хоронят королей.

Обряды начинаются с рассветом, при рождении дня, а заканчиваются монаршим погребением в сумерках, со смертью. Ни принцесса, ни принц мимо конюшен не проходят, зато сверху видно пеструю толпу придворных, шествующих в процессии. Из конюшни слышно, как гул барабанов все нарастает, а затем доносится еще один звук, громче – частый тяжкий топот, от которого гудит земля. Видимо, это неразличимый отсюда маскарад смерти – сотня танцоров в масках, а может, и больше. На неимоверно растянутое мгновение, равное в длительности сезону, Соголон переносится разумом туда, на землю, где ноги взбивают султаны рыжеватой пыли.

На лодыжках звякают бубенцы, и песнопения возносятся на ветру. Вначале проходят носильщики бирики в масках высотой с жирафа, смыкая землю с небом, изначальным жилищем богов. Следом идут носильщики ванага в масках не столь огромных; они ведут душу в загробную жизнь, между тем как тело отправляется в иное место. На верхней части маски две полосы – одна для земли, другая для подземного мира. Стайки из шести или десяти танцоров прыгают, топают, исступленно кружатся, гибко кланяются, покуда их маски не касаются земли, и, распрямившись, вращаются так, чтобы ванага касалась четырех точек вселенной. Семь прыжков, и новый повтор, один за одним, один за одним. Для Соголон это всё едино, ибо утро есть утро, а ночь есть ночь, и человек ничего не может сделать, чтоб воспрепятствовать этому круговороту.

А затем являются ночь и дождь.

Соголон лежит под кровлей, по которой сверху тарабанят водные струи. Звук успокаивает, даже когда становится громче, превращаясь в сотню маленьких барабанчиков. Монотонное гудение накатывает волной, всё глубже погружая тело в сено и ковры; голова при этом всё легче и невесомей, словно кто-то подливает вина. Но всё это обрывает натужный скрип петель снизу. Соголон чутко приподнимается на локте и видит, как дверь конюшни отъезжает вбок, а внутрь врывается веер брызг. Вместе с каким-то мужчиной.

– Соголон, девочка?

Кеме! Перекатившись с краешка постели, она спрыгивает вниз, не успев подумать, а не слишком ли это быстро: еще возомнит чего. При виде такого быстрого и бесшумного приземления Кеме широко улыбается:

– Ого, ты как кошка.

– Не смей меня так называть.

– Но разве это не так? Просто сверхъестественно.

– Что «сверхъестественно»?

– Сигаешь с самого верха. Десять и одна… десять и шесть, семь… Десять и восемь ступенек лестницы – и тут ты раз! Как перышко.

– У тебя всё сверхъестественно.

– Нет, не всё. Только ты.

– Ты, верно, думаешь, что мне нравится всё время слышать, какая я для тебя странная. А я никакая не странная.

– Клянусь богами, девчонка! – Кеме выставляет руки, словно остерегаясь удара, и поворачивает голову прежде, чем она успевает рассмотреть его лицо. – Помнится, я однажды назвал тебя повелительницей лошадей. Но Соголон…

– Да, я выбираю жить в дерьме. Как и каждый волен выбирать себе то, чего захочет.

– Я слышал, тебе недавно не свезло. О, как я тебе сочувствую.

– Не свезло? Словно бы я проиграла в игру? Ну да, если пинок по голове считать за три хода фишки.

– Мне так…

– Твоих сочувствий мне не надо.

– Ну да, конечно, Соголон никогда ничего не нужно.

– Мне нужно одно: чтобы ты прихватил свое зубоскальство и проваливал.

– Да язви ж богов! Что за нрав у тебя!

– Насчет «язви» ты верно сказал.

– Соголон!

– Ну что?

– Я… Ты меня вконец сбила с толку. Даже позабыл, зачем пришел.

– Так уходи.

– Что за странности тебе втемяшились?

– Не знаю. Отличаются ли они от последних, что ты во мне заметил? Единственное, что ты во мне выискиваешь, это странности. Ну-ка, какой бзик Соголон выкинула на этой неделе? Какую новую придурь ты открыл, про которую сможешь поведать своим друзьям в плавучей таверне?

– Клянусь богами, ты несправедливо обо мне судишь.

– Думаю, сужу я обо всех правильно. Впервые за долгие годы.

– На суде Соголон пощады не бывает. Как ты нас накажешь? – спрашивает он с улыбкой.

– Да пошел ты.

– Не говори так со мной.

– А как иначе? По какой щеке ты меня хочешь ударить? Или, может, пнешь? Вот мой живот, на. Или как насчет синяка над левым глазом, чтобы соответствовал тому, что над правым?

– Скажешь тоже.

– Так чего ты хочешь, караульщик? – выкрикивает она.

– У нас пропал Алайя.

– Что?

– Пару дней назад кто-то в таверне обозвал его ведуном за то, что он пишет слова. Мы сказали, что будет безопаснее, если он скроется, а он посмотрел на нас так, будто ведуном его назвали мы, – и вот уже два дня никому не открывает дверь.

– Может, он бежал?

– Такой, как он? На него это не похоже.

– А кто нынче на кого похож?

– Да, сейчас многие таятся.

– Я не о том. Может, на этот раз все подразумевают правду.

– Кто это с тобой сделал? – всматривается в ее лицо Кеме. – Принцесса? За что?

– Да какая разница.

Кеме упорно продолжает смотреть, пока Соголон не отводит взгляда.

– Берему мне говорит, нынче король избавляется даже от львов. Ему нужна собственная императорская гвардия.

– Сангомины?

– Нет. Я. И еще кое-кто, из назначенных Аеси.

– По крайней мере, ты получаешь то, чего всегда хотел. Кланяйся богам.

– Язви богов, Соголон. Я уже просто не знаю, какие нынче времена, – вздыхает он и садится на кучу сена, словно силы враз покинули его.

– Ты по-прежнему считаешь, что сражаешься за правое дело?

– Ты, видно, мало истыкала меня колкостями за одну ночь?

Соголон склоняет голову, но не произносит ни слова. Отчего-то ее притягивает дождь, и она подходит к двери конюшни. Воздух здесь свежий, холодный и густой от брызг. Она закрывает глаза, давая воде омыть ей лицо. За спиной глубоко вздыхает Кеме.

– Боги мудры и боги глупы, – произносит она.

– Звучит как мудрость древней старухи.

– А я знаю, что чувствует старуха в своей древности.

– Наверное, это не приносит тебе счастья?

Соголон смеется.

– Что, угадал?

– Счастливых дней у меня никогда не было.

– Это самое жалостное из всего, что я когда-либо слышал.

– Я не жалею.

– Это ты так говоришь.

– Похоже, мы все здесь по милости принца и принцессы тоже.

– Осторожней. Принц скоро должен стать Королем, а принцесса – Сестрой Короля. Ходит слух, что король уже взял себе новое имя.

«У меня для них таких имен несколько», – думает Соголон, но вслух не произносит.

– Может, те самые люди, что движут тебя на верхи, роют Алайе яму.

– Говори мне, что ты знаешь.

Мысль, вертящуюся на кончике языка, Соголон предпочитает проглотить и не переспрашивать, чего он всё-таки хочет. А голос Кеме по-прежнему подобен течению реки. От дождевых брызг одежда на Соголон намокает, но она по-прежнему стоит там, чувствуя вокруг себя единственный оазис покоя.

– Смотри промокнешь.

– Чего еще ждать от дождя. Только, что он тебя намочит.

– Соголон.

Она вздрагивает. Кеме стоит совсем рядом. Она и не слышала, как он встал. В руке у него шлем, волосы растрепаны. Доспехи делают его более рослым.

– Они ловят ведьм. Ты б знала, сколько женщин строило козни, чтобы Король ушел из жизни раньше срока. Говорят, что…

– Говорит кто? Если есть слова, значит, они от кого-то исходят.

– От людей. Люди говорят, что дни Короля оборвались из-за того, что в королевстве распространилось колдовство. Вчера вот взяли двадцать человек.

– Если тыкать в кого-нибудь и называть ведьмой, он и станет ведьмой или ведьмаком. Видишь тот вон камень? Чем тебе не ведьма. Бери и кидай его в подземелье.

– Я думаю…

– Думы не для тебя, не забивай ими голову. Ты теперь страж. Тебе нужно не думать, а только выполнять задуманное.

– Да ну тебя! Опять ты за свое?

– Ты порепетируй, что скажешь Алайе, когда его поймают и приведут к тебе. «Друг мой, ты знаешь, как я тебя люблю, но самомнение для меня дороже».

– Слушай, я тебя и в самом деле могу ударить.

– Последний раз спрашиваю, караульщик: зачем ты сюда пришел?

– Потому что рядом нет больше никого, с кем я бы чувствовал себя блохой.

– Тебе на это мало жен?

– О жене тебе лучше расспросить моего отца. Он тот, кто у меня ее увел.

– А ты просто брюхатишь ее детьми.

– Не говори о вещах, о которых ты ничего не знаешь. Тебе не понравится, как я могу поступить с тобой.

Бормотать извинения для Соголон свыше сил, и она просто замолкает.

– Здесь никому нет дела до моего самомнения. Я всего лишь крестьянин, пролезший в какую-то щель, которую забыли заделать. Ты это ненавидишь, и это уже кое-что.

Губы Соголон разъезжаются в ухмылке.

– По крайней мере, я вижу на этих губах улыбку, – говорит Кеме.

– Я не смеюсь.

– Это тоже кое-что. Скоро тебя восстановят при дворе принцессы, и тогда она станет Сестрой Короля, вопящей и шикающей на тебя. А ты чтоб помалкивала.

– Помалкивать – это, что ли, и есть вся их воля?

Кеме касается ее плеча. Соголон подскакивает, и он так же быстро убирает руку.

– В тебе есть сила, Соголон.

– Помилуй боги, если ты снова назовешь меня «странной».

– Я не сказал «странная», я сказал «сила». Однажды ты в этом убедишься.

– Ты заделался пророком?

– Может быть. Назови меня глупцом, но передо мной всё время люди, изображающие эту самую силу, и я их вижу. Вижу и знаю, как оно выглядит, когда в ком-то ее нет.

– Мир таков, какой он есть, – говорит она.

Он кивает, и они оба недвижно смотрят на мелькнувшую вдалеке молнию.

Может, сюда никто и не смотрит, за всей этой суетой со смертью и похоронами Короля, и за всей этой охотой на ведьм. Или, может, никто не отмеряет точку, где ночь – это старуха, а день – всего лишь младенец; точку, где боги неба и боги подземного мира являют свою божественную благодать и кладут камень за камнем; глыбы, непомерно тяжелые даже для сотни рабов. Вот что говорит о дворце принца Ликуда старшая женщина, заглядывая однажды к Соголон подкинуть объедков, ну и вообще посмотреть, как там она. Она говорит о том, что боги и божественные мастера уже со дня на день заканчивают замок принца, ибо так уж заведено при создании каждого королевского жилья, и никто из ничтожных смертных никогда бы не смог сложить такие огромные камни в такие высоченные стены.

– Видно, сами боги благоволят нашему новому монарху, – добавляет она к сказанному, а Соголон недоумевает, за каким чертом она всё это рассказывает.

– Не пойму, за каким чертом ты всё это рассказываешь, – говорит она вслух, на что старшая поднимает руку, чтобы ее ударить.

– Опустишь на меня свою руку, и я обещаю: ты лишишься ее безвозвратно, – холодно говорит Соголон.

Старшая ошеломленно замирает:

– Что ты сказала?

– У тебя заложены уши или замедлен разум?

– Какая дерзость! Ты думаешь, я унизилась бы до того, чтобы приходить и давать тебе пищу, которой гнушаются даже собаки? Да тебе неслыханно повезло, что сама старшая женщина пришла сообщить тебе благую весть!

– О чем?

– О том, что ее высочество, которая скоро станет Сестрой его величества, решила простить тебя и явить свою милость. Я должна была сказать тебе, что ты возвращаешься в королевский дом, но, возможно, теперь мне следует передать наверх, что ты ничуть не изменилась; всё такая же строптивая ослушница.

– Поступай как знаешь.

– Вот как? Тебе всё равно?

– Мне будет всё едино, когда ты на обратном пути споткнешься, размозжишь о камень голову и истечешь кровью.

У старшей так отвисает челюсть, что она прикрывает себе рот рукой. Затем она издает смешок, хотя глаза затуманены растерянностью такой тревожной, что видны слезы. Она кусает себе ладонь, но наружу само собой прорывается мелкое хихиканье. Тогда она, дернувшись, закрывает рот, но остановиться уже не может. Так, давясь своими «хю-хю», она и убегает.

В утро дня коронации хозяева конюшни приходят за белыми лошадьми, дабы задрапировать их тканью, белой с золотом. Для коронации народу на конюшне больше, чем для похорон. Соголон предпочитает не путаться под ногами и наблюдает сверху, из своего закутка, а понаблюдать есть за чем. Вот, величаво покачиваясь, вплывают медленные грациозные громады с двумя горбами, правят которыми ездоки, похожие на кочевников, – Соголон таких прежде не видела. Эти громады выше деревьев, их гривы доходят до пола, а копыта представляют собой копны из волос. Колесницы, запряженные двумя, тремя и даже четырьмя лошадьми, в том числе одна из золота и две из слоновой кости. Повозка с музыкантами и еще одна с рогами длиннее самой повозки; они тоже из слоновой кости, и каждый из рогов поднимают и несут по два человека. Пять слонов; какой-то заезжий пророк, которого везет вол; затем воины из Джубы на носорогах, а еще из Долинго в массивной, скребущей потолок повозке-доме, который тянут могучие рабы.

Эскорты, гвардейцы, всадники, воители, служители – эти оставляют своих животин возле караульной, потому как людям двора здесь не место, но кое-кто всё равно спешивается в конюшне, а не у караульной. Мужчины и женщины, не удостоенные чести находиться в сиянии будущего монарха. У себя на верхотуре Соголон слышит их глухое ворчание, ропот и богохульство. Вон два одетых монахами двоюродных брата, ужас как недовольные своим изгнанием, но уже наметившие при дворе какую-то новую девственницу, которой не мешает засадить.

Брат дядиного кузена, что девять поколений назад пытался оттяпать трон у дома Акумов и теперь прозябает в вечной ссылке Пурпурного Города. Какой-то принц на колеснице, великолепный, потому что считает себя таковым, особенно теперь, когда ему светит титул, – должен же быть хоть какой-то ум у этого нового венценосца. Один кузен, который думает, что приглашение на коронацию означает восстановление монаршей благосклонности, и тут вдруг видит, что лошади отвозят его на конюшню, а не в тронный зал. Четверо мужчин и трое женщин, брюзжащие, что родне жены Кваша Кагара место возле трона, а не здесь, с полевыми мышами. Кузнец, зубоскалящий с конюхами, что даже не знает, зачем он здесь, но слышал, что первого правителя дома Акумов прозвали Король-Кузнец.

Около полудня раздается хлопание крыльев, а тело овевает порыв стылого ветра. Соголон гладит шею вороного коня, когда внутрь входит Аеси. Один. Ею враз овладевают два противоречивых желания – скрыться и твердо стоять на месте. Завидев Соголон, он останавливается, явно удивленный видеть ее здесь, в конюшне.

«Так вот до чего ты дошла?» – словно бы спрашивает он, хотя и не вслух.

– Мне подойдет, – кивает он.

Соголон отступает в сторону.

– Честная работа – богам угода, – говорит Аеси.

«Работа, да не моя», – так и чешется у нее на языке, но лучше промолчать.

– Ну-ка седло, девочка.

И эта работа не ее, но руки сами собой снимают с перегородки седло, и на глазах у Аеси она седлает лошадь.

Прежде чем сесть верхом, Аеси внезапно хватает Соголон за щеку и держит – не больно, но цепко. Она хватает его за руку и противится, но пальцы как железные. Он не сводит с нее пронизывающего взгляда, и она смотрит в ответ, думая, что бы еще такое ему сделать. Так же неожиданно Аеси запрыгивает на лошадь и исчезает за воротами прежде, чем до Соголон доходит, что он ее отпустил. Проходит еще какое-то время, прежде чем она перестает ощущать у себя на лице его хватку. Вскоре после этого у нее так начинает разламываться голова, что она валится на кучу сена, сжимая себе виски. Боль пульсирует во лбу так, будто какой-то демон силится вылезти оттуда наружу. Она подползает к ближайшему деревянному столбу и бьется о него лбом, пока не меркнет в голове.

На церемонию ее вряд ли пропустят, а значит, нечего тратить время на злость и переживания, но глупая надежда всё-таки теплится. Когда же становится ясно, что она действительно никому не нужна, Соголон принимается ожесточенно себе внушать, что не должна «ни перед кем пресмыкаться». Она повторяет это как заклинание, снова и снова, пока мысль не отвердевает в слова, а слова не наливаются яростью, такой, что она хватает чашу с водой и швыряет ее о стену. Грохот пугает лошадей, которые с тревожным ржанием начинают метаться; на шум прибегают двое мальчишек-конюхов. Выяснив, что к чему, они хмурятся на эту выжигу, которая здесь по королевскому указу, так что трогать ее нельзя, но затрещину отвесить очень хочется, за зазнайство: раз тебя здесь терпят, то хоть веди себя тихо.

Зато она умеет ездить верхом, понятно? Действительно, просто взять себе здесь любую лошадь и проложить расстояние между собой и Фасиси; если на то пошло, она никогда не стремилась сюда ехать и не горела желанием остаться. Даже принцесса твердила во всеуслышание, что она здесь не рабыня; но тогда, если она не может перемещаться по собственной воле и не является рабыней, то ее можно считать пленницей. Но девочка, ты ведь всю свою жизнь была привязана к чему-то или к кому-то, оковы были на тебе так долго, что кандалы, можно сказать, стали частью твоей шеи. «Может, Кеме на самом деле приходил тебя освободить?» – спрашивает голос, похожий на ее собственный. По правде сказать, лучше бы просто видеть его голым – смотреть, а не желать от него чего-либо. Вот он подходит к ней, обнаженный, неторопливым шагом, широкая улыбка, потные плечи, голова в шлеме – а вот уже без. Жезл загорожен щитом, а вот уже и нет; грудь ловит солнце, мускулистые голые ноги вот-вот метнутся, подобно пружине, толкая тело с берега в реку. Соголон думает себя остановить, но «стой» – лишь слово из ее уст или знак на полу Олу, а не действие, которое нужно совершить, оно привольно кочует по ее сознанию.

Впрочем, нет, Кеме сейчас в конном строю проезжает мимо ее двери. Они с лошадью почти единое целое, поскольку оба в одинаковых одеждах. Лошадь задрапирована в то самое, белое с золотом, золотая полоса идет от пасти к уху, где сверху золотое убранство, а остальная часть ткани обернута вокруг шеи и закрывает всю длину от хвоста до изящных бабок, а на бабках золотисто-белые полоски с блестками алмазов. Кеме такой же бело-золотой под полной кольчугой, шлем из белого серебра настолько широк и высок, что бармица лежит на плечах и доходит до груди. Соголон молча провожает взглядом его плавное исчезновение в процессии.

Соголон срывается на бег. Со внутреннего двора она бежит вдоль дороги, над которой всё еще висит пыль от воинских рядов. Где-то впереди еще призрачно слышится шум давно ушедшей процессии, а на подходе к главным воротам и караульному помещению Соголон видит, что там нет никого, кроме редких часовых, расставленных у ворот и вдоль зубчатых стен. Как раз с ее приближением караульные неожиданно начинают открывать ворота. Изнутри там близятся четверо невольников с крытым паланкином, которые, проходя мимо Соголон, делают остановку. Занавески паланкина раздвигаются, и изнутри на нее смотрит лицо. Это она. Королева Вуту, последняя жена Кваша Кагара. Выглядит на удивление молодой – просто-таки девушка, только обвешанная тяжелым бременем золотых украшений. Ее лицо до сих пор сохраняет девичью округлость, и щеки нисколько не дряблые, только очень уж усталые глаза.

– Я тебя не знаю, – молвит она. – Откуда ты?

– Ваше величество, – спешно припадает на колени Соголон.

– Теперь уж нет. К исходу этого дня я буду уже просто женщина.

Королева Вуту стучит по перильцу, и невольники опускают паланкин наземь.

– Садись, – указывает Королева на подушки рядом с собой. – Давай будем женщинами вместе.

– Я пропахла лошадьми, ваше величество, – виновато говорит Соголон.

– Вот и славно. Единственные животные, которых я в этом гнездилище могу терпеть, – доносится в ответ.

Своими путями невольники добираются к центру города, опережая процессию. Королева, вопреки ожиданию, из паланкина не выходит, а лишь отодвигает занавеску для наружного обзора, оставаясь при этом незаметной внутри. Отсюда виден помост, обтянутый красным бархатом и увешанный шкурами леопардов и зебр. Сейчас там по возвышению расхаживают семеро старейшин и распевают молебны, окуривая воздух благовониями из трав. Один из старейшин метелкой из перьев омахивает в центре какой-то стульчак, поверх которого его помощник укладывает звериную шкуру.

– Обряд леопардовой шкуры, – поясняет Королева. – В Баганде будет еще церемония древесной коры, а в Кузнечном ряду телячьей кожи. После этого состоится коронация Ликуда на отцовском троне, который затем сожгут.

Постепенно близится гул барабанов и рев рогов, сквозь которые прорываются звуки ко€ры и лютен. Тут же и танцоры, уже не в масках, а с талисманами на руках, локтях и шеях; они кружатся и кажутся грибами во вздувшихся шальварах, что наполняются воздухом и приподнимают их над землей, делая затем спуск более плавным. Танцоры прыгают всё выше и кружатся всё неистовей, расчищая путь от пыли и духов. За ними следует двойная колонна воинов в церемониальных доспехах – в красных кольчугах те, что слева, а в зеленых те, которые справа. Строй разделяется и растекается по обе стороны помоста. Сбоку от возвышения располагаются принцесса и ее консорт, а также близнецы принца Ликуда и иные персоны, близкие по крови к дому Акумов. Барабаны перестают греметь, но рога продолжают оглашать площадь своим хриплым ревом.

И вот появляются два жреца фетишей, оба в синей краске; они шествуют впереди, провозглашая священные слова и пуская дымы, а следом молчаливо ступает принц Ликуд, на котором из одежды всего лишь слой пальмового масла. Он стоит у подножия лестницы, выпрямившись и глядя вдаль; кожа его темна, как жженое дерево, и глянцевито лоснится. Он высок и красив своей поджарой статью. Все придворные женщины, тайно стремящиеся к нему в наложницы, сейчас наверняка дают зарок, что будут беречь его именно таким, чтоб не разъелся.

Рядом с близнецами стоит женщина, которую Соголон никогда раньше не видела; по всей видимости, его жена, которая совсем скоро станет королевой. Двое старейшин в головных уборах из золота и перьев берут принца за обе руки и кричат, что сие не принц, не отец, не сын и никто. «Не принц, не отец, не сын и никто» подводится к тому стульчаку, задрапированному леопардовой шкурой. Здесь жрецы долго говорят на языке, которого Соголон не знает.

– Язык жрецов, королей и богов, – поясняет Королева Вуту. – Как на нем разговаривать, знают только они. Меня никто из них ему не обучал.

Соголон молчит, оторопело сознавая, что до тех пор, пока этот принц не будет коронован, она сидит рядом с Королевой да так близко, что их руки соприкасаются, а Королева этого, похоже, и не замечает. «Давай будем женщинами вместе», – сказала она слова, смысл которых постичь всё еще сложно.

– Все эти меченосцы, солдаты, стражники, омыватели душ, барабанщики, трубачи, челядинцы с зонтами, жрецы, вожди, короли нижних земель; никто из них не пришел даже взглянуть, как я выхожу замуж за Короля, – произносит Королева задумчиво.

Те двое старейшин по-прежнему держат Ликуда за руки и разворачивают его к сиденью спиной. Барабанщики, числом в несколько сотен, колотят всё сильнее и быстрее, дрожанием земли пробуждая богов подземного мира и духов суши, в то время как трубачи ревом рогов пытаются достичь богов неба.

– Они говорят, он неполон, пока не займет свое место, – молвит Королева Вуту, хотя только сейчас говорила, что не понимает их языка.

Снова, раздуваясь грибами, мелькают в кружении шаровары, отрывая танцоров от земли. Принц Ликуд закрывает глаза, и старейшины подводят его спиной к стульчаку. Старейшина, что сзади, снимает леопардовую шкуру и простирает ее перед собой. Теперь они отпускают принца, потому что он должен сесть сам, без помощи, с вышним спокойствием сильного и мудрого самодержца; он не должен мешкать или колебаться, и ему не к лицу шарить у себя за спиной, там ли стоит сидушка. Принц Ликуд садится одним движением. Барабаны и рога умолкают; люд шумит, поет и размахивает, снова вызывая их к жизни. Старейшина с леопардовой шкурой возлагает ее на плечи принца, лицо которого – маска отрешенного спокойствия.

– И всё равно еще не Король, – шепчет Королева Вуту.

– Да, ваше величество.

– Если хочешь следовать далее в Баганду, не буду тебе препятствовать. Ну а я возвращаюсь во дворец до тех пор, пока не перестану быть Королевой. Ты идешь?

– Нет, ваше величество.

– Я вижу, ты, как и я, навидалась достаточно.

Они еще ждут, когда принц, облаченный теперь в леопардовую шкуру, покинет в сопровождении старейшин помост. Как только уходит его семейство, Королева Вуту стучит по перильцу.

Обратно в королевскую ограду принц Ликуд возвращается уже как Король с новым именем Кваш Моки, что означает «повелевающий ветрами». Принцесса Эмини возвращается как Сестра Короля, но за это короны не предусмотрено. Соголон возвращается на свою постель из сена и ковриков. В полусне ее мысли вращаются вокруг близнецов: они теперь наследные принцы, и, может, есть надежда, что они ее давно забыли или им просто наскучило мстить девчонке из дальнего буша. Празднования в честь нового короля длятся три четверти луны, на протяжении которых конюшня то переполняется, то пустеет, то снова переполняется людьми и животными.

Иногда пиршество разрастается так, что выплескивается из дворцов на конюшню, и пьяные мужчины с шумными женщинами здесь широко гуляют, едят и пьют, разбрасываясь мясом, хлебом и вином. Довольно часто Соголон просыпается от звуков совокуплений по укромным углам; в этом усердствуют и мужчины и женщины, особенно распаляясь с этим делом по темноте. Кто здесь только не задействован: благородные особы с простолюдинками, жрецы и священники в схватке со жрицами и колдунами, друзья, мнущие врагов, вожди с девушками, упорно не желающими в себе их членов. А затем опять приезд на пиршество или отъезд кого-нибудь, оставленного новым Королем и королевством в горьких чувствах. Конюхи, уже попривыкнув к Соголон, начинают носить ей еду, а она к окончанию торжеств начинает ухаживать за лошадьми, чтобы как-то окупить свое здесь пребывание.

Ну а из дворца Сестры Короля за ней больше никто не приходит.

Девять

Бобо, молочно-белой масти. Он тот, с кем она разговаривает, когда работники уходят, а конюшня пустеет, хотя конюшня не бывает совсем пустой никогда. Чаще всего ночь наполняется самыми мирными и покладистыми существами во всем королевстве; более приятными, чем любой мужчина, каких она когда-либо встречала. «Когда-нибудь встретишь», – произносит голос, похожий на ее собственный. Теперь уж и не вспомнить, сколько четвертей луны назад она поняла, что это место самое приятное из всех, где ей когда-либо доводилось пребывать, а лошади – самая отрадная компания. Если бы лошадь могла преображаться как дворцовые львы, то, возможно, такой человек был бы идеальным другом – или же то, что в нем кроется, разрушило бы всё, что заложено в лошади. Со всеми лошадьми Соголон разговаривает, когда кормит их и чистит, но Бобо, белый конь с черным пятном на левом глазу, он еще и слушает – а подчас и отвечает. Разговоры о людях, которые ему не по нраву, раздражают его, особенно Кеме – может, потому, что Бобо тоже мужчина и не хочет слышать ни о ком другом, особенно когда ему расчесывают гриву. Или, скажем: «Должна ли я напроситься к Сестре Короля, даже если она обо мне не спрашивает?» На это Бобо яростно встряхивает головой, категоричное «нет».

– Потому что она не желает меня видеть или меня не хочешь отпускать ты?

В ответ он, заржав, машет хвостом. Она дает ему сено, а когда конюхи уходят, то прикармливает и яблочком. Этого достаточно, чтобы вызвать ревность у Сидики, что в соседнем стойле. Он пинает заднюю стену, намекая, что может порушить и всю конюшню, если ему не перепадет хотя бы долька. Ох они взыскательные, эти лошади! Но их капризы так просты и невинны, а простота идеально подходит девочке, извечно живущей в умеренности. Когда-то ее жилищем был термитник, но теперь эта взрослеющая девушка ищет из него выход и желательно не по грязи, в которую ее втаптывали братья.

Посмотрите на эту девушку – как она просыпается среди лошадей, отмеряет время по тому, какие из них уходят, а какие возвращаются, задает им дважды в день корм, раз в четверть луны моет по своему усмотрению, никого вокруг не замечает, а если и замечает, то не слушает, а если и слышит, то ей всё равно; а потом засыпает на свежем сене, чтобы проснуться и начать всё это заново. Джунгли сна она если и навещает, то забывает их сразу с восходом солнца; те сны, которые запоминаются, она рассказывает Бобо, на что тот посвистывает ноздрями, фыркает, коротко ржет, или просто кивает и трется об нее головой, если ему грустно.

– Нет, Бобо, львица без живота мне больше не являлась. На этот раз сон был другой, – рассказывает Соголон. – Помню мало что, почти всё стерлось. Ум ленится запоминать. Снилось, что я то ли умерла, то ли еще что-то. В общем, какая-то путаница, одно непотребство.

Бобо шлепает себя по крупу хвостом.

Время как кобра, вьется и вьется кольцами. Это чувствуется даже в конюшне с ее тишиной и покоем. Проходит полторы луны после того, как Кваш Моки стал Королем. Дождавшись ночи, Соголон впервые за долгое время выходит из конюшни. С собой она прихватывает небольшую масляную плошку и идет с ней со двора. О направлении пути она знает, хотя не знает, зачем туда идет. «Да всё ты знаешь», – звучит голос, похожий на ее собственный. Снаружи в мглистом сумраке дремлет ночь, но от белых камней дорожек исходит иссиня-бледное свечение. Черным колдовским перстом торчит в отдалении высокий и тонкий силуэт замка. Мимо задней двери дома она подходит к знакомому окну.

– Воитель? Начальник Олу?

Дверь у него обычно открыта, но Соголон лезет через окно. В прошлый раз она там чуть не подралась с занавесками, поэтому быстро замечает, что все они исчезли. Стены и двери выглядят странно. Соголон подносит лампу к поверхности и видит почему: надписи и все пометки исчезли, как и гобелены и ковры. Она опускается на колени проверить пол, но везде всё чисто, даже под стульями и табуретами. В комнате остался только один коврик. То же самое и в спальне – ни кровати, ни ковров; лишь несколько простыней да единственная миска, которая у него не была покрыта письменами. Нет и самого Олу. Можно посмотреть в соседней комнате, но чувствуется, что там он тоже отсутствует. Ушел – или забрали, или растворился в воздухе, или еще что-нибудь. Злость здесь, пожалуй, даже не самое яркое чувство; Соголон тоскливо и страшно, а еще одиноко – ощущение, которое минует ее в конюшне, но сейчас обволакивает сгустившимся коконом. Уйти – вот всё, что остается; уйти прямо сейчас, тем же путем, что пришла. При попытке влезть на приступку у окна она чувствует, что пара дощечек там сбоку сидят непрочно. Подцепив за край, она их вытаскивает и на нижней стороне видит надписи, торопливые, но четкие. Попытку выбраться в окно пресекают слабые голоса снаружи. Стражники. Соголон задувает лампу и ждет, пока они пройдут.

Уже у себя в конюшне, на более ярком свету, она перечитывает ту надпись, одновременно и значимую и невнятную:

«Грядет сей Король… владеть один… и Аеси… Боги знают почему… Йелеза Йелеза Йелеза»

Соголон перечитывает это пять раз, прежде чем замечает, что слова написаны кровью.

Всё нужное о событиях при дворе Соголон узнает из круговорота лошадей. Белая кобылка для вдовствующей Королевы Вуту, в сине-золотом убранстве для свадебной церемонии – малоприметной и на скорую руку, учитывая, что лошадь всего одна и тихого нрава. Три лошади из Увакадишу, которые уезжают в ту же ночь, а всадники на них шипят и ругаются. Спустя одну луну обратно возвращаются только две, а ездок и вовсе один. Затем поздно ночью конь для какого-то вояки, которого напутственным шепотом провожает старшая. Две молодые лошади, полумертвые от порезов и диких следов истязаний, уведенные до этого утром тремя наперсниками принцев-близнецов. Только что возвращается лошадь, ушедшая множество лун назад в Калиндар, а еще вороной конь, которого Соголон откармливает и готовит к двухдневной поездке для Аеси, куда он отправляется в одиночку. «Конь, чтоб взбирался на горы» – единственный наказ, поступивший от него, а возвышенность в двух днях езды отсюда не иначе как Манта. Многие лошади исчезают бесследно. Одна уходит в роскошном убранстве, а уже назавтра кто-то возвращает ее и требует снять все золото, после чего уводит снова. Горбясь под грузом соли, с конюшни уходит мул, а вскоре прибывает дугой, тоже согбенный, но под грузом золота. Туда-сюда шмыгают колесницы для принцев.

Несносность простой жизни состоит в том, что в ней неизбывна рутина; изо дня в день одно и то же. Именно эта повторяемость наводит на Соголон скуку. Не каждая скука одинакова, но что это за жизнь, когда уже сами скуки могут различаться между собой? Соголон вспоминаются дни, когда она встречала Олу на дороге в библиотеку, хотя сама еще не знала языка письменности. Теперь она пусть немного, но смыслит в чтении, а библиотека от конюшни хоть и далековато, но дойти можно. Олу прочитывал книгу за день и к следующим сумеркам ее забывал. Для такого чтения ей не хватает запаса слов, но идея насчет забывания кажется интересной – так вот всё забывать и начинать сначала. Вот так взять, войти в хранилище с неприступным лицом и, пока смотритель не опомнился, умыкнуть оттуда свиток или фолиант в кожаном переплете.

Идя крытым переходом, Соголон неожиданно слышит на потолке сухое шуршание. Жарко выдохнув, она пытается шагать быстрее. Не бежать, потому что бегство означало бы, что это преследование реально. Однако карабканье по потолку становится всё ближе и пугает так сильно, что она вздрагивает. Вперед вырывается сдавленный крик. Соголон, не скрываясь, бежит к дверям библиотеки, один раз мельком обернувшись – ну конечно же, за ней гонится дитя тьмы – и припуская во всю прыть. Только б добежать до этих дверей! Безопасность в самой библиотеке тоже под вопросом, но хотя бы добраться до входа! Тут впереди на дорожку выпрыгивает уродец цвета красной охры и растопыривает пальцы с длиннющими когтями.

А затем они враз застывают – то есть не просто останавливаются, а замирают, будто статуи. Тот, что из охры, застыл в рывке с правой ноги: одна нога в воздухе, другая на одном лишь носке; обе руки раскинуты, а физиономия перекошена злобным оскалом. Дитя тьмы присело на корточках, но тоже недвижимо. А где-то сзади раздаются шаги.

– Если ты еще не напугана, то пугаться смысла уже нет, – говорит мужской голос.

Аеси.

– Куда изволишь идти?

– В библиотеку.

– Зачем?

– За книгой.

– Ты умеешь читать?

– Нет.

Он проходит несколько шагов мимо нее и только затем оборачивается.

– Надеюсь, читаешь ты лучше, чем лжешь. Ну так что ж, иди за своей книгой.

Проходя мимо охристого уродца, Соголон чутко вздрагивает. Он не двигается и даже, кажется, не дышит.

– Что вы с ними сделали? – спрашивает Соголон.

– С чего ты решила, что это я? – улыбается Аеси.

– Я ничего не решила.

Аеси издает смешок. На входе Соголон приостанавливается в нерешительности.

– Синие свитки будут навевать на тебя скуку, – говорит Аеси. – Там всякая чушь о политике и деньгах.

– А в красных что? Как вприсядку ронять младенцев?

Аеси снова смеется. Они заходят внутрь. Соголон с порога еще раз оглядывается: те двое снаружи так и торчат. Она озирается дважды, прежде чем замечает, что неподвижен и смотритель библиотеки.

– Тебе известно, откуда происходит Кваш? Название, а не…

– Я знаю, что речь о названии, – говорит Соголон.

– Разумеется. Ну так что?

– Нет, не знаю.

– Оно исходит от основательницы рода королей. Не мужчины, а женщины. В те времена, еще на заре мира, у людей был обычай ставить имя матери впереди своего собственного. Кваш была прародительницей крови всех королей, поэтому мы ставим имя матери перед всеми остальными именами. Конечно, это знание живет только на пергаменте и бумаге; даже не на устах гриотов. Все великие королевства ведут род от великой матери.

– Она королева?

– Этого не знает никто.

– То-то и оно.

– Послушать тебя, так невольно подумаешь, что жизнь тебя тяготит. Так рассуждают пожилые.

– В Фасиси любят порассуждать.

– Ничего толком не говоря?

– Вы сейчас сами это произнесли.

– А ты, видно, и в самом деле со странностями.

– Я знаю одного человека, который всё время называет меня странной. Но во мне странного ничего нет. Странная это… странная это… Принцесса. Следующий Король разве не должен быть ее сыном?

– Конечно. Так заведено, таков порядок.

– Тогда почему она не регентствует, пока не родит короля? А когда у нее родится сын, этот Король оставит трон?

– Я вижу, ты знакома с синими свитками, – усмехается он. – Так что тебе известно о регентстве?

– Я слушаю.

– Кого?

– И почему ее называют Сестрой Короля, когда она Королева-Мать? Звучит так, будто она такая есть, а не та, что она делает. Хотя людей всегда называют по признакам того, что они делают, даже если их единственный образ действий – быть первыми. Но Король первым не был, даже по рождению.

Аеси подходит к ней настолько близко, что становятся видны его глаза. Она таких никогда не видела ни у мужчин, ни у женщин. Бледно-пристальные, с полупрозрачной фосфенной зеленью. Он долго в нее всматривается, но отводит взгляд первым.

– Ее разум не смещается, – бормочет он тихо, как бы сам себе. Эту фразу он повторяет дважды, прежде чем спохватывается, что она слышит.

– А зачем ему смещаться, – говорит она.

– Да-да. В самом деле.

– Те уродцы всё время меня преследуют.

– Сангомины? У них есть на то основания?

– Спросите их. Но скажите, чтоб перестали мне докучать.

Аеси собирается уходить, но приостанавливается и говорит:

– Ищи лучше что-нибудь в кожаных переплетах.

– А кто такая Йелеза?

Быстро, на мгновение ока, но Соголон подмечает: при звуке этого имени он чуть не запинается о ступеньку. Но быстро справляется.

– Йелеза? Имя одной потаскухи. В квартале Ибику оно встречается так часто, что проще крикнуть «Эй, деваха!», и откликнется чуть ли не треть.

– Вот как?

– Одна из шлюх воителя Олу, так что ты…

– А куда он, кстати, делся?

– Для тебя это имеет значение?

Соголон молчит.

– Время как кобра, вьется и вьется кольцами, – произносит Аеси.

Едва он проходит мимо охристого уродца, как тот приходит в движение. Вначале он растерян, но уже скоро снова скачет как ни в чем не бывало. Что там с дитем тьмы, отсюда не видно. Тяга к книгам у Соголон как-то сникает; она собирается уходить, но тут в голове снова вспыхивает огонь – болезненный, но не такой палящий, как прежде. Чтобы не упасть, она хватается за колонну, но мучение не держится и нескольких мгновений. Аеси. Видимо, это он. Пытался воздействовать на нее своими чарами, но разума не сместил.

Чей-то ночной приход за лошадьми застает Соголон на крыше, где она смотрит на звезды. Шум внизу какой-то суматошный, как при пожаре, но из-за запертой двери кажется, будто в конюшню забрались воры. Только кто дерзнет красть коней у Короля, и как они пройдут мимо стражи королевского подворья, к тому же удвоенного после коронации?

– Ваше высочество, вы должны твердо взять бразды! – слышен призывный голос старшей женщины.

– Скакать на этой гривастой дурище? – отвечает Эмини. – Да вы тут с ума сошли! Где моя колесница?

– Так быстрее, чем на колеснице, ваше высочество. Сестру Короля никто не остановит.

– Чтобы чертов Король вот так взял меня, как собаку? Неужто я опустилась до этого?

– Вы Сестра Короля. У вас есть друзья, связи. Кое-кому известно, что Сестра Короля правит…

– Заткни свой рот, не святотатствуй!

– Ваше высочество, нам нужно ехать.

Сестра Короля Эмини стоит в длинной черной накидке, а вокруг суетятся фрейлины.

– Ни платьев, ни сменной обуви, ни еды, ничего?

– Ваше высочество, все приготовлено. У нас есть…

– Нет. Этот ублюдок поймет, что в Фасиси есть и те, кто не трусит.

– Вам нужно бежать, и срочно! – выкрикивает внезапно старшая.

Подскакивает даже Соголон. Женщины выжидательно молчат.

– Ну пожалуйста, ваше высочество. Просим вас…

Крики, суматоха, железный шелест вынимаемых из ножен мечей, а затем посвист стрел и падающие навзничь тела. Двое телохранителей выхватить мечи даже не успевают: в их лица впивается столько стрел, что лиц за ними и не видно. Фрейлины кричат, а затем все валятся на пол. Сестра Короля напряженно застыла. Она пытается держаться прямо, но колени под ней подгибаются, и она хватается за лошадь, чтобы не упасть.

– Ты убил их!

– Каждая женщина будет отнесена в свою постель и поутру проснется, – говорит Аеси.

– Все боялись колдовства, когда страшиться нужно было тебя.

– Эти люди возвратят вас в ваши покои. Препроводить ее высочество к месту, – распоряжается он.

Сверху видно, как плечи Сестры Короля с тяжелым вздохом никнут. Солдаты встают на караул, и ни один из них не шевелится, пока не уходит она. Красный плащ Аеси так же широк, как и у Сестры Короля, и так же струится. «Почему никто не воспламеняется от его жары?» – задумывается Соголон, но тут он поднимает взгляд, и она быстро улепетывает из его поля зрения.

На второе утро это уже единственное, о чем шепчутся при дворе, когда боятся подслушивания, и подшучивают, когда не боятся. Конюхи рассказывают о том, что слышно на улицах. Один даже приносит песенку о том, как много мужчин попадается в ловушку королевской ку, но, завидев поблизости Соголон, которая чистит скребницей лошадь, осекается; вместе с ним умолкают и остальные. Но настрой постепенно берет свое.

– Что-то принц-консорт не кажет своего лица, – осторожно пробрасывает один из работников.

– Вышел лицом, да не вырос концом. Ты бы свою рожу шибко казал?

– В смысле?

– В смысле, кабы были мысли. Ты хоть головой-то думай, дурашка.

– Поясни ему, брат.

– Да что тут пояснять. Может, Сестра Короля родилась блядью, а может, блядью сделалась. Или тот принц вовсе и не принц в королевской своей постели.

– Видать, принцево копьецо даже не кинжал. Да что там кинжал – даже и не щепочка.

– А вот я другое слыхал. Кинжал-то, дескать, хорош, да только вонзается без толку.

– Вот и я про то. Кабаний удар им нанести можно, да только в том кабане вместо семени одни ссаки.

В ответ скабрезный смех.

– Или, может, Сестра Короля бесплодна?

– Дурак ты. Тогда бы он перетрахивал всю казарму, а не она. У этого принца, между прочим, тьма наложниц, но ни одного сына. Ни одного! Даже дочки нет.

– А вы слыхали, что вчера забрали генерала Асафу?

– Ух ты! И зачем? Он же сейчас вроде на Кровавом Болоте? Отсюда дотуда без малого две луны добираться.

– Но не зря же у него прозвище «генерал Третья Нога»? Так что нет дыма без огня.

– И что, та нога дотягивается до самого севера, чтоб по принцессиному задку поелозить?

– Так говорят в Баганде. Что, мол, арестован на Кровавом Болоте.

– Это куда ж катится мир? Мужика загребают единственно за длину его хера! Куда ж мы все катимся.

На третье утро приходят за ней. Ее не хватают и даже не кличут по имени, а просто подходят к подножию лестницы и ждут. Это пугает еще больше. Одеться Соголон не успевает и поэтому заворачивается в одеяло; спускаясь, она чуть не наворачивается с лестницы. Стражники в красных доспехах. Утро холодное, и у Соголон стучат зубы. Она думает о женщинах, у которых есть всякая разная одежда на разные нужды, если куда позовут; вниз на одеяло она предпочитает не смотреть. От беспокойства язык во рту коснеет, а стук зубов всё громче. «Наверное, потому, что утро холодное. Не иначе как из-за холода. Вины-то на мне никакой», – внушает она себе.

– А где же львы? – спрашивает она, но ответа не получает. Оно и к лучшему: по нынешним временам он может ей не понравиться. Стражников четверо, двое спереди и двое сзади. Соголон старается держаться с ними вровень, но ей то и дело приходится переходить с шага на рысцу. В основном ей видны только непроницаемые спины охранников впереди, но иногда она успевает заметить, что с боков за ней наблюдает кое-кто из придворных. Некоторые ей внешне знакомы. Одни смотрят равнодушно, другие сверлят глазами, некоторые их прячут. Эти взгляды вызывают в ней неловкость и чувство непонятной вины, которую от нее почему-то скрывают. Иные из женщин помнятся ей по тронному залу принцессы, Сестры Короля – или как ее там теперь именуют.

Молва разносится голосами, голубями и воронами, но не барабанами, ибо последние придают вестям официальное звучание. Также ходит слух, что процесс будет проходить в форме дознания, а не суда. Так решил Совет старейшин. Воитель Олу – первое имя, упоминаемое в привязке к Сестре Короля, но его здесь называют жертвой, а не преступником, поскольку Эмини якобы пользовалась ущербностью его памяти. «И его любовью к шлюхам», – добавляет один женский голос. Слухи рождают новости, а новости порождают слухи. «Как можно вести речь о какой-либо войне, если Король казнит каждый жезл, который в ней побывал?» Ведь это может задевать всех самых могущественных воинов королевства: начальника Зеленого воинства, трех воинов Красного, двух берсерков, которые не носят одежд, поэтому всему Фасиси ясно, отчего выбор Сестры Короля пал именно на них. Кое-кто усматривает даже прозорливость в сношениях с воином, а не принцем, но не с вождем из Пурпурного Города и не с двумя вельможами королевской палаты, из которых один знался с Королем в детстве, – не говоря уж о помощнике жреца фетишей или ученике гриота. «Тот, видно, наяривал ее под стихи и песни», – скабрезничает еще один голос, который ветер задувает в самые уши. Даже Олу здесь известен как Месарь Борну. Но никто не знает, в чем именно обвиняют Эмини, поскольку это дознание, а не суд.

Вот какие чары исходят, казалось бы, от ку. Многим женщинам и нескольким мужчинам уже мерещится топор палача за ворожбу на Предка Кагара и других особ. Многие мужья отрекаются от жен, жены от любовников, матери от дочерей, а сангомины гребут всех, кого посчитают рожденными от ведьм или связанных с ними. Страх заражает простонародье. Страх заражает двор. И никто так и не может найти воителя Олу.

Стражники подводят ее к арке перед замком Кваша Моки. Он выше любого другого строения; выше, чем даже казалось со стороны, – наверное больше, чем десять и еще пять мужчин на плечах друг у друга. Через арку дорога ведет непосредственно к замку. По бокам и до самых ступеней дорогу оцепили Красные гвардейцы. Соголон ведут через здание архива, и она впервые видит его изнутри. В солнечных лучах здесь плавает пыль ветхости, а широкое пространство от пола до потолка занято книгами, свитками и пергаментами, как в заброшенной библиотеке. Здесь не только книги, но и само рождение, смерть и маскарадные маски, а также драгоценные браслеты, копья и наконечники стрел. На высоких полках стеклянные сосуды с красными, зелеными и синими жидкостями, на дальней стене и по углам карты земель, мантии, накидки, туники и кольчуги старых королей. Они минуют полку с какими-то камнями, бюстами и чашами; всё это словно реет над столами. Путь проходит между колоннами в узорах, символах и словах; некоторые из них поддаются прочтению. По каменному полу хрустко шелестят металл и кожа воинской оснастки. Возле лестницы спит лев. Проход через арку и дверь открыт. Прорицатели, священники, дворяне, вожди и старейшины уже ждут.

Всего десять и еще двое мужчин. Одни сидят на табуретах, другие раскинулись на подушках; сесть Соголон никто не предлагает. Большинство здесь пожилые, двое по возрасту как Король, но моложе никого нет. Один, что на табурете, завешен седыми космами и бородищей; другой – лысый горбун, у которого изо рта идет дым; еще один тощий и высокий, руки похожи на ветви.

– Ты та, которая Соголон? Назови свое имя, – говорит один из вельмож.

– Вы его сами сейчас назвали, – отвечает Соголон.

К ней подходит не то прорицатель, не то жрец с железной тарелкой. На ней пепел, веточки и горящая яичная скорлупа. Он дважды обходит вокруг Соголон и пускает ей в лицо вонючий дым. Побороть кашель у нее не получается.

– Заседанию дана сила оспаривать самого Короля, поэтому проникнись должным страхом, – говорит один из этого собрания.

– Страх дает свидетельство столь же верное, что и пытка, человек из Малакала, – говорит ему седовласый при общем угрюмом молчании. – Как долго ты состоишь в услужении у Сестры Короля, Соголон?

Эти заседатели вызывают у нее боязнь, а еще злость и боязнь что-нибудь наговорить из-за этой самой злости. Она боится дрожи в своем голосе, потому что они истолкуют это как страх перед ними.

– Шесть лун.

– Как так получилось, что ты оказалась при ней?

– Меня ей подарила госпожа Комвоно.

– Госпожа Комвоно?

Заседатели, повернувшись друг к другу, бормочут что-то невнятное.

Тот из Малакала неотрывно смотрит прямо на нее:

– Говори правду, девочка. Подарком для Сестры Короля ты быть не могла. Видимо, эта госпожа подарила тебя трону, но Сестра Короля забрала тебя в свое собственное пользование.

– Она больше похожа на молочницу, чем на стража тронного зала, брат, – говорит седовласый.

– Я тебе не брат. Так почему ж она присмотрела тебя, девочка? Ты играешь на каком-то инструменте? Поешь песни? Знаешь какие-нибудь стихи? Или у тебя есть навыки акушерства? Или ты хотя бы знаешь, как чистить серебро? Может, ты умеешь обращаться с оружием для защиты высочайшей особы?

– Я…

– То-то и оно. Ответ на всё это – слово «нет». Итак, кто здесь перед нами? Просто какое-то никчемное создание. Девочка, которая при усердии со стороны принцессы могла стать кем-то, чувствующим себя ей обязанным на всю жизнь.

– Ты так словоохотлив, брат, что больше похож на свидетеля, чем она.

– Старейшину красит ум. А ты, я вижу, его так и не набрался. Потому не мешай моему полету мысли.

– Да куда б ты ни летел, лишь бы садился поскорее.

Малакалец подходит к Соголон.

– Не ты ли нанесла увечье принцу Абеке?

– Какому принцу?

– Тому, кому всего шаг до престола. Ты ранила его скипетром и предстала бы перед правосудием, если б тебя не умыкнула Сестра Короля. Ты берешься что-нибудь из этого отрицать?

– Никаких увечий я никому не наносила. Его отец…

– Не сметь! – вскрикивает он так зычно, что Соголон вздрагивает.

– Не сметь даже думать называть его величество как-то иначе, чем Королем!

Седовласый вздыхает, гадая, сколько же еще ему это терпеть.

– Говорю тебе, брат, сядь уж поскорее, – увещевает он.

– Я не брат! А ты… Ты в долгу у Сестры Короля. И идеальная шкатулка для хранения ее секретов.

– Она со мной ни о чем не секретничала.

– Придержи язык, пока я не задам вопрос. Вот тогда будешь говорить.

Опираясь на трость, встает лысый горбун. Но подходит не к ней, а к окну. Только когда он туда добирается, Соголон замечает, что просматривает его насквозь.

– Чтобы что-нибудь сказать, юная Соголон, женщине не обязательно с тобою разговаривать. Ты была женщиной будуара. Как получилось, что тебя забрали с конюшни? – спрашивает он.

– Я… я… Принцесса… Сестра Короля от меня утомилась.

– Неужто настолько?

– Да.

– Другие женщины говорят иное, но где здесь правда, а где ложь?

Соголон молчит.

– Тебя прогнали за воровство, так что не води нас за нос. Нас интересует, что было до того.

– Я ничего не знаю.

– Ты не…

– Скала. Все ценят, что ты так предан старейшинам, что даже смерть не удерживает тебя от исполнения долга. Но дела живых тебя не касаются. А тебя, девочка, мы спрашиваем о том, что ты видишь, а не о том, что знаешь, – говорит малакалец.

– Я не вижу…

– Ты не слепая. Может быть, дурочка, но от твоих глаз есть прок.

– Она, наверное, боится, – говорит седовласый. – Соголон, тебе бояться нечего. Право зваться Сестрой Короля госпожа Эмини скоро утратит. А значит, свидетельствовать против нее не является ни изменой, ни святотатством.

То же спрашивает и горбун-призрак:

– Который из них? Берсерк Канту? Генерал Диаманте? Воитель Олу? Так много невинных мужчин, обесчещенных одной нечестивицей. В свое время между собой состязались…

– Скала! Уймись!

– Этих людей я не знаю, – говорит Соголон.

– Но ты могла видеть других. Послушай еще раз, девочка: свидетельствовать против Сестры Короля не есть измена, а вот лгать и обелять – значит предавать всё хорошее, а хорошее исходит исключительно от Короля. Ты понимаешь это? Акт прелюбодеяния никого здесь не волнует; совершивших его пускай судят боги. Но нельзя допустить на королевский трон бастарда ради того лишь, чтобы сохранить власть Дома Акумов.

– Если это конец родословной, то пусть уж будет конец, – зловеще скалится выходец из Малакала.

– Вот что происходит на самом деле. Королем провозглашен наш великий Кваш Моки, который не сын сестры. Закон есть закон. Если сестры нет, а у Предка Кагара ее не было, то следующий в очереди на престол – сын Короля. Если же сын родится у его сестры, то следующим Королем станет он. Но если этот сын бастард, то она нарушает правило богов, сохраняя трон не для Дома Акумов, а для себя самой. Однако такому не бывать. Можно наставить рога мужчине, но никак не королевству. Заговор с целью захвата короны есть измена короне. А потому, девочка, если ты лжешь или мы обнаружим, что ты в сговоре, то ты сама станешь изменницей. Кроме того, женщина, уличенная в тайном сговоре, считается ведьмой. Итак, еще раз, девочка, что ты такое видела?

В уме у Соголон отыскивается название всем этим сморщенным ведрам дерьма, которые снисходительно называют ее «девочкой».

– Нет, ваши сиятельства. Я ничего не замечала.

– Отправить ее к Аеси! – теряет терпение выходец из Малакала. – Пускай сам выбивает из нее ответ.

Горбун кивает в знак согласия.

Ее оставляют в комнате храма за королевским подворьем. В помещении туманно и бело, и вместе с тем это зеленое царство с растениями, которые тянутся, разрастаясь, вьются и переплетаются, а в их гуще солнечно желтеют чашечки раскрытых цветов – буйство лесной зелени, застывшей неподвижно. Окон здесь нет, но внутри светло как днем. Потолки из стекла покоятся на деревянных рамах. Соголон прежде не видела ничего подобного – не как пестрые навороты бус, что носят здесь женщины, а скорее как окна, по которым она вначале робко постукивала, думая, что там в оконных проемах ничего нет. До слуха Соголон доносится шорох, и вот Аеси уже в комнате, хотя не было видно, как он зашел. Дверей здесь тоже не видать, но ясно, что он вошел в одну из них.

Он указывает на два табурета посреди этой полянки и велит ей сесть.

– Ты как думаешь, нынче вечером будет дождь? – интересуется он.

– Я…

– Отвечай, дитя, да или нет?

– Не знаю.

– Не знаешь? Но ведь даже торговка с рынка читает по облакам, прежде чем выйти из дома.

– Не имею привычки глядеть в небо, – говорит она.

– Девочка, мы оба знаем, что это неправда. Ты же родом из селения? Как там еще можно отличить начало дня от его конца?

Соголон не отвечает.

– Какая милая в тебе грубоватость, – склабится он. – Глуповатая, но освежающая.

Входя в комнату, Соголон ожидала чего угодно: вопросов, которые врезаются в плоть, или ножей. Она не знает, о чем всё это, но ощущается оно движением по кругу. «Преврати его во что-нибудь у себя в голове; уменьши его, спроси себя, зачем на нем только красное с черным, как на дурачке», – звучит голос, похожий на ее собственный. «Я ничего не видела», – молвит она про себя. Вот что она скажет. Не то чтобы она была предана этой Сестре Короля; безусловно, он знает о том, как та с ней обошлась. Затем Соголон прикидывает, а что ей действительно известно? На самом деле не так уж много; ничего вне пределов, отводимых низкородным для выполнения их задач. Чего бы ей действительно хотелось, так это покоя. Хотя и этого не надо.

– Ну-ка, молви, дитя, – говорит он и изгибает бровь, потому что знает: ответ готов сорваться с ее губ.

А затем он одной рукой хватает обе ее руки; Соголон от неожиданности дергается. Другая его рука у нее на подбородке; он заставляет ее развернуться к нему лицом, пристально вглядываясь в глубину ее глаз. Отвести голову нет возможности: его пятерня по-прежнему на ее лице. Соголон пытается не моргать, но глаза начинает жечь. Непонятно, что он делает, но что делает именно это, сомнения нет. «Твой разум не смещается» – ей памятны эти его слова. Соголон пытается в ответ смотреть прямо, но зрачков в его глазах нет, они исчезли; осталась лишь призрачно-фосфенная зеленоватость.

«Отвечай мне, девочка: нынче вечером будет дождь?» – спрашивает он. Точнее, она слышит и даже знает, что он задает именно этот вопрос, хотя его губы не движутся. Он вглядывается глубже, придвигается ближе, и она пытается смотреть в ответ, но тут начинают меняться растения: желтые цветы становятся пурпурными, затем сереют, стебли извиваются змеями и тянутся к ней, а он всё сжимает ее руки и шею. Руки уже саднит. Она пытается вырваться, но хватка слишком крепка. Стенаний, криков и слез ему от нее не дождаться. Она чувствует, как жар на затылке смещается в сторону, обжигая левое ухо. Растения снова зеленеют, а Аеси хлопает ее по лбу – раз, и два, и три, и четыре! Хотя нет, одна его ладонь по-прежнему стискивает ей руки, а вторая у нее на шее. И вот оно: острый спазм боли во лбу, пронзающий голову до затылка. Теперь слезы текут безудержно, по-настоящему, но Соголон упорно молчит. Внутри ее всё вопит дурниной. «Ошеломительно, просто ошеломительно», – доносится голос Аеси, который тоже начинает ощутимо дрожать. Вот он – брови сведены к переносице, глаза напряженно сощурены, в уголках оскаленного рта скопилась слюна. «Запираясь от меня, ты только делаешь себе хуже!» – кричит он, хотя рот не шевелится. Судя по виду, хуже становится как раз ему. Затем он спихивает Соголон с табурета, и она падает на пол.

– Встать! А ну встать! – орет он. Соголон подтягивается на каком-то стебле, подальше от него, но он хватает ее за шею и припирает к стене. При этом его колотит дрожь; начинает дрожать и всё вокруг. Табуретки ходят ходуном и в какой-то момент отрываются от пола. Гримаса хмурости так стягивает ему лицо, что из правого глаза скатывается слеза. У Соголон горят уши, но лоб при этом холодный и онемевший. Затем они оба поднимаются, и ей кажется, что их захватывает вихрь. Аеси теперь то ли воет, то ли ревет, как зверь.

Соголон думает убрать его руку со своей шеи, вырваться, но вместо этого просто отстраняет лицо. Непонятно, почему такое происходит; почему разгар драки выглядит, как ее полное отсутствие, но она без труда высвобождает свои скулы, подбородок, брови и глаза. У Аеси глаза закатываются под лоб, и вопит он так громко, что они оба падают на пол, подминая ближние растения.

Соголон, запыхавшись, поднимается с пола. Аеси стоит, согнувшись, и тяжко переводит дух.

– Убирайся, – выдавливает он.

– Здесь нет двери.

– Убирайся! – повторяет он с болезненным надрывом.

Дверь за ней, и она открыта.

Сестра Короля не сознается ни в чем. Тогда Кваш Моки заявляет, что его единоутробная сестра стерла имя Акумов с этого света, а с ним и всю честь, всё достоинство, всё, что есть божественного, и всё это ради того, чтобы захватить власть в свои руки и удушить корону. «Не было предначертано мне быть вашим Королем, – возглашает он. – Я не тот, кого желали боги, но я буду вашим лучшим Королем до тех пор, пока те же боги не ниспошлют нам благочестивую сестру, чистую сердцем и разумом, дабы произвести на свет жизненно важного наследника, а не какого-то бастарда, которым можно помыкать. О сколь преступно попрала она священное место Сестры Короля, высшее изо всех титулов и званий, ибо из ее чресел должен был произойти Король! Может, теперь я произведу на свет дочь-первеницу, а от нее родится сын истинный. Я не был взращен для этого, как и мои сыновья, но времена призвали меня к служению, и я буду служить. Во благо Фасиси и всего Севера».

Во всеуслышание он ничего этого не говорит, потому что обвинения против Сестры Короля не вынесено. Все это звучит из уст посланцев, разлетаясь молвой о том, что он мог бы предъявить суду, если бы тот имел место, а его слова имели вид официального обращения. Но когда Король готов будет изречь свое слово официально, то, видят боги, он его изречет.

Створки дверей открываются навстречу взрывной тишине; ни людей, ни слуг, ни львов, ни роскошных птиц, ни обезьян, ни двора. Вначале Соголон слышатся болтовня, смех, приглушенные говорки сплетен, шепотки слухов, и лишь затем до нее доходит, что это не более чем прогулка по собственной памяти. Сквозняки и ветерки не доносят до ушей ничего, кроме оттенков своего шума. Холодны и голы каменные стены, потому что нет на них больше гобеленов Кваша Калифы; они исчезли. Ожидание, что к ней подойдет хотя бы один лев, тоже не оправдывается: никто к ней не подходит.

Добравшись по анфиладе до последних дверей, Соголон обнаруживает, что их тоже нет; не осталось даже петель. Здесь она вспоминает, что двери были лиловые, эта мысль заставляет ее оглядеться, и теперь она видит, что лиловые стулья тоже исчезли. Исчезли и все занавеси, в которых есть хотя бы оттенок пурпура; ни единой вышивки с пурпурным цветком, ткани с пурпурным рисунком, даже самого маленького. А заодно и всех ковров, гирлянд и шелковых драпировок вокруг золотых колонн, этих символов державной власти.

Всё снято, содрано, унесено. Сгинуло.

В тронном зале никого, и от караульни до этого места никакой охраны, некому сопроводить или указать, куда ей идти. Но именно сюда ее отправили дожидаться королевского волеизъявления они, Совет тех заседателей. Ждать дальнейших указаний от Короля или его правой руки, то есть Аеси. Соголон выбирает комнату близ кухни, где раньше было зернохранилище, и там сбрасывает единственное запасное платье, которое у нее есть. Слуг вокруг не видать, а значит, ее, скорее всего, прислали сюда прислуживать; не исключено, что и назло Сестре Короля, которая ее изгнала. Поскольку нет никаких указаний о том, куда идти, она отправляется наверх.

– Что, всё высматриваешь? – встречает ее на входе голос Сестры Короля. Эмини сидит на подоконнике, глядя в проем смежной комнаты, где, помнится, раньше стояла кровать. Смятые простыни на полу вызывают догадку, что она теперь здесь живет, а не бывает с визитами.

– Здесь оскверняла наш слух одна из давалок моего отца. Она же была кормилицей у моей матери. Такие бабы бывают две в одном лице, – говорит она с невнятным смешком.

Соголон едва успевает войти, как Эмини, спрыгнув с подоконника, направляется к ней походкой нетвердой, как у пьяной. Не успевает Соголон спросить, чем может помочь, как та бесцеремонно хватает ее за горло.

– Кто тебя послал, сучка? Кто против меня замышляет? Говори! Никто по своей воле сюда бы не явился.

Соголон напугана, но хватка королевой сестры непрочна. Глаза у нее тяжелые, веки припухли, а дыхание ну очень несвежее.

– Совет, ваше высочество. Меня послал Совет.

– Чтобы сделать что? Вы все там сговорились меня проклясть, да? И тебя послали за мной пошпионить?

– Не знаю, ваше высочество.

– Она не знает. Ее спрашивают, шпионка ли она, а она, видите ли, не знает. Нет, вы поглядите! Кто хоть когда-либо говорил подобные вещи принцессе?

– Меня просто послали сюда во дворец, ваше вы…

– Ну конечно! Как всё замечательно сходится. Я посылаю тебя на конюшню, а они отправляют тебя обратно ко двору. Ты, должно быть, вне себя от счастья?

– Да лучше б я была с лошадьми, чем с кем-либо из вас! – немея от собственной дерзости, выкрикивает Соголон.

– Гляньте на нее! И всё это исходит от маленькой Соголон? Девчонка с конюшни – и та полагает, что может позволять себе вольности с принцессой!

– Простите, ваше высочество.

– Не извиняйся. Это первые честные слова, сказанные мне более чем за четверть луны. Кроме того, я больше не принцесса, не Сестра Короля, и даже не Эмини. Я меньше чем ничто.

– Ваше высочество…

– Знаешь, кем ты себя ощущаешь, будучи ничем? Ты гол, но ты не чист. Пергамент, на котором ничего, кроме намерения. Лист с его белизной.

Одеяло на ее плечах всего лишь коврик, который она скидывает, являя взору свою тонкую белую рубашку, сквозь которую тело просвечивает подобно дыханию на стекле. Сквозь ткань видны кожа и плоский живот.

– Моя старшая. Я даже не знаю ее имя. С того момента, как ко мне ее приставили, она всегда значилась «старшей», даже не дамой, а просто старшей женщиной. Может, именно поэтому.

– Что «поэтому», ваше высочество?

– Поэтому она и послала весточку Королю насчет потайного хода. После того, как помогла мне проделать то самое, о чем затем послала сообщение.

«Она тебе не помогала. А просто повиновалась твоему приказу», – думает Соголон, но вслух не произносит. Она потрясена, но всего на мгновение, прежде чем в голову вторгается мысль: всё, что кажется внезапным и случается в одночасье, на самом деле, если приглядеться, имеет свою весьма продолжительную историю. Кроме того, поступки Сестры Короля кажутся благодеяниями просто из-за ее незлобивости – и всё же это предательство потрясает. Некоторые из челядинцев понимают свою роль так, будто их направляет не иначе как десница божия, а в символы трона они подчас верят сильнее, чем те, кто на нем сидит. Вот и старшая женщина, похоже, из их числа, даром что тайком притаскивала ей в конюшню еду. От этого сердце сжимается тонкой и острой жалостью к Эмини; настолько, что горчит во рту.

– Я… я не знаю, то ли мне тошно от богов, то ли это утренняя хворь, – говорит та, потирая живот, и вновь захлебывается смехом, который постепенно переходит в стенание. Эмини пошатывается, едва не падая, и Соголон подбегает, чтобы успеть схватить ее за плечо.

– Не смей меня касаться! Я королевской крови. Я всё еще… всё еще…

Ноги принцессы подкашиваются; хорошо, что за ней у окна стоит табурет.

– В полу тронного зала застрял лоскут пурпурного шелка. Так они вырубили перед троном пол, только чтобы вытащить этот обрывок, представляешь? Один мелкий лоскуток. Сначала мне внушали, что я пыталась отравить корону. Это я-то – единственная, кто пытается ее спасти! Какой выбор они мне оставили, а? Я тебя спрашиваю: какой выбор они мне оставили?

– Ваше высочество, вам следует отдохнуть.

– Покажите мне принцессу, которая б сама выбрала себе мужа. Покажите мне такую женщину! Этот принц без гребаных владений, принц без мужеского семени – Кагар выбрал его, а не меня. У этого козлища тридесять наложниц, и ни одна из них не принесла ребенка, но именно принцесса Эмини, видите ли, бесплодна! Что же до заговора, то единственный, кто их плетет, это Ликуд. Он так старается запихнуть на трон своих тугодумов-близнецов, что единственная отрада, которая мне остается, это наблюдать, как они поубивают друг друга в этой возне.

«Заговоры плетете вы оба, – думает Соголон. – Оба не прочь урвать себе трон, думая каждый, что боги благоволят именно ему».

– Ты вот взгляни на себя, – говорит ей Сестра Короля. – Как и ты, я теперь женщина без имени.

– У меня имя есть, – отвечает Соголон. Принцесса горько усмехается.

– Они, наверное, говорят тебе, что я теперь никто, потому ты и смеешь безбоязненно мне грубить. Своего деяния я не оправдываю, но мой сын был бы воином, выращенным Королевой. А вместо этого у нас на троне будет сидеть аспид, который никогда не бывал в сражениях, не участвовал ни в одном походе, даже никогда не видел крови, но хочет ввязаться в войну с Увакадишу, потому что, видите ли, любит побеждать и должен хоть раз возвыситься. Не важно, каким образом.

– А воитель Олу?

– Старик не может отличить свою правую руку от левой ноги, однако они считают, что я возлежала и с ним.

– Он пропал без следа.

– Здесь ты его не отыщешь.

На следующий день казнят генерала Асафу и берсерка Канту.

– Чтобы совершить такой грех в Фасиси, разве я не должен был в Фасиси хотя бы находиться? – спрашивал генерал вплоть до самой своей казни. Стражники раздевают его и берсерка донага; из своего окна Соголон наблюдает, как женщины с интересом изучают, за что же его именуют «генералом Третья Нога». Вся экзекуция совершается непосредственно под окнами Сестры Короля. Посредине двора рабы устанавливают два больших бревна, к коим стражники привязывают генерала и берсерка. Генерал подчиняется безропотно, не теряя достоинства и чести, а вот берсерк шаркает и горбится. С расстояния видно, как к воротам скачет кавалькада во главе с Квашем Моки. Процедурой казни заведует Аеси, что-то выкрикивая о том, что нынче будет явлен новый способ свершения правосудия, которого прежде еще никто не видел.

Придворные, числом не меньше двух сотен, как по команде, начинают озираться, глядя то друг на друга, то на небо и наземь в поисках того самого «нового способа», пока от толпы не отделяется какой-то мальчонка, направляясь к приговоренным. Глаза генерала Асафы молитвенно закрыты, берсерк же, наоборот, дико их пучит. Между тем мальчонка останавливается от него в рискованной близости. Высвободив руку, Канту хватает ребенка за шею. Мужчины кричат, женщины поднимают визг. Волнуется даже Аеси. Канту со смехом, похожим на рев, стискивает мальчонку, отчего тот вцепляется ему в руку – мол, не трожь! – но при этом безропотно дает поднять себя вверх; в рокочущей толпе никто, кроме Соголон, не замечает, что мальчик застыл как-то неестественно. При этом он начинает странно меняться; вначале медленно – так медленно, что кажется, будто он потеет и блестит, пока не становится ясно, что он не отражает света, а излучает его. Это тот самый лучезарный мальчик из ночи, которого таскали на поводке принцы-близнецы. Коричневая кожа светлеет до оранжевого, затем желтого, затем уже почти белого, и рука берсерка начинает дымиться. Он вопит и пытается стряхнуть мальчонку, но тот не дается. Канту взмахивает рукой изо всех сил, но маленькое чудовище впивается как клещ, пока рука берсерка не вспыхивает пламенем, и оно охватывает следом грудь, живот, голову и ноги. Берсерк ревет, как буйвол, с которого сдирают кожу, пока огонь не поглощает его целиком и не сжигает дотла, а то, что осталось, рассыпается хлопьями сероватого пепла. Аеси поднимает глаза к окну, из которого, судя по всему, всю эту сцену наблюдает Сестра Короля. Затем он кивает раскаленному, как солнце, мальчику, и тот послушно перебирается на генерала Асафу. Под исступленные вопли о том, что к принцессе он шел лишь по приказу Короля, зеленый гвардеец расстается с жизнью за измену и клевету.

Тянутся дни, нескончаемые и жаркие, а ночи проносятся, едва наступив. Молодая служанка, присланная против своей воли в замок, замечает, что весь Фасиси провонял умерщвленной плотью. Отступники и предатели, изменники короне и Королю, распутные вельможи, вонзавшие свои похотливые жала королевской блуднице; новоявленные ведьмы и ведуны; женщины и дети, сопричастные их козням. Соголон спрашивает, когда Кваш Моки издал указ об очищении земель от ведьм и книгочеев, и женщина смотрит на нее так, словно она говорит на языке речных племен. Ведь всем известно, что таинственный недуг Кваша Кагара – прежде могучего воина во главе всех атакующих ратей – это плод колдовских чар и злоумышлений. Ну а что же другие болезни и несчастья, под которыми стонет Фасиси, от утратившего прочность Дома Акумов до хижины в конце самой бедной улицы? Это всё тоже от колдовской ворожбы. Младенцы, покидающие утробы вперед ножками и уже мертвые; гибельные неурожаи сорго; жены, что смеют прекословить мужьям.

Правда в том, что зловещесть этого колдовства была как-то незаметна до тех пор, пока ее не раскрыл Аеси и не наказал первых виновных. Ну а после провозглашения об этом на рынках, площадях и в палатах знати стало уже и не нужно приглядываться к ведьме или той, что в этом заподозрена, дабы ее изобличить. Нынче ненависть в людях уже настолько наготове, дрожа натянутой тетивой, что унять ее потребуются луны, года или даже поколения. Поэтому, когда Аеси впервые приводит в Фасиси сангоминов, он говорит, что вот они, одаренные дети из-за речных земель, ученики великого Сангомы и заклятые враги всех и всяких ведьм. Теперь эти сангомины кромсают тела и жгут пожары, люто набрасываясь на всё, что есть ересь и ведовство.

Но этих детишек видит Соголон, а также то, что за них, похоже, никто не отвечает – ни Король, ни Аеси, которые дали им разгуляться либо просто не могут их остановить, даже когда те указывают на любую женщину и называют ее ведьмой. Аеси дает им власть судить, которую они воспринимают как силу преследовать и карать. У Соголон к ведьмам ненависти нет; если на то пошло, она их ни разу не встречала.

– Они воняют горелыми волосами, – морщится служанка, потроша рыбу к ужину Сестры Короля. Получается ответ на вопрос, который Соголон не озвучивала вслух.

– Оно и понятно. Когда женщина горит на костре, горят и ее волосы.

– Да не только когда горят. Они вообще так в основном и пахнут.

Соголон замолкает, надеясь, что умолкнет и служанка, но та всё лопочет. Даже не слушая, можно по тону определить, что язык у женщины развязан, потому что в ее словах нет ни измены, ни богохульства. При этом Соголон задумывается о Сестре Короля и о том, что минуло уже несколько дней с тех пор, как она видела ее в последний раз. Причин идти к ней у Соголон нет, а у Сестры Короля нет причин звать кого-то к себе, то есть в огромном доме находятся двое, живущие порознь по нескольку дней.

В Соголон растет беспокойство, даже некая участливость, и, о боги, она себя за это ненавидит. Печься о том, кто никогда и не посмотрит в твою сторону, – занятие для глупца. Что же до «посмотреть», то, глядя на свое отражение в серебристом круге зеркала, Соголон проникается мыслью, от которой ее обдает ознобом и жаром. Если на нее никто не смотрит, то, значит, ее никто и не видит, а если она скрыта из виду, то ей ничто не мешает уйти. «Если я женщина без имени, так дайте мне ею быть. Если никого не волнует, что я здесь, то, клянусь богами, никого не должно волновать, что я ухожу».

Вернувшись в комнату Кваша Кагара, она даже не пытается прятаться, пока где-то в углу не начинает скрестись дитя тьмы. Она та, кто может стоять где угодно, и никто не увидит, потому что ее вид не приносит никому ни радости, ни пользы. Как ни странно, эта мысль отнюдь не огорчает, а лишь озорно щекочет, побуждая чуть ли не хихикать. «Захочу и сбегу – надо только выйти за ворота».

Так что всё, решено: в следующую луну. В кухонном чулане Соголон находит мешок и каждое утро перед восходом присматривает что-нибудь, что можно пригреть: орехи, бурдючок с вином, кусок вяленины, бесхозная драпировка, сорванная со стены, случайно обнаруженные золотые кольца. В ее распоряжении целый дворец, безо всякой стражи – та только снаружи, с арбалетами наготове. А из головы у Соголон не выходят те подземные ходы: если кто-то из мужиков, что осеменяли принцессу, прибывали издалека, то ходы наверняка идут дальше, чем королевская ограда; даже дальше чем Фасиси. Четкой уверенности нет, но эти ходы там есть, а «там» это не «здесь», и этого достаточно.

– Она желает тебя видеть! – слышится за стеной голос служанки, и девушку подбрасывает точно пружиной. Мешок она торопливо убирает за спину, но служанка к ней не заглядывает. Так что Соголон ждет, пока та отдалится, и уже затем его прячет. Едва войдя в комнату Сестры Короля, она получает пощечину. Соголон отшатывается, но не из-за потери равновесия, а потому что отталкивает себя, чтобы не залепить пощечину в ответ.

– Ты ведь сейчас хотела, скажешь нет? Думала, что сможешь? И не просто сможешь, а сделаешь!

– Вы меня звали, госпожа?

– А ты ведь можешь, если захочешь. В этом опрокинутом мире каждый волен делать всё, что взбредет.

– Если вы готовы ужинать, я схожу принесу.

– Ты тоже способна на жестокость. Ну скажи мне, чтобы я шла за едой сама!

– Если вам холодновато, я могу закрыть окно. На улице ветрено.

– Ты можешь мне сказать: «На тебе нет пурпура. Никаких свидетельств того, что ты королевской крови».

– Чем я могу помочь госпоже?

– Ах, значит, госпоже? Я вроде была Сестра Короля! Позволь мне кое-что тебе сказать. Последние дни я впервые вижу свое собственное дерьмо. Можешь себе это представить? Это же доподлинно приговор знатной особе! Скажешь, нет? Из всего, что мне талдычат о королевской крови, из всего, что говорят о королевских знаках отличия, это не мантия, и не корона, и не долбаный пурпур, а то, что за тобой выносят твое дерьмо до того, как ты с утра встаешь. А за мной вот нет, и теперь я его вижу. Вот что значит «быть королевой». Это значит быть той, кто никогда не видит своего собственного дерьма.

– Я не знаю, о чем вы, ваше высочество.

Сестра Короля подходит к Соголон и снова дает ей пощечину.

– Я хочу, чтобы ты со мной подралась. Мне нужен бунт, непокорство, чтобы кто-нибудь сказал мне, что я теперь ничто; чтобы мне хоть раз, проснувшись, поверить в это.

– Нет, ваше высочество.

– Не перечь моим желаниям. Я хочу, чтобы ты со мной сразилась.

– Нет.

Та снова шлепает Соголон по щеке.

– А ну дерись!

– Не буду.

– Дерись сейчас же, ты, ошметок крысиного дерьма, резаная ку, мерзкая сука!

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что, если я буду драться, я вас убью. Я схвачу скипетр, который спрятан у вас под кроватью, и буду молотить вас по голове, пока не брызнут наружу мозги. Но и тогда я не остановлюсь, а переломаю вам все кости и засуну скипетр вам в дырку. Но и тут я не уймусь, а буду топтать вас до тех пор, пока у вас кости не измельчатся в труху. А тогда я притащу с кухни масло, оболью им труп и подожгу, и смрад от того горения будет для меня слаще всех благовоний.

– Остановись!

– Останавливаться я не стану. Пока не сожгу дотла весь этот замок и…

– Соголон!

– Что?

– Ты меня превосходишь, девочка. Все, что ты скажешь дальше, будет изменой. Уймись.

Соголон стоит, переводя дух, и дивится, сколько ж у нее на это израсходовалось сил.

– Ну а влепить кому-то пощечину? Это разве, в каком-то смысле, не измена?

Сестра Короля думает что-то сказать, но сдерживается; ее рот кривит улыбка.

– Гляди-ка, ты начинаешь походить на меня. Как будто это не те времена, для которых ты рождена. И…

– Где она? Где эта великая блудница Севера?

Он влетает в комнату, все еще крича, как будто не может ее доискаться, хотя она стоит тут на виду. Принц Мажози, ее муж. Сестра Короля оглядывает его со вздохом – колючка, которую она позабыла вытащить.

– Великая блудница Севера? Мог бы придумать что-нибудь поинтересней, – говорит она.

– Мерзостная помойка Фасиси.

– Я эти образы буду собирать. Чего тебе надо?

– Я лишь затем, чтобы сообщить тебе новость. Понимаю, у тебя здесь никого, кто бы мог ее передать. Кроме разве нее.

– Кроме Соголон? Поверь, мой муженек, если она кому-то что-то и передает, то не мне.

– Я теперь не твой и не муженек. Наш брак расторгнут. Как я уже сказал, я думал сообщить тебе эту новость, раз уж больше некому.

– Нет, ты думал сообщить мне ее потому, что она доставляет тебе удовольствие. Мстить – это твое. Так ты выглядишь не таким увальнем.

– А ты бы хотела, чтобы я воспитывал ублюдка?

– Воспитывал, ты? О нет, муженек.

– Я тебе не муженек!

– Да уж куда тебе. Ты просто болван и рогоносец.

– А ты всего лишь шлюха.

– Уж лучше бы я ею была! Тогда б я хотя бы знала, зачем терплю на себе такого слизняка, как ты, ту жалкую минутку, что ты там пыхтишь. Будь я шлюхой, я бы знала, что моя дырка – просто еще одно место, которое тебе не получить за бесплатно. Уж лучше б я и вправду была ею! Но вместо этого я была дурой, пытавшейся спасти мое королевство.

– Ну и как оно, это самое королевство? Спасено?

Сестра Короля скорбно молчит. Соголон читает принца по лицу. Он весь из ярости и презрения, в нем их столько, что мешки под глазами набрякли, а лицо вконец обрюзгло. Всё это снедает его изнутри. А еще он хочет ее ударить, это видно по его сжатым кулакам.

– Ну так что, спасено? А, жена?

Оконное стекло чуть дребезжит под крепчающим снаружи ветерком. Кронпринц поворачивается уходить.

– Расторгнут на каком основании? – спрашивает вслед Сестра Короля, но он не останавливается. – Отмена брака – твоя затея или Короля?

На это Мажози оборачивается:

– Язви богов, да какое это имеет значение! Мы более не супруги, и этого достаточно. Все кончено!

– Для тебя, надеюсь, да – если ты такой дурень, что не провел официальную процедуру развода. За нее, мой принц, тебе полагалась бы любая провинция к западу от Луала-Луалы, а также мера золота, равная по весу всей твоей семье. Ну а просто упразднить брак значит сказать, что его никогда и не существовало, и ты, дуралей, не получишь ничего – с чем тебя и поздравляю! В самом деле, принц, ты просто глупец в чистом, незамутненном виде. Эталон тупицы, созданный идиотом, придурковатое ничтожество. Твоя глупость настолько непроходима…

Принц Мажози с натужным ревом бросается к ней. Сестра Короля встречает его бестрепетно, зная, что от этого никуда не деться. И тут принца сбивает с ног порыв шквалистого ветра. Неуловимо проносясь вблизи от Эмини, он подбрасывает Мажози в воздух как пушинку и буквально выбрасывает наружу вместе с брызгами стекла. Соголон от неожиданности вскрикивает. Комната находится в нижнем этаже, так что падать невысоко. С минуту обе женщины тревожно наблюдают, как он там лежит неподвижно, но вот Мажози дергается, возится, вскакивает и со слезливым криком припускает бежать; руки окровавлены, по всей видимости, оконными стеклами. Бежит он, петляя как пьяный, на неверных ногах, и по пути еще дважды падает.

– Не самое время для ведьм, – тихо замечает Сестра Короля.

– Я не ведьма, – говорит Соголон.

– Но в тебе определенно что-то есть. Может, тебе бы стоило примкнуть к сангоминам.

– Ни за что. Уж лучше обратно в Миту.

– А что там в Миту?

– Погибель.

Принц Мажози уже скрылся из виду. Окно заделывать явно никто не будет. Ни одна из них не произносит этого вслух, но обе понимают.

– А ведь воителя Олу до сих пор нет, – сообщает Соголон.

– Кого?

– Воителя Олу.

– Кого-кого?

– Ладно, не важно.

Десять

Гляньте на девушку среди всей этой кутерьмы событий. За ней никто не наблюдает, и она не смотрит ни за кем. Внешне это вполне похоже на свободу, пока до Соголон не доходит, что все свободнорожденные здесь находятся во власти Короля. Пускай за ней никто не наблюдает, но все наблюдают за домом Сестры Короля, куда больше никто не заглядывает. Всякий позор, постигший Эмини, теперь распространяется и на нее: из знакомых придворных с ней никто не здоровается, а при ее появлении все разговоры тотчас снижаются до шепота. Перестает приходить та молодая служанка, и ее сменяет новая. Улыбка у нее беспричинно широка – в самом деле, кому и чему здесь радоваться? Вначале возникало ощущение, что это насмешка; особенно в том, как служанка продолжает называть Эмини «высочеством». Правда, эта женщина не очень хорошо видит – не дальше, чем на три вытянутые руки, – а ночью и вовсе слепа. Тем не менее она готовит, прибирает и подает с такой приятностью, что невольно задаешься вопросом, а не глухая ли она вдобавок? Как она могла не слышать об этой юдоли падшей женщины? Кто она, эта женщина, у которой в сердце ничего, кроме доброты? На ее примере тянет даже поверить, что в свете всё еще не выродилось добро – пока не вспоминаются чары Аеси. Это определенно они; служанка повсюду их так и источает.

Соголон говорит об этом Сестре Короля, но Эмини не помнит даже воителя Олу. Забвение расползается по этому чертогу словно болезнь, и известно, кто ему причиной. Причем он знает, что знает она, а она знает, что ему известно о ее осведомленности. Любое дальнейшее знание было бы своего рода безумием, поэтому Соголон гонит всё из головы. Это не забывчивость; забывчивость подразумевает наличие в памяти чего-то, что следует вспомнить, как у Олу, который вслед за Йелезой исчез куда-то в обитель никогда не бывавших. Впрочем, есть различие между незрячестью с рождения и постигшей человека слепотой. Между тем Соголон наблюдает и размышляет. Эмини по большей части сидит у себя в комнате, появляясь иногда наружу, чтобы с зубчатых стен понаблюдать за полетами ястребов. Весь двор ожидает решения Кваша Моки, но это уже длится так долго, что напряжение постепенно спадает; может, кара и состоит в заточении принцессы среди стен спальни. А тем временем Соголон украдкой делает приготовления: запасы сушеной пищи, заботливо заточенный ножик; бурдючок с прорезанными отверстиями, чтобы надевать его на голову и видеть, не будучи узнанной, а еще фигурку-фетиш, которую она находит в комнате старой поварихи. В фигурку она вбивает два гвоздя, чтобы сделать свой собственный нкиси-нконди. Есть и другие вещи: например, зелье в зеленой бутылочке, обнаруженной под кроватью поварихи, – по ее словам, оно всего за одну ночь заживляет порезы; магнит в форме яйца, а еще сандалии, для ее ступней непомерно большие, но зато с ремешками в рост ребенка. Интересно, что такого поварихе наговорили стражники, что она спешно покинула дворец, даже не тронув своего тайника? Может, сказать Кеме? Нет, лучше не надо: он королевский служака, забывший своего друга-гриота сразу, как только тот канул без вести. Лучше держать тайну при себе. Никому нет дела, что она уйдет, а вот за попытку уйти могут наказать именем всё того же Короля. Причем она уже видит, куда направится; и это не какой-нибудь там город или какие-то земли и моря, а просто место, которое не здесь. Не Миту и не дом шлюх или госпожи, что замужем за хозяином, который без шлюх жить не может. Ночь без луны, вот когда ей надо будет отправиться в путь, чтобы светлое одеяло в лунном серебре не отливало белизной. Накануне Соголон проследила взглядом за сточными водами и заметила, как они с задней стороны замка стекают в акведук, который идет через дикое поле и дальше за ворота. А значит, надо сделать вот как: связать между собой полосы из простыней и все веревки, какие удастся отыскать, спуститься на них по задней стене замка и пойти путем сточных вод.

Она возвращается в свою старую комнату, зная, что никто этого не заметит. Остается единственно выбрать ночь. Здесь нет способа иного, кроме как почувствовать себя готовой. Это оставляет время подумать до завтра, а может, до послезавтра; или еще две луны или два года. Хотя нет, не два, и даже не один. Нужен более четкий план: такого понятия, как «подходящая ночь» или «готовность», не существует там, где с каждым днем вокруг стен выставляется все больше и больше караулов и постов.

В тот день она просыпается от жуткой вони, которая шибает в нос и заставляет открыть глаза. Соголон обнюхивает все свои простыни, затем каждую склянку в комнате; разворачивает свой мешочек с сушеной едой: не гниет ли что-нибудь внутри. Но гниение какой-то горстки еды не вызывало бы такого зловония. За пределами комнаты смрад становится еще несносней – гнилостный и липкий, с каким-то сладковатым привкусом. Это что, гниющая плоть? Запах влечет ее вниз по ступеням, через просторный зал и еще один покой в третий, памятный по тому, как ее напугали спящие здесь львы. Смрад налетает порывами, но еще более манит к себе звук. Жужжание мушиного роя, запах спелого и мухи, что слетелись пировать. На другом конце комнаты хлопают шторы, скрывая открытое окно. Соголон затаивает дыхание, но запах ощущается даже на языке. Она распахивает шторы.

Кто-то водрузил за открытым окном кол, предоставив остальное ветру. На Соголон таращится лицо с открытыми окаменелыми глазищами; растрепанные космы сбиты в колтуны, щеки ввалились, растрескавшиеся губы растянуты в улыбке, но зубы красны от запекшейся крови. Руки свободны, ноги расставлены. Через дыру снизу в тело вогнан кол, острием выходящий сбоку через шею. Грудь и живот покрыты похожей на чернила кровью. Труп пронзен насквозь, как обычно поступают с ведьмами. На колу она, старшая женщина.

Соголон безудержно рвет; каждый спазм выбрасывает наружу струю блевотины. Она подбегает к урне и ее тошнит туда, а подняв мокрые от слез глаза, она видит Сестру Короля, которая с кресла неподвижным взглядом смотрит в окно.

– Бывает, когда печаль и гнев борются за место в твоей голове, но не побеждает ни тот ни другой, – говорит она, не оборачиваясь. – Я внушаю себе: «Эмини, ты должна испытывать печаль», но ощущаю лишь жалость. Я вопрошаю: «Эмини, разве в тебе не вскипает гнев? Чем ты ответишь своей ярости?» Но нутро мне сводит лишь отвращение такое, что впору блевать. Впрочем, это хоть что-то, а в большинстве случаев я просто ничего не испытываю. Глупая дурная корова, чем, она думала, это для нее закончится? Предав меня, она оказала Королю столь нужную ему услугу, но, сделав это, была помечена как та, что предает. Ведь если в ней ошиблась принцесса, то разве этого допустит Король? Усвой этот урок, девочка, особенно если думаешь только о себе.

– У нее там что-то в руке, – замечает Соголон.

– Да мало ли что. Может, браслет.

– Но он не на запястье. А в пальцах, как будто она его держит. Что-то красное.

– Кровь?

– Кровь была бы уже черной.

– Соголон, мне и без того тошно. Кого волнует, что там в руке у этой мертвой суки?

Но что-то вызывает у Соголон беспокойство.

«Ты что задумала?» – звучит голос, похожий на ее собственный, когда она подходит к окну.

Тот же вопрос задает и Сестра Короля. Соголон делает вид, что не слышит. За раздвинутыми шторами мертвая выглядит так, словно присела и сейчас распрямится. Кол наклонен под таким углом, словно покойница готовится сама залезть в окно.

«Видеть этого не могу!» – вопит в голове голос, но Соголон у окна присматривается и видит, в какую именно дыру всажен кол. Сама не своя, она мучительно сглатывает, не давая животу вывернуться наизнанку через рот. Та красная штуковина не блестит и не мерцает, но алеет, как яркая ткань или шелк, подвижный и живой, в отличие от всего остального на трупе.

– Принеси это сюда, – велит Эмини.

Соголон оборачивается; Сестра Короля сидит, потупив взор. В этом доме действительно многое изменилось, и это ясно им обеим.

– Умоляю, добудь, – молвит Эмини голосом настолько просительным, будто выпрашивает милостыню.

Отчего-то Соголон это трогает – не из жалости, а скорее от изумления. В эти два слова Сестра Короля вкладывает столько сил, сколько у других, наверноё, ушло бы на вращение жернова. В попытке дотянуться до той красной штуковины Соголон чуть не вываливается из окна. Снова поднимается смрад – такой, что щиплет глаза.

Покойница противно склабится ей своими красными зубьями. Оказывается, это вовсе не улыбка, а просто у нее отъедены губы. Нет, так просто ту штуковину не заполучить; разве только подлезть ближе и вырвать из этих мертвых рук. Но где взять сил? На мучительном выдохе Соголон с задачей все же справляется.

– Это ключ, – показывает она свою добычу. – Ключ на красной ленте.

– Что? – вытесняет Эмини, поднимаясь со своего кресла. К окну она подбегает как раз в тот момент, когда Соголон появляется обратно. Принцесса смотрит на ключ, и губы ее мелко дрожат. Лицо искажается страхом, и она медленно отступает, пятясь в угол, будто загнанный зверь. Один раз она даже спотыкается. «Но ведь это всего лишь ключ», – недоумевает Соголон. Или она не видит, что это просто ключ на красной ленте? И ничего больше. Соголон делает шаг к Сестре Короля, а та при этом вскрикивает и убегает.

Ключ на красной ленте вверяется лишь женщинам особого статуса. Им отпирается дверь, куда входят лишь немногие избранные, причем к этому выбору не причастна ни одна из женщин. У Соголон в ушах до сих пор слышны сухие рыдания Эмини, которыми она давится при беге, изредка останавливаясь, чтобы не упасть. Это не на шутку озадачивает, учитывая, что каждое оскорбление, нанесенное до сих пор, эта женщина принимала, смеясь над своим обидчиком. Ее находчивость и острый язык неизменно отбривали и старейшин, и жрецов, и вельмож, и даже ее собственного брата, – а тут вдруг спасовали всего перед каким-то там ключом. Медный и даже не блестящий – вот и всё, что с виду можно про него сказать, а еще увесистый. Соголон прежде никогда такого не видела и не знала, что он собой представляет, пока на кухню для готовки не пришла та вечно улыбчивая служанка. Ее улыбка от уха до уха Соголон так раздражает, что ужас как хочется стряхнуть ее с этих растянутых губ – если надо, то и пощечиной.

– Ты разве не видела, что там снаружи? – хмуро спрашивается она.

– А что там? – знай себе улыбается служанка.

Ну что с ней делать: наорать? Подтащить к окну? Или просто спросить эту долбанутую бестолочь, не чувствует ли она, язви ее, запаха? Хочется сделать и то и другое сразу, и эти мысли зудят мурашками, пока не вспоминается, что ведь этой бабе ни разу не доводилось бывать ни на задней, ни хотя бы на дальней стороне дворца. Что до вони, то она, может, уже исчезла или они к ней обе принюхались, а может, эта двинутая жизнелюбка просто его игнорирует. Временами, правда, бывает, что служанка улыбается как бы через силу: губы растянуты, а сами глаза неулыбчивы, и она скалится как бы впустую. Сейчас она раскатывает тесто, думая испечь на камне хлеб. Соголон в это время выкладывает на стол ключ. Служанка оборачивается со своей всегдашней улыбкой, но та исчезает с ее лица при одном лишь виде этой вещицы.

– А… о… откуда это? – выдыхает она. Заикание, опаска, с какой она отходит от стола, говорят сами за себя. – Как оно к тебе попало?

– Прислали во дворец, – отвечает Соголон.

– О боги, – потрясенно шепчет женщина. – Прислали тебе?

– Нет.

– Уповай на богов. Доверься им. Только боги и могут спасти, по вере твоей.

– Я же говорю: прислали не мне.

– А кому?

– Кому прислали, тот сразу убежал.

– Должна бежать и ты!

– Что значит этот ключ?

– Нет, ты и впрямь из буша.

– Ты сейчас нашла время грубить? Я тебе задаю вопрос.

– Милочка, да если кто-то его получает, то он умрет смертью.

Женщина подходит к окну, всё так же говоря без умолку, но не с Соголон.

– Да, так оно и есть. Всё одно к одному. Она Сестра Короля, а Король, он ведь почти что божество. Так кто же посмеет убить сестру бога, а? Кто?

– Женщина, вразумись.

– Она приговорена к смерти, но никакая рука не может ее убить. Когда мужчине надоедает старая жена, но та не хочет уступать место новой, или когда богатей скрывает незаконнорожденную девочку, или замедленное дитя, или уродца, или оно рождается луноликим. Так вот их засылают туда, девонька, ключ на красной ленте открывает ту дверь. Я слыхала, что тем ключом можно впустить, но выпустить обратно никаким ключом уже нельзя.

– Я вижу, ты из тех, кто своими объяснениями нагоняет лишь больше тумана?

– Скоро придут стражники, чтобы схватить тебя. Клянусь богами, я уповаю, что не заберут и меня тоже.

– Но ведь я ничего не сделала?

– Но ведь ты с ней.

– Ты тоже.

– Доверься богам. Доверься воле их.

– Так куда же ее пошлют?

– В Манту, – отвечает женщина с глазами, полными запредельной жалости.

Ночь все длится. Гигантский крокодил съел половину луны. Соголон вскакивает с постели оттого, что голос, похожий на ее собственный, говорит, что пора. Да, именно сейчас, когда ночь уже старится, но вокруг всё еще темно. Сухая еда засунута в мешок, нож подвешен к поясу. Она хватает кожу с прорезями, чтобы надеть на голову, и тут дверь под ударом слетает с петель. В комнату врываются непонятно кто – мужчины или женщины, – просто все в белом, с щелями для глаз. Соголон пятится к окну, а они рассыпаются вокруг веером. Она чиркает в воздухе ножом, но из темноты по руке бьет посох и вышибает его из ладони. Она отступает к окну, пока не стукается задом о подоконник. Всё это время ее молча теснят. «Им по нраву, когда ты дерешься», – говорила ей служанка. Тому, что ближе, Соголон дает тумака и успевает пнуть еще одного, но тут на нее наваливаются сразу двое, хватая за обе руки, а третий дважды лупит кулаком в живот. Соголон бессильно обвисает на пол. Чужие руки стягивают с ее головы кожаную маску и хватаются за тунику, которая тут же рвется. Руки ей связывают веревкой и тащат по каменному коридору. То, что они никак не отзываются на ее крики, заставляет думать, что они глухи, пока один из них не шлепает ее рукой по губам. Кто-то кряжистый хватает Соголон за талию, взваливает себе на правое плечо и как ни в чем не бывало топает дальше.

Фигуры в белом вытаскивают их с Эмини из дворца; некоторые из них там остаются. И она, и Сестра Короля по дороге силятся высвободиться, извиваются на плечах своих пленителей и пытаются как-то лягнуть ногой, но хода процессии это не замедляет. Эмини ругается на чем свет стоит, пока к ней сзади кто-то не подходит и не затыкает рот кляпом. Еще один приближается к Соголон, но отходит, когда она утихомиривается.

Их подтаскивают к бассейну в форме полумесяца, который еще не до конца наполнен дождями, привязывают к их рукам длинные веревки и кидают в воду. Слышно, как Эмини что-то вопит в кляп. Это единственное, что удерживает от крика саму Соголон. Два белых балахона забредают в бассейн, хватают их за головы и запихивают под воду. Соголон задыхается. Голову ей обхватывает сильная рука, сжимая так крепко, что противиться бесполезно, но она всё равно борется. Цепкая хватка удерживает ее под водой до тех пор, пока она уже не смиряется со своей злой участью; но тут рука вытаскивает ее наружу. Возле бассейна появляются еще двое; они что-то держат в руках.

Узниц вытаскивают на берег; здесь каждую из них один хватает за руки, а по двое – за ноги. Далее белые фигуры натирают их чем-то так сильно, что кажется, будто в темноте на коже проступает кровь. Трут чем-то вроде пористого камня, скребут до тех пор, пока не загорается вся кожа на шее, спине, на ягодицах, которые они бесцеремонно раздвигают; затем наступает черед грудей, локтей и коленей. Два жестких пальца разводят Соголон ку и вбрызгивают туда воду, вначале бдительно всё ощупав.

Причина этой бдительности ясна. У большинства женщин из племен грязевых хижин этот отросточек вырезается перед тем, как девочке исполнилось десять и еще три года. «Убрать мужчину внутри женщины» – так это называется у них. Но в местах, откуда родом Соголон, никому и дела не было до того, кем она вырастет. «В тех местах не все резаные!» – хочется ей крикнуть своим мучителям. После терки пленниц умащают маслами и травами, после чего снова натирают. Удовольствовавшись содеянным, белые балахоны тащат их обратно в бассейн и опять едва не топят.

Затем их, мокрых и голых, тащат обратно в направлении дворца. Милостивцу Квашу Моки хватило доброты не выстроить вдоль дороги весь свой двор любоваться, как этих падших несут обратно. Сестра Короля при этом помалкивает, а Соголон злится – на нее, на них обеих, на тех, кто решил наказать ее за близость к осужденной, а еще на госпожу Комвоно за то, что притащила ее сюда в качестве подарка. Она злится на ветер, который приходит на помощь только тогда, когда всё оборачивается еще хуже. Язви богов! В большом зале принцессиного дворца их обеих облачают в белые одежды, и тогда с ними впервые кто-то заговаривает.

Голос звучит как женский, но это может быть и евнух или просто кто-то молодой. Голос говорит, что теперь, когда они очищены ото всего, они ничто и не должны ничего носить. Но нагота – это тоже не ничто, ибо в ней мы рождаемся и таковыми живем, созидая жизнь, и не бывает двух одинаковых оттенков наготы.

– Но всё ничто одинаково, и поскольку вы обе ничто, то и носить должны цвет ничто – белый.

Они уносят всё – даже кровати; даже баклажку вина, которая припрятана у Эмини. Это производит свой эффект. Впервые Эмини кричит, что она принцесса и Сестра Короля, и что все они будут обезглавлены за то, что содеяли с ней этой ночью, с ней и Соголон. Тот, что похож голосом на евнуха, подходит прямиком к Эмини и отвешивает ей две звучные пощечины.

– Взываю к покорности! – чеканит он.

– Да кто тебе внушил, что ты смеешь мною распоряжаться? Ты думаешь, раз я иду в ваш дурацкий монастырь, значит я монахиня? Меня посылают туда, чтобы убрать от глаз Короля, а не затем, чтобы стать одной из вас!

– Повторять дважды мы не будем.

– А иначе вы меня что, убьете? Гляньте на эту дурищу, которая считает, что раз она моет мне кожу, то смывает мою кровь. Я Дом Акумов! Мои предки повелевают твоими предками!

Балахон-евнух кивает двум другим, и те хватают Эмини. Она вызывающе хохочет, по-прежнему крича, что боги обрушатся на них как океан, за осквернение королевской крови.

– Взываю к покорности. Тому, кто не видит покорности, мы выколем глаза. Тому, кто ее не явит, мы отрежем руки. Тому, кто не слышит ее, мы отрежем уши.

Одна из фигур выкручивает Эмини руку за спину, другая засовывает ей в рот пальцы и раздвигает челюсти, а третья подходит с зажимом. Эмини пытается кричать. Соголон вскидывается, но ее тоже хватают. Принцессе зажимают язык и тянут.

– Тому, кто не взывает о покорности, мы …

Близится фигура с кинжалом. Эмини судорожно борется. Даже в сумраке видны ее полные страдания глаза, и Соголон тоже плачет. Фигура подносит кинжал к губам Эмини, готовясь отрезать язык, но затем останавливается и убирает кинжал в ножны. Эмини отпускают, и она без сил падает на пол, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Соголон, сама не своя, подбегает и прижимается к ней.

– Примирись со своей посмертной жизнью, – говорит балахон-евнух. – Завтра мы отбываем.

Кваш Моки, король сиятельного могущества и не менее сиятельной любви, более склонен к уединению в своих покоях, нежели лицезреть отъезд своей сестры. Ибо, хотя она отправляется в служение богам, он без особого стыда сознает, что спровадить ее в монастырь – это всё равно что проводить ее на тот свет.

«Возрадуйтесь, люди Фасиси! Ибо тот, кто однажды приумножит число богов, разделяет чувства, свойственные мужчинам и женщинам мира сего!» – вещают на площадях, на улицах и с крыш домов королевские окъеаме. Такова истина для народа Фасиси. Увидеться напоследок со своей сестрой Кваш Моки не желает и потому направляет к ней своих близнецов. Своих ибеджи.

– Тетя, значит, теперь, когда ты монахиня, ты бедна? – справляются близнецы.

– В глазах богов мы все бедны. Даже ваш отец.

– Но у нашего отца есть львы и золотая колесница!

– Ну есть.

– Значит, он богат. Он кто-то.

Они уже большенькие и имеют обличье принцев. Раньше они носили что вздумается, то есть не больше, чем свои вихры при полном отсутствии одежды, или что-нибудь, стянутое с других по их приказу. Теперь же на них свободные, ниспадающие черные накидки – такие носил их отец до того, как стал Королем. Согласно традиции, они отпустили длинные волосы.

– А теперь, когда ты монахиня, ты будешь носить пояс верности? – интересуется второй.

– Что? Кто тебе всё это скармливает, мальчик?

– Никто не скармливает. Женщины болтают при дворе и смеются. Им всё равно, услышит кто-то или нет. Они говорят, тебя здесь больше нет, чтобы держать их за языки.

– Что ж. Гадючья яма возвращается к своему шипению. Ты будешь по мне скучать?

– Нет.

В комнату входит Соголон и сразу делает шаг назад, но близнецы ее окликают. Кто из них кто, она отличить так и не может.

– А рабыни монахиням разве полагаются, тетя? – спрашивает один из них.

– Она не рабыня, – отвечает Эмини после некоторой паузы.

Ибеджи смотрятся в той же поре, однако Соголон чувствует себя старше, особенно в этой белой рубахе с длинными рукавами и длиннющей юбке, что раздувается как рыба на любом ветру. На голове у нее повязка, такая белая, что кожа от нее кажется бесцветной. Хотя, может, это несколько скрывает ее от близнецов, которые иначе могли бы ее распознать и расправиться – выпороть, если не убить.

– На такую, как ты, посмотришь и сразу забудешь, – говорит один из них. Соголон с быстрым поклоном в обе стороны поворачивается, чтобы поскорее уйти.

– Эй! Тебя никто не отпускал, – говорит один и направляется к ней.

Соголон смотрит в пол, стараясь не дрожать. Кто это из тех двоих, непонятно. Они оба выше ее, поджаристенькие симпатяжки с неизменно изогнутыми бровями и ядовитыми ухмылками, не сходящими с губ.

– Ты так до сих пор и не поротая, – зловеще шепчет он ей.

Соголон пытается уйти, но ноги не слушаются. Близнец привольно ее оглядывает, после чего возвращается к своему брату. Соголон снова спешит улизнуть туда, откуда пришла.

– Тебя не отпускали, – снова говорит близнец.

– Ступай, Соголон, – подает голос Эмини. – У тебя много дел.

– Отец наш говорит, что ты больше не из королевской семьи, а значит, не можешь и распоряжаться.

Сестра Короля склоняет голову.

– Ах да, – вырывается у нее.

Соголон стоит и бессильно мечтает о своем мешке, ноже и нкиси-нконди, в который надо бы срочно вогнать гвоздь, и не один. Гвоздь для каждой из этих баб в белых балахонах, чтобы все они силой заклятия рассыпались в труху, прожженные молнией, оглушенные громом или ослепленные своей глупостью. Так она и стоит, пока ибеджи не уходят. Стоит до тех пор, пока Эмини, подойдя сзади, не кладет ей на плечи свои руки.

– Эти двое уничтожат королевство еще раньше, чем поубивают друг друга, – говорит она.

Женщина, которая для всех подобна воздуху, может делать как раз то, что воздух – куда угодно проникать, входить в любые помещения, витать где угодно, и никому нет до этого дела. А вот женщина в белом спрятаться не может ни от кого. Мужчины думают: «Вот идет женщина, которая так и напрашивается, чтобы ее совратили, а значит, она уже совращена». Женщина, в свою очередь, полагает, что всю свою пользу как женщина она истратила и подалась в обитель демониц в балахонах, которые руками теребят свои ку и плодят на свет демонят. Дети считают ее призраком, а сыновья Короля – мишенью для стрел.

На подходе к двери библиотеки мимо Соголон проносятся две стрелы. Она шарахается вбок, и тут в дверь попадают еще две. Соголон бежит, а мальчишки, которые обычно прилипалами ходят за принцами-близнецами, со смехом пускаются вдогонку. Один кричит, что жаль, их высочества сегодня в скучливом настроении: дичь-то пошла вон какая крупная! Соголон бежит под акведук, они за ней. Еще одна стрела, а следом дротик пролетают мимо нее и падают в траву. Она рывком оборачивается глянуть на своих преследователей и неожиданно видит, что к ней подскакивает Кеме. Преследователи близятся, но он, крепко расставив ноги, натягивает лук и пускает огневую стрелу. Та втыкается прямо у ног самого рослого, который смотрит вниз и оторопело хихикает. Через секунду огонь перекидывается озорнику на одежду; еще через несколько пламя охватывает весь травяной пятачок, куда сбежались «охотники». Секунда, и все начинают визжать, пытаясь сбить с себя пламя. Двоих, что пытаются дать дёру, охватывают веселые языки огня. Кеме хватает Соголон за руку, и они вместе бегут прочь.

В саду возле лестницы, ведущей к дому Олу, они останавливаются.

– Тебе надо было оставить меня им на расправу.

– Но ты не хотела погибать.

– Откуда тебе знать, чего я хочу.

– Я знаю людей, которые этого хотели, но они на тебя не похожи.

Сейчас он ей просто невыносим. Соголон, дернув плечами, собирается уходить.

Голос Кеме ее останавливает:

– Они похожи на Алайю. Городские власти посадили его на кол.

– Вот как? Но ведь он гриот, а не ведьмак.

– Ведьмы – это те, на кого указывает любой из приверженцев Сангомы.

Говоря это, Кеме первым трогается с места, ожидая, что она пойдет следом.

– Я в провожатых не нуждаюсь, – упрямится Соголон, но он не обращает внимания.

– Чтобы нанизать человека на кол, нужны определенные навыки, даже некое извращенное искусство – знать, как пронзить его так, чтобы он не умирал в течение нескольких дней. На вторую ночь все слышали, как он стонет и плачет. На третью я упросил охранника отвернуться и вонзил ему в сердце нож. Он мне улыбнулся. Он улыбнулся мне, проклятый отступник!

– Алайя не был ведьмаком.

– Он возводил хулу на Короля.

– Раньше ты говорил, что он рассказывает правду.

– Я никогда этого не говорил.

– Тогда выходит, что лгали он или я?

– Так я тоже не говорил.

– Тогда удивительно, кому служит твой рот.

– Почему твой чертов язык всегда обвивает меня змеей? Какая разница, кому я что говорю.

– Первое, на чем мы сходимся.

– Я спас его от страданий.

– Почему нельзя было просто его спасти?

Он смотрит на нее так, словно она произносит что-то дичайшее или глупейшее из всего, что он когда-либо слышал. Тем не менее он всё равно отводит взгляд.

– Сестра Короля мне говорила, что я всегда должна верить своим врагам, – говорит Соголон. – Они единственные, кто никогда не обманет ожиданий.

– Я могу…

– Куда идти, я знаю.

Когда она выходит вперед, он на секунду приостанавливается, но затем следует за ней.

– Они всё расскажут принцам, и те явятся за мной и за тобой, – говорит Соголон через плечо.

– Чтобы принцы рассказали отцу, который повелит всех высечь за охоту на человека? Никто никому ничего не скажет. Ты мне даже не сказала, как ты вообще поживаешь. Может, скажешь, Соголон?

– Ты серьезно? По-твоему, это уместный вопрос? Я хорошо поживаю, стражник. Так, как еще никогда. Всё хорошо настолько, что меня собираются упечь на какой-то безвестный холм, куда никому нет ходу, из-за того, чего я никогда не делала. Ну а как дела у тебя? Так же хорошо, как у меня?

– Поверь, слышать всё это мне очень прискорбно.

– По-твоему, я нуждаюсь в твоей скорби? Тем более что поделать с этим ничего нельзя.

– Соголон.

– Помоги мне бежать.

– Что?

– Что слышал. Помоги мне бежать. Идти в тот монастырь я не могу, понимаешь, Кеме? Никакой вины на мне нет, так почему я должна туда отправляться?

– Я… Таков наш удел, простых смертных.

– Удел быть трусами?

– Я не трус!

– В этой империи трусы все, включая вашего Короля.

– Ты даже не знаешь, что ты сейчас говоришь.

– Я знаю людей, которые не трусливы, и они не похожи на тебя. Они похожи на Алайю.

Это его ошеломляет – настолько, что он покачнулся на месте.

– Если ты сбежишь, то ты только накликаешь за собой погоню. Королю будет всё равно, какую часть от тебя они вернут, даже если просто палец или глаз. Он даже сам, если захочет, может присоединиться к этой охоте. Не превращай себя в предмет их любимой забавы, Соголон. Не надо.

Она умоляюще смотрит ему в глаза:

– Кеме, но ведь ты можешь мне помочь.

– Ты слышишь, что я тебе говорю? Это не люди Кваша Кагара. Этих хлебом не корми, дай только погоняться за беглыми рабами.

– Но ведь я же не рабыня!

Он нервно бросает взгляд влево и вправо: не слышит ли кто. Вроде бы нет: послеполуденная тишина в чести у всего королевского двора.

– Однако ты подневольная, так же как я.

– О боги, у тебя есть сказать мне хоть что-нибудь, кроме призыва сдаться? Я вижу, нет.

Она дарит ему единственно горький смешок.

– Ты теперь божественная сестра. Никто из мужчин не смеет к тебе даже прикасаться, – говорит он.

– У тебя есть какая-то иная цель меня видеть, кроме как бередить все чувства подряд?

– Поверь, я не пытаюсь причинить тебе страдание.

Из-под туники он вытаскивает нечто, завернутое в полотно, и, воровато оглядевшись, протягивает ей.

– На, возьми.

– Что это, и зачем?

– Не открывай. Потом, у себя.

– Ничего я у тебя не возьму.

– Это кинжал.

– Что? Тебе что-то известно?

– Ничего. Просто дороги коварны, а уж люди подавно.

– Нас каждое утро обыскивают. Где я его, по-твоему, спрячу?

– Ехать в Манту без защиты, Соголон, крайне опрометчиво. Придумай что-нибудь.

– Ты глухой? Я говорю, нас обыскивают каждый день. Бывает, что и не по разу.

– Тогда спрячь там, где проверять не будут.

– Там тоже проверяют.

– Я говорю, спрячь там, где не будут проверять, и всё.

– Этот чертов нож мне не нужен. Если хочешь мне помочь, то скажи им, что хочешь, чтобы я стала твоей второй женой.

– Что? Да нет, уже слишком поздно.

– Поздно для кого?

– Соголон, что ты имеешь в виду?

– Я говорю, возьми меня себе второй женой или третьей, или кем угодно еще.

– Я не могу…

Она делает к нему шаг, и он отступает.

– Ты весь из того, чего ты не можешь. Целый день я жду, когда сможешь хоть что-нибудь.

– Соголон.

– Я хорошо управляюсь со всеми женскими делами. Я уже не девочка.

– То есть как? В смысле, что?

– Ты думал, я не вижу, как ты на меня пялишься? Каждый раз, когда я оборачиваюсь на тебя посмотреть, ты смотришь на меня первым. Скажи им, что ты находишь меня подходящей и хочешь взять в жены. Скажи.

– Это не будет иметь никакого значения…

Соголон подступает еще на шаг. Кеме больше не отодвигается.

– Скажи им. Ты думаешь, я не умею делать то, что надо от жен? У тебя уже есть сучка, чтобы готовить и убирать; я могу дать тебе кое-что другое. Перестань искать во мне маленькую девочку, ее больше нет. Женщина, которую ты жаждешь, прямо перед тобой.

Она подступает, почти прижимаясь к его груди.

– Люди научили меня женским делам, для которых не обязательно иметь большую грудь.

Протянув руку, она проталкивает ее через доспех и ухватывает его за причиндал, вначале сильно, а затем с медленной, вкрадчивой нежностью.

– Я не могу пойти с ними, Кеме. Я не пойду. Не пойду. Не заставляй меня идти.

– Это вне моих рук…

– Я не пойду, ты слышишь? Возьми меня, увези, спрячь, мне всё равно куда и как. Ну хочешь, продай меня? Продай меня хорошему человеку, отдай своему отцу или брату, или кому там еще. Я не могу туда отправиться, не могу, Кеме. Не могу, не могу…

Кеме отводит ее руку от своего паха.

– Твоя госпожа как-то сказала мне, что в публичный дом тебе уже поздно.

В Соголон замирает всё, в том числе и мысли.

– Сказала это однажды утром, когда подумала, что ты мне нравишься. Так что соберись и найди ту девочку, что исчезла. Она, должно быть, где-то рядом…

Пронзительный порыв ветра откуда-то из-за спины сгибает молодое деревце, срывает лепестки на цветах, подхватывает Кеме и кружит вверх тормашками, подняв прямо над пятачком.

– Соголон! – вопит Кеме. – Соголон!

При этом он не падает, а по-прежнему с криками кружится в воздухе, вопя, чтобы она ему помогла. Соголон пытается как может, хотя не знает как; знает только, что она здесь чем-то причастна. Несколько мгновений она просто за ним наблюдает, чувствуя, как мечется ум, а вместе с тем кружится и Кеме, а по мере успокоения убавляется и его скорость. Он по-прежнему орет; как бы кто-нибудь не прибежал на шум. Соголон думается о легком ветерке, что увещевает его вернуться на землю, и постепенно это в самом деле происходит: Кеме возвращается обратно. Приземлившись, он пошатывается, судорожно кашляет и едва не падает. Соголон дотрагивается до его плеча.

– Не трогай меня, ведьма! – злобно рычит он, и она отдергивает руку, поворачивается и бежит.

Позже, ближе к ночи, она обнаруживает его подарок у себя на подоконнике, всё так же завернутый в тонкую ткань. Кинжал оказывается обыкновенным куском дерева, похожим на палочку. Кляня Кеме за обман, она хватает эту штуку, думая запустить ее в стену, и тут наружу вырывается острое и блесткое лезвие – настолько внезапно, что Соголон роняет клинок и вздрагивает от стука. Она поднимает его и медленно оглядывает лезвие, такое блестящее, что видно свое отражение. Ручка твердая, как слоновая кость, но с боков заточена так, что удобно лежит в ладони. Соголон осматривает ручку, крутит ее в пальцах и прикасается к навершию. Лезвие исчезает внутри так быстро, что она снова роняет вещицу. Затем она попеременно прикладывает ее к волосам, локтям, шее. Нет, не скрыть. Она дотрагивается до кинжала, и темноту вновь пронзает острие, посверкивая, словно осколок зеркала.

Наутро Эмини и Соголон просыпаются, несколько удивленные тем, что ночь прошла без метаний и удалось даже выспаться. Эмини говорит, что для нее это знак наступления благодати, Соголон же воспринимает это как предупреждение, только насчет чего – неизвестно. Подаренный кинжал она оторванной полоской простыни приматывает к руке. Караван выходит на рассвете. Перед выездом Эмини желчно усмехается, завидев две жалкие повозки с деревянными коробами под холщовой крышей. Все остальные должны ехать верхом на ослах, мулах и лошадях. Эмини зычно требует двух лошадей, для себя и для Соголон.

– Ты когда-нибудь сидела на лошади? – спрашивает она, но не успевает Соголон ответить, как та мужичка, что взывала насчет покорности – голос не спутаешь, – криком велит, чтобы они усаживались в переднюю колымагу. Соголон думает подчиниться, но Эмини упорствует, крича, что не собирается лежать там, где валялись простолюдины со своими вшами, блохами и клопами. Мужичка, которая сейчас собиралась сесть верхом, угрожающе направляется к ним двоим. Подойдя, она замахивается для удара, но вперед выпрыгивает Соголон и получает оплеуху, предназначенную Сестре Короля. Соголон самой непонятно, зачем она так сделала. Мужичка тоже смотрит в недоумении, после чего указывает, чтобы они обе лезли в колымагу.

– Зачем ты приняла мою пощечину? – спрашивает Эмини.

– Не знаю.

Внутри колымаги всё белое, даже руны, что нанесены по всему покрытию. Стоять здесь сложно даже внаклонку, даже женщинам. Две овчины с подушками и горшок с нехорошим запахом – вот и всё, что находится внутри повозки. И всё это на странствие длиной, как она слышала, в четверть луны, если двигаться в таком темпе. Через отодвинутую занавеску спереди видны семеро всадников, точнее всадниц. Это первые «божественные сестры», которых Соголон видит с оружием – при мечах, кинжалах и копьях. Наезд на кочку бросает их обеих вперед, сбивая с ног. Лучше лежать, не вставая. Начинается спуск с холма. Достаточно одного взгляда на Эмини, чтобы понять: позади остались последние ворота.

Но уже вскоре по колымаге разливается чудовищная вонь и не каким-нибудь очагом, мимо которого проехали и она развеялась, а стойкая, густая и такая неотвязная, что Соголон думает приподнять холщовую полу кибитки.

– Не вздумай! – мрачно говорит ей Эмини.

Колымага виляет так резко, что бросает их вплотную друг к дружке. Соголон дрожащей рукой опускает полу и перебирается на другую сторону, где заглядывает в щель. Эмини медленно качает головой и смотрит вниз, в деревянный пол. По эту сторону тоже ничего, кроме мертвых мужчин и женщин – неоглядная черная вереница, так же безнадежно уходящая вдаль в оба конца. Нагие женщины, одетые в собственную кровь; мужчины, на плоти которых жируют личинки, мухи и вороны; женщины и мужчины, тающие под солнцем и смердящие на ветру гнилью. Где-то здесь и Алайя. У некоторых колья торчат из груди, у других пронзают шею сбоку; у одного или двух кол пронзает макушку, но у большинства он прорывается через рот, и вид у них такой, будто их выташнивает чем-то большим и мерзким. Колья, вонзенные через ку или заднее отверстие, или место, где отверстия не предусмотрено, но его образует кол. Еще несколько тел – и она, кажется, видит его, Алайю. Все они будто парят на подвесе или присели, словно застигнутые в сидячей позе, а некоторые покачиваются на ветру. У одних глаза скорбно закрыты, у других пугающе пучатся, а третьи окаменело смотрят и смотрят вдаль.

– Ведьмы, – роняет шепотом Эмини.

– Люди, ошельмованные в ведовстве, – отвечает Соголон.

– Что значит «ошельмованные»? Кем? – спрашивает Эмини.

– Всеми вами. Все вы – это и есть «они». Всё, что недоступно вашему пониманию, вы называете ведовством, а всех, кого не можете понять, называете «ведьмами» и «ведьмаками». При виде рыбы, плывущей против течения, сразу кричите, что это дело рук ведьмы.

– Гляньте на нее, едет черт знает куда, а сама думает, что лучше нас.

– Вы единственная во всем этом балагане, которая всё еще так думает.

– Итак, двое сволочей отнимают у меня право первородства, а я должна им за это ручкой помахать? Ну уж нет! Слышишь меня? Ни за что!

– А теперь впору глянуть на вас: ишь как развоевались.

Эмини смеется.

– Что здесь смешного?

– Да ты. Я просто запрыгиваю в твою шкурку и слушаю, как ты позволяешь себе со мной всякие вольности. Как это, должно быть, возвышает тебя в собственных глазенках: вот так, на равных, разглагольствовать с особой королевской крови.

– Ничего я не разглагольствую и ничего королевского перед собой не вижу.

– Значит ты такая же, как они.

– Нет, это вы – как они. Только такие, как вы, и поступают эдаким образом с себе подобными.

– Даже после всего этого ты не видишь разницы между мной и моим братом.

Соголон отворачивается и смотрит на окошко, без попытки выглянуть наружу и не видя, как вьется эта дорога.

Итак, Манта, в семи днях пути на запад от Фасиси. Для всех, кто не из королевства, или для тех, кто никогда о нем не слышал, Манта – просто гора. Высокая и могучая, со скальными отростками и поросшая чахлым кустарником, как подобает горе. Нужно подступить достаточно близко, чтобы разглядеть там ступени и окна, зубчатые стены и бойницы для стрел, но если подойти так близко, то будет уже поздно. Залы и покои, комнаты и ванны – всё высечено в толще горной породы, причем высечено вместе с горой, чтобы смотрелось так, будто это дело рук богов. К самой высокой башне, великолепной смотровой площадке на вершине горы, добраться нельзя ни по тропе, ни по ступеням или лестнице. Говорят, что еще задолго до Дома Акумов Манта была крепостью, откуда защитники могли видеть приближающегося врага, не подозревающего, что за ним наблюдают. Но было это свыше семисот лет назад, а потому никто не знает, где здесь заканчиваются слухи, уступая место письменным памятникам. Так говорит Сестра Короля, которая также рассказывает, что каждый король из Дома Неху, правившего до ее Дома Акумов, отправлял в крепость свою старую жену, как только женился на новой.

– Но теперь, похоже, гора захвачена этим самым Сестринством.

– Сестринством? – удивляется Соголон. – Так они все женщины?

– Все, кроме разведчика и возницы этой колымаги.

– Вы не первая женщина из Дома Акумов, которую туда направляют?

– Не знаю, – отвечает Эмини, но вопрос, возможно, излишний. Быть не может, чтобы Дом такого коварства и злобы за все годы ни разу не отправлял на произвол судьбы еще кого-нибудь из своих женщин. Вкрадчивым движением Соголон потирает себе левую руку до локтя и вниз, а затем выше, до подвязки, где спрятан кинжал Кеме.

Каждый день перед наступлением сумерек одна из белых женщин подходит к деревянному желобу спереди колымаги и сует туда тыкву с горячим джолофом[26]. Соголон неизменно удивляет, что пища подогрета: не было случая, чтобы эти люди в дороге спешивались и разводили костер. А вот пресность еды – посолить или поперчить ее этим монашкам, видимо, грех – удивления, увы, не вызывает.

– Кинуть щепотку специй в еду этих баб, и ку у них дружно воспламенятся прямо на спинах их ослов, – говорит Эмини.

Соголон смеется, хотя лицо у Эмини каменно серьезное. Она заливается до тех пор, пока смех не разбирает и Сестру Короля, понявшую наконец забавность собственных слов. Рис с утра, рис на ночь, тыква назавтра, чтобы высрать тот давешний рис – с такой еды аппетит не разгуляется, а потому и садиться на корточки не манит. Выделений так мало, что однажды вечером караван наконец останавливается для досмотра, чем там те две строптивки занимаются.

– Достойно ли благовоспитанной даме употреблять такие слова? – отвечает Эмини на вопрос «белой сестры», почему ни одна из них не оставляет за собой в горшке вонючих змеек. Обеих пленниц отводят к кустам высотой в человеческий рост и велят сесть на корточки, пока не проходит достаточно времени; после этого их снова запихивают в колымагу.

– Говорят, одним из ваших любовников был воитель Олу, – говорит Соголон, после того как они возвращаются.

– Говорят, в мою ку одновременно тыкался десяток солдат Красного воинства; и что, этому тоже можно верить?

– С тем исключением, что он действительно жил ради истины.

– Что бы ни говорили при дворе, я знаю имя каждого, кто мог стать отцом моего сына. И ни один из них не называл имя того Олу.

– Я знаю.

– Знаешь что?

– Знаю, что между вами ничего не было. А также почему его нет в вашей памяти.

– Забыть – это то, что я делаю с именем отца моей матери. Но никакой воитель Олу действительно никому не известен.

– Он вырезал его из вашей памяти.

– Кто «он»?

– Аеси.

– Вот как. Значит, Аеси вонзился мне в голову и выпилил память? Но где ж тогда шрам, где кровь? Почему именно это воспоминание, а не какое другое?

– Другие, вероятно, тоже.

– Это не его приемы.

– Но вы согласны, что они у него есть.

– Я согласна, что всегда его недолюбливала, и знаю, что он стоит за всем этим. Но единственно, во что он погружен, – это политика.

– Баса Балло, десять и четвертый день, восемь лун назад. Он тогда явился к моей госпоже, задавал ей вопросы. Это был последний раз, когда она вспоминала про Йелезу – женщину, что в свое время отлучила ее от двора.

– Йелеза? Кто это?

– Ваша тетя.

– Я… Вид у тебя такой, что можно и впрямь поверить.

– Мне не важно, верите вы или нет.

– Тогда зачем ты всё это говоришь?

– В тот день я впервые встретила этого Аеси. А вот скажите, когда его впервые увидели вы?

– Что? Аеси я знаю еще смолоду.

– Но когда? Когда вы его узнали?

– Говорю же: когда была молода.

– Вы помните себя молодой? Первый подарок, который дарил вам отец? Или когда умерла ваша бабушка? Откуда у вас этот рваный шрам под подбородком? Вот так же и скажите, когда вы впервые увидели Аеси.

Эмини смотрит на Соголон, явно желая свернуть этот разговор на что-то менее утомительное. Она смотрит в холщовый потолок, потирает себе колени, чешет голову и хмурит брови.

– Он всегда там был, при дворе.

– Но в самый первый раз? Хорошо – во второй? Или скажем, пять лет назад? Любое воспоминание, каким бы мелким оно ни казалось. Ну? Вот видите – вы ничего не помните. Не помните, потому что он это у вас забрал и отнимает это у всех.

– Просто безумие какое-то.

– Безумие потому, что я всего лишь девчонка из буша и мне веры нет, а он сведущ в математике, естественных науках и восседает по правую руку от короля. А вы все никак не можете восстановить память. К вам ничего не приходит.

– Не понимаю.

– У всего есть свое начало и конец. У всех, кроме него. А вы теперь уже все позабыли и сестру вашего отца, и мужчину, который на ней женился.

– А что с ними случилось?

– Их умыкнул он.

– Каким таким образом?

– Не знаю.

– И как получилось, что ты единственная, кому это известно?

– Я наверняка не одна.

– Исчезающие тетушки, а также их…

– Кто одержал победу при Борну?

– Мы, кто же еще. Песню об этом поет каждый ребенок, как только научается петь.

– А кто там был военачальник? Кто удостоился благосклонности короля за эту победу?

– Так король Фасиси ее и одержал. Не забывай, что я сама там была. Лично видела дорогу триумфа, выложенную серебром и золотом. Видела, как каждый мужчина получил по плащу, а каждая женщина по мерке золота и соли.

– А вы всё еще не можете назвать, какой военачальник…

– Я же говорю: ту чертову войну выиграл мой отец!

– Я не про войну, а про битву.

– Глупая девчонка! Как, именем богов, ты могла знать?

– Да от вас же. Вы всё время рассказывали о своем отце, чтобы все знали, что Кваш Моки на него совсем не похож. Что ваш отец выигрывает войны, потому что умеет быть разом где угодно и доверять своим командирам по всему королевству. «Хорошая армия из людей и лучшая из голубей – вот всё, что нужно для одержания победы» – так он, по вашему мнению, говорил. Вот почему он мог сражаться в Миту и выигрывать войну в Омороро. Вы сами говорили это женщинам, которых раньше считали своими подругами; я же для вас была всего лишь залетной навозной мухой. Но я все это помню.

– А вот я не помню никакого, язви его, Олу.

– Дело не в том, что вы не помните никакого Олу. Вам еще и нет до этого дела.

Эмини смеется.

– И в этом тоже вина Аеси? Может, мне обвинить его и в том, что я равнодушна к джолофу? Все эти разговоры меня утомляют, – говорит она сквозь зевок.

– Я уж и сама порядком утомилась, – вздыхает Соголон.

Колымаги поднимаются на покатый холм и тащатся через густой кустарник, в котором мало что видно, а затем спускаются в какой-то безвестный дол. Мягко тарабанит дождь, успокаивая, несмотря на то что вода проникает через холстину. Снаружи на небольшом отдалении кочуют обезьяны, хмурясь будто в предвкушении обмана. Соголон отодвигается от окна. Эта часть леса так густо подернута темной листвой и серым туманом, что у настроения вечерний оттенок, хотя сейчас полдень.

Колымага останавливается. Эмини и Соголон тревожно переглядываются, не понимая, что происходит. Обе подскакивают, когда в задней части короба раздается треск. Оказывается, там есть потайная дверца, которая при открывании сбивает на сторону занавески, служащие ей ширмой. Входит «божественная сестра» с головой, закутанной так плотно, что не разглядеть лица, хотя и нос и рот открыты.

– Сегодня вы моетесь, – колючим голосом объявляет она.

Для Соголон это мытье исключено. Для начала им придется ее убить. «Если при тебе найдут этот кинжал, в живых тебя точно не оставят», – звучит голос, похожий на ее. Она молчит, замерев. Не двигается и Эмини.

– Сегодня вы моетесь! – настойчиво повторяет «божественная» и ударяет посохом по полу. В ответ все то же напряженное молчание. «Божественная» взмахивает своим посохом, намекая, что может пустить его в ход. Насилие этим бестиям явно по нраву; видно, что их к нему так и тянет. Соголон потирает повязку вокруг своей руки, незаметно высвобождая спрятанный под одеждой кинжал.

– Не заставляйте меня повторять слова трижды, – говорит сестра.

Соголон чуть надавливает на повязку. Эмини нехотя поднимается.

– Ай-ай-ай, – качает она головой. – Я-то думала, что сестры здесь все чисты.

– Чистых среди людей не бывает, но мы стремимся к чистоте божественной, подобно богиням, не запятнанным ни чьими прикосновениями. Чистота снаружи у нас в такой же чести, как и чистота внутри.

– Ах вон оно что. Значит, женская лунная кровь у кого-то считается чистой?

Лицо тетки вытягивается, будто она отведала чего-то гнилостного.

– У меня сейчас лунная кровь, из-за которой я ощущаю себя нечистой, и если ты ко мне притронешься, то тоже ею станешь. Может, ты осквернила себя, даже просто войдя в эту кибитку. Сколько теперь времени нужно, чтобы ты очистилась после того, как запятнала себя? Три луны? Пять?

Сестра молчит. Вид у нее такой, будто она вот-вот шмякнет себя посохом по харе. Недолго думая, она пятится и исчезает, красноречиво хлопнув напоследок дверью.

– Вот так, – вздыхает Эмини. – На пути к монашеству – и так бессовестно лгу. Ну какая из меня сестра? – Соголон всё так и стоит в напряженном оцепенении, пальцами удерживая кинжал внизу рукава.

Путь через долинный лес уныло тянется из рассвета в закат. Всё это время Эмини хоть бы раз выглянула в окно – сидит как осовелая. А Соголон разбирается с гневливой мешаниной у себя в голове. Ну как так можно – двигаться к конечному пристанищу, ничего не желая знать о пути, которым едешь? Сестра Короля даже не хочет видеть всего того, чем ей предстоит поступиться, но это как раз то, с чем не думает расставаться Соголон. На плывущую мимо картину леса она смотрит, сознавая, что эти люди, пожалуй, будут принуждать ее к тому, чтобы она придушила в себе горечь. Но этому не бывать, даже если ей придется притворяться.

Горечь жжет у основания горла, перекатываясь порой в голову словно лесной пожар. Именно она, эта самая горесть, дает ей понять, что она всё еще там, где есть, и кто-то к этому причастен. Ее мать, братья, мисс Азора; мужик, которого она не сумела опоить, и он ее всю изодрал; госпожа Комвоно и ее муженек с неистовым хером – происшествие, которое в итоге привело ее к принцессе, этой королевской стерве; эти бабы в белом и их мерзкие скребущие лапищи; духи земли и духи рек, боги земли и боги моря; даже владыки неба и потустороннего мира. Все они. Пусть на нее обрушится хоть молния, хоть гром за это богохульство – ей всё равно. Горечь – это новая кровь, наверное, зеленая, что струится вверх по ногам и выпрямляет спину. Горечь заставляет Соголон держаться за себя, даже когда белые бабы пытаются ее у нее отнять. Пускай уж лучше изымают ее у Сестры Короля. Чем ближе к Манте, тем она больше, похоже, желает, чтобы всё это поскорей закончилось.

– Кого ты терзаешь в своих снах? – доносится голос Эмини.

Соголон встряхивается, хотя готова присягнуть, что сна у нее не было ни в одном глазу.

– А?

– У тебя такое лицо, будто ты хочешь запереть кого-то в хижине и ее поджечь.

– Я не спала.

– Кто б сомневался.

Дернувшись, приходит в движение колымага. Когда останавливались, Соголон не помнит. Может, она и в самом деле пребывала в каком-то сне? А ее лицо, получается, выказывает немало из того, что не говорит ее рот. Сестра Короля снова чешет себе в подреберье, что Соголон замечает только сейчас. Вначале ей смутно думается, что это, видимо, из-за долгого немытья, ведь принцессе для этого нужны слуги. Как это, наверное, сложно: ходить немытой только из-за того, что тебя некому помыть. Но мысль обостряется с пониманием, что и она тоже мылась невесть когда, а те бабы, что ее скребли, между ней и водой ставили барьер из своей злобы.

Эмини почесывает себя во второй раз.

– Что-то на горы непохоже, – говорит она. – Сколько ни едем, а прохладней не становится.

– Мы всё еще в этом буше, – говорит Соголон и отдергивает занавеску. – Остановимся, как видно, только уже в Манте.

– Вот и хорошо. А я пока тебе кое-что покажу, – говорит Эмини и, заговорщицки оглядевшись – хотя кто их здесь видит? – снимает с себя свою тогу. А за ней нижнюю рубашку, а затем разматывает длинный и причудливый наворот из ткани, обмотанный у нее вокруг груди и живота – слой за слоем, круг за кругом. Вот те раз, что эта женщина собирается показать? Сестра Короля стоит прямо, ее плечи и грудь свободны, а то, что навернуто вокруг, напоминает папирус, точнее, длиннющий свиток из чего-то, похожего на простыню. Обучаясь грамоте с воителем Олу, Соголон повидала множество всяких свитков и бумаг, но такой ее разновидности еще не встречала. Должно быть, это бумага или ткань какой-то особой выделки, для высочайшего семейства Акумов. Эмини снова проверяет окошки.

– Иди сюда, взгляни, – подзывает она Соголон, расстелив рулон по полу.

Соголон заинтригована. Что это, математика или естественные науки? Впрочем, она ни в том ни в другом не сильна. Здесь в начале свитка какие-то числа и знаки, символы и слова, некоторые черным, иные красным, кое-где не более чем быстрым росчерком. Эмини проводит пальцем вдоль свитка.

– Что всё это значит? – тихо спрашивает Соголон.

– Это будущее, – отвечает Эмини зачарованным голосом. – Некое будущее. Мечта. Даже толком не знаю.

– Будущее где?

– Да где угодно.

«Только Фасиси его уже лишен», – так и хочется сказать ей на это. Какая польза Фасиси от всех этих замыслов изгнанницы – да и любой женщины, если на то пошло. Эмини тоже этого не произносит, хотя смысл понятен. Этот город она хранит у себя на поясе. На одном из рисунков деревья высотой чуть ли не до Луны, высокие-превысокие; выше их только сам город и цитадель. На другом изображены дома, залы и дворцы одинаковых плавных изгибов, похожие на бедра лежащих бок о бок женщин. Еще на одном – дороги длиной не меньше чем в день; из них некоторые поднимаются и к небу. Город на дереве и еще один в отдалении, а соединяют их веревки с грузом, повозками и зверями в клетках. Еще на одном рисунке просто веревка в узлах; веревка привязана к дереву и обернута вокруг больших колес, которые соединяются с колесами поменьше, а затем снова с большими, и еще, и еще. С каждым рисунком выявляется что-нибудь новое. Вот дом наверху дома, а тот еще наверху, и так выше облаков, до самого неба.

– Такие высокие, что смутили бы богов, – замечает Соголон.

– Вот. Теперь ты знаешь, зачем они даруют такую мудрость женщине – чтобы никто на них никогда не посмотрел, а если и посмотрел, то не увидел. Я как-то показала это своему отцу, а он только расстроился.

– Почему же?

– «Такое смелое видение никогда не пришло бы Ликуду, – сказал мой отец. – Ликуд ночами спит, но совсем не видит снов».

– Я уверена, он…

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Соголон приподнимает свиток.

– Веревка и колесо. Они действуют как бы вместе, но эта премудрость всё еще от меня ускользает, – говорит Эмини.

– А можно просто и честно?

– Изволь. Кто бы еще явил мне эти сны, кроме богов? Кто еще дал бы мне видеть новую землю, возрастающую из грязи, а затем еще и руки, чтобы изобразить ее? А затем нашептал секрет о веревке; о том, как она может двигать неохватные по огромности вещи; возводить башни, что дотягиваются до небес, и из запруд делать реки еще более мощные, чем водопад Утумби. Двери отпадет нужда открывать, потому что их своим натяжением будут открывать те же веревки. А повозку или короб, пусть хоть с десятью волами, веревка будет сама тянуть вверх, с этажа на этаж, или даже доставлять в город воду. Кто еще, кроме богов, дал бы мне столько ответов лишь затем, чтобы проклясть одним-единственным вопросом? Если веревка тянет всё, то что тянет саму веревку?

– Если боги расскажут еще и это, они станут не нужны.

– Верно. Твоя правда. Послушайте эту богохульницу! – смеется Эмини искристым смехом. – Или, может, мне ниспошлют божественных быков, ведь такая работа непосильна и для сотни рабов – да что там сотни, даже множества на множестве! А мы возьмем и пленим огонь, или, может, воду, или то, что ночью отталкивает от берега море с тем, чтобы дать ему волю днем. Ты когда-нибудь думала о такой силе? Это ж всё равно что целую бурю упрятать в горшок!

– Так, наверное, могут рассуждать только безумные.

– Люди считают, что мир плоский, как лепешка, – а вдруг он округлый, как утроба? В самом деле, безумные разговоры. Это просто видение того, чему суждено когда-то сбыться.

– А вы не иначе как прорицательница?

– Магии третьего глаза? Третий глаз – сомнительное достоинство. Женщина обходится и двумя, а иногда и одним. Если посмотреть, то мы вскармливаем древо, пока оно не разрастется шире озера и не поднимется выше неба, если придать ему магии.

– Вы это про Фасиси?

– Нет. После всего, что случилось, уже нет. Теперь я это понимаю. Фасиси решил ничего не брать, поэтому и давать ему незачем.

– Уж как решите, – отворачивается Соголон. – Солнце между тем светит, и так же выпадают дожди. Никому и дела нет.

– Надо же. Трона лишают меня, а ей, видите ли, горько. Так кому нет дела?

– Мне. Мне нет дела, девушке из термитника. Само собой, свой город вы строите на деревьях, чтобы жить еще выше над остальными, которые внизу.

– Если б я действительно так думала, меня бы не изгнали.

– Вас изгнали за внебрачные связи и умысел посадить на трон бастарда.

– Ты действительно не понимаешь Аеси. Всё еще думаешь, что это связано с каким-то колдовством, ворующим память? Нет. У канцлера есть видение империи, мира, и это видение не имеет ничего общего с тем, что боги шепчут мне или тебе. Да посадите на трон хоть получеловека-полуосла, им всё равно. Можно подумать, это будет первый внебрачный сын на троне. Вот ты, Соголон, найденыш из термитника, достигла аж подножия трона империи Севера. Есть ли такое место, куда ты не сможешь проникнуть?

Эмини улыбается, потому что знает: ответа у девушки нет.

– Моя книга уже написана и закрыта, но твоя? Твоя даже и не книга, – говорит Сестра Короля.

Дорога в Манту – сплошь холмы и долины, а эта новая сыра и прохладна под серым, грузноватым пологом дождя. «Долина дождя». Это можно сказать, даже не выглядывая в окно, потому что последняя долина пахла соляной шахтой – полностью вырытой, всюду только дырья, куда можно приткнуть кибитки. А в этой пахнет дождем, а значит, вода, значит, остановка каравана. «Твоя даже не книга», – сказала ей Сестра Короля, и теперь Соголон задается вопросом, сказала ли она это лишь из-за мысли, что Соголон не умеет читать. Лучше держать это умение в секрете. Так безопасней. Лучше взять и с этим сбежать.

Мысль насчет побега с ней теперь почти неразлучна. Бывает, что Сестра Короля бросает фразу или хотя бы взгляд, позволяющие думать, что подле нее есть место, пусть не вровень, но где-то поблизости, что они вместе женщины. Но бывает и по-другому, когда Эмини, например, что-нибудь роняет – ложку, или заколку, или чего еще – и ждет, чтобы Соголон это подняла. Равенство равенством, но не там, где рядом принцесса.

И вот караван останавливается в этой мокрой долине. Соголон дожидается тихого похрапывания Эмини и жужжания носяры возницы. Дверца за шторками сзади короба заперта снаружи, но какой-то болван проделал на уровне глаз мелкое окошко, ширины которого хватает, чтобы просунуть наружу руку. Теперь Соголон по приступочке спускается на землю, заросшую папоротником, который тут же скрывает ее по колено. Вокруг синий туманный сумрак. Ввысь, в темноту уходят стволы деревьев, перевитые ожерельями дикого винограда.

Маслянистыми пятнами желтеют в отдалении два костра, слабые из-за всей этой сырости. Лошади и мулы привязаны к деревьям, а сестры укрылись под мехами; еще две жмутся в карауле под одним факелом. Надо от них подальше. Колымага пленниц настолько далеко позади, что ее не видно, даже если специально обернуться, а сестры, что сзади, все спят вповалку, проглядывая среди кустарника белыми пятнами. «Вот она, та самая ночь», – звучит голос, похожий на ее. Надо за нее успеть отдалиться от всех этих белых баб. Самая ночь для побега.

«Но куда ей бежать?» – спрашивает еще один голос, похожий на ее.

Этот голос – тот, который ближе, – ей уже знаком; голос, от которого замедляется шаг и утихает сердце, но утихает не от успокоенности, а от страха и смятения. Прямо здесь находится плохое, которое ей известно, а где-то там есть хорошее, которого она не знает, но которое может оказаться еще хуже, чем плохое. «Хуже худшего», – вещает ей голос. Но Соголон он уже становится в тягость, утомляя своим переменчивым, комариным жужжанием в ухе. Известное ей плохое звучит ничем не лучше того, которого она не знает, если это ошейник, в который ее заковывали братья, кидая жить в термитник. Известное плохое – это когда мисс Азора обучает ее быть шлюхой, а затем продает с аукциона первому насильнику. Плохое – это когда госпожа дарит ее как безделушку, а господин вострит на нее свой вздыбившийся яростью хер. Плохое – это лежать раскинув ноги, когда изнутри тебя вспарывает похотливый мужик. Уж лучше сброситься со скалы, переходить вброд речную глубь, нестись верхом по бездорожью. «Не важно, куда ты бежишь, – говорит она тому комариному голосу, что пищит всё слабее, – главное, бежать». Незнание, куда бежать, – вот то, что тормозит многих, оставляя на месте и в неведении, что направление твоего бега даже не столь важно, пока ты бежишь. Незнание того, что лежит впереди, никогда не останавливает тех, кто совершает бегство в темноте. Никому нет дела, куда ты направляешься, детка, – даже тебе самой; так что беги, уноси ноги от них подальше. Оставаться здесь тебе нельзя.

Гляньте, как бежит эта девочка, но бежать ей тяжело. Всё в темноте сливается в ничто, и нет огня, который бы осветил эти деревья, а земля коварна: мягкая и грязная, она засасывает ногу на одном шаге и затем острыми камнями царапает лодыжки на следующем. Куда идти, Соголон не знает, кроме как прочь, – но нет солнца, чтобы отличить восток от запада, а определять путь по звездам, которые к тому же не видны, она не умеет. Сейчас пора новолуния, и вокруг не видно ни зги. Девушка пытается бежать, но грязь вязко цепляется за ноги, не отпуская, пока с силой не потянуть ногу. Папоротники хлещут по икрам, а грубые листья расцарапывают их.

Тут она цепляется за что-то пальцем ноги и падает. Крик вырывается из горла прежде, чем она успевает спохватиться, и при падении она с хрустом проламывает какие-то ветки. Рассчитывая сейчас очутиться в грязи, Соголон крепко зажмуривается, но падения не происходит. Даже медленного; никто так не падает, когда земля жаждет тебя принять. Может, она уже упала, и настолько сильно, что потеряла чувствительность? Или падение могло ее отключить, и она сейчас лежит в джунглях сна? Однако вот оно ее лицо, до сих пор сморщено, а глаза всё еще закрыты.

Они открываются всё в ту же темень, где мокрые папоротники касаются ее лица. По крайней мере, Соголон различает листья и слышит ночных насекомых. Чувствуется даже запах влажной грязи. Но непонятно, отчего она не чувствует ни боли от падения, ни слякотных ошметков на лице или во рту, ни твердости земли. Она зажмуривает глаза, затем снова открывает – вот она, вся как есть, лежит почти плашмя в вершке от земли, но не касается ее. Соголон задыхается, но не от страха, а от изумления, когда чувствует, что полы ее одежды свободно свисают. Пошевелив пальцами ног, она обнаруживает, что висит, легонько покачиваясь в воздухе.

Соголон протягивает руки, и кончики папоротников щекочут ей пальцы, но затем перестают касаться кожи. Она взмывает – выше кустов, выше папоротников, выше деревьев, под прохладный встречный ветерок; теперь уже выше, чем Эмини. Что, если она поднимется до самых небес? Ветер с ней то ли резвится, то ли потешается над ней – а затем падение такое резкое, что отнимается дыхание. Теперь во рту грязь, грязь и папоротник, шершавый и горький; Соголон его жует, просто чтобы вспомнить, где находится. «Не важно, куда ты бежишь – главное, бежать». Но что, если бежать некуда? И на нее находит печаль, сгущаясь грузом усталости, от которой тянет ко дну. Всё, что она видит вокруг, – чернильная тьма, всё, что слышит, – гудение насекомых. Пока не слышны другие обитатели ночи – змеи, гиены, другие твари, которые всадят клыки прямо ей в шею, чтоб лопнула кожа и хрупнули кости. Через кустарник ничего особо не движется, но если там что-то шуркнет или зашевелится, Соголон знает, что закричит. «Своей боязнью ты ничего не отпугиваешь», – звучит голос, похожий на ее. Может быть, те, кто видит в ночи, ее уже заметили, уже принюхиваются, примеряясь как к добыче, особенно теперь, когда у нее нет защиты ни в числе, ни в огне или оружии. Голос, похожий на ее собственный, говорит: «Детка, памяти об этом буше у тебя нет». Она поворачивается идти обратно к колымаге, и тут до нее доходит, что обратного пути отсюда нет. Тогда Соголон обхватывает себя руками и сквозь озноб себе твердит, что дрожь – это только от земли, а не от нее самой. Теперь уже ничего не остается, кроме как дожидаться первого света и надеяться, что ее здесь ничего не ждет.

Эмини убеждает ее напялить тот свиток с городами.

– Они будут лазить ко мне в места, каких не тронут на тебе, – говорит она.

Вообще эта принцессина штуковина для нее великовата, и если ее таскать, то зуд тела покажется сущим пустяком. Зуд приходит к ней в джунглях сна, а вместе с ним жара, сначала слабая, зато потом как от десяти пустынь разом, да с таким треском, стуком, а затем и ревом. И запах – резкий, жгучий, от которого морщишься, с удушливым едким дымом. Соголон выкашливает себя из сна, соображая, что она вовсе не спит.

Не спит и не видит снов, а горит. Огонь мечется вверх по стенке колымаги, скрежеща и разъедая крышу. Остается лишь обожженный остов, а рыжие огневеющие змеи пожирают до костей пол, бесовски пляшут вверх и вокруг, снизу и сверху. Соголон вскакивает за секунду перед тем, как часть крыши обваливается прямо на ее спальную подстилку. Дым ослепляет, и она пытается бежать в переднюю часть короба. Глаза жжет, дерет горло, а дымные языки пламени набрасываются и отпрыгивают словно дикие псы. Она кидается вперед, но обо что-то запинается и навзничь падает на горящее дерево, хотя чувствуется, что это пока дерево, а не горящий факел. Сейчас этот огонь доберется до ее волос, до масел в них; доберется до духов, которые она подворовывает у Эмини, чтобы втирать их себе под нос. Пламя трещит громким сухим треском, а Соголон пробует завопить, но тут же закашливается и тут видит, обо что она споткнулась. Одна нога вплотную к другой; обе горят, прикрепленные к горящим бедрам и черному как смоль животу, пузырящемуся женским соком. Словно шкварки шипят кожа и жир, похоже на упавший факел. Эмини. Огонь разорвал ее, и вот он малыш, что уже рос у нее в животе – догорающий ком в черной оболочке. Соголон вопит ее имя, а в ответ на этот крик слышен смех спереди колымаги. Она напрягает глаза и там, где находится дышло, видит мальчонку, а рядом с ним неподвижный кокон пепла. Яркие руки, пронзительно-желтые, как солнце, растут из детских плечиков того дворцового выкормыша; ребенка-огня, которого обычно таскали на цепи Ликудовы ибеджи. Теперь внутри его катается не свет, а огонь, черно-багровый, как грозовые тучи. Лысая головенка, желтые глаза и желтые зубы, которые при виде Соголон складываются из улыбки в оскал. Беги, девочка, беги сейчас же. Выпрыгивай прямо на землю, или на песок, на камень, на муравейник – всё лучше, чем огонь. Мерзкий мальчонка отпускает кокон возницы, и тот рассыпается в прах; огненный запрыгивает в повозку ровно в тот момент, когда оси под ней ломаются и вся колымага обрушивается на землю. Соголон падает, увлекая на себя весь верх повозки, но ни один обломок не касается ее кожи, и даже волос, только этот самый светляк оказывается к ней вплотную. Он тянется к ее шее – чувствуется, что ее обволакивает жар, – но при попытке схватить девушку за горло его ручонка соскальзывает. Чем усердней он хватается, тем быстрее она соскальзывает, но не с шеи, а как будто с воздуха, потому что к Соголон он не притрагивается. Между ней и им какая-то тончайшая преграда, но не похожая на ветер. Огненный злобно шипит и потрескивает. Всю свою ярость Соголон безо всякой мысли направляет в один лютый взгляд, отчего тугой порыв ветра – или не ветра – шибает мерзкого мальчонку в грудь и подкидывает вверх тормашками, пока ветер – или не ветер – не отпускает его, и тот врезается в обломки. Сестра Короля сгорает дотла, но накаляется докрасна разум Соголон. Огненный бросается на нее леопардом, но с мощным треском ударяется о незримый щит. Ветер – не ветер – подхватывает его снова, поднимая в воздух, откуда опять швыряет мальчонку вниз – и еще, и еще раз, вышибая из него дух, как прачки выбивают влагу из скрученного белья. Это выбивает из него и огонь, и свет, и дыхание, и кровь с плотью, не оставляя ничего. Точнее, это делает она, та, что находится за пределами слов. Она, Соголон.

По огненному мальчонке криком причитают два голоса. Над догорающим остовом повозки призрачно мелькает буроватое пятно, чем-то похожее на руку; вот оно на мгновение застывает, затем снова размывается. Соголон готова поклясться, что видит там глаза, рот и руки. Пятно бросается к трупику огненного, рычит и возится, покуда не образует на одном теле две головы. Трупик начинает шевелиться, затем поворачивается и рычит уже на Соголон. Она копошится, пытаясь убежать, но двухголовый расплывается в ничто, а пятно-призрак бросается прямо на нее, сбивая с ног. Двухголовая нежить наваливается на нее с силой быка. Состязаясь друг с другом в смрадности дыхания, головы клекочут на непонятном языке; при этом когда одна голова говорит, другая кивает. Затем обе таращатся на нее. Соголон выкликает ветер, мысленно говоря: «Ветер, призываю тебя», затем «Ветер, внемли мне», затем «Ветер, молю тебя», но он не приходит. Впору клясть такое непостоянство, но на ее горле уже две руки, по силе сравнимые с четырьмя, и невозможно дышать; да что там дышать, даже кашлянуть. В глазах уже темнеет, когда Соголон нащупывает у себя на руке кинжал. В это время ее запихивают в обломки. Кинжал наконец попадает в ладонь, и Соголон прижимает его к шее одной из голов.

– Палочка! Она идет на нас с палочкой! – перекликаются меж собой головы. Обе еще смеются, когда из рукояти выстреливает лезвие, пронзая шею головы, что слева. Правая смотрит и в ужасе вопит; секунда – и на ней обмякает мертвое тело ребенка.

Времени на слова нет. Соголон озирается и видит вокруг только огонь и погибель. На безымянную женщину, эту легкую добычу для огненного, никто и не смотрит. Фургон впереди тоже полыхает. Лошади, мулы и ослы пали; некоторые с ревом носятся, объятые пламенем. Белые женщины перебиты, а те немногие, что еще остались, пытаются биться на мечах против сангоминов, но они все же монахини, а не воины, а Соголон и вовсе девчушка. Ей надо срочно бежать. Ужас сковывает сердце, стучит в висках, вгоняя в дрожь руки и ноги. «Беги, девочка, – велит себе Соголон. – Эта драка не твоя, и эти белые тебе не друзья, а значит, тот, кто с ними сражается, делает тебе благо». Но Сестра Короля сожжена, а вместе с Эмини они убили и ребенка, что внутри ее.

В остове другого горящего фургона две белые женщины замахиваются мечами на одного из сангоминов – одна на шею, другая на ногу, – но обе промахиваются, когда тот взмывает в воздух, а опустившись, взмахом двух мечей срубает обеих. Охристый мальчик с бритвами вместо пальцев режет, кромсает и рубит, прокладывая себе путь сквозь четверых монахинь, которые истекают кровью и роняют мечи, не успевая осознать, что мертвы. Свой кровавый путь он прокладывает к Соголон, но не торопится, упиваясь каждым убийством. Пухляк без ног, но с руками как корни деревьев, на которых он толкается повсюду, сбивая одних и вдавливая в землю других словно букашек. Тем не менее женщины в белом сражаются. Вот одна, могучего сложения, бежит с копьем и метает его в спину кого-то глыбистого, как камень. Он пошатывается, давится, напряженно дрожит, а затем валится навзничь. Огонь перекидывается на ближние деревья, а трава вокруг из зеленой делается все краснее. Трое белых монахинь отступают к дереву, кинжалами и мечами отбиваясь от охристого, у которого на месте свежеотрубленного пальца-клинка отрастает новый. Но с верхушки дерева свешивается дитя-паук, вздергивая двоих за шеи. Третья, возведя взгляд, видит, как на нее сыплются куски той, которую он уже успел разодрать. А охристый своим окровавленным пальцем-лезвием вспарывает монахине горло.

Вот она, девушка, бежит без оглядки. Видно, как она смотрит незрячими от слез глазами, прячется за недопустимо тонкими деревьями и гибельно низкими папоротниками. Где спрятаться, где укрыться на оголенной, открытой местности? Ведь это не тропический лес, а скалистый склон из долины. Бежать здесь некуда, кроме как вниз, перепрыгивая через каменные выступы, что норовят сбить тебя с ног, чтобы ты, споткнувшись, при падении изрезала себе ноги. Она пытается скатываться по склону, который берет в сторону от узкой тропы, и старается не переломать при спуске ног, что весьма непросто при таком угле наклона.

Но ее несет слишком быстро, и она не в силах удержаться. Задев ступней о камень, она подлетает в воздух и на мгновение зависает там, вслед за чем падает и летит кубарем, ударяясь о камни и снова катясь, пока не падает плашмя среди высокой травы какого-то луга. Кинжал ею потерян. Из ссадины на голове сочится кровь, прямо в глаза. Сквозь нее ей видится черная фигура, спешащая через листву, – дитя тьмы, что подбирается все ближе и ближе. Соголон пробует ползти, а затем приподнимается на ноги, но левая нога этого не позволяет. Тогда она пригибается и ковыляет прочь, но уже на третьем шаге ее за лодыжку хватает черная рука и подпрыгивает вместе с ней в воздух. Дважды дитя-паук ее выпускает, чтобы она ударилась оземь, выронила кинжал и сбилась с дыхания.

Склонившись, на нее, лежащую ничком, всем скопом таращатся сангомины. В голове у Соголон плывет, правый глаз видит всё в красной дымке: вытаскивая ее обратно на холм, дитя тьмы не глядел, обо что она лупится спиной и затылком. Один говорит, что надо ее настругать кусками; другой возражает, что лучше сжечь, пока она жива: так боги учуют сладкий аромат боли и страха. Третий куражится:

– Да к бесам ваших богов! Теперь мы сами боги и холма этого, и долины!

Одним глазом Соголон различает, как к какому-то долговязому устрашающе прет кругляш и замахивается, норовя сбить его с ног. Долговязый мгновенно обращается в туман, а затем снова в плоть и дает кругляшу такого тумака, что тот катится, пока не врезается в древесный ствол. Все сангомины хохочут. Шалости мерзких детишек. Ржут так самозабвенно, что Соголон, прихрамывая, поднимается и уползает прочь. Спустя минуту чей-то голос взволнованно орет:

– Держи ее!

– Тихо! Пускай отползет! – отвечает другой, с глумливым азартом предстоящей погони.

Вот она, охота сангоминов. Гляньте, как они преследуют свою добычу. Вверх по узкой, с обрывами по обе стороны дорожке податься некуда, кроме как через огонь, обломки, трупы и беспорядочно разбросанные части тел. Соголон уворачивается от катящегося колеса кибитки и не сразу видит за ним девочку, у которой кожа свободно болтается по всему телу. Белая покрывает ей грудь, живот и ноги, а затем пятнами переходит в коричневую. У девочки в руках по кинжалу, с которыми она ступает навстречу Соголон, вынужденной шаг за шагом отступать. По мере приближения кожа на девочке натягивается и выпускает наружу еще одну, белую, как альбинос; теперь Соголон грозят уже четыре ножа. Белая гибко прыгает и врезается в тот самый слой пустоты между ними, от которого у нее хрустят кости. Разъярившийся ветер – не ветер – сшибает ее в лицо и треплет так быстро и неистово, что у нее ломается шея.

Белая падает замертво, а коричневую терзает удушье. Не успевает она и вякнуть, как ветер – не ветер – подхватывает ее и начинает лупить о камни, пока лупить становится нечего.

Соголон хватают за шею пять каменных рук и бросают вниз – высоченный белый истукан, который при этом рассыпается. В памяти мелькает та белая глиняная девочка в плавучем городе. Некто бесформенный заимствует форму камня в облике долговязого истукана. Соголон стремглав катится, пока что-то не прерывает ее падение. Нога того охристого с пальцами-бритвами.

– А я считала тебя семилеткой, – коснеющим языком выговаривает Соголон.

По его лицу расползается злобная ухмылка; палец на руке становится всё длиннее. Следом торопливо толкается на руках пухляк, а с ним возникший из воздуха долговязый и дитя тьмы, сигающее с камня на камень. Чуть дальше красно-синяя девочка с языком ящерицы бросает на белую груду мертвую монахиню. Пухляк хихикает, спрашивая, видали ли они, на что способна эта вот.

– Эта вот особенная. Почти такая же, как мы.

– Таких, как мы, нигде нет, – самодовольно бросает тощий.

– Ладно, хватит, – обрывает охристый, собираясь рубить и кромсать.

Всё происходит как-то само собой и очень быстро. В ту секунду, когда Соголон оглядывает всех своим красным глазом, приток ярости в ней вытесняет страх. Ветер пробегает по коже живой рябью – сейчас она это чувствует особенно остро, – а оба глаза туманятся багровой дымкой.

– Что она делает? Эй, какого…

Одиннадцать

Чувствуется, как темнота своей толщей сминает ей лицо. Темень сжимает ноги, корчится в ущелинах живота, льнет к рукам, скрещенным на груди в позе покойника. Как будто она мертва. Никто не говорил ей, что смерть – это просто темнота, тяжесть и ожидание, но втроем они сдавливают ей голову, и правую ногу тянет куда-то не туда. Она не может вспомнить, что было до темноты – только то, что сейчас; а сейчас темно, ровно и безбрежно. У темноты есть запах, как от огня, кустарника, червей, грязи и дерьма, а еще вкус, вливающийся в рот, – вкус камня и тех же червей, грязи, дерьма. Глаза открываться не могут – не могут, и всё, а рот не может закрыться. Он чем-то набит. Руки не в силах пошевелиться, а ноги – где у нее левая нога? От правой приходит боль, потому что она согнута не в ту сторону. «Выбирайся, девочка, выбирайся отсюда, как там тебя по имени, – давай, давай, давай».

Превозмогая тяжесть, она двигает руками и сжимает в ладонях комья грязи, когтит и подгребает их к себе, пока руки не вытягиваются, и тогда грязь падает, заполняя мелкие пустоты. Тогда она принимается царапать, лягаться и сплевывать грязь, и опять царапает, лягается и плюется, пока тело не начинает движение вверх – где карабканьем, где ползком, иногда оскальзываясь вбок. Грязь размазывается по груди, какие-то камни царапают и кусают ноги и бедра. И всё равно она упрямо вгрызается когтями и скребется, взбираясь всё выше, а вокруг струями и комьями опадает грязь, пока правая рука невзначай не хватает сгусток ветра. Затем левая, а затем уже обе вытаскивают ее из земли, и голова девушки высовывается на воздух, который бьет по ней так, что чуть не сшибает обратно в яму, из которой она выбралась. От грязи, застрявшей внизу горла, она надсадно кашляет, в содроганиях от нахлынувшего ужаса, и взахлеб, судорожно дышит. Вылезая из грязи, Соголон плачет, но тут хилое желтушное солнце пробивает затуманенность глаз, и от увиденного плач обрывается.

Грязевые наносы по краям – вот что она видит в первую очередь; неровные и щербатые, как будто кто-то здесь недавно в спешке вырыл могилу. Свет меняется – или же это просто перепад в глазах, – и кромка видится горной грядой вдалеке. Проходит несколько мгновений, прежде чем до Соголон доходит, что она медленно вращается, оглядывая навороты грязи на кромке цельного, громадного круга. Края его наверху так высоки, что сложно даже измерить, и она по грязи ползет наверх, где можно более-менее осмотреться. Вся эта грандиозность не иначе как деяние богов. Должно быть, боги услышали ее крик и метнули луну как ядро, дабы пресечь кровавое злодеяние, а затем своими божественными перстами вынули ее обратно, оттерли от земли и снова вывесили на небо. Ибо иного способа объяснить всё это просто нет. Шутка ли – она сейчас находится посредине покатой воронки шириной с озеро, из которой ей теперь предстоит выбираться.

Слякоть, грязь и камни продолжают осыпаться вниз и увлекают ее вместе с собой. Соголон хватается за каменные выступы, но они отрываются и скатываются вместе с ней. В какой-то момент она до крови расшибает о камень колено. Чаша-впадина настолько огромна, что за нее уходит солнце, хотя небо вокруг всё еще ярко-синее. Наконец Соголон добирается до края впадины и едва не соскальзывает обратно, когда видит, что там кружатся они – ближе всех верхняя половина того удальца с пальцами-лезвиями: внутренности висят наружу, глаза уставились в никуда, а ноги будто обрезаны. Точнее не «будто», а их там и в самом деле нет, раскиданные осколки да каменная крошка – вот и всё, что осталось от белого истукана. Идя по осыпи, Соголон минует красно-синюю девочку с языком ящерицы – руки и ноги у нее покачиваются как под водой; лицо – как маска, затылок взорван выплеском содержимого. Что удивительно, все трое парят в сонно-застывшем хороводе, как будто всё произошедшее до сих пор не заканчивается. Через затылок девочки-ящерицы выпрастывается всё ее содержимое, но там и остается, не растекаясь и не падая наземь; просто кружится, и всё – как и части мальчонки, у которого две головы. То же самое и камни, и деревья, и два отбитых колеса повозки, и тела в белых одеждах, и мертвые лошади, ослы, мулы и даже мертвые птицы. Ноги охристого торчат из ствола дерева, как будто оно с ними и произрастало. Ничто не поднимается выше, но и не опускается ниже. Соголон бежит туда, где был перед каравана, а затем обратно в конец, и видит: всё, что поддается опознанию, разбито в щепу, разнесено в клочья и парит в воздухе. Даже огонь, даже часть ведущего на гору скального выступа, который оторвало от основания. Точно сказать ничего нельзя, кроме того, что голова раскалывается, а ноги подкашиваются так, что впору упасть, что она и делает.

В себя Соголон приходит от суматошного карканья. Неизвестно, как долго она провалялась, но теперь она в себе, а всё, что парило в воздухе, опустилось наземь. Постепенно карканье перерастает в громкий картавый крик. Вороны. Они густо мельтешат по всей тропе, подбираясь к остаткам повозок, к мертвым телам и тушам, которые они чутко поклевывают, дабы убедиться, что это действительно мертвечина. Неподалеку из-под земли торчат чьи-то ноги. Соголон спохватывается, а затем до нее доходит: рядом лежит тело монахини без ног. «Плакать нет смысла», – звучит голос, похожий на ее собственный. Плач их только привлечет: не ровен час, заклюют насмерть. Вот они вблизи, хозяйски скачут, дерзко поглядывают, шастают мимо головы Соголон и трупа возле ее ног. Глаза она приоткрывает как раз в тот момент, когда одна из ворон начинает расклевывать сестре грудь. Другая запрыгивает на голову самой Соголон. Она зажмуривается, затаив дыхание. Вначале крепкий удар клювом по лбу. Соголон вдавливает ногти себе в ладони, но не шевелится. Еще удар, и еще, и еще. От следующего из-под век брызжут слезы. И тут вдруг вороны взлетают в едином мощном порыве; весь воздух звенит от их крыльев. В считаные секунды вся огромная стая исчезает. Соголон не осмеливается открыть глаз, пока до нее не доносится шелест травы под ветром.

После очередного пробуждения Соголон отыскивает свой кинжал, который застрял между камнями. В себя она приходит под двумя колесами повозки, приложенными друг к другу. Вечер вокруг исполнен мягкой прохлады. До Манты, должно быть, отсюда не больше дня пути, это если верхом, а пешком подольше. Но если всего день, то наверняка кто-нибудь оттуда направится искать своих пропавших сестер. Значит, надо быть начеку: кто-нибудь сюда нагрянет. Кому-то, по всей видимости, нужно, чтобы их непременно нашли. Это всё от девушки, которая собирается бежать; той, что твердит себе: «Не важно, куда ты бежишь, пока ты бежишь». А вот теперь получается, что бежать и не от кого, но надо.

С вечером на тропе холодает, и Соголон начинает пробирать дрожь. Чем дальше, тем холодней, а затем поднимается еще и ветер, пробивая таким ознобом, что слышно, как стучат зубы. В воздухе тянет горелым; кажется, будто вонь паленого исходит от собственной кожи. Соголон перебирается от колеса к колесу, от остова к остову, пока случайно не натыкается на тела двух божественных сестер. Их белые одеяния такие же изрубленные, как и они сами, но всё же плащи есть плащи, тем более на шерстяной основе. Один такой Соголон пытается отодрать от заскорузлого туловища, но труп будто нарочно держится, не желая уступать. С напряженными вскриками дергая на себя полу плаща в темных пятнах засохшей крови, она всё же добивается своего. «Ты не задумывайся, – уговаривает она себя, – просто закутайся, сожмись и терпи». До утра она подобна кокону. Луна и звезды проделывают по небу путь к рассвету, но Соголон не смыкает глаз. Она как в заколдованном сне шествует по тропе мимо фигур, силуэтов и форм, которые могут быть людьми, зверями, а то и вовсе чем-то невообразимым.

Тропа выглядит так, как, видимо, и должна смотреться тропа после войны – место, где нет умиротворения даже в покое. Единственное успокоение она находит на дне кратера, и именно здесь, на дне, к ней приходит легкая оторопь понимания, что всё это действительно сделала она. Или всё-таки боги, или луна, или тот ветер, что отказывается быть ей слугой или хозяином. Вся эта путаница проносится в голове, но лишь одно ощущение, как от поворота ключа в двери, – что происшедшее ее рук дело. Но когда всё пошло-поехало, последнее, что она помнит, это не ощущение ветра, взявшегося с кожи, а ощущение какого-то пузырящегося кипения. Нечто мощное, что сметает всё прочь, а не ветер, что пригибает к земле; как два куска металла, которые тянутся друг к другу, но при развороте неудержимо разлетаются. И сейчас она сосредотачивается на этом – не на металле, а на разлете.

То есть на той самой штуковине, что всё отталкивает с силой сотни таранов; бревнище, что пробивает в земле дыру шириной с поле и уносит голову человека на север, ноги на юг, а туловище просто кверху. Та великая мощь, которую она чувствовала всё это время и принимала за ветер или за ураган; могучесть, которая не дает ей удариться при падении или препятствует кому-то нанести ей удар. Что это – колдовство? Дьявольщина? Она не занимается первым и не привержена второму. Обман разума – вот что это такое. Ее ум создает завесу. Сколько мужчин и женщин долгими веками полагают, что, всё необычайное – это деяния магии или богов, когда на самом деле это просто небо, или вода, или воздух, действующие по-своему, а мы при этом считаем, что это всё мы, или боги, или демоны, потому что по несчастью или совпадению высвобождаем эту силу? Или так жаждем благих проявлений, что, когда они происходят, думаем, что все они по нашей воле, а не потому, что нам просто свезло? Вот такие мысли гнетут ее тем вечером, прижимая к земле, а небо не говорит ей ничего.

Дни стоят погожие, но не теплые, а ночи кусачие от холода. Соголон рыщет по тропе в поисках хоть чего-нибудь полезного или съестного. В зарослях кустарника она находит бурдюк с водой, который попахивает вином, и сдерживает желание осушить его разом. Там же отыскиваются кусочки сухого хлеба с кучкой крошек, несколько фиников, а рядом иссохшие кости и рука с тремя пальцами. Каких-нибудь две ночи назад это зрелище вызвало бы у нее дурноту.

Теперь она не издает и вздоха. На исходе дня среди камней ей попадается одна из голов того мальчика, с высохшими брызгами чего-то желтого на месте, где он расстался со своей мрачной жизнью. В убывающем свете эти брызги, кажется, начинают светиться. С поваленного дерева Соголон отламывает тонкий прямой сук длиной с себя и обдирает кору с листьями. Ночью ее уже дважды беспокоили шорохи снующих зверей, что кормятся падалью. Свой новый посох она пододвигает к себе, но подходить совсем уж близко звери опасаются. Поутру Соголон собирает всё, что может сгодиться, соскребает в тряпицу немного светящейся желтизны и отправляется в путь.

Но куда? «Доверься богам, – звучит голос, похожий на ее собственный, – уповай на них». Однако всё, что она повидала после термитника, наглядно свидетельствует: доверяться им в любом случае противопоказано, а уж тем более благоговейно трепетать. Лучше вовсе не попадаться им на глаза, во всяком случае пока. Что до упования, то, возможно, для страждущих оно и неплохо, но у Соголон надежда одна: чтобы они ее никогда не использовали для своих забав. Оглядываясь на то, от чего она уходит, Соголон задается вопросом: не была ли эта надежда утрачена уже много лун назад?

Вот в чем истина: несмотря на солнце, Соголон не может отличить ни запад от востока, ни север от юга. Верх от низа она отличить может, но и то лишь потому, что от подъемов ноют натруженные бедра. Однажды утром горный склон становится таким крутым, что взбираться приходится почти на одних руках, держась буквально в пальце от летящих в пропасть камней и валунов. Чувствуя, как проседает боковина выступа, она поднимает глаза и едва уворачивается от глыбы, летящей сверху прямо в лицо. Как на такую кручу мог бы вообще въехать фургон? Слишком запоздало ей приходит мысль, что она сбилась с пути и нужно вернуться на тропу. В тот же день она попадает в проход такой узкий, что на спине плаща стирается шерсть. Хуже того, эта узкая расселина ведет лишь к еще одной, еще более узкой. Застряв, Соголон ругается на чем свет стоит – бранью такой громкой, что раздается глухой рокот, а проход с тяжким скрежетом раздается, будто обе скальные стены устрашились прикосновения к ней. От толчка камни наверху сотрясаются, грузно покачиваясь прямо над головой. О боги, эта штука внутри и снаружи, которой она не понимает и не может управлять! Та, что приходит когда вздумается, только затем, чтобы тут же и бросить! Чем-то напоминает вспыльчивый норов, но иногда всё, что у Соголон есть – это пустая ярость, а крик – просто никчемный вопль. Возможно, это не дар богов, а всамделишный бог, занятый тем, что у них обычно принято: язвить мозги людям.

На этот раз Соголон досылает мысль к месту назначения. Сейчас она находится среди дикого, неохватного простора гор и облаков; здесь-то ей и приходит мысль о том, что боги, сообразно своей сути, щемятся с нами, смертными, потому что завидуют нам. Да, те самые боги, что по-своему совершенны, в каком-то смысле и ущербны. Да, они хороши собой, но капризны, переменчивы, по-детски обидчивы и спесивы. Мстительны, но не за реальные обиды, а по своей прихоти, из тщеславного раздражения. Однако главная причина состоит в их зависти – вот в чем суть, теперь она это знает. Зависть – вот что у них по отношению к нам, потому что у нас есть одна сила, которой никогда не сможет обладать ни один из богов; и это сила удивляться. Озарение потрясает, Соголон любопытно, откуда оно взялось. Его словно кто-то нашептал ей с вершины горы или, может, то был день, когда она родилась; точно неизвестно. Но она больше не может представить, что всё это божьи деяния у нее под кожей. «Это ты», – звучит в голове голос, похожий на ее.

Ей хочется сойти с этой горы, которая перерастает в другие горы, или уж добраться до Манты, хотя у нее там нет цели, и поэтому о пути туда она думает нечасто. Затерянность, голод и одиночество скоро втроем начнут работать на то, чтобы ее извести. Божественные сестры придавали пути видимость всего одной узкой дороги, нескончаемо петляющей вверх, но Соголон уже прошла две небольшие долины, из которых вторая явила некоторое милосердие в виде ручья, благодаря чему получилось наполнить бурдюк. А то, что выглядело как вершина горы, становится одной из многих вершин, и ничто не шлет подсказки, которая из них Манта. Деревьев становится всё меньше, а на пути встает всё больше камней, твердых, как обелиски, или ноздреватых, как сыр. Требуется всего день, чтобы страх растворился в недоумении. Странно, но даже ее собственный разум подмечает, что она начинает утрачивать интерес к тому, найдет ли разгадку сама или разгадка накроет ее. И та штука внутри тоже будто приходит к пониманию Cоголон – а может, это Соголон приходит к пониманию той штуки. Но это не значит, что местность вокруг становится менее диковинной. Только что она думала о ходьбе по воздуху, чертыхаясь, что под ногами всё еще твердая опора, и тут, глянув вниз, видит себя на высоте лошадиного роста над землей – ай! Это не порыв ветра, а то, что неодолимо и целенаправленно толкает; да, «толкание» здесь самое уместное слово. Вот она стоит и смотрит в землю, сосредотачиваясь где-то вне своих мыслей, и тут толчок мягко и властно упирается ей в грудь и подкидывает в воздух: оп! При падении Соголон опасливо вскрикивает, но оземь не ударяется, а просто плывет, балансируя прямо над землей. Затем она для пробы решает притронуться к камню: не даст ли та штуковина изнутри толчок, от которого камень сдвинется с места? Соголон выходит на тропу, перегороженную упавшей скалой. По тропе видно, что какие-то странники были здесь вынуждены идти в обход. А под прикосновением камни в какой-то момент разлетаются сами собой. Вот это да!

Восхождение ночью. «Ну вот. Теперь ты точно расстаешься со всякой мудростью», – говорит голос, похожий на ее собственный. Ночью в поисках плоти и крови по земле бродят всевозможные звери, даже в горах. Соголон испытывает и кое-что еще – страх или осторожность, она точно не уверена. Так она забирается сюда, в это место, безо всяких мыслей. Грязь есть грязь, камень есть камень, скала есть скала, ночью все на одно лицо, так что где она пристраивается на ночлег, не имеет никакого значения. Соголон просыпается чуть свет, обнаруживая, что ее плащ, лицо и земля густо припорошены белой пылью, льдистой на ощупь. Она отщипывает ее и кладет на язык. Белая водяная пыль; черпая пригоршню за пригоршней, она жадно ее поглощает. Только с розоватыми лучами рассвета вокруг проступают камни, стоячие и лежачие; они исполнены такой художественной силы, что кажутся не просто камнями. Ночью девочка внутри Соголон подумала, что они похожи на руку павшего великана. Это всё каменная кладка, ее руины по всей обозримой площади, не развалины какого-нибудь замка – их бы она признала, – а столпы колоннады, некоторые в четыре-пять раз выше ее, иные покороче; большинство наклонены, будто опускаясь в землю либо из нее поднимаясь. Все порушены непогодой, некоторые поросли мхом. Три стоят выше остальных, словно тот, кто строил это место, знал, что эта троица устоит как свидетельство тех, кто здесь жил. Три колонны вблизи друг друга, та, что короче – самая широкая, но наклонена вправо, с вершиной, осыпавшейся до неприметного бугорка. Средняя, самая высокая, выше дома в четыре этажа, с обветшалым завитком вокруг; когда-то здесь, по всей видимости, была лестница. Третья тоньше других, но с широким оголовьем, сужающимся кверху. Только к полудню взгляд начинает различать большой круглый глаз и длинную змеиную челюсть. Всюду здесь следы рисунков, линий, похожих на руны или какие-то научные символы; слова и знаки, значение которых витает в голове, но не становится ясным. Смысл, казалось, уже почти открыт, но снова схлопывается. На первой колонне значится «Дом Вельмож», на второй «Дом Королей», на третьей просто «Дом». Соголон водит пальцами по символам, нащупывая смысл, гадая, храм ли это, дворец, крепость или еще какое-то место больших собраний. А еще на этом холме беспечно растут четыре дерева с горькими плодами, которые Соголон тем не менее съедает, и даже листья, которые на вкус, пожалуй, приятней. Здесь она укладывает то немногое, что у нее есть, и отдыхает.

Что делать с ее благословением и проклятием? Носиться с бесноватым смехом, как безумная старуха, и слать свое кудахтанье ветру только затем, чтобы ветер – не ветер – возвращал его обратно? Подбежать к краю обрыва и сигануть вниз, чтобы ветер – не ветер – раздувал волосы до каждой прядки лишь затем, чтобы в пальце от земли пресечь падение, взбив облако пыли? Скакать с одного камня на другой, вскрикивая от боли в избитой заднице, и клясть ту штуковину за то, что спасла ее от смерти? А больше и делать нечего, впрочем, не важно. Соголон порхает по небу, спит в земляной прохладе и гадает, сидя на дне высохшего ручья, не от матери ли ей достался тот ветряной кокон, потому как единственный дар, показанный за всё время отцом, – это в изогнутой позе поссать себе в рот. Безумие, за которое ее винят братья, – тоже не важно; их имена она подзабыла. Сейчас здесь, новой ночью, Соголон пытается вспомнить имя хоть одного из троих, и понимает, что никогда его не знала. Слышится потрескивание огня и звук, похожий на смех, затем другой, похожий на треск ветки или коры дерева. Соголон оглядывается на ту троицу гигантских пальцев, после чего успокаивает ум, чтобы прислушаться. Огонь все потрескивает, а больше ничего.

Просыпается она глубокой ночью оттого, что огонь всё еще потрескивает. Надо бы засыпать его пылью да песком, чтоб не трещал и не будил, но лень шевелиться. Сон быстро овладевает ею, но треск будит снова. Тогда Соголон вылезает из-под плаща и кидает в огонь пару горстей песка, пока не остаются только угли. Зевок выходит большим и шумным, а когда она укладывается, тишину пронзает особенно громкий треск. Но исходит он не от огня, который сзади. Соголон оборачивается на те два дерева: между ними на нее таращатся гнойно-желтые глаза; смотрят и моргают, на мгновение исчезая в темноте. Она вскакивает, чтобы убежать, но с ног ее сбивает какая-то большая черная тварь, лапищей зажимая правую руку, другой сдавливая горло и наваливаясь сверху брюхом. Тварь рычит и мотает башкой, длинные тонкие клыки царапают Соголон грудь. Снова рык. Соголон заходится криком. Тварь разевает пасть, и лицо с грудью орошает слюна; нос обжигает жгучее дыхание. Темнота скрывает слишком многое: видны уши, заостренные как у летучей мыши, шкура и мех. Воняет потом, речным илом, землей, а еще гниющей плотью всякий раз, когда зверь рычит. В темноте какая-то возня. Он не один, их там больше. Желтые глазищи злобно светятся, вызывая содрогание. Свет глазищ высвечивает стреляющий из носа пар и округлую пасть, огромную, как луна. Слева, приближаясь, слышится еще один рев. Тот, кто ее держит, ревет в ответ. Онемевшая свободная рука Соголон лупит зверя почем зря, но он даже не реагирует. У него сейчас насущные дела: отстоять свою добычу перед сородичами. Он широко раскрывает пасть, не сводя глаз с ее шеи. Соголон протискивается к его брюху.

Зверья больше нет – разбежалось, унося с собой рыки и визги. Теперь уж не до сна; попробуй усни, когда вся эта сторона горы усеяна кусками лопнувшего зверя. Его ошметки у нее на груди ощущаются теплом на ногах, чем-то скользким на лице, железистым привкусом во рту. Соголон лежит, провожая взглядом ночь, а наутро готовит самые приемлемые куски звериного мяса, какие может найти.

Два рассвета спустя ее снова будит грохот, теперь уже другой. Соголон припадает ухом к земле: стук копыт. Конница. Она хватает все свои мелкие пожитки, но местность чересчур открыта. Соголон едва успевает юркнуть в тень между тремя колоннами.

Отсюда через укромный зазор она наблюдает и насчитывает десять всадников, а сзади подъезжают еще трое, затем пятеро, затем двое и наконец еще двое. По доспехам видно, кто они: Красное воинство Фасиси. Лучники, копейщики, меченосцы, все в кольчугах и серебристых шлемах, гладко пригнанных и с нащечниками в форме крылышек. Вскоре прибывают три колесницы, а за ними еще две. Из последней выскакивает собака ростом в половину воина, обнюхивает землю и убегает прочь. У Соголон с губ срывается неуместно громкий вздох облегчения. Воины спешиваются среди руин, и Соголон ничего не остается, кроме как успокоиться и слиться с землей в надежде, что ее замызганный плащ и грязная кожа будут приняты за саму грязь. Еще вопрос, что же они ищут? Ведь искать ее у них нет никаких причин, но они из Фасиси, на службе у Короля, а приказ перебить всех божественных мог исходить только от трона. Хотя нет, дело не в этом: приказ был убить Сестру Короля и удостовериться, что вокруг нет свидетелей, которые могли бы проболтаться, даже если их поиск займет несколько дней. С выжившими, если таковые найдутся, поступить так, чтобы их не было. Но воинов здесь хватает даже для осады небольшой крепости, то есть слишком уж много для простого рытья в останках. Один из воинов присаживается и ковыряет грязь своим кинжалом. Несколько человек рассредоточились, но в большинстве стоят неподвижно, озирая небо и горы, словно видят такое впервые.

А у Соголон сзади появляется собака – точнее, спереди, если к ней обернуться лицом. Серая, с белой грудью и носом, и лохматая, как ковер, навернутый вокруг, в самом деле здоровенная, почти как дворцовые львы. Стоит и смотрит, наклонив голову, и будто слышит людские мысли; стоит так тихо, что закрадывается мысль о возможном дружелюбии. Но вот она начинает рычать, низко и злобно; сначала тихо, затем громче, обнажая зубы, как бы уже решив, во что их вгонит в первую очередь. Соголон замирает как вкопанная, боясь, что любое движение заставит пса наброситься. Псина снова рычит, а затем берется лаять и придвигается; в последний момент его оттаскивает солдат.

– Что-то ты на кошку не похожа, – ухмыляется он и хватает Соголон за руку в тот самый момент, как она собирается задать стрекача. Солдат притягивает ее к себе, а она норовит ударить его по щеке, но попадает в закраину шлема и стонет от боли. Солдат на это качает головой и говорит:

– Внутри эти новые шлемы звонки, как колокол. А ты, девчонка, небось вывихнула себе палец.

Он тащит Соголон за собой, но та упирается и с руганью пытается лягнуть ногой.

– Сейчас я могу перерезать тебе горло, либо сломать руку, либо оставить в целости. Что тебе милее? Выбирай скорей.

Соголон, чуть успокоившись, расслабляет руку, которая всё еще в его хватке. Вместе они проходят мимо рассредоточенных солдат, мимо четверых, что разбивают бивак, и наконец подходят туда, где на восход солнца смотрят трое всадников. У этих шлемы фасонистые, золоченые; явно маршалы или начальники, имеющие власть над подчиненными. Двое из них оборачиваются; одного она впервые видит в красных доспехах.

– Ке…

Не успевшее вылететь слово она удерживает в горле, даже непонятно зачем. Может, потому, что даже здесь могут находиться придворные уши, а значит, лучше помалкивать, чтобы не выдать своих знакомств. Между тем Кеме начальственно прочищает горло.

– Солдат, это не лев и не кобра. Кого ты сюда притащил? – спрашивает он.

– Обнаружил за обелиском, господин военачальник. Она там пряталась.

– Обелиски здесь повсюду.

– Вон за теми тремя, господин военачальник.

– Одну?

– Пока вроде да, господин военачальник.

– Маршал, – обращается Кеме к всаднику рядом с собой. – Здесь рядом с Мантой не обитает речных племен?

– Для этого как минимум нужна река.

– Тогда откуда взялась эта девчонка?

– Она могла…

– Там все мертвы, и все в белом. А эта, я вижу, одета во что попало.

Соголон есть что сказать, но даже сейчас он не бросает ей ни слова, а взгляд на ней задерживает не дольше, чем на мухе. Да, их последняя встреча ничем хорошим не увенчалась, но ведь он оставил ей свой подарок. Зачем притворяться, что он ее не знает? Наверное, здесь какая-то игра.

– Маршал, по виду она будто не знает, когда в следующий раз поест, – замечает один из сидящих рядом с Кеме.

– Маршал, мы братья и по званию и по мыслям. У нас и самих еды в обрез. Солдат! Прикончить ее, – бросает Кеме.

– Что? Нет! Кеме!

Солдат снова хватает ее за руку, но Соголон упирается. Кеме уже почти отвернулся, но тут снова оборачивается к ней.

– Что ты сейчас сказала?

– Ничего.

– Разве ты только что не произнесла «Кеме»?

– Нет, я …

– Мне изменяет ухо или тебе изменяет рот?

Он спешивается, подходит к ней и хватает за подбородок.

– Откуда ты знаешь мое имя? – спрашивает он строго.

– Я… я не знаю.

– Ты только что его назвала.

– Я в самом деле…

– Его тебе только что нашептали боги случая?

– Я не…

– Свое «не» оставь при себе. Скоро познакомишься с этим вот клинком.

– Его произнес один из ваших людей.

– У меня нет людей, которые бы так обращались ко мне, даже вот этот, – он указывает на другого маршала.

– Да брось ты, маршал. Отсюда и до Калиндара половину сукиных сынов кличут Кеме. Так что брось выламываться, будто ты особенный, – смеется второй маршал. Из начальственной тройки он один сидит верхом почти голый, если не считать маршальского шлема. Остальные расположились ниже по каменистому склону. – Кроме того, когда Кваш Моки кому-то благоволит, об этом узнаёт всё королевство. Твое имя идет впереди тебя, что ж в этом плохого?

Кеме выпускает ее подбородок, но хмурость не сходит с его лба.

– Дайте ей хлеба. Судя по бедному деревцу вон там, с едой у нее совсем туго, – говорит он под общий хохот.

Имя звучит как проклятие, и хорошо, что оно слетает с ее языка только шепотом:

– Аеси.

Но оно по-прежнему имеет вес, и даже произнесенное вполголоса вызывает слабость в ногах. Соголон падает, и двое солдат кидаются ее поднимать. Она не противится. Один отрывает кусок лепешки, зачерпывает немного чечевицы и протягивает ей. Еда ей от них не нужна, не нужно вообще ничего, но пищу она проглатывает в три жевка, отчего один из солдат кричит, что крокодил свою молодь и то не лопает так быстро. Смех бивака заставляет ее устыдиться, но она сидит на грязи, мысленно выпрашивая еще хоть кусочек. Потрескивание костра возвращает ее ко всем знакомым кухням. Это убаюкивает, и она теряет ход времени; вздрагивает только тогда, когда чувствует на себе взгляд Кеме. Он пристально за ней наблюдает.

– Ты вот это ищешь? – спрашивает он, помахивая ее кинжалом. Тем самым, что выглядит как простая палочка. – Гениальная вещь. А что будет, если я приставлю его к твоему горлу?

Соголон не отвечает. Кеме бросает ей кинжал и отмечает, как она его ловит.

– Даже не глядя, – усмехается он. – Или это игра светотени? Готов поклясться, что нож сам нашел твою руку, а не рука нашла нож.

– У ночи много уловок, – говорит Соголон.

– Метко сказано. Эта поговорка из мест, откуда ты родом?

– Да нет.

– Откуда ты взялась? Что вообще здесь делала?

– Ты спрашиваешь, куда я иду?

– Я спросил не только это.

– Мы с реки Убангта.

– На Убангте никаких племен не живет.

– Я и не говорила, что мы племя. Просто семья.

– Убангта к востоку от этой тропы, но ты-то идешь с запада?

– Разве я сказала, что иду оттуда?

– Ты не сказала вообще ничего.

Соголон втайне лелеет надежду, что это выяснение и перебранка потихоньку пробудят его память.

– Говори, девочка.

– Я… я надеялась, что меня там примут. Монахини Манты.

– «Божественное сестринство», тебя?

– А что я, черт возьми, не годна? – говорит она более запальчиво, чем намеревалась, и его брови вновь сходятся у переносицы.

– Для кого это было, для матери или отца?

– Да.

Кеме смеется:

– В Манту, девочка, просто так не едут и тем более не приглашаются.

– Тогда зачем идешь ты?

– Меня не спрашивай. Я же не монахиня.

Так, решено! Этот Кеме ей тоже ненавистен, хотя улыбка та же самая. Та же проклятущая улыбка, сияющая из той же проклятущей бороды, обнимающей всё тот же твердый подбородок того же распроклятого лица.

– Твой отец, должно быть, тебя лупасил? Или твоя мать?

При дворе Соголон кое-чему научилась. Расскажи о себе немного, но достаточно, и о тебе сложат историю на свой лад. Поэтому на слова Кеме она просто кивает.

– Наверное, ты из тех неугомонных, кому нужна такая жесткая рука.

У Соголон гнев пузырится под кожей, но она успокаивает себя долгим вздохом.

– И вот ты убегаешь в то место, где бабы любят кнуты еще больше, чем твоя мать или отец. Так ты бежишь, чтобы избавиться от него?

– Я бегу избавиться от мужчины, за которого он хочет выдать меня замуж.

– Ты еще отвязнее, чем я думал. Зачем девице бегать от брака? Ты хоть подумала о страданиях, которые ты этим причиняешь своим родителям? Неужели девчонка в рубище не знает, для чего она нужна? Наверное, приданое? Оно было для них неподъемным?

– Что-то многовато вопросов.

– Чтоб лучше знать. Потому что тех, кто мне не открывается, я убиваю.

– Даже девушку-беглянку? – спрашивает она, на что Кеме отвечает улыбкой. – Ты уже приказывал меня убить, – напоминает Соголон.

– Да, именно так. Разведчик увидел в направлении Манты дым, и мы ехали сюда четыре дня, а днем ранее увидели, что могло быть источником дыма. Ты знаешь, о чем я говорю?

– Нет.

– Как тебя звать?

– Чибунду.

– В следующий раз, Чибунду, думай как следует, где говорить правду, а где ложь, ради своей же шеи. От этого каравана не осталось ничего, во всяком случае, что оставили после себя гиены. И вот ты, единственная живая душа, которую мы находим за многие дни, бредешь как раз с того места.

– Ну и что? Я ничего не видела.

– Только одна дорога, девочка. Независимо от того, куда ты от нее сворачивала, судя по твоим синякам. Но и тут каждая тропа ведет обратно к дороге. Так устроено для того, чтобы женщины, подавшиеся в монахини, не заблудились и не околели в пути.

– Не видела я ничего.

– А что это за кровь на твоем плаще? И почему он оборван чуть не вполовину?

– Я ту бучу не вызывала.

– Я не говорю, что ты вызывала, а только сказал, что ее видел. Мне даже не нужно ничего расспрашивать. Расскажи, как всё было на самом деле. Например, почему ты там оказалась и что с тобой случилось?

– Ехала с торговцами. И тут они.

– Были они. А что ты?

– А что я. Я рабыня торговца, а не торговец.

– И почему ты не сказала этого раньше?

– Рабыней я больше не буду.

– Ах вон оно что. Теперь понятно, какое бы лихо на них ни обрушилось, тебе только на руку. Ну и что же там произошло? Мы нашли колеса повозок, но без повозок, конскую и воловью упряжь, но без коней и волов, женские пальцы в перстнях, но без женщины. Разведчик мне сказал, что ездит по этой дороге два раза в год, иной раз и три, но не помнит там ни одного озерного дна без озера, да еще такого идеального, будто кто из богов присел половинкой своего зада. Насчет этого тебе нечего сказать?

– Я… я… Просто отключилась. Что уж там стряслось. Ничего не помню, кроме того, что поднялся крик, а потом я пришла в себя.

– И ты теперь единственная выжившая. Какой благословенный сон! Я знаю, что это такое.

– Правда?

– Какой-то милосердный бог забрал твою память. Чем еще это можно объяснить? И кто хотел бы помнить об этом? Всё, что ты помнишь, – это что ты чья-то рабыня. Но могу тебя успокоить, по законам Фасиси ни один человек не может быть порабощен дважды.

– Сангомины.

– Что?

– Помню, как мой хозяин прокричал: «Сангомины!»

– А зачем сангоминам нападать на каких-то торговцев?

– Как зачем? Потому что они злые и убивают для забавы.

Кеме заливисто смеется, настолько выводя Соголон из себя, что она зажмуривается.

– Сангома дает нам мути[27], глупая. И по€ля, чтобы связывать нас с духами, и зверя, чтобы давать нам храбрость львов. Именно благодаря учению Сангомы в нас нет изъянов или болезней, и даже целостность рассудка зависит от него. Среди нас каждый воин носит мути на лице, груди или руке. По секрету скажу: некоторые даже натирают им член. То, что ты сейчас говоришь, сродни богохульству, или же тебя околдовали ведьмы.

– Среди нас ведьм не было.

– А всех ли ведьм ты учитываешь? Как насчет тех, что наполовину женщины, наполовину змеи? А те, что омываются кровью мертвых? Или те, что живут под землей? Ведьм вокруг нас столько, сколько камней на берегу.

– Я никаких ведьм не видела.

– Ну так и они не видели тебя, иначе б ты была бренчащим костями трупом. А куда направлялся твой хозяин?

– Ты ведь сам сказал, что эта дорога ведет только в одну сторону.

– В Манту, что ли? С каких это пор монахини занимаются торговлей?

– Спроси об этом торговца. Рабыне не дано знать, что у хозяина на уме.

– Самой тебе ума, я вижу, не занимать. На рабыню ты похожа менее всего. Завтра мы отбываем. Кое-кому из наших не по себе так долго ночевать рядом с мертвыми королями.

– Мертвыми королями?

– Как долго ты уже здесь обретаешься?

– Несколько дней.

– Это кое-что. И ты хочешь сказать, что тебя ничего не затронуло? Так и осталась непорочной?

«Фи, такие вопросы задавать женщине», – думает Соголон укоризненно, но вслух не произносит.

– Да, – отвечает она.

Про ночного зверя она не упоминает.

– Странновато для такого места. Это город мертвых, девочка, некрополь королей. Здесь погребены умершие монархи и принцы, жившие еще задолго до династии Акумов. Короли-великаны, жившие тысячу лет назад, когда у леопардов еще были бивни, а у слонов пятна, когда человек был выше того вон дерева. Оглянись назад, – он указывает на те три столпа, между которых она пряталась. – Средний – Камак Злой, правый – Барка Добрый.

– А третий?

– Это неведомо даже старикам.

– Маршал, перестань искать себе вторую жену, – слышится голос с ленцой.

Голый маршал подошел и стоит. Вероятно, он думает, что поддел Кеме, но на самом деле он осек Соголон, которая сейчас собиралась спросить, что Кеме понимает под словом «раб»; не потому, что ее волнует его ответ – катись в пропасть и он, и все его идолы, – а чтобы отхлестать его за мнение, что рабы-де сплошь глупы или невежественны, а не пленники злого рока, или вражьей победы, или невольничьего ярма деспотов вроде его Короля, а то и самого Кеме, который может раба купить.

– Даже ты годишься лучше, чем кто-то, пахнущий звериной кожей, – говорит он.

Соголон оглядывается в поисках, кому направлены эти слова, но, кроме нее и Кеме, здесь никого нет. А этот ей хоть и знаком, но она не знает его по имени.

– Маршал, на каждом человеке хоть где-то да есть кусок звериной кожи. Взять хотя бы ремешок на твоем шлеме.

– Он не она, – бросает тот, уходя.

– С маршалом надо обходительней, – говорит ей Кеме. – Как бы ты себя чувствовала, если б он носил на себе кожу твоей матери?

Смысл до Соголон не доходит, пока маршал вновь не появляется в поле зрения. Не доходя до костра, он припадает на колени, затем на землю, а встает уже как лев. Ее сердце делает кульбит – ведь это может быть Берему или тот другой лев, с которым она подружилась, но в человечьем обличье она его не признает, а тот другой оборотнем явно не был. Оба вызывают в памяти одну и ту же картину. Львы в Красном воинстве… Значит, Кваш Моки всё же нашел им применение. Но это придворные дела, и Соголон теперь досадует на себя за то, что думает о королевских премудростях, как будто имеет к ним какое-то отношение. «Смена политики» – какой странный речевой оборот; использовать такой она уж и не чаяла. Да его, пожалуй, и произнести-то некому. «Встань пораньше, девочка, постарайся, – звучит в голове голос, похожий на ее собственный. – Проснись и покинь это место до всех. Никто и не хватится, если ты уйдешь. Встань рано».

Холодный всплеск воды в лицо, и Соголон просыпается. Потрясенная и размытая, она не видела, кто плеснул воду. Между тем люди вокруг плещут водой на огонь и торопливо собираются в путь. Впереди Кеме и маршалы уже на лошадях, готовые к отъезду.

– Ты на лошади, привязанной к коню маршала, – сообщает ей Кеме.

– Я иду в Манту.

– Ты едешь в Фасиси.

– Нет, я не собираюсь обра…

– Не собираешься куда? Нас послали для сбора сведений, и ты – то самое, что мы нашли. Начальство требует от нас показаний. Вот ты, как свидетель, их и дашь, – говорит он.

– Никакой я не свидетель.

– Можешь указать и это, если захочешь. А мы уже выезжаем.

– А если я не хочу?

– Чего ты хочешь, мне на самом деле без разницы, всё равно ты едешь с нами. Свободной или в цепях – это уже на твой выбор. Определяйся.

2. Девушка, гонимая охотой

Bingoyi yi kase nan

Двенадцать

Давайте на скорую руку: Кваш Моки, стремясь доказать, что он тоже Лев Севера, а не его Кобра, вторгается в Увакадишу, независимую страну. «Там вновь вступили в сговор с Югом, замышляя бесчинства и разрушения многие», – вещают окьеаме. Силы из Омороро и Веме-Виту сговариваются с Увакадишу пересечь реку Кеджере и вторгнуться в земли Севера. Калиндар. Король Юга войны не объявляет, не приходит и на помощь Увакадишу. Делами войны Южный король себя не утруждал, так как из пальцев ног у него росли лилии, высочайшее дерьмо почиталось священным и запрещено было к выбросу, а его бабушку не мешало б спалить заживо, потому что она была не бабкой и не дедом, а гремлином токолоше. «Надо бы спросить, неужто никому на Юге никогда не приходило в голову зачать новую династию? Ведь эта уже сотни лет не в своем уме», – судачит и посмеивается люд Фасиси. Увакадишу теперь под пятой. Но огонь Борну – страны, некогда стертой Квашем Кагаром из памяти, – вновь начинает мерцать своими зловещими проблесками, со случайными нападениями без вылазок, поджогами без пламени, пробоинами без таранов и убийствами без яда и стрел. Опять же мелькают слухи, что не обошлось без ведьм.

Кеме и Красное воинство движутся обратно в Фасиси – последнее место, куда я хотела бы ехать, но я еду и не ропщу, твердя себе, что буду держаться подальше от этого человека, едва мои ноги коснутся земли Фасиси, и никогда больше не увижу его лица. Но заканчивается тем, что я живу с этим человеком вот уже пять лет. Посмотрите, как я стряхиваю пыль со своих сандалий всякий раз при входе в его дом; дом, в который я неизменно возвращаюсь после каждого своего ухода. Гляньте, как мои руки хотя и жаждут лука, дубины, кинжала или меча, но вместо этого хватаются за метлу, подметать пыль, поднимаемую бегущими, орущими и смеющимися детьми, которые выходят из моей утробы от его семени. Мои руки жаждут схватить кинжал и вонзить его в глаз какому-нибудь мужчине, просто чтобы видеть, как его кровь брызжет мне в лицо, но вместо этого они заглаживают глиной наружные стены после сезона дождей, лущат горох, перемалывают зерно и раздавливают паука, что влезает в дом и пугает детей, вышедших из моего чрева от его семени. Руки, так жаждущие схватить нож и перерезать чье-нибудь горло или прикоснуться к голове и заставить ее лопнуть, вместо этого потирают больные животики и вытирают сопливые носы детей, что выходят из моей утробы. Каждую ночь, когда огромный крокодил почти доедает луну, я смотрю на себя в воде и дивлюсь, как моя жизнь закрутилась и превратилась в это.

Вот как всё было. Красное воинство скачет быстрее, чем плетется караван женщин, поэтому Фасиси достигает всего за два дня. Когда мы добираемся до главных ворот, опускается ночь, но я всё еще не чувствую себя в безопасности. Голос, похожий на мой, говорит: «Глянь-ка: девушка без имени, а всё, что ты знаешь в Фасиси, это королевский двор. Как будто по положению ты была выше слуги, рабыни или кого еще». Эту мысль я стряхиваю и наполняюсь следующей: как бежать от всей этой солдатни и от человека, который меня забыл. К тому времени как они добираются до королевской ограды, я соскальзываю со своей лошади, что следовала за ними, и пытаюсь раствориться в толпе, но натыкаюсь только на рычащего льва.

– Тебя что, в самом деле взять в оковы? – кричит Кеме, хватая меня. А дальше вот что.

Кеме с маршалами отводят меня в караульную и оставляют там, потому что начальство, пославшее их разобраться в причинах дыма на горе, наверняка захочет получить показания от кого-то, кого они там найдут.

– И особенно от этой девчонки, которой явно есть что рассказать, – добавляет Кеме. А потом оставляет меня с тремя скучающими караульщиками, которые указывают на камеру, в которой я должна буду находиться. – Меня нельзя в одну комнату с мужчинами, – говорю я, а они смеются.

Смеются и двое мужчин в камере. Наутро караульщики потрясены: один из них мертв со сломанной шеей, а другой почти мертв с двумя сломанными руками.

– Всю ночь они ссорились, кому я достанусь первой, – всё, что я говорю.

Проходит две ночи, прежде чем караульщики говорят, что дознание проводить некому. Все более-менее заметные особы либо в Вакадишу, либо плывут сейчас туда на дау[28]. Король отправился на южную границу праздновать свою победу, а это значит, что с ним отправились и канцлер, и командиры, и советники, и виноделы, и Белые гвардейцы, и несколько наложниц. Так что допрашивать некому, никаких обвинений против меня нет, а значит, меня отпускают. Один из караульщиков спрашивает: «А что же маршалы?» На что второй, отмыкая камеру, отвечает, что если они так уж жаждут ответов, то им бы следовало допросить арестантку самим. И вот я снова в Фасиси, но место это совсем иное, когда ты не ходишь по улицам как член королевского дома. Стоит убрать защиту, которую дает тебе статус, а также охрану, и перед тобой распахнется город, который не будет скрывать, что хочет до тебя добраться. Город, что кичливо размахивает перед твоим лицом цветастой тканью, скрывая кинжал, готовый исподволь в тебя вонзиться. Люди за пределами Фасиси полагают, что этот Король держит свою землю такой железной хваткой, что любые преступления здесь немыслимы, если только не с его ведома. Люди за пределами не знают вообще ничего.

Вечер. Матери, жены и девушки из благопристойных семей – все чуть не бегом торопятся по домам. Улицы патрулирует Зеленая гвардия, что заставляет меня искать первый же проулок, чтобы укрыться, и я сворачиваю в тот, где вход перегорожен колесницей с усталой лошадью без седока. День еще не закончился, но сумрак приходит в эти улочки раньше, и тогда свет свечей и ламп тихонько выплывает из задних дворов гостиниц и таверн. А в одном месте за распахнутой дверью обнаруживается дом терпимости. Оттуда нетвердо выбираются двое, напряженно сдвинутые так, будто и впрямь родились сросшимися близнецами, которыми по сути стали непосредственно перед тем, как выкатиться за дверь: мужчина в задранной до груди тунике и женщина, которую он вприсядку наяривает сзади. Я прижимаюсь спиной к стене по другую сторону улочки и тихо прохожу мимо, но женщина меня видит. Это лицо мне знакомо. Точнее, не лицо, а тот взгляд, который я годы назад ощущала в себе самой. Внутри дома мисс Азоры, где женщины стонами и хныканьем напоминали мужчине, что они здесь, рядом, а на самом деле витали где-то далеко. Выражение этого лица говорит: «Что, не присоединишься? Тогда уведи меня за собой». Однако я продолжаю идти.

Три ночи спустя меня перестает удивлять, что я подыскиваю себе укрытия в проулках, уличных закутках или на деревьях. Мысли о кроватях, топчанах или даже о холодных чистых полах я просто гоню. На вторую ночь я пытаюсь заснуть в кроне большого дерева, а просыпаюсь задолго до рассвета оттого, что на меня пускает струю обезьяна. Та с визгом уносится, но мой ветер берет ее в незримый кулак, сдавливая как змею, и та растерянно умолкает, повисая в воздухе, а затем ветер швыряет ее в дерево. На четвертую ночь я подхожу к западной окраине города – во всяком случае, так она выглядит: насколько хватает глаз тянется низкая стена, а за ней горы. Здесь на земле собрались бродяги и бездомные, протиснувшись всюду, куда только можно влезть, а те, кто не вместился, лежат, просто свернувшись калачиком. Я заворачиваюсь в свою потертую меховушку и так засыпаю, сжимая в руках посох и кинжал.

Что-то или кто-то грубовато трогает меня за плечо. Я стряхиваю это как сон, но вот мои волосы на шее обдает чье-то дыхание, и я вспоминаю, что сны вижу редко. Кто-то пытается приткнуться рядом со мной; кто-то большой, грязный и мокроватый. Когда чужая рука касается моего бедра, я пробую приложить силу, чтобы ее оттеснить, но ничего не выходит. Я напрягаюсь сильнее, сжимая лицо и стискивая зубы, а рука между тем начинает потирать мне ягодицы. Ни силы, ни ветра, ничего. Ругнувшись, я рывком разворачиваюсь и приставляю палочку-кинжал к шее того приставалы. Он отшатывается, и в рассеянном свете становятся заметны две груди. Женщина. Я кричу ей, чтобы проваливала, но та стоит на месте и даже снова нагибается, как будто имеет на то позволение. Нажатием на рукоятку я выстреливаю наружу лезвие. Баба вначале подпрыгивает, а затем смеется, обнажая пеньки гнилых зубов. Она хватает меня за плащ и получает удар ножом в руку, насквозь. Взвизгнув, баба отскакивает, затем плачет, затем хихикает. При следующем выпаде я замахиваюсь на ее голову тяжелой палкой. Баба пятится, а затем кидается наутек.

Белый цвет особо ничего не значит, но обретает значимость, когда его носят. Вторая половина дня, который я забываю посчитать. Я бегу по переулку из-за того, что за мной погнались уличные мальчишки, хотя после ночей, проведенных в грязи, я уже не выгляжу как девочка.

– Прибить нищенку! Воришку на ножи! – звонко орут они, преследуя меня. Я припускаю бежать, а они по недомыслию решают, что это из-за страха, хотя на самом деле мне просто не хочется калечить кого-нибудь из этих недоумков. Погоня происходит в квартале Ибику, куда меня занесло накануне вечером, и я решила, что пристроюсь здесь где-нибудь на ночлег. И не пожалела – во всяком случае, земля здесь оказалась в меру теплой, а за ночь меня ни разу не побеспокоили ни собака, ни какой-нибудь попрошайка или насильник.

Кто-то однажды сказал, не мне, что в Ибику ступить некуда от шлюх, но, гуляя и даже пробегая по его улицам, как сейчас, я не замечаю ни одной. Как и ни одной телеги, на которую можно взобраться, или козы, которую можно перепрыгнуть, или лошади, чтоб под ней пролезть, или людей, кроме этих вот мальчуганов. Сжав кинжал, я решаю все же остановиться: хотят недоумки драки – пускай ее получат. Но тут невдалеке распахиваются две двери, и наружу в полной тишине устремляется белый, как пена, поток. Храм. Паломники и прихожане. Уж не знаю, что там за бог или богиня требуют для себя белых одежд и безмолвия, но я невольно пристраиваюсь к этим мужчинам и женщинам, хотя мой плащик от грязи стал рыжим как ржавчина. Я следую за тремя женщинами с длинными кудрями, похожими на пчелиные соты, а когда те отделяются по направлению к дому, пропускаю вперед побольше людей, все таких же тихих, и держусь позади четверых мужчин. Они чинно и тихо перешептываются, но ветер доносит их тайные слова до моего уха. А в них чего только нет: «Плавучий квартал… Делать ставки надо перед переворотом часов… Ставим на красных… Донга…»

Первые три ночи приходятся на конец базарных дней, так что еду найти не сложно, если только забыть стыд и отбивать ее у нищих, сумасшедших и собак. На четвертую, разогнав скопище крыс, я вижу, что они там просто жрали другую крысу. Еда начинает поедать еду, а живот пронзает коликами, буквально сбивая с ног. Холстина, превращенная в мешок, из раза в раз показывает, насколько там пусто, хотя я в неустанном поиске. Пучок горьких листьев, которые я заглатываю, лезет изо рта обратно, что лишь усиливает голод. Я так голодна, что в плавучий квартал, где перед боями, бывает, подкармливают, мне просто не дойти. Кроме того, чтобы туда попасть, мне ведь нужно нечто большее, чем эта палка. На пятое утро я прохожу мимо продавца яблок и пробую умолять глазами, потому что онемелый рот не шевелится. Тот грозится мне накостылять и позвать стражу, а затем велит своему мальчишке-подручному просто гнать меня взашей, и тот гонит вплоть до лавки торговца бататом. Торговец кричит двух своих ручных обезьян, и те задиристо скачут за мной несколько улиц. Там я набредаю на продавца манго и гуавы, который кричит, что у него здесь не раздача, и грозится метнуть в меня дротиком; я убегаю и падаю возле лотка зеленщика, который замечает меня только по громкому урчанию живота и тут же натравливает свою белую собаку, а уж та гонится за мной по всей торговой дороге, мимо телег и под лошадьми, без передышки, пока не сдирает с меня мой плащик, принимая его за зверя, и растерзывает его в пух и прах. Я бегу и бегу, пока не натыкаюсь на прилавок продавца жареной козлятины, что неподалеку от ворот королевской ограды. Продавец меня не видит. И тут голос, похожий на мой, ехидно спрашивает: «Зачем быть грязным попрошайкой, когда можно быть мерзким воришкой?»

Дюжий, мордатый жарщик бросает три куска мяса на лист железа, похожий на нагрудник. Удивительно, как мне до сих пор не приходило в голову что-нибудь украсть. Фасиси ломится от золота и соли; неужто кто-то в нем хватится трех пропавших фиников? Я пытаюсь остановить убегающую из головы мысль: как в месте, отнявшем у меня всё, я до сих пор не подумала отнять что-то у него? Жарщик посыпает мясо солью, перцем и зирой, а затем поворачивается нарубить еще кусков.

Я наблюдаю. Жарщик не торопится, стоя спиной и не глядя, а как бы прислушиваясь к мясу. Мимо проходит человек десять, прежде чем он оборачивается и переворачивает куски. Жир при вытапливании с сырой стороны издает звук, похожий на хлопки, и возносит к небесам волшебные запахи. От этой немыслимой вкусноты живот мне сводит и пронзает такой болью, что с губ срывается невольный стон. Жарщик стоит ко мне спиной.

Если схватить кусок сейчас, то мясо, наверное, будет еще полусырым, а масло сильно обожжет пальцы. Но если мешкать, он всю эту роскошь соберет и сунет вон в ту корзину, справа от себя и мимо моего живота.

«Не рассусоливай», – командую я себе, подскакиваю к прилавку и хватаю двумя пальцами ближний кусок мяса; роняю его из-за нестерпимого жара, подхватываю снова, обжигая всю пятерню, снова роняю и снова хватаю как раз в тот момент, когда жарщик оборачивается и видит, как я вожусь с куском, обвалянным пылью будто мукой.

– Ах ты подлая ворюга!

Я бросаю мясо и даю стрекача. Теперь этот бугай гонится за мной; единственное, что мельтешит в голове, когда я запрыгиваю на телегу, качусь кубарем и несусь, это: «Кто там следит за огнем, пока он за мной несется?» Я проскальзываю под лошадью, обегаю осла, распинываю голубей и мчусь по какому-то узкому проулку, который ведет в еще более узкий, а тот в еще более, чем предыдущий. Жарщик всё так за мной и бежит. Он уже так близко, что слышен его крик: «Ну всё, теперь тебе конец!» И запускает свой тесак в стену, из-за чего я на бегу оборачиваюсь и спотыкаюсь. Жарщик сбивает с ног старика и отталкивает с дороги двух женщин. Я срываюсь с места, толкаюсь в первую открывшуюся улочку и теперь уже сама сбиваю с ног стариков и распихиваю женщин. Лотки с фруктами, прилавки с овощами и мясом – я проношусь мимо них как в тумане, видя, как все они один за другим опрокидываются и осыпают улицу красным, зеленым и желтым. «Наконец-то мой ветер», – мелькает у меня. Зеваки подскакивают, нищие хватаются, двое продавцов вынимают ножи, а один кнут. Я всё бегу, но бежит и жарщик, прыгая через фрукты и разбрасывая овощи. Один раз я оборачиваюсь и вижу, как к нему в погоне присоединяются двое мальчишек. Слышно, что они криком зовут стражу. Врываясь в развешанные ткани, я срываю их вместе с веревкой, из которой пытаюсь выпутаться, а торговка хлещет меня каким-то опахалом. Под моим взглядом мой ветер – не ветер – сбивает ее с ног, и я проклинаю его за неразборчивость. Те трое уже за моей спиной, я их слышу. И тут откуда-то сверху ржет вздыбленный жеребец, это я тоже слышу, но смотреть не смею, потому что ни одна лошадь не может скакать по небу. Тут мой затылок взрывается от боли, и я падаю. Земля на ощупь твердая, но она колышется и дыбится, как волны. Все трое смотрят на меня, но их лица вытягиваются, сжимаются и кружатся, и мне не слышно, что они говорят. И вдруг как-то разом все отступают и разбегаются проворнее, чем тараканы на свету. Земля всё еще враскачку клонится – так низко, что я выкидываю руки, чтобы не разбиться. Где-то под шеей тепло и влажно, и я знаю, что будет на кончиках пальцев, если я там прикоснусь. Раскинувшись, я отстраненно размышляю, что делать мне теперь и нечего, кроме как глазеть на небеса и ждать, пока теплая влага вытечет из меня и небо померкнет перед глазами. Они спешиваются – это можно разобрать по тому, как при ударах о землю погромыхивают доспехи. Я остаюсь на земле, чувствуя, как мои плечи теплеют, и всё смотрю в небо, а те трое всадников склоняются и закрывают мне обзор. Лиц я разглядеть не могу, но знаю, что они из Красного воинства.

– Я думал, ты родом из Фасиси, – говорит он.

– Откуда я родом, кроме меня, никто не знает.

Он и его люди хихикают надо мной как маленькие зловреды.

– Благие боги, никогда еще не видывал, чтобы хоть лев, хоть гиена или волк закидывали вот так в себя целый хлеб и половину птицы, – поводит головой солдат. Он, видать, еще не видывал меня. Вся комната снова хихикает и выбешивает меня так, что я чуть не кричу, чтоб они хоть смеялись как мужчины, а не как, язви их, гиены. Но тут мне приходит в голову, что один или двое из них могут и впрямь ими быть, поэтому торопливо набиваю рот еще большим количеством мяса и хлеба.

В затылке у меня жарко пульсирует, стоит об этом подумать, но один из мужчин говорит, что там просто шишка. Мы за огромным столом под сводами каменной крепости. Дверей нет, только арки. Обтесанный камень, каждый больше колеса повозки, со строительным раствором, который всё еще пахнет сыростью. Я хочу сказать, как удивительно, что здесь не холодно, но из лиц ни одно не выглядит так, чтобы можно было позволить лишние слова.

– Тогда зачем было оставаться в месте, которого не знаешь? У тебя здесь никого?

– Никого.

– В смысле, совсем?

– Зачем рабу кто-то?

Двое старших подмечают мой тон.

– Конечно. Напомни, как тебя зовут? – задает вопрос Кеме.

– Соголон.

– Ну вот, Соголон. Какими бы теплыми ни были эти стены, оставаться здесь тебе тоже нельзя. В нашем… жилище таким, как ты, не место.

– Мужчины меня не пугают.

– Людям там всё равно, боишься ты или нет.

Тут я сглатываю. А он замечает.

– Что же с ней делать? – спрашивает он остальных, но лев игнорирует, другой говорит, что у него не богадельня, третий – что жена не поверит, даже если он скажет, что это новая рабыня, а другие просто кивают и расходятся. Кеме и сам думает уходить, но тут входит зеленый гвардеец. Судя по черной меховой оторочке плаща, из караула дворца.

– Слушаю, солдат, – бросает Кеме, чем вошедшего слегка удивляет. Видно, он не привык, чтобы его звали «солдатом».

– Маршал, приказ из дворца. Сопроводить Королеву-Мать…

– Королеву.

– А, ну да, Королеву. Персональный эскорт к озерным храмам, чтобы она могла поклониться своим богам. Отправляетесь на лодке.

– Вообще-то, эскортирование на Зеленой гвардии. Зачем привлекать нас?

– Королева покидает пределы ограждения. Приказ напрямую от Аеси.

– Это что же, он теперь просит маршалов подрядиться телохранителями?

– Это не просьба, маршал, – отвечает охранник, – а распоряжение.

Он говорит и не только это; я вижу, как шевелятся его губы, затем губы Кеме, затем снова охранника, но из их разговора я не слышу ничего. Аеси. Его имя из чужих уст я слышу впервые с тех пор, как нас отправили в Манту. Наблюдаю за этими двумя, а сама надеюсь, что они не обернутся и не посмотрят в мою сторону. Смотрю, а сама пытаюсь унять суматошное завихрение мыслей, от которого голова разлетается на части. Смотрю, а сама вижу лицо Эмини – улыбающееся, в бисеринках пота, кричащее, охваченное пламенем.

Уже поздним вечером, на пути к дому Кеме, когда он правит лошадью, а я сижу сзади, он мне говорит:

– Значит, Соголон? А ведь всего четыре дня назад ты назвала себя Чибунду.

– Я…

– Лучше определись с именем прежде, чем познакомишься с моей женой.

Они живут в квартале Ибику, выше Углико и к востоку от Тахи. Дверь у них не на замке. Кеме спешивается и входит, оставляя мне привязывать лошадей, на что я тихо ругаюсь.

Изнутри доносятся голоса, один из них незнакомый. Женский. Я оборачиваюсь и вижу только открытую дверь, а внутри полку со светильниками, ткани на стенах и нкиси-нконди размером с небольшого ребенка.

– Ну что, милости просим.

Ростом она ниже, чем можно было предположить по голосу; на голове убор с синим рисунком, размером почти со нкиси-нконди; тело обернуто такой же тканью и завязано на груди. Обнаженные, сильные руки скрещены.

– Худосочная. Видать, не кормленная, – говорит она.

Мне почему-то казалось, такой, как Кеме, может составить картину о возможном облике своей женщины уже по тому, как он ходит, говорит, выходит голым из реки, даже ест. Но эта явно не та, какая мне представлялась, хотя теперь и не вспомнить, как именно она выглядела. В глубине дома визжат дети, возбужденно, восторженно. Женщина вздыхает, но не от презрения ко мне; такого выражения у нее на лице нет. Скорее всего, она просто устала. Тут она и сама признается, что за день намаялась и с ним, и с ними, так что сейчас и мне предстоит с ними играть.

Я всё еще пытаюсь украдкой ее разглядеть. Среди речных некоторые женщины вставляют себе в нижнюю губу блюдечки; у этой же в ушах две серьги – большущие, с мою ладонь, – обтянутые мочками прямо по кругу. Кожа темнее, чем кофе глубокой обжарки, а на лбу линия узорчатого шрама; это всё, что можно разглядеть в свете лампы. Женщина поворачивается и идет в дом, ожидая, что я последую за ней. Я прохожу мимо комнаты, где Кеме на четвереньках изображает собой большую кошку, которая с рычанием терзает детей, а те восторженно визжат, прыгают по нему и тоже по-детски рычат. Жена недовольно шипит. Кривляния взрослого мужчины мне, честно сказать, тоже не вполне по нраву, но я себя сдерживаю, тем более что эта женщина всем своим видом показывает, что мы с ней не друзья и никогда ими не станем.

– Мне просто некуда податься, – поясняю я. – Это единственная причина, по которой он меня привел. Дайте мне немного еды, и я уйду.

– Вздор. Идти ей, видите ли, некуда, – сердито говорит она и идет на кухню, всё же ожидая, что я пойду следом.

– Как так, дожить до таких лет, а от тебя до сих пор никакой пользы? – восклицает жена Кеме, имя которой Йетунде, «Женщина, которую он выкрал из Увакадишу», колдуя сейчас среди кухни над дымящимся котлом с эва аганьин[29]. Мне она рассказывает, что у них в Увакадишу каждая женщина научается готовить к девяти годам. – Иначе как она в десять обзаведется мужем? – спрашивает она и смотрит испытующе на меня. – Да ладно, шучу, – снисходит она. – Никакой отец не отдаст свою дочь на растерзание какому-нибудь вонючему мужику, пока ей не исполнится хотя бы десять и два года.

Кухня сотрясается от ее смеха, а шлепок рук по ягодицам его завершает. Незадолго перед этим мы обе кашляли: она наказала мне смотреть за бататом, и я отвлеклась всего на минутку, как он уже начал чадить и задымил половину комнаты. И теперь ее занимает вопрос:

– А что, женщины в Миту разве не готовят?

– В Миту я и женщиной не успела стать, как пришлось перебираться, – отвечаю я.

Вот уже две луны как я гощу под этой крышей, а шесть лун спустя «гостить» уже перерастает в «жить», когда я слышу, как жена говорит Кеме: «Ты столкнул эту лодку на воду уже так давно, что она плывет себе и плывет, а она у нас уже прижилась». Это был ее ответ на какой-то вопрос, который я не расслышала. На кухне от меня толку мало, и поломойщица из меня никудышная, оставляю после себя половину грязи; не знаю, что мне делать с водой и грязной одеждой, которую нужно вычистить. Зато я могу толочь зерно, а если сижу или лежу, то детишки, все втроем, могут на меня забираться, ползать, прыгать и ходить. Куда бы я ни шла, они все наперебой галдят, чтобы мы непременно гуляли вместе, и тогда выстраиваются за мною в рядок, как утята, и чинно идут следом.

– Глянь, как они к тебе тянутся, – замечает Йетунде при каждом нашем возвращении. Всё время говорит мне: «Посмотри, ты словно создана воспитывать детей». А когда я спрашиваю, что это за воспитание такое, которого я сама в упор не вижу, та просто смеется. Всякий раз, когда дети спрашивают, откуда я родом, я отвечаю, что взялась из середки желтой лилии, что растет в буше.

Кеме я иной раз не вижу по четыре ночи, а он вдруг появлялся в комнате, где я сижу на закате дня, или там, где я играю с детьми, или на полянке за домом. Потому он проживает в Ибику, хотя Красное воинство квартирует по большей части в Углико, ближе к королю.

– Чибунду, – окликает он.

– Меня звать иначе.

– Но ведь ты сама это имя избрала.

– А тебя две луны звали Маршалом, но ведь я тебя этим не донимала.

– Мне рот растягивает улыбка, даже когда ты меня не смешишь, – говорит он, чтоб сбить меня с толку, не иначе. Свои красные доспехи он куда-то убирает и остается только в красной тунике, а я чуть не упрашиваю его оставить на голове шлем – уж так мне нравятся его крылышки. Он сидит на траве, а я мелю кукурузу. Мне даже не нужно поднимать глаз, чтобы видеть, как он за мной наблюдает.

– Чи… Соголон. Новый жрец по фетишам отправил нас всех по домам с тотемами, наказав им поклониться. Говорит, мы должны молиться и просить у богов изобилия. Я спрашиваю у своего генерала: «При чем здесь еда, которую мы едим, или число детей, которые у нас есть?» А Берему мне говорит: «Генерал хочет, чтобы мы помолились об изобилии солдат, с которыми отправимся на войну». Я чуть не первый готов согласиться, что мир между Югом и Севером дурная затея, но война? Опять? Так быстро?

– Показ армий не обязательно означает подготовку к войне.

– Разве? А что же он еще означает?

– Мужчинам нравится бряцать своим оружием напоказ, просто чтобы покрасоваться, – говорю я.

– Ха. Я бы принял твои слова за чистую монету, если б твое лицо не говорило об обратном.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, но знаю, что он имеет в виду. Кеме мне не отвечает, а затем спрашивает:

– Ну так что, хочешь фетиш?

– Нет.

– Почему?

– Я к ним не расположена.

– Ты не веришь богам?

– Боги сами не доверяют богам.

– Неужели это так? Кто из них нашептал это тебе на ухо?

– Если б я была богом, знающим повадки других богов, то как бы я могла им доверять?

– Девочка, ты говоришь так, будто долго думала об этом.

– Что это за бог, когда ты должен тратить время на раздумья о нем?

Кеме закатывает глаза к небу.

– Санго, если ты сейчас востришь молнию, то пожалуйста, пощади мой дом и порази только ее, – говорит он со смехом. – Что ты имеешь против богов?

– А что ты имеешь за них?

– Девонька, не отвечай на вопрос вопросом.

Кеме вольготней располагается на траве; ясно, что он доволен собой. Он манит меня сесть рядом. На своем собственном дворе он выглядит по-другому, как хозяин, а я пока не уверена, кто здесь я.

– Молить богов у меня причины нет, – говорю я.

– Вот как? Послушайте ее! А о еде? О прибежище, о хорошей одежде? Успехе в войне? О дожде? И это лишь то, что нужно лично тебе. А как насчет того, чтобы поблагодарить богов за все хорошее и за то, что они сами благие?

– Благих богов не бывает.

Он хмурится, затем улыбается, а затем говорит:

– Оставь ступу и продолжай, премудрый мышонок.

Я подавляю в себе раздражение:

– В свое время я слышала, как госпожа Комвоно…

– Кто?

– Да не важно. В общем, от нее я слышала: «Доверься богам, потому что в конечном итоге боги добры». А ее всё равно изгнали. Мне кажется, что боги говорят о своей благости только потому, что они боги и никто не посмеет бросить им вызов, даже если они на самом деле злы. Или же добро есть добро, а зло есть зло, независимо от того, есть бог или нет. А если это так, то и называть бога добрым тоже бессмысленно.

Кеме смотрит на меня так, будто я произнесла невесть какую ересь, и я отворачиваюсь с видом, что наговорила непотребно много.

– Извини, – бросаю я.

– Не извиняйся за свой поток. Извинись только, если он прервется.

Я отношу молотое зерно на кухню, а он идет за мной, как бычок на веревочке.

– Ты напоминаешь мне кого-то… или что-то. Что-то, чего я не знаю…

Раньше я думала, что есть вещи, которые делаются сами собой, или же есть способ, каким их нужно делать. Даже если я не знаю, как принято поступать в тех или иных случаях, то есть обычай, и кто-то – возможно, более умудренная старшая женщина, – кто должен мне его по уму растолковать. Но что, если сама женщина родилась в хижине с мальчишками и наперечет знает только женщин, которые стремятся ее использовать? И что сказать, когда единственная старшая женщина, которую ты можешь спросить о том, как быть, – это жена того же мужчины, член которого ты не прочь заполучить сама? И мы молчим, потому что мне не у кого спросить, а он не делает никакого выбора. Сколько раз я думала и представляла, как такое может произойти; оказывается, я думала вообще не то. Он вроде как собирается выйти из комнаты, но вместо этого подходит впритирку, хотя между мной и дверным проемом места хоть отбавляй. Я чувствую от него легкий запах железа – от кольчуги, которую он носит поверх красной туники, – а он сейчас обнюхивает меня как голодный. Мой нос нежно проводит дорожку по его шее, а руки мои смелее, чем у него; они проникают под тунику и, шаря под тканью, хватают его член и обжимают, двигая на нем кожицу вверх и вниз, до самых орехов, которые я хватаю так крепко, что он с протяжным стоном начинает дрожать. Я толкаю его в одну сторону от дверного проема, а он меня в другую; краем уха я прислушиваюсь к детскому визгу, но только на мгновение, потому что его пальцы водят у меня между ног, а затем входят в меня, затем снова кружат вокруг, а затем мой халат слетает так быстро, что я и не помню, когда в нем была. Он втягивает губами мой сосок, да так сильно, что в упоении мычит; я срываю с него красную тунику, но она пристает к его шее, и через ткань он снова ищет губами мой сосок, а я смотрю, как меня снаружи сосет ямка в ненасытном красном покрове. Я хочу открыть его для себя, так как мне еще лишь предстоит познать мужчину, и провожу рукой по жилистой стиральной доске между его грудью и членом, который я теперь не могу выпустить, потому что он разбухает в моей руке. И растет всё больше и больше. Будь я женщиной с головой, я бы заметила, каким он становится большим, ой как разросся, даже боязно. Большой не в том смысле, что я прикидываю, что же он со мной сделает, если я это позволю, а в том, что хочется о нем пошептаться с другой какой-нибудь женщиной – когда вы, например, обе скабрезно визжите где-нибудь на рынке, где она взахлеб исподтишка рассказывает, как он, мол, засадил ей так, что чуть не треснула дыра, достал аж до горла и брызнул семя ей через ноздри. К действительности меня возвращает шум – что-то вроде рычания, как у животного, но он исчезает, когда я, теряя себя, горячечно шепчу: «Прочь из моей головы, женщина без имени!» – а он поднимает меня, и я обхватываю его ногами, и чувствую в его дыхании запах пира; трапезы, которую я в кои-то веки помогаю готовить, и это дает ощущение, что я готовлю его к этой ночи, и он держит меня одной рукой, а другой вправляет свое копье прямо в меня.

Дом небольшой, но в нем всегда можно найти местечко, где никто не потревожит. Временами бывает ощущение, что мы где-то вообще в другом доме или комнате, отделенной от остальных, потому что при соитии я безудержно кричу, но ничего вокруг не падает и никто не прибегает. Порой мне кажется, что для него это не более чем забава, потому что над моим телом он не работает, если вначале не поработать над разумом – настолько, что, бывает, еще до темноты мой разум задается мыслями, какую мелочь мне следует углубить, а какую глупость заставить смотреться умной. Бывают дни, когда даже недоумеваешь, зачем он вообще приходил уединяться.

Но обо всем этом я забываю, когда усаживаюсь на него или он плывет на мне. Спустя две луны, когда я говорю, чтобы он сжимал меня крепче и жахал неистовей, он не воспринимает это как приглашение к поединку или желание превзойти себя в нежности касаний, рисовании рун на мне своим языком или колочении меня бедрами. Я держу его снизу за ягодицы и насаживаюсь между ними, заставляя его стонать так же, как и я. Стоны заставляют меня поднять глаза на медный щит в углу, такой блестящий, что я нередко улавливаю в нем себя. Только сейчас в нем отражаюсь не я.

– Боги!

Спрыгнув с Кеме, я хватаю ближайшее, что может сойти за ткань – шкуру зебры, прилипшую к полу. Я пытаюсь за ней укрыться, полагая, что сейчас схлопочу пощечину или вопль, а то и нож в шею. Или увижу, как кинжал пронзает шею Кеме – но он просто раскладывается и закладывает руки за голову, никуда особо не глядя, хотя член у него продолжает дыбиться в темноте. Судя по взгляду, он не прочь, если я снова его оседлаю, ну а если не надумаю, то и так хорошо. При повторном взгляде на щит видение исчезает. Всё это события тех четырех лун, из которых две мы с ним вот так милуемся-щемимся. И вот ко мне в амбар приходит она, жена. Мы с ребятней обмолачиваем сорго уже так долго, что я про нее забываю; сейчас, наверное, будет ругаться, что много зерен остается в колосьях из-за того, что я морочу детей: дескать, помол зерна – увлекательная игра.

– Скоро, совсем скоро тебя начнет подташнивать. Всё, что заходит через твой рот, будет выходить наружу пуще, чем через заднюю дырку. Уловила?

– Что-то нет.

– Ничего. Тошнотики здесь обычное дело. Но если станет хуже, то надо будет наведаться к знахарке, поняла?

– Не возьму в толк, о чем…

– Если тошнотики сильней обычного, то он ох как обрадуется. Тошнотики – это к девочке. Будет девочка.

Йетунде скрывается в доме прежде, чем до меня доходит, что она имела в виду.

«Можно подумать, что за всем этим ты избавляешься от подобных мыслей, – звучит в голове голос, похожий на мой собственный. – Посмотри, как твои руки заняты тремя детьми, которые не твои, но теперь твои, и хлопотами по дому, где как только заканчивается одна, сразу же начинается другая; с каким-то подобием цели и с мужчиной, который доводит тебя до исступления по четыре-пять раз за ночь, а затем оставляет тебя в твоей комнате или своей, или на кухне, или за большим деревом, и идет к своей первой жене, которая затаивается, когда ты начинаешь вести себя как вторая жена или первая наложница. Посмотри, как заняты твои руки, но ты каждое утро опустошаешь свой разум, чтобы освободить место для него. Для того, с кем ты не хочешь видеться в снах из опасения, что он будет там тобой повелевать, но который по многу раз завладевает твоим разумом наяву, так что когда у тебя до сих пор подгорает еда или вода льется мимо кувшина, это всё потому, что ты заставляешь его занять место в твоей голове. И ты не даешь ему уйти, покуда не надумаешь какой-нибудь способ убить его».

– Аеси.

Это имя я произношу вполголоса себе под нос, будто пытаясь его ухватить. Я смотрю на Йетунде и думаю, что, конечно, я не первая женщина, которая должна приучиться отпускать что-то, но отпустить не могу. Есть шрамы, что заживают, а есть такие, что нарывают и гноятся. Не одну ночь я вижу, как он попадается в мой ветер, которым я швыряю его о деревья – одно за другим, одно за другим, – пока он не падает плоским как лист. Или я похищаю богиню рек и водопадов, привязываю ее к огромным воротам королевской ограды и стегаю, стегаю, пока она не исторгает поток, топящий в этих пределах всех, особенно детей, чтобы зло не размножалось.

Я сижу в комнатушке, где сплю, и раздумываю, что же мне делать с моей жгучей яростью, прежде чем она не начала разъедать мне сердце, нрав, само нутро. Иногда ночами, усаживаясь на Кеме, я становлюсь молотом, а он – тем, кто снизу умоляет меня перестать, потому как своими неистовыми ударами я могу и ему кое-что надломить. Спустя одну луну один из малышей опрокидывает полный кувшин молока, который я притащила в дом из-за нехватки места под корову. Опрокинул из каприза, из-за моего ответа, что мне с ним некогда играть. Он давай канючить: «Нет есть когда! Я хочу играть, и мне всё равно, чего ты там делаешь!» – и торк ногой. Кувшин опрокидывается, а когда я оборачиваюсь, чтоб ему наподдать, он отскакивает, шмякается и с ревом отползает. Тут влетает Йетунде с криком: «Что ты делаешь с моим ребенком!» Я ей кричу, что ничего с ним не стряслось, проверь своего засранца сама. Она проверяет, специально мне назло; никаких следов, конечно, не находит, но с тех пор мальчонка остается при ней и в мою комнату больше не заходит.

Тем временем гнев превращается в друга, который приходит ночами и сидит со мной. Он накатывает как жар или лихорадка, а в другой раз налетает словно из ниоткуда, как какое-нибудь поветрие, которое я превозмогаю. В других случаях он является напоминанием, как некий вестник, за которого я не платила, втолковать мне, зачем боги возвратили меня в Фасиси, и что я не должна быть просто второй женой, ходящей за детьми, которые к тому же не мои. «Девочка, ты срываешься, – внушает мне голос. – Или ты думаешь, что можешь забыть, для чего предназначена твоя жизнь?»

Любой птице, смотрящей вниз на Ибики, кажется, что район здесь как бы скатывается с горы. То есть не нужно далеко ходить, чтобы добраться до склона горы и леса – густого, с высокими деревьями, но еще сухого и бесприютно холодного. Ветер как будто передает от дерева к дереву вести, или же это просто бриз. Я подхожу к тонкому дереву, почти без листьев, и отламываю длинный тонкий сук. Его я обдираю, обчищаю, тру и шлифую, пока он не приобретет вид длинного тонкого посоха – боевого. Отняв у дерева ветку, я затем с этим же деревом сражаюсь. В темноте, сквозь призму лунного света, я воображаю, как оно отбивается от меня сотнями своих ветвей, жалящих листьев и слепящих шипов, которые заставляют меня прыгать, скользить, отскакивать, пригибаться, перекатываться, отбивать и наносить удары – и делать всё это снова и снова, до исхода всех сил. На следующую ночь я прихожу к дереву не с яростью, а с хитростью, как кто-то, кто посохом орудует, а не просто машет. Подобно юным бойцам донги, что взмывают в воздух без тайного подспорья в виде ветра и жалят ударами, как скорпион хвостом.

И вот наступает ночь, когда я жду, пока все уснут. Кеме в мою комнату не приходит, дети тоже. Я крадусь мимо проема и вижу, что даже из супружеской постели он скатывается на пол, ни разу не пробудившись. Я пробираюсь через город, срезая расстояние через Таху, и длинной темной дамбой добираюсь до обрыва. Плавающий квартал нынче не сокрыт ни облачком, и каждое окошко там манит оранжевыми светом; даже, кажется, проглядывают светящиеся узоры на стенах. До первого места подъема ходьбы час с лишним, но время проходит незаметно. На площадке я успокаиваюсь, будто вынырнув из воды, и смотрю на вид, который меня чарует до сих пор: дома, лачужки, таверны, мосты, гостиницы – всё сбилось в кучу, как в любом районе Фасиси, но парит в воздухе. Двери сообщаются с путями, которые смыкаются с дверями, которые соединяются с путями, а вдоль них всюду движение. На этот раз я знаю, куда иду.

Две серебряные монеты дают мне подтверждение, что где-то в плавучем районе происходит ночное зрелище. Еще две серебряные монеты дают уточнение, что это ночная донга, а еще одна серебряная заставляет кое-кого перестать отнекиваться. Три серебряные монеты выводят меня к воротам, а пять вызывают голос, который рычит в щель, чтобы я шла кувыркаться с токолоше.

Еще три серебряные и одна золотая открывают ворота, а нож к горлу охранника дает указание, как пройти, и смех. Причина смеха вскоре открывается. Я не видела, что за воротами нет земли, а только плавающие плитки и доски, между которыми я тут же проваливаюсь по пояс. В темноте никого не видно, а значит, рядом нет никого, кто мог бы меня услышать и помочь; остается лишь беспомощно ругаться. Выбравшись, я смотрю на плитки, но уши уже маняще влекут крики, ругань и восторженное скандирование.

Два большущих помоста обращены друг к другу, как трибуны в королевском амфитеатре, а на них буйно и радостно, вперемешку с руганью, гомонит толпа. Обе стороны забиты так плотно, что кажется, загородки вот-вот лопнут. В центре между помостами просторный деревянный настил, а вокруг него парят всевозможные плитки, доски, речные валуны и двери. Довольно скоро до меня доходит: весь этот гвалт увязан с тем, что люд приветствует бойца с одной стороны и поносит того, что с другой. Многие помещаются на своеобразных островках из камней и досок; я влезаю на один, впритирку к шестерым мужчинам. А вот и двое виновников всех этих восторгов и проклятий наконец появляются из темноты. Настил освещен светом факелов, но разглядеть поединщиков подробно не получается; видны только красно-желто-синие шлемы и щитки на локтях, коленях и голенях. В полумраке я даже не вижу, как устроитель объявляет бой.

На следующую ночь я уже стою у ворот со своей палкой; груди туго обмотаны, чтоб было плоско, а набедренную повязку я пропустила между ног и завязала на бедрах. Думала засунуть туда фрукт, чтоб никто не усомнился в моем мальчишестве, но, подумав, просто сунула туда комок ткани. Руки, запястья, бедра и лодыжки у меня обтянуты полотном, а вокруг головы шарф капюшоном, скрывающий всё, кроме глаз. Еще одна ночь, когда я покидаю дом крепко спящим, с Кеме и Йетунде голышом на полу.

Снова толпа ревет и скачет. Человек у ворот говорит, что все поединщики уже закреплены. Мне вспоминаются события этого дня: тот мелкий негодяй нассал в мой кувшин с водой, уже после того, как сказал Йетунде, что не хочет со мной играть. Я впала в такую ярость, что поняла: могу сопляка и прибить. Мой ветер без головы и без разума, поэтому просто вынес его смерчем из комнаты и захлопнул дверь. Вечером я иду в лес сразиться с деревом, но они все начинают как-то съеживаться, по крайней мере, так это выглядит. Нравится мне или нет, ярость вырвалась из меня наружу, и хотя понятно, кто ей причиной, она действует обособленно от меня. Сейчас я говорю распорядителю, что вызываю того, кто победит, и что у меня есть золото, если нужна будет уплата.

– Платить мне, чтобы драться? Да ты не в своем уме! – смеется он, но дверь открывает. – Давай монеты, – говорит он, и я понимаю, что он просто хочет на мне нажиться, но всё равно даю. Донга уже кричит и беснуется, пьянея от забавы с привкусом крови. Я подхожу как раз в тот момент, когда один из бойцов падает на настиле, а толпа принимается скандировать. Клич становится всё громче, на языке, который мне неизвестен. Я прикасаюсь к своему соседу.

– Что они кричат? – спрашиваю я.

– Ты на новенького?

– Я родом с востока.

– Икипизу. Это просто слово, не важно на каком языке. Означает «убей его».

Реву не видно предела. Сверху вниз я смотрю на стоящего и на поверженного.

– Икипизу! Икипизу! Икипизу! – беснуется толпа.

Боец воздевает кулак, а затем поворачивается и ногой спихивает лежачего с настила. Я сбегаю домой.

Проходит целая луна, прежде чем я снова выхожу из дома. В послеполуденные часы дом изнывает от лени. Кто-то распластан во сне, а те, кто не спит, лежат квелые от жары и чем-нибудь обмахиваются. Я перебираю куль с одеждой – у меня ее теперь поднакопилось – и натыкаюсь там на то, о чем совершенно позабыла. Льняная бумага, которую тайно носила на талии Эмини, а затем навернула вокруг меня, потому что ни одна из монахинь не стала бы обыскивать безымянную замарашку. Ее мечты, ее планы: деревья высотой до луны, город-цитадель высоты еще большей; дома, залы и дворцы с изгибами как у лежащих женщин; дороги длиною в день, восходящие к небу. Город в кронах деревьев и мосты на веревках, дома поверх домов, уходящие вершинами за облака. Рисунок грез, всё еще мне не понятный; но понятно, что там кто-то настолько злой, что убивает мечты и грезы; даже мечты ребенка в утробе матери.

Той же ночью я возвращаюсь на донгу.

Меня ставят на третий поединок. На вопрос, как меня звать, я отвечаю:

– Зовите меня Безымянным или Юнцом.

– Встречаем того, кто именует себя Безымянным Юнцом! – орет толпе устроитель и чешет себе под белой агбадой брюхо.

– Безымянный! Безымяшка! – выкрикивает толпа до тех пор, пока из темноты не выпрыгивает мой соперник, приземляясь на настил с такой силой, что мой край подлетает вверх и чуть меня не сбрасывает. По тому, какой поднимается рев, видно, что у толпы любимец он. Сквозь гвалт я едва слышу слова устроителя:

– Свинобой!

И тут Свинобой затмевает собою всё – зрение, слух и даже обоняние. Кожа у него красная, как охра, возможно от света факелов, но он явно хочет придать этому видимость крови – играет на публику. Но с дуновением ветерка я чувствую, что это именно кровь и есть.

– Свинобой! Свинобой! – безумствует толпа, и когда он встает во весь рост, то оказывается выше меня по меньшей мере на четыре головы. Не успеваю я даже задаться вопросом, где его палка, как он протягивает руку, и кто-то или что-то из темноты подает ему кованую дубину, похожую на молот.

– Но это же бой на палках! – выкрикиваю я, но в гвалте толпы мой голос всего лишь шепот. Снова рев, и Свинобой как буйвол бросается на меня. Я проворно отскакиваю, но проворен и он, и я еле успеваю откатиться, прежде чем его молот пробивает настил. Он всё молотит, а я катаюсь с такой быстротой, что всё расплывается, и я с криком вылетаю с настила. Вцепившись в какой-то валун, я впервые смотрю вниз, в темноту с тенями облаков. Пытаюсь подтянуться, но на камне взобраться некуда, я размахиваю ногами в попытке ухватиться за прямоугольник случайной двери и отталкиваюсь от камня. Свинобой стоит спиной ко мне, купаясь в одобрительных возгласах. С двери я прыгаю на камень побольше, на этот раз выверяя прыжок, и когда притопленный весом камень поднимается, силу толчка я использую на скачок обратно к середине настила. Свинобой всё купается в овациях, свисте и пении, поэтому не видит, как я со всей силы замахиваюсь и луплю его палкой по бедру. Он с криком оборачивается и бежит за мной, остервенело размахивая своей дубиной. Между делом я замечаю, что, несмотря на дубину вместо палки, он дерется в северном стиле, где поединщики просто хлещут друг друга, пока одному, измочаленному, не остается только отгораживаться от ударов. Но от такой дубинищи не загородишься, и мне остается лишь увертываться.

И тут происходит это. Я подскакиваю в прыжке, но не приземляюсь, а зависаю высоко над его головой. «Уууууу» – гудит в ушах раскатистый гул толпы. Его голова подставлена моей палке, и я, вертясь волчком, от души хлещу – по левой челюсти, затем по правой, снова по левой, снова по правой, затем по шее, с рассечением губы. Один из ударов надсекает ему грудь. Ветер, мой молодчина ветер, решил мне помочь, я знаю это.

«Твой кинжал уместен на улице, а не на донге», – говорит голос, похожий на мой, но я его отключаю. Он прикрывает свой живот, но я целюсь не туда. Однако вместо кровопролития мой удар в пах высекает лишь искру. Там железный доспех. Толпа улюлюкает над ним и освистывает меня за то, что я бью туда, куда не положено – это выводит меня из себя. Между тем он кидается на меня снова – на северный манер, как будто все вокруг букашки, а каждый его удар молот. Судорожным усилием он пытается сбить меня с неба, но ветер смещает меня вбок, и я ударом рассекаю ему лоб и нос. Свинобой визжит как резаный и, схватившись за лицо, падает на одно колено. В его вое можно разобрать только то, что женщинам нравилось его лицо. Он бросается на меня, и я уворачиваюсь, но он к этому готов, и я попадаю прямо под замах дубины, которая лупит меня в живот.

Я падаю и катаюсь, желудок выворачивает наизнанку. Он идет за мной – надо двигаться и думать, быстро думать. Но поздно: он хватает меня за лодыжку. Мне удается выскользнуть, но он хватает меня снова, цепляет пальцем за пояс и швыряет с настила. Приземляюсь я на плавающий камень и катаюсь, сплевывая кровь. Именно здесь я понимаю, что, если вернусь с какой-нибудь отметиной, это вызовет вопросы у Кеме или Йетунды. Голос в голове звучит моими словами: «Глупая девчонка, радуйся, если хоть выберешься отсюда живой, не говоря уж о твоих побоях».

Люди кричат «Разрушитель Свиней», «Мальчик без имени», «Свинья уничтожит Мальчика без имени». Разрушитель Свиней низко пригибается и прыгает в темноте, и я ничего не вижу и ничего не слышу, пока две гигантские ноги не приближаются прямо к моей голове, и я откатываюсь в сторону и падаю со скалы.

– Свинобой! – качает толпа. – Безымяшка! Свинобой, добей Безымяшку!

Свинобой, низко пригнувшись, прыгает в темноте, а я ничего не вижу и не слышу, пока прямо у моей головы не появляются две гигантские ноги. Толчок меня подбрасывает, и я слетаю с камня.

Толпа затихает. Эту тишину я слышу еще прежде, чем падаю. На лету пропускаю один камень, потом второй, третий и начинаю кричать. Мое падение тормозит какая-то ветка; я хватаюсь за нее, и она опускается вместе со мной быстро, непомерно быстро, но затем останавливается и сама несет меня кверху. «Перестань думать о небе, о падении, о том, что внизу, всё это просто пол». Сделать это позволяет густая темнота вокруг. Собравшись, я перепрыгиваю с одного камня на другой, взбегаю по ним, как по ступеням, и выскакиваю обратно на настил.

Видя, что не добил меня, Свинобой срывается на брань. Он тоже перепрыгивает с камня на камень, но оступается и падает. Толпа замирает с громовым ахом, когда он хватается за один из них, подтягивается, прыгает на деревянную доску и толкается в прыжке на настил, но на этот раз я к этому готова. Он прыгает с расчетом меня опрокинуть, но я подскакиваю ровно за миг до его приземления, а ветер – не ветер – толкает меня кверху, и настил своим резким креном опрокидывает его самого. Свинобой теперь держится за настил одной рукой, но гигантский дощатый щит кренится всё больше, и рука соскальзывает. Если настил выправится, то Свинобою лишь останется забраться обратно. Я съезжаю по наклонному краю настила, пятками сбиваю его пальцы, а вонзенный в дерево кинжал удерживает меня от падения следом. Вопль Свинобоя слышен до тех пор, пока его не гасит ветер. Толпа безмолвна настолько, что я впервые слышу, как на соседней крыше трепещет полотнище флага.

– Безымянный! – словно шилом пронзает молчание чей-то голос, а за ним взрывается вся толпа: – Бе-зы-мян-ный! Бе-зы-мян-ный!

Ко мне подходит устроитель и, расплываясь масленой улыбкой, признается, что был уверен в моей скорой встрече с предками, потому что я выбрала красное.

– Моим выбором была донга, – удивляюсь я, но он говорит:

– Вовсе нет. Красное – разновидность поединка. Есть красное и белое. Если белое, то бой идет до тех пор, пока один из поединщиков не падает или не сдается. А красное – это битва насмерть, или же пока один не срывается вниз, но там внизу подушек нет.

Я ковыляю домой.

Спустя четверть луны Кеме стучится ко мне в дверь; в руке хер, на лице улыбка, но я его не впускаю.

– Лунная кровь, – бросаю я.

Ох как меня терзает мой живот! Лунная кровь вызывает неприязнь у многих мужчин, и этот не исключение. Каждую часть тела с синяком, намеком на синяк или опасением, что это он, я скрываю муслиновой тканью. Обнаженной меня никто не видел пол-луны – то самое время, что я возвращаюсь на донгу к толпе, орущей: «Безымянный! Безымяшка!». Два боя – один белый, один красный – я проигрываю, но смерть проходит стороной, потому как другой боец в конце настолько ослаб, что не смог нанести последний удар.

Два поединка вничью – один после того, как в долгой схватке никто не может друг друга одолеть, а другой из-за того, что толпа скачет и бушует так, что откалывается часть помоста, которая не из дерева го. Ристалища продолжаются. Все остальные поединки я выигрываю – в общей сложности девять боев, из них пять красные. Кеме начинает замечать, что лунная кровь у меня слишком уж часто: не проходит и одной луны.

– Женскому телу не укажешь, – говорю я.

– Я уже запамятовал, как выглядит твое, – признается он.

– В нем нет ничего памятного, – говорю я.

Кровь. Редко обходится без того, чтобы она не окропляла настил донги. По прошествии шести лун мне приходит в голову: а не проговориться ли, что я женщина, а не юноша? Но это проходит, когда я окидываю взором толпу, вижу в ней женские лица и понимаю, что ни одна из них не пришла сюда по собственной охоте. Безымянный Юнец здесь почти чемпион, но не единственный, и я сторонюсь любых мужиков, которые намного крупнее меня. Устроитель боев сулит мне прибавку к деньгам, но затыкается, когда начинает видеть, что меня это мало заботит, после того как я три раза забываю забрать свой куш. Голос в голове, похожий на мой собственный, говорит: «Глянь на себя, каким аппетитным тебе кажется вкус крови». Можно вспомнить Свинобоя, что висел на настиле в каких-нибудь двух пальцах от меня, которые я ему отбила. «Я никого не убиваю, они сами убивают себя», – возражаю я. «Одним убийством не заканчивается там, где зреет еще одно», – говорит голос, на что я отвечаю: «Ты не знаешь, о чем говоришь».

– А я ничего и не говорил, – удивляется сынишка Кеме.

Я прикрываю себе рот рукой. Прямо здесь в комнате сейчас играют двое детей.

В ту же ночь ко мне в комнату приходит Кеме и говорит:

– Послушай, женщина: больше никаких отговорок про лунную кровь. Прошло всего пол-луны. Я ведь считаю ночи, – добавляет он, но я и не противлюсь. Всё происходит по-тихому, когда я опускаюсь на пол и задираю муслин себе до талии. Кеме ехидно посмеивается и просит перевернуться, а я хоть и не хочу, но не желаю его расспросов, зачем и почему. Надеюсь только, что муслин не выдаст, что там под ним.

– Ну ладно, будь монашкой, раз ты так хочешь, – говорит он и вставляет мне так быстро, что я вздрагиваю. Неостановимый, он властно наяривает сверху. Времени на раскачку нет; я только хватаю его за бедра и прижимаюсь рукой к щеке, надеясь медленно вводить и выводить его, но он жахает жестко и напористо, как голодный. Мои вздрагивания, тихие вскрики и постанывание, вместе с учащенным дыханием, он принимает за удовольствие, хотя для меня каждое из них – это бередящая боль растяжений, подвывихов и синяков. Неизвестно, сколько еще я смогу это выносить, но приходится терпеть. «Пусть сунет куда-то еще, хотя бы в рот», – сочувственно подсказывает голос в моей голове, но тогда Кеме спросит, зачем и что со мной такое, а может даже сказать, чтобы я сняла муслин. «Тогда дави на него встречно, – призывает голос, – жмись передком к его животу, обхватив ногами его бедра, направляй движения сама. Мужчине сладко сдаваться, когда никто не видит, как он повержен». Я пытаюсь вести соитие сама, а он с жарким придыхом шепчет:

– Бери меня всего, без остатка! Делай со мной что хочешь!

Кеме безумствует, сжимая простыни, тиская мне плечи; я же пытаюсь удержаться от крика, как это уже давно делают моя грудь, бедра, руки и живот. Не остается ничего, кроме как терпеть всё это, мешая боль с неподдельной сладостью нашей бурной взаимной утехи. Ту ночь он спит в моей постели, а я перебираюсь на пол, обратно укладываясь лишь на рассвете, ближе к его пробуждению.

Плывут луны, идет время, скоро минует год, а Аеси по-прежнему жив-здоров, и этот Король, и его сыновья, и добрые люди при дворе. Улицы начинают пахнуть чуть получше, после того как все тела посаженных на кол ведьм сгнивают. Север заключает с Увакадишу мир без долгой войны, хотя земли по определению не являются ни Севером, ни Югом. Как-то раз я прохожу мимо прилавка с тканями в Баганде. День стоит жаркий, хотя еще не сезон и солнце перевалило за полдень.

– Пурпурный? Нет, это только для членов королевской семьи, – говорю я и беру шаль.

– Только женщины и Королева-Мать говорят, что ненавидят пурпур. Я имею в виду Королеву. Сегодня мачеха, на следующий день жена – кто знает, кем она станет завтра? Почему этому Королю нужны две жены? Вот что люди хотели бы знать, – толкует торговка.

– Сестра Короля тоже любила пурпур.

– Сестра? Это которого короля? – пытливо спрашивает она, а я и не знаю, что сказать, поэтому помалкиваю, надеясь, что разговор утихнет сам собой.

– Так какого короля-то сестра? – не отцепляется торговка. – Что еще за сестра? А, девонька?

Я не останавливаюсь, пока не возвращаюсь в Ибику.

Вот истина. Я стараюсь ни о чем не думать, и жизнь в доме Кеме облегчает это, пока никто не задает вопросов, на которые ни у кого нет ответа. Дети Йетунде всё так же интересуются, кто я в этом доме, потому что я не насаждаю порядка как мать и не участвую в их проказах как сестра, однако меня они об этом не спрашивают. Однажды, с год назад, я, как обычно, толкла в амбаре зерно, а двое из них прибежали к своей матери на кухню.

Они меж собой поспорили, кто такая Соголон.

– Так кем она может быть? – спрашивают они. А мать им отвечает:

– Спросите вашего отца.

Кое-что об отце спрашиваю и я, но не у него, а у себя. Голос в голове, звучащий как мой, говорит: «Глянь на себя. Раньше твоим вопросам был ответ, ясный как день или ночь, а теперь ты не можешь даже отличить рассвета от сумерек».

Я кляну себя, потому что не знаю, в чем суть этих слов, хотя сама же их произношу, кляну до тех пор, пока не прихожу к пониманию. Смысл в том, что еще не так давно все вопросы в моей голове были просты: «да» или «нет», «прийти» или «уйти», «жарко» или «холодно», «добро» или «зло». Теперь же приходят вопросы, на которые односложного ответа нет, и неизвестно, существует ли он вообще. Как ответить «да» или «нет» насчет льняной бумаги, которой я иногда обертываюсь в память об Эмини? И о чем мне напоминать себе сейчас? О том, что моя память тускнеет быстрее, чем тушь на этом королевском пергаменте? Первая мысль у меня – перестать ходить на донгу: уж слишком много ярости я выплескиваю в месте, которое для нее не предназначено. Вторая состоит в том, что меня беспокоит не гнев, а нечто другое, что я затрудняюсь назвать. Да и называть тут нечего: Кеме. Я и Кеме. Хотя меня и Кеме нет, есть Кеме и его жена. Ее имя – Йетунде – я повторяю из раза в раз. Я живу с мужчиной и его женой, но одновременно с тем точно знаю, какой из грибов напоминает мне кончик его члена, если сдвинуть на нем кожицу. «Гадкая девчонка, – ворчит на меня голос, но тихо. – Если он член, то это не значит человек, а если человек, то он не… кто?» Жениться на мне он не обещал, а приданого за мной сроду не водилось. Не похожа я и на наложницу, а с его женой мы не сестры и даже не друзья, хоть и не враги. Но одно точно: жизнь в этом доме какая-то беспробудно серая, а Кеме всё еще голоден по моему разуму, уж что он в нем нашел. От него ощущение как от брата, только с братом не чпокаются. Но разве это чпоканье, когда он вводит так медленно-медленно, движется так ласково-ласково, и блаженство такое, какое должно быть у людей, что сошлись не иначе как по любви? Один раз я стонала и текла всего из-за одного засунутого им пальца, а затем только и думала: надо же, прикосновение было наименьшим, а ощущение наибольшим из всех, какие он когда-либо мне доставлял. Этот человек запутывает мои мысли. Да, именно этим он и занимается, и нужно, чтобы это прекратилось, только я ничего для этого не делаю.

Наступает ночь, а я размышляю, кто же втемяшил мне в голову быть орудием какого-то отмщения. Если это взывают к справедливости духи «божественных сестер», то пусть орут в уши своим демонам – ни к одной из них у меня нет и капли сочувствия. Эмини тоже никогда не смотрела на меня как на сестру, хотя как она могла, будучи принцессой? Может, она и старалась в меру своих сил, только заметно особо не было.

Той тканью я, бывало, оборачивалась не задумываясь, иногда и перед поединками, но тоже машинально. Бывало, что меня лупили, кололи и резали как раз в тех местах, где к телу прилегала бумага, но она при этом не рвалась и не пачкалась. Что можно об этом думать? Мысли, однако, приходят – о том времени, когда мы колыхались в фургоне на пути в Манту; я просыпалась при каждой встряске. Не спалось и Эмини, я ловила на себе ее взгляд всякий раз, как открывала глаза. Еще до ее слов у меня возникало чувство, что она пытается меня постичь, узнать, и это было ново и для нее и для меня. Это угадывалось по тому, что мне было знакомо обратное: раньше она не изъявляла ко мне вообще никакого интереса, ни она, ни все остальные.

«Каково это – быть одной?»

Я ей тогда не ответила. От одиночества ей было всё еще не по себе, ведь для нее оно подразумевало еще и слуг, и львов, и многих, кто был с ней так долго, что стал един с портьерами. С самого рождения у Эмини были люди, которые за ней смотрели, оберегали, заботились о ней под угрозой лишиться собственной жизни. Те самые женщины, что провожали ее в покои, раздевали ее и развеивали скуку, держали под ней горшок для высочайших какашек и вытирали ей зад, а затем убирали, чтобы она не чувствовала своей собственной вони – всё время, все дни они были неотлучно при ней. Даже после того, как у Эмини всё отняли, ее одиночество разбавляла я. Мысль о том, что она в своей комнате одна, приводила ее в замешательство, пока не пришла пора встать и сказать вслух: «Катись оно всё!» А умирала она в одиночестве – когда я ее увидела, она была уже мертва. Однажды перед рассветом она придет ко мне сказать, что так и скитается по землям между жизнью и смертью, потому что никто не пришел, чтобы отправить ее в потусторонний мир. Переход так и не был осуществлен, потому что ее дух остался не упокоен, как и у ее ребенка.

Да язви ее боги в луже ссак! Я ей ничегошеньки не должна. Ничего с того самого дня, как меня нашла мисс Азора, не было по жизни моим выбором, а если бы он и был, то и близко не привел бы меня к королевскому двору, и никакой королевский дом обо мне бы даже не прознал. Вот как обстоит на самом деле. И принцессу, и «божественных сестер» роднит меж собой одно: и они, и Эмини удерживали меня против моей собственной воли, и теперь, сгинув, оставили меня в живых. Получается, боги большие шутники.

Но почему-то бывают моменты, в основном на исходе ночи или под утро, когда до моего слуха доносится призрачный шепот: «Женщина, ты медлишь, и окончательный покой никогда не снизойдет, если ты сама не поторопишься. Ты думаешь, что вот он, здесь, когда Кеме спит с тобой на ложе и ты слушаешь звук его дыхания. Ты думаешь, что это и есть покой, но это не покой, а лишь успокоенность. Успокоенность есть ложь, что позорит богов, а уют – не более чем самообман. Уют, как и счастье, недолговечны».

В ту ночь свой бой я проигрываю, но он был «белый». Проигрываю, потому что слышу в толпе новости, которые затмевают все остальное.

Квартал Углико, назовем это сумерками. Двое мужчин в толпе донги разговаривают, а третий соглашается, говоря, что они насмехаются над справедливостью, издеваются над порядочностью; послушать, так они скоро начнут насмехаться и над издевательством, если только ничего с этим не сделать. Видали тех двоих, в последнюю четверть луны? Нет, но слышали, как они убили женщину: решили шутки ради подбросить ее в небо, выше птиц, а ловить не стали. «Маши, маши крыльями», – смеются. Смеются прямо над тем, как она падает и разбивается посреди улицы. «В следующий раз будь как кошка», – говорит зеленый, а мы слышим. Ее муж и трое детей идут с этим к судье, но тот лишь спрашивает: «А где свидетели?» Подумать только: хапают всё, что им приглянулось, жрут всё, что возьмут. Прошлой луной изнасиловали ножом мальчика, так что нет нужды рассказывать, как он себя чувствует. Можно было подумать, что после чистки ведьм всё станет лучше, но стало только хуже. А этот Король, этот… лучше умолчу, потому что знаю: эти выродки способны слышать за тысячу шагов.

Они, сангомины.

Итак, Углико. Квартал, который, по словам живущих в нем людей, отнюдь не квартал. Его называют «префектурой» – то есть нечто большее, чем любое другое место в Фасиси. На самом деле это не что иное, как место, где можно понюхать пердежи Короля. Нет домов великолепней, чем в Баганде; нет садов прекрасней, чем на холмах Ибику, но зато здесь задняя сторона королевской ограды и жилье всех, кто прислуживает королю и пользуется его благосклонностью. Сейчас вечер, и я здесь на незнакомой улице, через три переулка от того места, где оставила лошадь. Ноги ведут меня к центру и саду, где я кажусь себе чересчур узнаваемой, поэтому меня тянет укрыться. Никто здесь не признал бы меня, будь я хоть самой Эмини, но страх всё равно берет свое и утягивает меня в проулок. Не сказать чтобы мужчины на донге мне что-то обещали – они со мной даже не разговаривали, – но всё равно их слова я расцениваю как обет. Барабан в моей груди разгоняется до предела, после чего начинает сызнова. «Углико с наступлением темноты совсем другое место», – сказал однажды Кеме госпоже Комвоно. Как раз сейчас я на это и рассчитываю. Переулок настолько тих, что просто стоять в нем не по себе, и я прохожу его вдоль, поднимаюсь по второму, спускаюсь по третьему, поднимаюсь еще по одному, возвращаюсь к первому, а затем всё это повторяю. Я жду, что ветер пошлет мне какой-нибудь сигнал бедствия – какой угодно; может, от женщины, страдающей от рук одного из них. «Или двоих», – добавляю я, и эта мысль вызывает у меня недобрую усмешку.

Вот ветер доносит прерывистый крик – даже не из проулка, а прямо с улицы. Свои дела в темноте эти детишки творят, даже не прячась. За то время, что я начала ходить на донгу, во мне прекратился отсчет ночам, затем четвертям луны, а там уже и лунам после того, как они порешили караван на Манту. Со временем счет пойдет уже на лета, «а крик Эмини обернется всхлипом, затем шепотом, а там и вовсе сойдет на нет», говорит голос в моей голове. Но ему невдомек, что дело даже не в Эмини. Моим другом она не была никогда, и даже попытки сойтись со мной диктовались лишь тем, что она догадывалась: впереди ждет что-то непредсказуемое.

Перестав считать ночи, я через какое-то время возвращаюсь в лес Ибику и срубаю там самый ровный сук, какой только можно взять у дерева. Его я обдираю, чищу, крашу краденой охрой и заостряю, словно наконечник стрелы, шепча богам, что теперь это копье; копье, которое я думаю метнуть всего один раз. Крик раздается снова, через три-четыре улицы, а вместе с ним смех; точнее два – один громкий, другой приглушенный. Я срываюсь на бег. Длинная, темная улица с повозками без лошадей, прилавками без продавцов; двери сплошь заперты, повсюду ни огонька, только над одним из домов курится зеленоватый дым. Они стоят над двумя людьми, из которых один – плачущий мальчик, а кто-то покрупнее недвижно лежит на земле. Вначале у меня мелькает: «Просто стой и наблюдай, как всё будет происходить. Это не то, что тебе нужно. Тебе нужно вслед за ними попасть к королевской ограде. К нему». Но тут мальчик заходится криком.

Любой, кто разбирается, назвал бы мое копье достойным, пускай оно даже не идеально ровное. Между теми двумя курится зеленый дым, от которого по проулку идут отсветы. Я отступаю шагов на пять, а затем рвусь вперед, наращивая скорость, толкаюсь всем телом и пускаю копье, которое пронзает шею тому, что повыше, и убивает его смех вместе с ним. Лица не видно. Увидеть его мне сейчас хочется больше жизни, но тьма непреклонна. Я распалена настолько, что второго даже не вижу, пока он не кидается на меня сам. Маленький, но прыткий, он по стене бежит как по дороге. Я не успеваю отбежать, как он мощным таранным толчком сбивает меня с ног. Нос и рот у него скрыты под маской. Я барахтаюсь в попытке встать, а на груди у себя ощущаю непонятную влагу; она не теплая, значит не кровь. Маску он стягивает набок и выдувает зеленый пар из чего-то, не похожего ни на рот, ни на нос, как будто там просто ничего нет – один зеленый пар, яркий, как просвет в облаках. Он дует и дует, отчего дикий пустырь вокруг начинает съеживается, и даже падает с неба низко летящая сова. Глаза у него шалеют, допускать этого, конечно же, нельзя. Кусты вокруг кукожатся всё больше, падает всё больше птиц и насекомых; кожа на моих руках и та начинает высыхать, но тут возле самого моего лица возникает незримая оболочка ветра – не ветра, – которая не дает дыму проникать. Я дотягиваюсь до этого малыша-нелюдя, прижимаю кинжал прямо ему к груди и сжимаю с боков. Под ударом лезвия он дергается и падает; дым снизу лица всё еще клубится, но теперь уродец закашливается кровью. Он что-то бормочет о том, что дым не остановить, но струйка, идущая через рыло, чахнет и иссякает. Уродец отдает концы, а на меня вдруг наваливается непомерная тяжесть. Насколько же всё это перевернуто, извращено. Не знаю, чего я от этого ждала и что искала; чего угодно, но не этого. Это хуже, чем донга: там свою победу я по крайней мере отстаивала. Мне действительно хотелось драки, я ждала и получала удары, ссадины, чирканья ножом, топот и свист помоста; нечто, заставлявшее меня бороться за свою жизнь, с угрозой в мгновение ока ее потерять. А сангомины… За вычетом их бесноватости, они всего лишь дети. Лишить сангоминов этих их гадких причуд – и что от них останется? Ничто в их истреблении не утоляет голода. Откуда он берется, я не знаю, но это именно то, что насыщает при убийстве на донге. Это ощущение недолговечно, но сам голод неиссякаем. Бывает, что он находит, когда дети говорят что-нибудь глупое или злое, а я ору на них так, что они разбегаются, визжа как подсвинки, а я после этого чувствую себя вздорной злюкой, не заслуживающей доброты. Иногда голод длится помногу лун, живя во мне как в дреме, но неизбывно возвращается, упорно не давая о себе забыть. Именно это и привело меня в Углико – сангомины, не важно которые, уже повинны в злодействе и должны быть наказаны. Но сам голод наглядно свидетельствует: если ты думаешь, что твоя рука – это то же, что и палец, а голова – то же, что и нос, то ты дурачина. Собаки бросаются за дичью потому, что их кто-то натравливает и спускает с поводка. Вот и ты ведешь себя так, будто твой голод возбуждает в тебе ярость, хотя гнев жил в тебе еще задолго до этого. Причем этот голод приходит только вслед за тем, как ты начинаешь чувствовать вкус крови.

На того мальчугана и его бездыханную мать я даже не оглядываюсь.

Тринадцать

На это у меня уходит три года, и первый вопрос, которым я задаюсь, почему мне потребовалось столько даже не лун, а лет, чтобы узнать: Кеме завел себе другую. Я чуть ли не распекаю себя за то, что называю это «потрясением»: ведь я не испытываю ничего, мало-мальски на него похожего.

Конечно же, он вводит в обиход другую женщину – три года назад той «другой женщиной» была я сама. Выслеживать его я даже не пытаюсь, хотя он за мной, не исключено, иной раз и шпионил. Иначе зачем ему было ездить по внешней дороге Ибику вкруговую, до самого Тахо, когда многие дороги просто пересекаются? Признаться, я была готова к шлюхам или чужим наложницам, но никак не ко вдовушке с домом, детьми, ослами и редким для Фасиси верблюдом. Лишний повод задуматься о природе мужского ума: не связана ли в нем другая женщина с каким-то иным образом поведения? Для получения желаемого он выходит на улицу как на охоту. В тот вечер я следую за ним только потому, что во мне разгорается любопытство. На улицу он выходит с улыбкой, вероятно, в предвкушении любовной утехи; что ж, это меня не беспокоит. А вот предвкушение возможной беседы, если она его усладит, во мне горчит… Неужто это ревность? Впереди себя я посылаю ветер, чтобы он подставил прелюбодею подножку и подвернул ему ногу прежде, чем я скрепя сердце всё же отменю эту команду. Догадывается ли обо всем этом Йетунде? А то мне он докладываться не обязан. Но и эта потаскушка может оказаться у него не единственной.

Счет я им, понятно, не веду. Но эта, вторая, младше меня и торгует в Баганде корнеплодами. В тот раз я следую за Кеме всю дорогу из Баганды высокой, где продается все красивое, к Баганде низкой, где продается все полезное. Своим бататом она торгует как раз в низкой, потому как в высокой не терпят того, что напоминает о грязи. Вид у нее как у неумойки. Удивительно, что Кеме в ней нашел и что он может получать от нее такого, чего не получает в своем доме. Или, может, ему как раз и нравится, чтобы было вне дома; ни в каком доме он с этой своей пассией ни разу не услаждался. После того как она запирает свою лавчонку, я не успеваю сосчитать и до десяти, как там всё уже ходит ходуном и трясется трясом, а изнутри доносится поскуливание, будто там чихвостят блудливую собачонку.

Но он не единственный, за кем я слежу. Голос, похожий на мой, говорит: «Ты ищешь историю, а всё потому, что тебе не нравится твоя собственная». «Какую историю?» – спрашиваю я, а в ответ слышу только: «Вот именно». Так что за детьми я тоже иду. Днем они, понятно, играют в грязи. Самый младший орет:

– Я нинки-нанка! Гляньте на мой хвост! Гляньте, как я дышу дымом! – и выдувает золу, которой набрал полон рот. Один ребятенок визжит, другой смеется, а третий выкрикивает слова, которых ему знать не положено; но тут все в мгновение ока смолкают, поворачиваются и тихонько уходят из дома через заднюю дверь. Следовать за ними меня вынуждает не этот их уход – дети, они и есть дети, – а тишина, которая для них совсем не свойственна. Они пробираются через глухой лес Ибику, мимо деревьев в сотню раз выше их, с хоженых троп на те, что змейками прячутся в кустах. Тишина всё-таки не полная, потому что самая маленькая что-то напевает. Они продолжают идти, как будто их манит что-то невидимое, пока не доходят до пяти холмиков посреди какой-то заросшей поляны. Здесь, на холмиках, они усаживаются и играют в тихие игры, почти друг с дружкой не разговаривая. Ну да ладно, сходили и сходили. Однако через пол-луны они проделывают это снова. В третий раз я на полпути выскакиваю и хватаю младшенькую за руку.

– Вы куда? Ваша мать знает, что вы разгуливаете по лесам?

Я думала, они под каким-то колдовством, а она мне внятно так отвечает:

– Мы вообще всегда туда ходим, а то они без нас скучают.

Так, значит, говорит.

– Кто это «они»?

А та улыбается и нежно так высвобождает свою ручонку. Тогда я перестаю думать, что они заколдованы или что всё это розыгрыш.

Может, я рассчитывала на непослушание или какое-то зловредство, а они показали себя просто детьми, но я чувствую себя виноватой. Голос в моей голове был бы разочарован, если б я ему в этом созналась, или неудовлетворен, или что там еще, из-за чего я возвращаюсь обратно на донгу. В ту ночь я даже не дерусь. Еще один любитель обмазывания кровью вроде Свинобоя побеждает другого, по кличке Рыло. Оба бьются вничью, а в итоге одному засчитывают поражение, когда он в горячке боя превращается в леопарда и перегрызает своему сопернику горло.

– Оборотням на донге не место! – ревет устроитель. – У нас на круге только честные бои!

Я непроизвольно смеюсь. Толпа вокруг, как заведено, бушует, поет, бранится и сотрясает топотом помост; чувствуется запах тех, кто жаждет крови. Я остаюсь еще на три боя – когда смотришь, а не участвуешь, они проходят как в ускоренном темпе, – пока какой-то хряк с дурным запахом изо рта не обращается ко мне:

– Ты, случайно, не Безымянный? Каждый раз, когда ты выигрываешь, я проигрываю.

Домой я возвращаюсь в надежде, что он нынче не явится ко мне в комнату. «До утра еще далеко», – прикидываю я, как вдруг спина у меня содрогается под таким ударом, что я врезаюсь в урну, которая трескается. Я ошалело перекатываюсь, ожидая увидеть перед собой грабителя, убийцу или демона, но это Кеме с налитыми яростью глазами; на губах чуть ли не пена бешенства.

– Так вот где ты пропадаешь ночами, паскудница?! Так позорить мой дом! Ты ставишь мои деньги на смертельные поединки?!

Не успеваю я что-либо сказать, как он хватает мою собственную палку и движется с ней на меня. Выяснять, как и через кого он всё это выведал, нет ни времени, ни возможности. Я пытаюсь откатиться, но палка всё равно достает до моих бедер и спины. Я кричу, издаю вопли, но он отступает только затем, чтобы снова наносить удары.

– Остановись! – кричу я в который уже раз, но он рычит, словно взбесившийся пес, и замахивается для следующего удара, как будто перед ним распоследняя мерзавка, которую надлежит покарать. Удивительно, как он еще своим ором не разбудил весь дом. Он замахивается, даже не глядя, куда бьет. Удар приходится мне по плечу, обжигая болью. При этом Кеме что-то несет о том, что коли мне нравятся бои на палках, то он мне сейчас их покажет, и снова замахивается. Но на этот раз палку я успеваю перехватить.

– Стой, – цежу я сквозь зубы.

Он солдат, а я та, кто убивает людей. Он этого не знает, но я собираюсь ему преподать. По-прежнему удерживая свой конец палки, он пытается ударить по мне рукой, но я выставляю палку так, что он бьет по ней. Кеме отцепляется и сквозь сдавленный стон костерит кого-то, чье имя я не могу разобрать.

– Я тебе покажу, кто хозяин в этом доме! – вопит он.

– Ты мне не хозяин! – парирую я, и это бесит его еще больше. Он снова рвется ко мне, но ветер – не ветер – отталкивает его назад. Это ошеломляет его; меня же, напротив, пробивает голод, и я наотмашь луплю его палкой по груди и шее, по голове и лицу, и он падает, а я поношу его на чем свет стоит и даже не замечаю, что ору. Он пытается отбиваться, но я оказываюсь проворней и хлещу его до тех пор, пока палка не становится красной. Он хватает меня за ногу, утягивая вниз, а я его пинаю, но он ловит и эту ногу и дергает; я падаю на спину так сильно, что перехватывает дыхание. Он что-то рычит о том, что с ним дерутся в его собственном доме, бросают ему вызов в его собственном доме, и влепляет мне оплеуху слева, затем справа, затем опять слева. Он сверху прижимает меня к полу, а когда приподнимается на колено, я улучаю брешь и бью его прямо по яйцам. Он с криком падает рядом и сворачивается калачиком как зародыш в утробе. Я вскакиваю и воплю ему, что ни один мужчина не смеет называть меня своей собственностью, ни один; но тут мне прилетает еще один удар по голове, от которого вдребезги разлетаются черепки горшка. На меня вопит Йетунде. Я ничего не говорю, а только поворачиваюсь к ней лицом, и она отлетает к стене, где и остается. Но этого недостаточно. Мой ветер – не ветер – отрывает ее от стены, затем швыряет обратно, оттягивает, швыряет, оттягивает, швыряет, пока она не перестает шевелиться. Кеме поднимается, но я воплю на него, и ветер хватает его за голову, собираясь закрутить ее жгутом, пока не лопнет шея. Они оба восстают передо мной над полом. Мое дыхание учащено. Я поднимаю их выше, выворачивая ей шею, а ему заламывая руку за спину и сгибая каждый палец в ожидании десяти сухих щелчков; затем запястье, затем локоть – все они сгибаются на свой лад, пока не ломаются. Отчего-то вид Йетунде с поникшей головой вновь будит во мне гнев, и я опять швыряю ее о стену, а затем швыряю их обоих к потолку, чтобы они сквозь крышу своего жилища пробились прямо к солнцу, и…

– Соголон, пожалуйста! – кричит он, а затем лишь тихонько постанывает: – Ну пожалуйста, Соголон…

Они оба отрываются от земли, и я их не слышу. Но тут оборачиваюсь и вижу двоих детей: младшенькая девочка стоит в замешательстве, сунув пальчик в рот; старшенькая просто смотрит. Ветер – не ветер – сбрасывает обоих супругов на пол. Уф-ф, как я запыхалась. Дети всё так и смотрят на меня, провожая глазами.

Утренние птицы за окнами еще не проснулись. А я собираю свои пожитки. К настоящему времени денег я скопила достаточно, чтобы позволить себе комнату где-нибудь в Баганде или на одной из тех пустынных улиц, что ведут на север. Или где-нибудь еще, где я больше никогда не встречу Кеме.

– Тебя не примет ни одна гостиница, – говорит он. Не знаю, как долго он стоял у двери и как долго наблюдал за мной.

– Кто меня примет, дело мое, а не твое, – отвечаю я.

– Я в том смысле, что ни одна еще не открыта.

На его щеке длинная извилистая рана, правый глаз не открывается. Кажется, он хромает, и вообще ему больно стоять.

– Не примет гостиница – примет улица. Любая.

– Никто не говорит, что ты должна уйти. Даже Йетунде. Ты вышибла из нее память. Она гадает, что за корова сбила ее вечером с ног. Думаю, она считает, что это был сон.

Я смеюсь, но смех звучит как хрип. При виде его меня охватывает такая предательская жалость, что я отворачиваюсь.

– На твоем месте я бы меня прогнала, – бросаю я.

– Хорошо, что в этом доме нет таких, как ты.

– На боях я не делаю ставок. Я там бьюсь, – говорю я.

– Не понял?

– На донге. Я та, кто дерется на круге. Под видом юноши. Безымянный Юнец – так там меня называют.

– Но ведь ты…

– Слишком юна. Им всё равно. И с самого первого моего боя я убиваю любого, кто поднимает на меня руку. Не только в донге, но и вне ее.

– Кажется, я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь. Если Йетунде уживается с тем, кто ее колотит, это ее дело. Но я обязательно убью тебя. Либо прямо вот на этом месте, либо во сне. Не посмотрю, даже если с тобой будет спать ребенок.

– Кажется, ты в этом уверена.

– Пусть кажется. Но это не кажется.

Он снова ухмыляется, будто разговаривает с какой-нибудь кокеткой, несущей в сердцах чепуху, от которой можно отшутиться своим мужским терпением. Это раздражает.

– Так драться ты научилась на донге или раньше?

– Что ты на самом деле желаешь знать?

– Честно? – морщится он болезненной улыбкой. – Как меня так сумела отделать баба.

– Нужно просто сражаться с чувством гордости за себя. Тогда и победишь.

– А если противник одолевает?

– Тогда я говорю себе, что либо выйду живой, либо мы оба уйдем мертвыми. Меня устраивает любой исход.

– За вас же там сражаются и духи. Кто они, боги или демоны? Или я живу с ведьмой?

– Ведьмы сильны своими заклинаниями, а богам печься о какой-то девчонке не с руки.

– Ты прямо как сангомин.

– Терпеть не могу этих выродков! – выкрикиваю я так, что он вздрагивает. А затем поднимает руку, как бы загораживая удар. Эта его шуточка тоже выбешивает.

– Но это правда. Найди тебя Сангома в младенчестве, ты сейчас была бы сангомином. Очень немногие вроде тебя ускользают от их внимания.

– Никто не ищет даров в термитнике, а ищут, где бы посрать.

Я забыла, как бывает неприятно, когда он прав. Между тем Кеме спрашивает:

– Но ты ведь сражаешься не насмерть?

– Почему.

– Соголон. Нет. Ты не… Так не… Я… Что я скажу детям в то утро, когда ты не придешь домой?

– Я ж не собираюсь проигрывать.

– Потому что сражаешься с гордостью ради победы? Но однажды у кого-то причин для гордости и злости может оказаться больше, чем у тебя. И даже, может, это тоже будет женщина.

А ведь и вправду. Я даже и не задумывалась об этом, до этих его слов.

– Кого ты на самом деле пытаешься убить? – допытывается он.

– Одно не всегда подразумевает другое.

– В этом мире одно всегда означает что-то другое. Не такая уж ты особенная, какой бы себя ни считала.

– Я не говорю, что я особенная.

– А я не говорю, что ты что-то говорила.

– Признайся: тебе, наверное, местами нравится иметь женщину, которая, если что, может и вломить.

– Местами всяко, – отвечает он с улыбочкой, и я уже начинаю теряться в этих раздвоениях. Кому-то из мужиков, видно, и вправду сладко, когда бабенка противится, пусть он даже пропускает от нее пару резвых, – но затем обязательно пересиливает и заряжает свой штырь в ее ку. Однако Кеме не такой, даже в этом бою.

– Не уходи только из-за того, что какой-то глупый солдат попытался тебя построить. Он больше никогда так не сделает, – говорит он.

– И на донгу я ходить не перестану.

– Это понятно. Кто в этом доме может тебе воспрепятствовать? Знаешь, в тебе есть сила, – говорит он и впервые за эту ночь меня стукает, легонько. Я и не против, но только бы он помнил эти слова; слова, которые говорил и раньше, но никогда затем не вспоминал, но которых не могу забыть я. То, что он видит во мне сейчас – это то, что он видел во мне и тогда; он всегда смотрит вглубь и даже когда смотрит в оба, то находит всё то же. «Я забуду тебя нескоро», – ведь говорил же он так однажды, да позабыл.

– Чего ты вообще завелась? Я что-нибудь сделал? – спрашивает он.

– Да ничего. Так. Просто устала.

– Отлупить королевского стража – от этого любая девка выбьется из сил.

Сейчас это вызывает у меня улыбку.

– На твоем месте я бы выставила меня вон.

– Хорошо, что я не ты.

– Но на донгу я возвращаюсь.

– Да я уж понял.

– Даже возможно, сегодня вечером.

– А если я захочу пойти с тобой?

– За ночь уделать двух мужиков? Мне не впервой.

Кеме снова смеется, хотя я не пытаюсь никого смешить. Он поворачивается уходить, но я вслед ему говорю:

– Поднимешь руку на меня, или на Йетунде, или на кого из ребятишек, прибью сразу.

– Гляньте на нее. Ишь раздухарилась, поединщица, – вздыхает он, прикрывая за собой дверь.

А он и вправду прихрамывает.

И это тоже происходит на третьем году – год, когда я перестаю вести им счет, потому что год движения вперед – он и год оставления всякой всячины позади, а оно, это оставление, похоже на смирение перед судьбой, временем, трусостью или просто медленным ходом дней от рассвета до заката и снова до рассвета. Так говорю я себе, когда один год запрыгивает на верхушку другого. Но складывается так, что это происходит ближе к концу Гуррандалы, десятой и второй луны, и первое, что мне вспоминается, это как Йетунде несколько лет назад мне сказала: «Тошнотики здесь обычное дело». Утренняя болезнь, которая отправляет меня на улицу выблевать завтрак, а затем и вечерняя, принуждающая избавиться от ужина, и странные листья, известные только старухам, которые Йетунде заставляет меня жевать. Она смотрит на меня и говорит:

– Я уж думала, ты из тех, неполноценных. А ты гляди-ка, все ж сподобилась. Теперь ты с детьми.

– Что значит «с детьми»?

– То, что слышала. От его семени порожней ходить не будешь. Может, снесешь и не одного.

Эта новость повергает меня в смятение: как же мне теперь драться на поединках, с обузой в животе? Как делать вид, что я по-прежнему юноша по прозванью Безымянный? Ну и изумление тоже. Судите сами: как могло что-то, растущее внутри без заботы о том, как ты к этому относишься, не обременять тебя какими-то ощущениями? Я начинаю рассуждать как Йетунде с ее удивлением, как это могло так растянуться во времени. Даже Кеме воспринимает новость с выражением вроде «да ну?» и «наконец-то!» одновременно, что заставляет задуматься: а не помышлял ли он подобным образом посадить меня на цепь? Вот он, в гостиной, растянулся на подушках и смотрит на меня и мой живот, а видит в нем себя, своих, так сказать, рук дело. И не только рук.

– Клянусь богами, ты, наверное, первая женщина, что воспринимает материнство как узилище.

– Ты обрекаешь меня этим на заточение, так что как мне это еще называть?

– Могла бы, по крайней мере, сделать вид, что это приносит тебе хоть какую-то радость.

Случается у меня и радость; точнее, беспричинный восторг. Иногда. Когда, бывает, сидишь и ловишь себя на том, как потираешь живот и втихомолку улыбаешься. Но бывает и так, что невесть откуда наплывает страх, почти перед всем. Страх перед тем, что это рождение будет означать для меня и для этого ребенка – или детей, как продолжает утверждать Йетунде. По этой причине у меня случаются грезы о том, как я бегаю и уворачиваюсь на донге, а с грудей моих свисают два младенца-близнеца, припав к ним своими сосущими ртами. Детишки мой раздутый живот принимают за какую-то хворь или безобразный горб, который того и гляди лопнет, а потому избегают меня и отправляются на весь день играть к своим лесным холмикам.

Как известно, у матерей всё происходит в девятую луну, поэтому меня пугает, когда на третий день седьмой у меня по ногам начинает течь влага. В это время я стою снаружи в близящемся вечере, лущу горох и размышляю, не задается ли кто-нибудь на донге вопросом: что там сталось с Безымянным Юнцом, куда он запропал? И тут во мне происходит сдвиг. Сдвиг – единственное, чем это можно назвать; всё то, что происходило со мной до этого, всё, что я знала и чувствовала. А то, что дальше – это что-то новое, насквозь чужое, и я его ненавижу. Я бегу к Йетунде, потому что она единственная из всех, кому я могу это поведать.

– Сходи на улицу, прогуляйся, – посылает она меня. – Настоящее дело еще не поспело.

Когда остановиться, она мне не говорит, и я брожу и брожу, а детишки, охочие до любого занятия, начинают бродить вместе со мной. Позже тем утром в живот меня лягает лошадь, от укуса скорпиона отнимаются ноги, а в спину мне вонзается демоническая рука, хватает за заднюю дырку и жмет, жмет. Так я себя чувствую, когда этот ребенок лезет из меня.

– Дети, – снова говорит мне Йетунде, а я ору на нее дурниной, а после признаюсь, что это из-за боли. Один сплошной приступ, от которого проще кинуться в обрыв; да видят боги, так было бы легче. А еще лучше было бы меня вскрыть, выпростать это и дать спокойно умереть. Но та боль накатывает валом, затем отступает, а затем возвращается, наполняя желанием разыскать Кеме и медленно его умертвить.

Вот тогда Йетунде посылает за повитухой.

– Она немая, – единственное, что она произносит.

Неправда, когда говорят, что всё, происходившее до родов, после забывается. Я до сих пор помню боль от лошадиного удара, когда тело мое вопило, чтобы я тужилась, а повитуха бесшумно размахивала руками: «Еще нет, еще нет, еще нет», а я ей орала:

– Тогда когда же, ты, дряблая сморчиха-тихушница?!

И до сих пор помню каждый из разов, когда Йетунде и акушерка глядели на струйку часов, затем друг на друга, затем снова на часы. Помню до сих пор, когда одна из них сказала, что сейчас мужчине здесь не место, когда я кричала, чтобы подошел Кеме, чтоб мне пнуть его по морде и выбить хотя бы пару зубов. Повитуха на это рассмеялась, не открывая рта. Становится совсем темно, когда Йетунде кричит, что теперь мне надо тужиться всерьез, а я ору: «Ну а я, блять, по-твоему, что делаю?!» – и тут мое тело начинает тужиться без меня. Верхняя часть моего живота тоже жаждет треснуть, и мне хочется обосрать весь мир, а колени от этой присядочной позы вконец онемели, и всё вокруг мокрое, мокрое, мокрое и красное, красное, красное. Ничего из этого та сука мне не говорит, даже когда хочется сказать телу: «Ну хватит, сдайся», а оно уже давно сдалось, и единственно, что остается, это пыхтеть да отдуваться, пока голос, похожий на мой, ехидно поет: «Вот тебе, огребай по полной». До сих пор помню, как я заливаюсь слезами перед той женой и как та смотрит на меня пустым взглядом, словно я даю ей подарок, для нее никчемный.

И вот выскальзывает один, и немая повитуха подходит с ножом, а я отваливаюсь, но тут Йетунде говорит: «Еще один», а я думаю: «Ну и хорошо, так тому и быть»; а потом, уже молча, она протягивает руки и подхватывает из меня еще двоих.

У одного крик зычный, разбудил бы всех спящих в округе, второй тоже покрикивает, но не так сильно, а двух других что-то не слышно, и вместо них кричу я:

– Что? Что там? Скажите, мертвые они или живые? Что вы, стервы, умолкли?

И тогда они снова смотрят друг на друга, а затем на пеленки.

– Ну так что?! – ору я опять.

– Доверься богам, – говорит мне Йетунде.

– Мне нужны мои дети. Дайте их мне.

– Отдохни, девочка. Ты…

– Дайте мне моих гребаных детей!

Йетунде бросает вопросительный взгляд на повитуху, и та кивает. Я на полу, пытаюсь сесть. Мне подносят первых двух младенцев, туго обернутых; у одного глазки закрыты, у другого открыты, но он ими поводит, ведь вокруг везде новизна. Затем повитуха приносит еще один сверток, но движется так медленно, будто вот-вот грохнется в обморок. Я опять кричу, чтобы она принесла мне моих детей, и она протягивает сверток. Мне приходится развертывать его самой, и тут я сама чуть не падаю.

Там внутри два львенка: один спит, другой бодрствует.

Краем уха я слышу, как обе женщины расхаживают и дергаются, гадая, что же они скажут Кеме, вместо того чтобы гадать, что он скажет мне. Моя голова не успокаивается, в ней догорают остатки колючей злобы, но вслед за ней появляется страх, затем печаль, а затем они исчезают в удивлении – и всё это проносится в голове за считаные тревожные секунды. Мелькает мысль, что Йетунде вот-вот вернется и скажет: «Это маленький розыгрыш, который я тебе устроила. Мне кажется, смешно, правда?» Или же это колдовство, а значит, я под проклятием ведьм, то есть и я сама в каком-то смысле ведьма. Или что некий враг наложил заклятие на этот дом или на Кеме, но никто не удосужился мне об этом сказать. Хотя в Фасиси нет недостатка ни в оборотнях, ни во львах, а мой средний брат так и вовсе путался со змеей.

Руки тянутся схватить их обоих и размозжить им головы о стенку, но они – слепенькие, дрожащие – уже тянутся к моим соскам, и мне ничего не остается, кроме как дать им кормиться. У двух младенцев, девочки и мальчика, кожа такая же темная, как у меня, а у мальчика на руках и ногах уже видны волосенки; он открывает глаза и смотрит на меня, тая что-то, мне неведомое. Я не знаю, что мне говорить и что делать; Йетунде отошла, и некому преподать мне урок материнства, поэтому я прижимаю его к своей левой груди, и он тоже насасывает. Я сижу на полу, а сама вижу себя, созерцающую себя на полу; в углу обрезок последа приманивает мух, в то время как детеныш и младенец жадно от меня насыщаются.

– Йетунде такого не приносила никогда, – говорит мне этот человек. В мою комнату он входит с таким видом, будто вернулся с войны или с какого-то завоевания, о котором мне не подобает знать. Шлем он снимает, но кольчуга и поножи всё так же на нем, показывая, что, откуда бы он ни пришел, ему скоро обратно, так что даже не суетись.

– Ты заходишь в мою комнату, и это первое, что ты говоришь?

– Из тебя вышло это.

– Это ты занес их туда.

Я всё еще на полу, в ярости от того, что этот мужлан несет мне после того, как заставил меня вот так корчиться враскоряку.

– Как…

– Даже не смей этого говорить.

– Я хотел сказать, как так получилось, что моя собственная жена никогда… а ты…

– Что ты мелешь? По-твоему, я наставляла тебе рога с каким-то кошаком?

– Да нет, что ты! Конечно, нет. Это, наверное, так, проскочило, – говорит он, но так, будто говорит не со мной.

Тогда говорю я:

– Ты как будто говоришь самому себе.

– Так и есть.

Он берет на руки одного из детенышей, мех у которого глинисто-белый, с пятнышками почти как у леопарда. Малыш блаженно урчит от прикосновения своего папочки – во всяком случае, его подобия. Длина детеныша, от носа до хвоста, как от локтя Кеме до большого пальца.

– Возможно, у тебя есть какой-то враг, который наслал на меня порчу, – говорю я.

– Вряд ли, – отвечает он, помогая детенышу взобраться себе на плечо и там его поглаживая, а затем роняя себе на руку. Затем он подносит детеныша прямо ко рту и облизывает ему голову и лапки. Я жду, когда Кеме заговорит, потому что внезапно лишаюсь дара речи.

– Ты не… Ты не мог… Как… Что?

– Я сказал, «наверное, проскочило». То есть минуло целое поколение после того, как у Йетунде никогда не было такого приплода. Отец мой никаких признаков не выказывал, а вот дедушка мог меняться. А двоюродный дед так и вовсе был заправским львом.

– Что ты имеешь в виду? Что они могут превращаться в мальчика и девочку?

– Они уже мальчик и девочка, – говорит он мне резко и категорично. – Не смей называть нас зверями.

– Нас?

– А кого ж еще, – говорит он, с улыбкой укладывая детеныша себе на голову, где тот начинает копаться в его волосах. «Он», а не «оно».

– Никогда не видела, чтобы ты обращался в нечто. Ни рева, ни рыка, даже когда ты играл с Берему. Ты даже и мясо не очень-то любишь.

Кеме смеется, явно надеясь, что его смех согреет меня. Это видно по его глазам.

– Ни один лев при дворе никогда не становился генералом. Все они – игрушки Короля, даже Берему. Нам внушают, что, дескать, к нам не испытывают предвзятости, что мы не ниже их достоинством. Но что-то я не видел ни одного оборотня, который бы возглавлял войско, или давал советы Королю, или решал тактику войны.

– Войны сейчас нет.

– Ты знаешь, о чем я. Это повелось с той поры, как стая гиен напала на своих собственных людей, примерно сто лет назад. Однако я не собираюсь становиться ни дворцовой игрушкой, ни армейским берсерком.

– Но тот оборотень, что ездил с тобой все эти годы, был маршалом?

– Разведчиком – и больше для моей потехи, чем для службы. К тому же он с нами больше не ездит. Ты разве не слышала, что я тебе всю дорогу говорю? Туда, куда бы я хотел попасть, будучи собой, мне путь заказан.

– Ну так иди куда-нибудь еще.

– Эх, простая твоя голова с простыми ответами.

Он одаривает меня невинной улыбкой, но задевает за живое и видит, что я это знаю. Во мне вспыхивает такое раздражение, что впервые за день я силюсь встать, но подгибаются колени. Кеме бросается меня схватить, и так резко, что детеныш сваливается у него с головы и попадает ко мне.

– Куда засобиралась? – сердито спрашивает он, обхватив меня за талию. – Ты еще слишком слаба.

Я в самом деле хочу установить между нами дистанцию, только колени не слушаются. Он помогает мне опуститься на ковер, да с такой нежностью, что даже удивительно. Снаружи Йетунде по-прежнему общается с повитухой, которая всё так же не издает ни звука. Судачат наверняка обо мне; как я всё пытаюсь, но так и не могу стать достойной женщиной, выйти на передний план, хотя у меня таких мыслей сроду не бывало. Я знаю, что до появления этих детей Йетунде пеклась о том, как ей не потерять расположение мужа, но теперь, когда двое из них родились зверенышами, она по-прежнему правящая женщина в доме. Не важно, сколько раз я ей говорила, что не думаю быть здесь главной – эта мысль никогда не задерживалась в ее голове; мысль, что женщина может мечтать или стремиться к чему-то другому. Я стараюсь быть заботливой матерью и не думать о донге.

– И ты думаешь, никто не знает?

– Львы знают. Может быть. Не исключено. Я не спрашивал.

– Они знают. Как ты можешь думать, что им это неизвестно сейчас? Лично я узнала бы женщину даже в темноте.

– Прекрасно. Раз ты говоришь, значит, они знают.

– Я говорю не об этом. А о…

– Прекратим этот разговор, Соголон.

– Иначе ты что, зарычишь?

В глазах Кеме мелькает ярость, но затем он разражается хохотом. Забавно, что это в самом деле так.

Он нагибается ко мне:

– Это было давным-давно, еще в те времена, когда Кваш Кагар послал войско подавить восстание в Пурпурном Городе. Генерал распорядился взять озеро Аббар ночью, на лодках, плыть в них на восток и штурмовать город. Взять, стало быть, с тыла. Берему был единственным, кто сказал, что течение озера извечно толкает лодки к западу, и нас там раскроют еще за день, ибо что такое Пурпурный Город, как не один большой маяк? Он даже рассказал генералу о пещерах, что проходят под озером. Знаешь, что он услышал в ответ? «Единственный звук, нужный мне от берсерка, – это рев». И пять сотен солдат оказались убиты еще до того, как достигли суши, потому что никто не захотел прислушаться к советам долбаного котяры. Его даже посадили за непослушание, потому что он не переставал порыкивать по этому поводу. Ты знаешь, каково это, когда к тебе никогда не прислушиваются?

На это у меня есть что сказать. Ох есть! Прямо сейчас.

– Нет, эта участь не для меня, ты слышишь? Я отказываюсь от нее. Я, стоящий в этой форме.

Я смеюсь.

– Что? Что опять?

– Ты называешь это «формой». Форма, неотличимая от любой другой. Кто я такая указывать тебе, кто такой ты?

– А ты знаешь, каково это – быть мной? Никогда не задумываться о своем дыхании, но постоянно думать о том, как одеваться, что говорить? Это я, одетый в человеческую кожу. При этом я должен смирять, успокаивать свою собственную шкуру!

– А с обликом льва такое тоже происходит?

– Нет.

– Постоянно донимает стыд?

– Это не стыд, женщина. Я знаю…

– Знаешь что?

– Еще раз говорю: прекратим этот разговор.

– Не забывай, у тебя их еще три, – говорю я, и он перепрыгивает к другим сверткам, в то время как детеныш снова находит мою грудь. Заглядывая внутрь каждого свертка, Кеме с широкой улыбкой оглядывает своих новых детишек. Я вижу это впервые, но чувство такое, что многие женщины видели это и раньше меня – этот огонек в глазах и красноречивую, владетельную усмешку: «Вот, это от меня».

– Глянь на его волоски. Хоть он даже и не лев.

– Пока не лев, – говорю я себе.

Он сейчас баюкает всех троих, успокаивая первую девочку, когда та начинает плакать, – я уже узнаю ее голос. На лице Кеме я вижу новое выражение, которого прежде никогда не видела и для которого не могу найти слов. Что-то вроде покорности; или нет, того сладкого блаженства, после того как он брызгает семя; хотя нет, и не это – скорее облегчение или удовлетворенность, хотя я не знаю, как она выглядит. Или, может, это взгляд, свойственный только отцам при созерцании предмета их гордости – слово вырывается невольно, как будто я уже приняла всё это. Кеме склабится и ухмыляется, воркует и издает звуки, в которых я не без удивления узнаю мурчание котяры.

«Я не узнаю этого человека. Кто он, этот новый, впервые пришедший домой за три года?» – спрашивает голос, звучащий как мой. Вот она истина. Если вглядеться, то с другими своими детьми он действительно ведет себя как лев. Когда в настроении – может поиграть; говорит им, по каким улицам не ходить, каких людей сторониться; выпрыгивает на защиту, когда во двор заползает змея, но по большей части их даже не видит.

– Покажи мне его, – говорю я.

– Мальчика или девочку?

– Да не ребенка. Себя. Того, которого ты прячешь.

До Кеме доходит не сразу.

– Прямо здесь?

– Ты жмешься как девушка перед парнем.

– Если б ты хоть что-то в этом смыслила!

– Не артачься, а дай своим детям увидеть тебя таким, какой ты есть.

– Чего на меня смотреть: я вот он.

– Таким ты хочешь, чтобы тебя видели люди. Это две разные вещи и сущности.

– Девочка, говорю тебе, я не меняюсь ради…

– Это не армия, а я не твой начальник. Дети должны увидеть своего отца, пусть даже всего один раз.

Он смотрит на меня потерянно, как проигравший в схватке, и опускает детей на землю. Я сижу, ничего особенно не ожидая, но тем не менее начеку. Внезапно Кеме хватается за живот и мучительно скручивается; все происходит так быстро, что я беспокойно вздрагиваю: как бы он не упал, изойдя на рвоту. Прерывисто кашляя, он дергается как в конвульсиях, затем пьяно покачивается, кренится и тяжко припадает на одно колено, ко мне спиной. В этой позе он снова вздрагивает и исторгает утробный стон, медленный и мучительный, как смерть. Я пытаюсь встать, но Кеме сердитым взмахом велит оставаться на месте. Тот странный припадок накатывает на него волнами, примерно как на меня сегодня утром. Слышится тяжелое натужное пыхтение, словно он вытесняет нечто, давящее изнутри. Я уже жалею, что пристала к нему со своей просьбой. За все три года я не замечала на нем ни одной шерстинки – то есть если он когда-нибудь и менял облик, то невесть когда. «Неправда, – говорит мне голос. – Он менялся каждый день, с той самой поры, как вы с ним встретились».

Кеме, каким я его вижу каждый день, – это беспрестанная изменчивость; форма, которая никак не может устояться. Сейчас он сбрасывает кольчугу и стаскивает тунику с такой силой, что та трещит по швам. Сначала я вижу, как в длину и вширь раздаются ягодицы, как будто под его кожей течет вода, заполняя бедра и ноги, накачивая мышцы и сухожилия. Затем книзу от поясницы начинает прорастать шерсть, образуя сзади хвост; все это под вой и утробное рычание. Голова разбухает копной волос, светлее и прямее, чем его собственные, – дикое запущенное поле, становящееся все более густым и косматым. Уже не волосы, а грива; струясь по спине, она сращивается с шерстью на бедрах, в то время как кожа становится темно-золотистой, а спина расширяется будто капюшон кобры. Кеме оборачивается ко мне: его шея сделалась мощной как таран, а уши округлыми, с меховой опушкой. Чернота зрачков расплывается во весь глаз, лоб устремляется к лицу, нос ширится книзу, и Кеме сердито фыркает ноздрями. Над ртом пробиваются жесткие усы, а снизу курчавится золотистая бородка. Мелкий животик, образовавшийся после трех лет опеки двоих женщин, вновь стиральная доска. Он пробует встать, хотя изменение еще не довершено; при вставании шерсть на груди отливает золотистым огнем, переходит на живот и топорщится над членом. Вдвое крупнее, чем раньше, красотой он превосходит всех, кого я когда-либо видела; с таким не сравнятся ни женщины, ни мужчины, ни сами звери. Своим видом он распаляет меня как раньше – еще до того, как впервые меня позабыл.

– Какой ты большой, – отмечаю я, глядя ему при этом между ног. Мне кажется, что передо мной стоит Берему, только без голоса.

– Это обман за счет волос, – отвечает он густым голосом.

– Женщину таким обманом не проведешь, – говорю я.

Он высится передо мной, грозный и вместе с тем застенчивый. Дважды он оглядывается, но в этой комнате окон нет. Кеме чешет грудь, но рука там и остается; похоже, он не уверен, куда ее девать и что делать с самим собой.

– Но в полноценного льва ты так и не превратился.

– Я и есть такой. Настоящий лев.

– Ты знаешь, о чем я.

– Есть люди, которые ни день ни ночь, а некоторые…

– А некоторые – отправная или конечная точка пути. Но есть люди-странствия, и они между ними.

– Ишь ты. Мне бы такое и в голову не пришло. То, на что ты смотришь, – для меня единственный способ быть себе не в тягость. Я и так всё время держу себя в узде.

Что ж, это можно понять. Многие не могут придерживаться или позволять себе середины, потому что это слишком накладно, но вслух я этого не говорю. Корень невзгод человека-зверя в этом самом «или», но сейчас я Кеме откровенно любуюсь. Волосы и хвост превращают его ягодицы в игривую приманку. Вот бы сблизиться с Йетунде и вызнать у нее все эти женские штучки; например, как так получается, что я лежу здесь, растерзанная этим мужчиной, но при этом жажду одного: чтобы он прямо сейчас на меня набросился и сделал всё это снова. Чтобы навалился, тиснул, обнюхал меня всю, как добычу, и вылизал от пят до самой макушки. Кажется, я вот-вот прошепчу, что природная дырочка у женщины не одна, а значит и ей может найтись применение для такого царственного жезла.

Эта мысль вызывает у меня безудержный смех, а затем я болезненно морщусь от того, что дала волю своей дурости. Ведь прекрасно известно: с этим телом ничего не будет происходить по крайней мере еще шесть лун, если не больше. Ничего, кроме как спать, плакать, оставаться живой и выдаивать молоко четверым сосункам, не ведающим ничего, кроме голода. В первую луну эти существа причиняют мне такую боль, что я чуть не кричу о козьем молоке. Это правда: роды вымотали меня донельзя. Хвала богам, что мои сосунки по недомыслию не знают: иногда я устаю настолько, что всерьез подумываю, кормить мне их или отложить. А боль от тела, теряющегося, в какой форме ему существовать дальше, дает чувствовать: о соитиях глупо даже думать. Золотой лев, стоящий в дверном проеме, заставляет меня почти забыть, что день-то был великий; но никто не удивлен моему выживанию в нем так, как я сама.

– Я как-то позабыл, что эта ночь принадлежит целиком тебе, – говорит он.

– Впереди их еще много. Могу этим добром и поделиться.

– В таком виде на меня не налезает никакая одежда.

– Бычья шкура сидела бы неплохо. А кроме того, где ты видел льва в одежде? Позови сюда детей.

– Чтобы они увидели меня таким?

– Они мелкие, но шустрые. Судя по тому, как они цапаются, огрызаются и резвятся, их ты, вероятно, наследием тоже не обделил.

Он поворачивается к двери, всё еще неуверенно. И ноги его не вполне слушаются. Он всё еще подросток, однажды решивший, что единственный способ показать себя – это спрятаться.

– Кеме.

– Клянусь богами, женщина, подожди, – буркает он. Даже в его несдержанности есть что-то львиное. – Дети! – кричит Кеме.

– Нет, не так. Позови как следует.

Он снова оборачивается ко мне, а я улыбаюсь в надежде, что это сотрет с его лица сомнение. И тогда он, подняв голову, издает победный рык.

Четырнадцать

Я вижу Аеси. Уже во второй раз.

Первый был в День Наноси, старейшего из старейшин самого коренного народа Севера, который до сих пор обитает на сухих равнинах между Фасиси и Луала-Луалой. Кваш Кагар распорядился, чтобы те, кто первым колол камни для строительства Севера, имели один день, когда они выходят на улицы и снова завоевывают город – само собой, ритуально, в танцах и под барабаны. Даже если б они заточили свои затупленные копья, поменяли церемониальные мечи на настоящие, а струны с кор поставили обратно на луки, королевству от них всё равно не было бы никакой пользы. На каком-то изломе эпохи, за три или четыре династии до Акумов, наноси покинули город, который построили, и вернулись на сухие равнины, чтобы там охотиться, заниматься собирательством и бегать с ориксами[30].

– По сей день никто не знает почему, – говорит Кеме со вздохом. В его голосе слышно удивление, а во вздохе зависть.

Вместе с толпой мы ждем выхода Наноси. С нами Кеме выглядит собой, но всё равно принимает облик солдата, когда направляется в королевскую ограду или за ним приходят его люди. С того первого дня в моем присутствии я запрещаю ему быть кем-то, помимо себя самого; то же самое и наши с ним детишки – в последний раз, когда он объявился в человечьем обличье, они подняли крик. Даже старшие дети хватают его за любую шерстинку, какая только попадется, и визжат, когда он рычит и притворяется, что сейчас загрызет. Иногда он с ними даже здоровается по-львиному, потираясь шеей о шею. У моего лохматенького сына, звать которого Лурум, волосы теперь цвета пшеницы, а один из детенышей, названный Эхеде, говорит всего по слову, реже по два; оба за два года не изменились никак, зато очень выросли, а уж льва-двухлетку малышом назвать сложно. Глаза у Лурума из темно-карих становятся коричнево-желтыми, и он перестает скрывать, что вместо ногтей у него растут когти. У детей друг к другу есть та милая слепота, когда им всё равно, кто из них как выглядит, даже если грубоватые игры со львами приводят к царапинам на всех местах или обиженному реву, если кого-то бесцеремонно дергают за хвост, или к плачу и жалобам, что любимец одного ребенка покусился на еду другого. Я начинаю задумываться, получится ли кого-нибудь из них отдать в учение, ведь кто возьмется учить ребенка, который может убить тебя вприкуску? Дом продолжает жить как жил, за одним, впрочем, исключением.

– Это с твоей руки он разгуливает в таком виде? – спрашивает меня однажды Йетунде, спустя почти год после рождения детей. Меня это озадачивает: кроме как помолоть зерно или забить на ужин курицу, она больше ни с чем ко мне не обращается. Что ей ответить, я не знаю.

– Молчание знак согласия, или как там говорят, – едко замечает она.

Вообще так говорят только мужчины, способные вбивать свои слова в женщин, но она здесь как-никак первая жена, а я непонятно кто. Однажды она делает взбучку Луруму, а когда я ей говорю: «Не кричи на моего мальчика», она идет и жалуется Кеме, что я, мол, обозвала ее «кислятиной». Два раза она кричит на детенышей, чтобы они убирали свои поганые шкуры прочь с кухни: «Нечего здесь гадить по всему полу! И кто только из родителей в вас эту пакость вселил?» С той самой ночи Кеме начинает ходить таким, какой он есть, и даже докладывается на службу, где, по его словам, с ним после этого кое-кто перестает здороваться, зато начинают другие; третьи же спрашивают, можно ли ему по-прежнему пить масуку[31].

Жалоб и слухов о нем никто не распускает.

– Мои глаза, нос и уши стали лишь острее, – шутит он.

Однако прогулки по городу в львином обличье становятся еще одним барьером, который приходится преодолеть. Я ему говорю, что по Тахе, например, свободно разгуливают леопарды, хотя все знают, как они безнравственны и своенравны.

– Я не могу отвлечься от мысли, что я голый, – признается Кеме.

– А ты будь как лев, – наставляю я.

– В смысле, перестать об этом думать?

– Именно.

Он смотрит на меня с легким осуждением – дескать, «только тебе по нраву такой разврат». Но я вижу, как он приосанивается, ловя свое отражение внизу щита.

– Львы одежду не носят. Значит, ты и не раздеваешься, – шепчу я Кеме, и это действует на него ободряюще. В голову приходит столько вопросов, что я не решаюсь их задать – например, как ему быть с яйцами; от этого безумно тянет рассмеяться. «Теперь они пушистей, чем были», – скабрезничает голос в голове, и Кеме слегка настораживается, когда я хихикаю.

– Ну, чьего соизволения ты ждешь? – желчно спрашиваю я.

– Соизволения? Оно мне не нужно. Я же лев.

– Вот и будь им.

Когда он наконец выходит на улицу в качестве самого себя, где-то там к нему удивленно подскакивает Берему. Полулев и лев влюбленно бросаются друг на друга, трутся головами, шеями и боками, после чего дружно убегают, переполошив всю улицу. И дом продолжает жить как жил, с одной, впрочем, оговоркой.

– Вот и ищи себе девку, готовую пороться со зверьем, – слышу я однажды ночью, негромко, но с явной целью дослать эти слова по назначению. В ту ночь Кеме со мной не возлежит, но приходит после – и хочется сказать, что да, я теперь пускаю его к себе только в этом виде. Бедняжка Йетунде, должно быть, думает, что в облике льва он ее растерзает. А он, наоборот, становится только нежнее, облизывает каждую твою штучку. Однажды ночью он, сам того не заметив, вошел ко мне языком и сделал так, что я всю подушку оросила слезами. Это действительно правда, я никак не могу насытиться им таким: его короной волос, мягко сияющих в свете лампы, усами на моей шее, жарким дыханием, будящим мою кожу в прохладную ночь, диким полем на его груди, двумя пригорками на заднице и пучком хвоста между ними, который я ласково тереблю, подглядывая снизу и видя в полутьме, как его жезл входит и выходит, поднимается и погружается. Пожалуй, он нежен даже слишком: мне хочется, чтобы, извергая в меня жар своего семени, он неистово рычал, а он этого никогда не делает.

А Йетунде всё находит причины пылить из-за чего угодно.

– Хотите сырого мяса? Идите жрите у своей матери! – кричит она моим котятам, когда они отодвигают от себя вареную баранину, хотя, по правде говоря, никто из детей, даже ее собственных, вареное мясо недолюбливает, и не потому, что Йетунде плохо готовит. Она из тех женщин, которые никогда не скажут слова в лицо взрослой сопернице, и вместо этого она отыгрывается на детях в расчете, что посыл дойдет до меня. Как-то раз Лурум, который теперь уже разговаривает, спрашивает меня, как его зовут. Я отвечаю:

– Конечно же, Лурум, дурашка!

– А Лурум – это от кого?

Я спрашиваю, что он имеет в виду.

– Госпожа Йетунде говорит, что нам нельзя носить фамилию нашего отца. Тогда куда нам ее девать, а, мам?

– Пускай сама куда хочет, туда и девает, – отвечаю я с улыбкой. – Впредь, если кто-нибудь тебя спросит, отвечай, что ты Лурум из рода Аду, как и твой отец, и слушай меня. Всё, что хочешь знать о себе, спрашивай у своей мамы.

Он, кивнув, убегает, и вопрос им уже позабыт. Меня же охватывает такая ярость, что в чувство я прихожу только у порога комнаты Йетунде, где вспоминаю, что она как-никак первая жена, а я нет. И я оставляю ее на милость ее собственным каверзам, зато уж ночью, жахаясь с Кеме, ору так, что Матиша, моя младшенькая, начинает плакать и кричать, что у мамы в комнате плохая собачка.

А это значит, что наверняка настанет день, когда эта женщина начнет так вонять злобой, что весь дом решит держаться от нее подальше, включая ее собственных детей. Сначала мне кажется: «Какая удача, что именно сегодня на всех улицах праздник и зрелища!» Но уже перед выходом понимаю, что рано радовалась: Йетунде, чувствуя повсюду радость и веселье, решает всё обгадить и испортить, и сейчас злорадно выслеживает улыбки как добычу, чтобы их обгадить.

– Ну что, дети, идем смотреть огромную птицу-носорога? – спрашивает Кеме, и все вокруг кричат и подпрыгивают, чуть не сбивая друг друга с ног.

Итак, Наноси. Этот самый день, когда они отвоевывают себе Фасиси, является еще и днем Доро – обрядом посвящения, проводимым раз в семь лет для их мальчиков и мужчин. Едва я это слышу, улыбка сходит с моего лица – как меня за все годы утомили эти церемонии только для мальчиков! Но когда я говорю это Кеме, мои слова уходят словно в песок. На него снова находит тот вид, уловимый даже в его гордой львиной морде, зеве и медвяных глазах. Что-то в этих наноси будит в нем тоску то ли по их обычаям, то ли по образу жизни.

Тем временем толпа раздается до сотен и сотен, всё нарастая мужчинами и женщинами, зверями и оборотнями, предками в форме дыма и призраками в виде пыли, не считая сущностей, коих иначе, чем чудищами, и не назовешь. Людское скопище тянется по обе стороны этой улицы Углико; здесь кто не на улице, тот на деревьях, на террасах или на крышах; большинство с детьми и стариками, еще пытающимися глядеть выцветшими глазами, что там в мире. Но царствует над всем этим одно место, устланное коврами, под балдахином красного, белого и золотого цветов, где посредине большое кресло, ожидающее Короля. «С таким Королем не знаешь, чего и ожидать», – сказал как-то Кеме. Улица вокруг так и вибрирует от болтовни, но вдруг как по мановению смолкает.

– Теперь это уже не улица, – шепотом поясняет Кеме. – Это священный лес, когда-то самое святое место в королевстве, прежде чем оно им стало.

Лурум сидит у него на плечах, а двое львят держатся между ним и мной. Матиша прикорнула у меня на плече, а дети Йетунде смирно стоят впереди нас после того, как я их предупредила: отойдут – получат. От священного леса в виде улицы нас отделяет всего один ряд. Кеме вполголоса рассказывает:

– Идя по священному лесу, ты скоро увидишь детей, которые станут отроками, отроков, которые станут юношами, и юношей, которые станут мужчинами. Так через них возрождается путь Вселенной. Сначала ты увидишь ньяру – мальчиков от семи лет. После них идут нигого – от двунадесяти до десяти с восьмью; ты их узнаешь по виду. Затем будут коморо – последние перед теми, кто наконец становится йолого.

– Йолого?

– Мужская стадия. Каждый мальчик проходит через три обряда. Йолого – заключительный.

Неплохо, если б и для меня это значило столько же, сколько для него, но меня раздражает то, что в каждом королевстве предусмотрены церемонии для одних только мальчиков. Они для этого не отличились ни на войне, ни на охоте, так что выглядит всё это не более чем бахвальство своим хером. Однако Кеме взирает на ритуал не менее восторженно, чем, наверное, военачальник Олу взирал бы на звездный дождь. Грохочущая музыка заглушает, и Кеме перестает шептать, а на улице появляются музыканты, бьющие в мелкие барабаны для ритма и в большие для объема. Сразу за ними шагают мальчики, некоторые младше, чем малец у Йетунде, а большинство старше и выше, но всем до мужчин еще далеко. Все идут голышом, за исключением бело-красных пятен на груди и позвякивающих браслетов на правой щиколотке. У каждого за спиной шагают еще шестеро, и только когда они все проходят, я замечаю, что они двигались слаженно и смотрели в одном направлении, несмотря на быстрый темп. Тут до меня доходит, как же их много и что прямо за пределами Фасиси живет народ, который от Фасиси в сущности откололся, и не только местом обитания, но и своим образом жизни.

– Ты смотришь? – спрашивает Кеме, и мне хочется навесить ему пинка.

Следующую часть процессии снова предваряет гром барабанов, и появляются они – отроки постарше; в том возрасте, когда мои братья почитали себя за мужчин. Я непроизвольно вспыхиваю гневом, но быстро спохватываюсь, что вымещаю свои чувства на мальчиках, которых никогда даже не видела. Кеме настолько взволнован, что трижды постукивает меня по плечу. На отроках струистые желтые туники с черными полосками, а на головах причудливые уборы в виде птицы-носорога, только в три раза крупнее и сделанные из каури, бисера и золоченого дерева, хотя клювы спереди от настоящих птиц. Каждый из уборов украшен хвостом, спускающимся ниже колена. Кеме что-то нашептывает о том, как великая птица была первым помощником у человека, но мое внимание привлекает нечто – то ли проблеск, то ли отсвет, который исчезает прежде, чем я успеваю что-либо разглядеть.

Следующими проходят юноши, которым вот-вот предстоит стать мужчинами, но теперь меня привлекает движение в толпе, а не на улице, потому что, несмотря на скандирование, все остаются на своих местах. А толпа – это то, за кого я принимаю людей по другую сторону улицы, потому что они там продолжают движение, несмотря на то что ряды ликующего люда стоят на месте. Я следую за ними взглядом, и, прежде чем успеваю это осознать, мои ноги тоже сдвигаются с места. Мы все движемся под один и тот же ритм, который задают отроки с птицами на головах. Я скольжу сквозь толпу, а с другой стороны движется королевская свита, которую я узнаю по цветам. Вся придворная знать в текучих белых одеяниях, а по бокам от нее солдаты Зеленой гвардии, готовые в любую секунду обнажить мечи. Все вельможи в цветах двора, кроме одного, который в черно-красном. Он держится в середине, остановившись с кем-то перемолвиться, и продолжает говорить, пока остальные не замедляют шаг, чтобы он оставался впереди. Взрыв ликования означает, что с крыши народу машет Король; значит, понизу продвигается не он.

Аеси.

Я уверена, что вижу его впервые, но голос, звучащий, как мой собственный, вспоминает ночную Таху три или два года назад; Баганду три, а может, две четверти луны назад; волнистые движения мантии, похожие на взмахи крыльев, из времени, которое я не могу уяснить. Это продолжается, он возникает чуть ли не в моем поле зрения. Мое сердце тревожно замирает, но тут гомонящая толпа заслоняет его от меня. Я спотыкаюсь о чью-то ногу и чуть не падаю, но не оборачиваюсь, даже когда мне вслед чертыхается мужской голос. Мы продвинулись уже далеко за королевскую крышу.

– Куда это он? – слетает с моих губ словно шепот, на который он притормаживает так чутко, будто меня слышит. Я останавливаюсь, опускаю голову и шаркаю за мужчиной, беспечно охватившим лапищей плечо своей спутницы. Аеси не дает понять, зачем он приостановился, и не смотрит на меня, но я удивлена самим тем, что он так поступил. Это, в свою очередь, не дает излишне углубиться в то, зачем я за ним следую. То есть я знаю, но как бы вскользь, без уверенности. Я ищу в своем сердце ярость, а нахожу лишь припоминание о ней – то же самое и насчет мести, желания пустить кровь. Я не могу вызвать в себе этой жажды, а лишь припоминание о том, что она у меня когда-то была. Это ушло, но не так, как при вычищении Аеси памяти некоторых людей. Внутри себя я нагнетаю поиск ярости, но обнаруживаю, что мои потуги напрасны. Между тем Аеси вновь трогается с места, вместе с ним и свита, а с ней и вся толпа, в которой затесалась я. Я иду и слышу слово «стыд», хотя его никто не произносит. Если во мне больше нет ярости, то есть стыд из-за того, что у меня ее нет, что пробуждает ярость из-за того, что он у меня есть.

Он смотрит на меня сквозь людскую толщу, прямиком на меня. Хотя нет – всего лишь в мою сторону, но уже от одного этого меня сковывает страх. Голову я держу опущенной, но бросаю взгляд на него, по-прежнему высматривающего меня. Люд впереди тесно сгрудился, крича хвалу за здравие Королю, который сейчас говорит или делает что-то, чего я не вижу и не слышу. Но Аеси смотрит сюда; смотрит с напряженной пристальностью, зная, что должен что-то узреть, но не видит. Понятно, что именно подстегивает его к этому действию: он способен считывать умы людей; видеть то, что они утаивают, и уже проникся ощущением своего всемогущества. И вдруг на улице, где все окна привычно распахнуты, он вдруг замечает, что одно из них заперто. Голос во мне шепчет: «Одумайся, девочка! При тебе нет даже ножа! А если бы и был, ты уже на много лет вперед привязана к детям, и все твои движения неуклюжи». Пригнув плечи, я наблюдаю за ним сквозь просветы в толпе. Свита Аеси пришипилась, выжидая, когда он нащупает точку своего внимания. Тут по толпе прокатывается рокот, в котором я улавливаю лишь концовку: «Слон-бык, слон-бык».

Слон-бык. Непонятно, что будет дальше, и нет никого, кто мог бы подсказать. Я забрела слишком далеко. Барабанщики замедляют ритм, но он становится глубже и громче, от него и от топота ног сотрясается дорога. Рокот перерастает в скандирование: «Слон! Бык! Слон! Бык!», и вот уже женщины и дети вопят, а мужчины хохочут. На дорогу с лихой необузданностью буйволов вырываются двое ряженых. «Слон-Бык!» – взрывается криком толпа. За ними выскакивают двое слуг, направляя и указывая, куда бежать; пару раз они падают поперек дороги, рискуя быть растоптанными.

Оба чучела щеголяют масками: грозные буйволиные рога, зубастые крокодильи морды и изогнутые клыки бородавочника, закрепленные на тканых тушах слоновьих размеров. Один слон-бык коричневый, в бело-красных кругах и бусах из раковин каури, другой в черно-желтом орнаменте из квадратов; оба с длинными пышными юбками, чтобы скрыть ноги бегущих внизу мужчин. Из-под юбок доносится грохот барабанов. В ответ грохочут барабанщики-юноши, а Аеси теряется из виду. Всё, что мне видно, это колыхание белых и красных одежд, пока оно снова не останавливается. Аеси поворачивается, но не затем, чтобы найти меня.

«Слон-Бык!» – ревут все. Слуга чучела сейчас посредине дороги, изображая дерзость и бесстрашие – дескать, бросайся, я тебя не боюсь! Чучело и в самом деле бросается. Слуга пытается отскочить, но оно сбивает его с ног, топчет и кидается на толпу. Люди думают, что это часть зрелища, пока чучело, на шаг отступив, не кидается снова, на этот раз сбивая женщину и мужчину с ребенком. Дети пронзительно визжат. Но люди всё еще думают, что это церемония.

Неподвижного слугу с дороги утаскивают двое барабанщиков. Второй слон-бык, о котором все подзабыли, врезается в толпу в другом месте, сминая беспомощного слугу, вставшего у него на пути. Чудище с размаха врезается прямо в женщину, она отлетает на мужчину, а тот на старика, который, падая, разбивает себе голову. Первое чучело срывается с парадного прохода и начинает лютовать среди барабанщиков, раскачиваясь с пьяной грузностью в толпе, пока не выбирается обратно на дорогу. Всё это по мою душу. Теперь люд уже разбегается. Второй слон-бык врезается в тот пятачок толпы, который только что покинула я. Причина ясна. Аеси. Обозримое пространство опасений у него не вызывает, но он пытается устранить неразличимое для него бельмо и того, кто в нем скрывается. Я спешу оборвать связь.

Второй раз случился до первого, но это я вспоминаю лишь задним числом. На донге, где я выходила биться под кличкой Безымянный. Тогда прямо перед моим поединком на дальнем, затемненном конце помоста возникла сумятица, которая привлекла не шумом, а как раз бесшумностью. Там начали подниматься и уходить какие-то люди – большинство в белом, но один, неразборчивый в свете факелов, мелькнул складками черно-красного плаща. На тот момент мой ум занимало, как я сейчас разделаюсь с тем аспидом, что три четверти луны домогался меня убить, специально пробиваясь на мой уровень. Что-то в злобной сладострастности его угроз – как он меня пронзит, намотает на руку кишки, разделает на части, продырявит до самых мозгов – вызывало раздумья: может, ему что-нибудь известно? В ту пору Кеме залеживался у меня в постели почти каждую ночь, а значит, я никак не могла выбраться на мою смертельную схватку – еще не хватало, чтобы Кеме увидел в ночь после боя мою окровавленную наготу. Я была настолько одержима предвкушением, как унижу того аспида – для него это было хуже чем погибель, – что лишь вскользь заметила взмах черно-красных крыл, без понятия, что там за птица. Но даже после этого минуло несколько лет, прежде чем я поняла, что это был он. Слух о том поединке должен был расползтись, несмотря на запретность самого зрелища; и Аеси, разумеется, был не единственным, кто прятался в сумраке. Интересно, что заставило его уйти так рано? Признал ли он меня в бойцовском облачении, или же его просто сдернули с места дела, и он вообще ничего не прочел?

Но если я не уловила его в тот первый раз, то спрашивается, сколько раз я вообще могла его проморгать – не заметить, не услышать, не учуять? Это меня бесит по двум причинам. Во-первых, я даю своей житейской кутерьме отвлекать меня от того, для чего я вообще вернулась в Фасиси. А во‑вторых, я сейчас так далека от королевской ограды, что Аеси насчет меня даже не беспокоится. Про тех, кто живет выше Тахи, здесь говорят: «У них глаз не видит, что там ниже по тропке». Я над этим не задумывалась, но может, и мои хлопоты таким же образом отвлекают меня? Тут на меня напускается голос: «Это кто же тебя отвлекает? Твои дети? Твои кровинки, твоя любовь? Твои обязанности жены?»

– Я ему не жена, – отвечает мой собственный голос, да так громко, чуть не на всю улицу.

Был и другой раз, не далее шести лун назад. Кваш Моки объявил о праздновании своего дня рождения – загодя, за шесть лун. Но ведь он Кваш Моки не только Великолепный, но и Щедрый, так что вход в королевскую ограду надлежало открыть всем подданным, дабы те могли приобщиться к празднеству под зрелища, пляски и угощения, – всем, но если только они при чинах, воинских званиях и проживают не севернее Тахи.

Я прошу Кеме взять с собой Йетунде, хотя как жена я куда видней.

– Она в доме уже давно на положении отверженной, и неплохо, если ты проявишь к ней хоть немного своей мужней любви, – говорю я ему. – Пускай развеется, отдохнет от необходимости постоянно изливать любовь на своих детей. Пускай побудет хоть разок для себя, возвысится в своих глазах.

Мало того что Йетунде старше мужа, так она еще и раздалась. Однако сейчас она распрямляет спину, по три раза на дню беспричинно улыбается и даже бросает бок сырой баранины Эхеде и Ндамби, моим львятам, которые благодарственно рычат, чего Йетунде в доме обычно не допускает.

Она меня даже по-своему благодарит, то есть не высказывает вообще ничего, даже когда я оборачиваю ее моей тканью и делаю ей на голове игию вроде той, которой меня учила госпожа Комвоно. Делать для Йетунде приятное мне не в тягость, даром что благодарности за этим не следует. Я ведь стараюсь не для нее, а для себя – правда в том, что я остерегаюсь встречи с Аеси.

Он умеет стирать у людей память, причем настолько, что о забвении не остается даже припоминаний, однако неизвестно, забывает ли он сам при этом что-нибудь. Потерпевшей себя чувствую я, но и я же не хочу с ним встречаться – не из-за того, что он может со мной что-нибудь учинить, ведь он мне ничем не угрожал. Но если в нем поднимутся какие-нибудь дурные отголоски, это может оказаться небезопасным, так что пускай уж лучше он совсем меня не помнит.

Все это навевает нелегкие мысли, но я их проглатываю, глядя, как супруги готовятся к выходу. Кеме, уже осмелевший в своем естественном облике, свободно разгуливает без одежды – к чему она льву? И тут он впервые сохраняет себе верность, облачаясь в мундир, подходящий ему настоящему. Лев в форме воина. Голос во мне шепчет: «Ну что, женщина? Если ты скажешь, что этот облик для тебя не желаннейший из всех, то ты солжешь».

Надо же, как с материнством меняется тело. Голод во мне идет на убыль; я чувствую это, но всё равно хочу участвовать в донге и драться не иначе как в «красном» бою. Мысль о том, что у меня теперь дети и надобно угасить в себе этот пыл, оказывается настолько непрочной, что впору встревожиться. В общем, однажды ночью я выхожу на настил и одерживаю победу. Поединок «белый», но все равно выигрыш есть выигрыш, хотя пришлось изрядно попотеть: обмотанная кушаком, вдавливающим живот и бедра, я весь поединок не могла толком согнуться и домой шла на шарнирных ногах. Приматывать груди оказалось делом хлопотным, так как они у меня сейчас действительно выпирают, хоть выкидывай. Надо же! Такое уничижение во мне, видно, оттого, что все годы я воспринимала себя исключительно из соображений своей полезности. Даже сейчас, начиная усматривать всю ущербность такого видения, я всё равно ловлю себя на этом. Моя полезность. Я всё ищу для нее время, видя, как мои дети становятся старше, а те из них, что львы, уже выросли и заматерели. Но никто мне еще не сказал, сколько им отведено жить: столько же, сколько львам, что не так много, или как оборотням, что в целом приемлемо. Рядом нет никого, кто мог бы мне сказать; даже Кеме, ничего не знающий о своих сродниках и не желающий в это вникать. Своего друга Берему он шутливо называет «стариком», хотя тому сколько: десять? Двадцать с хвостиком? Хорошо, если последнее, потому что от мысли, что я могу пережить своих детей, хочется рвать и метать. Отбрасывая ее, я представляю, как их подхватывает мой спасительный ветер – не ветер – и картинка летающих львов будоражит меня смехом.

Черта, свойственная детям, конечно же, львам, да и вообще многим: никакого «завтра». Они не видят и не знают, что это, оно вообще их не касается. Когда я жила в термитнике, завтрашний день был всем, о чем мне грезилось. Уже одно то, что следующий день наступит, придавало мне веры, что завтра отчего-то будет лучше, чем сегодня, хотя непонятно, чем именно и что такое «лучше». Но эти дети… Всё, что у них на уме, это «где я сегодня поиграю, чему научусь, что сегодня будет вкусненького, из-за чего я буду плакать, что принесет мне сегодня отец; тетка меня отшлепала, я ее сейчас ненавижу; мама дала мне соты с медком, и я ее сегодня обожаю». Помнить вчерашний день у них нет причин, а завтра… Что такое «завтра», если его нельзя схватить, сжать или лизнуть? Сначала мне думается, что это просто такая страна детей, но ведь я тоже была ребенком, хотя и в термитнике. Видимо, у них просто нет причин разочаровываться в сегодняшнем дне – наверное, в этом суть. Понятно, что жизнь лишь сегодняшним днем заставляет их из раза в раз задавать одни и те же вопросы, снова и снова пытаться отлынивать от работы, играть в одни и те же игры, вновь и вновь расшибать в одном и том же месте коленки и отпираться одними и теми же враками; не важно, что они и в прошлый раз не уберегли их от трепки.

Они по-прежнему отлучаются в ту лесную чащобу Ибику, даже чаще, чем раньше. Эхеде и Ндамби поначалу воздерживаются и почему-то вздрагивают, когда я впервые спрашиваю их, куда делись остальные. Не знаю, чего мне ожидать, но вскоре после того, как они отправляются туда вместе, происходят события поистине роковые. Честно говоря, первоначально мне лишь хотелось взглянуть, как там детвора ведет себя с этими уже рослыми львами, и слушаются ли они сами моих слов, что со своими братишками и сестренками надо быть бережней. Сквозь листву невысокого разлапистого дерева я наблюдаю, как они там на солнышке играют, скатываются со склонов тех пяти холмиков, но при этом так тихо, что даже настораживает. Мне казалось, что ребятня ускользает от взрослых затем, чтобы на воле побыть маленькими, но эти больше напоминают образцовых детишек в представлении Йетунде. Матиша что-то такое напевает на неведомом мне языке. В этом нет ничего от веселья, и уж тем более детского; отчего-то вид детей начинает меня беспокоить. И тут Матиша говорит:

– Я не знаю этой игры.

Говорит, ни к кому не обращаясь, но затем переспрашивает:

– Лурум, а ты эту игру знаешь?

Лурум в ответ качает головой, а Матиша, чем-то опечаленная, водит ладошкой по холмику, на котором сидит.

– Ее никто не знает, – вздыхает она, и даже львы никнут мордами. Но тут моя дочурка вскакивает: – Но ведь они сами могут нас научить! Ведь так?

– Да! – выкрикивает Эхеде одно из слов, которые я редко от него слышу, а Ндамби издает нечто среднее между урчанием и рыком.

И они все самозабвенно кидаются в какое-то игрище, которое разрастается всё громче и неистовее; ни за чем подобным я их сроду не заставала. Но что примечательно: то один из них, то другой нет-нет да и хихикнет кому-то незримому, или украдкой пошлет шепоток куда-то в деревья, или выкрикнет: «Нет, это я дерево!» – и всё это кому-то, неотлучно витающему где-то рядом, словно ветер или дымок. Мои дети ладно, они еще маленькие, но дети-то Йетунде уже не малыши. Внезапно Матиша кидается в слезы и кричит:

– Я с вами больше не играю!

Тут уж из кустов выскакиваю я и требую от нее назвать обидчика.

Никто ни в чем не сознается, а Матиша делает вид, что ничего не произошло, но я-то знаю, потому что всё видела, и от этого только хуже. Прежде я не задавалась мыслью, что в деревьях и кустах могут скрываться духи; может, даже духи, настроенные поиграть. Меня впервые посещает догадка, что это могут быть силы зла. Однако и эта мысль длится недолго: даже если они замышляли недоброе, то не очень-то к этому стремились, поскольку Матиша ревет не дольше, чем обычно ревут дети, обиженные шалостями сверстников.

Тем не менее я велю детям прекратить игру и ступать домой. Ну а те, кто с ними шалил, пусть теперь попробуют пошалить со мной. Я усаживаюсь на одном из холмиков в ожидании сама не знаю чего, может, какого-нибудь ощущения, хотя чувствую под собой только жесткую землю. Может, всё же удастся что-нибудь унюхать или выждать, пока ветер – не ветер – пришлет мне слова на каком-нибудь языке, ближнем или дальнем. Но и этого не происходит. Вообще ничего.

А посреди ночи меня что-то будит. Это глухое время для предков, и мне оно без надобности, но мои ноги словно сами понукают меня, и мои руки тоже; я ловлю себя на этом, и одновременно вижу себя за этим занятием будто со стороны, даже не задаваясь вопросом, как это может быть. Голос, звучащий как мой, помалкивает, не внемля моей просьбе спросить меня, что я такое делаю, и пресечь всё это. А то, что принуждает меня выйти на улицу, это не голос, и не слова, и даже не позыв, но лишь отчетливое требование – подспудное, сродни глухому побуждению чувство, какое без всяких слов движет мной и Кеме теми сокровенными ночами, когда он, не условившись, приходит, чтобы войти ко мне. Поэтому я покорно, лунатически встаю, заворачиваюсь в одеяло и прихватываю из гостевой факел. С ним я оказываюсь в лесной глуши прежде, чем меня успевает настичь благоразумие.

Земля под влажным воздухом мягка, ветви похлопывают меня с сонной податливостью. Темнота, вначале непроницаемо черная, по мере того как я иду, насыщается оттенками серого и синего, и в этом неверном дремотном сумраке траву становится возможным отличить от земли, а ветку от листа.

– Встречи с предками мне не нужно, – бормочу я себе под нос, хотя кто из них стал бы тащиться сюда от самого Миту? «Избавь свой ум от вопросов, отрешись разумом от мыслей и иди. Ты знаешь, куда ступать». И я будто в самом деле знаю.

По милости Йетунде, вечно все прибирающей к рукам, у меня с собой нет ничего, кроме этих самых рук. Это обдает меня словно жаром, когда я вдруг спохватываюсь, что же я делаю здесь, среди темени, в чащобе всё равно дикой, не важно, что она соседствует с Ибику. Зазоры меж деревьями, с которыми перешептывались Матиша и Лурум; призрачное нечто, с которым дети держались за руки; смешки, которыми они делились с открытым пространством; похлопывание и поглаживание холмиков, как будто те могли их погладить в ответ – всё это будит во мне непокой, всё более бесприютный и тоскливый. Именно он и давит меня, туманя мороком разум, в то время как стопы вязнут в грязи, а моя рубашка напитывается запахами листвы и трав. Это чувство довлеет мной на подходе к то ли холмику, то ли бугру, то ли лукавой западне, которую уготовила мне тьма.

Повинуясь властному внушению, я втыкаю в землю обе ладони. Мягкость почвы удивительна. Я зачерпываю пригоршню, затем еще одну, затем свожу пальцы лопаточкой и принимаюсь копать. Вот я углубляюсь уже до плеч; постепенно образуется яма, в которую я едва не срываюсь. Я копаю до тех пор, пока земля не грубеет и ее шершавость не расцарапывает кожу на костяшках пальцев. В какой-то момент руки натыкаются на жесткий кусок ткани, напоминающий завязки свертка, внутри которого до сих пор что-то есть.

Я вытягиваю его наружу и, вернувшись во двор, при свете факела медленно разворачиваю. Передние кости лежат порознь, и лишь сложив их вместе, я вижу, что это были ноги. А значит, две другие тоже ноги. Точнее, лапы. Длинная тонкая клетушка ребер и более длинная зазубренная кость хребта, переходящая в хвост. Череп заострен, а спереди в нем выделяются два торчащих клыка. Я растерянно озираюсь. Надо же, сдуру выкопала скелет какого-то домашнего питомца или еще какую скотину, которую Кеме с Йетунде не удосужились сжечь.

Ни один приблудный пес, никакая бродячая кошка сроду не забредали к ним во двор, несмотря на то что кошек там полно своих – а может, кстати, именно поэтому. Неуютное чувство, бес его побери, так меня и не оставляет, и снова, прежде чем вмешивается благоразумие, я возвращаюсь, берусь за копку и до восхода солнца раскапываю еще три холмика. Это могилы. Предрассветная бледность размывает ночь так тихо, что я этого даже не замечаю, пока не встаю. Все свертки, что я достала из земли, распадаются при малейшем прикосновении.

«Доверься богам». Не знаю, отчего эти дурацкие словеса всплывают в голове, но они пробирают меня, даже произнесенные шепотом. Я знаю, что делаю то, чего мне делать не хочется, а ноги несут туда, куда идти – поперек души. Может, я ошибаюсь. «Может, ты и ошибаешься, – вторит голос, похожий на мой. – Но ты должна отправиться к ней, и пусть твое сердце этим успокоится».

Да уж; с учетом того, что единственный покой, который Йетунде неукоснительно бережет, это ее собственный. Тут у меня наклевывается мысль, что ведь это всё из-за меня – что она приняла меня в своем доме и даже не возроптала, когда Кеме облюбовал мою постель, а из меня полезли его дети. Она – та, кто мешает ему быть львом; это ведь она всё время сетовала, что он ходит да бродит, никогда не оставаясь подолгу, чтобы быть отцом для своих детей. Хотя именно став львом, он и превратился в настоящего отца, которого ей уж и не мечталось увидеть. Но вместо благодарности она с тех пор смотрит на меня с язвительностью и вымещает свое недовольство на детях.

Но из этих костей ко мне не имеет отношения ни одна, потому что всё здесь случилось до того, как я оказалась здесь. Об этом наверняка осведомлен кто-нибудь, подглядывающий из окна поблизости. Пять захоронений; их наверняка видел сосед. Теперь мой страх пробуждает льва; в последний раз он оцарапывает мне бедро. Пожалуй, это единственное, о чем я предупреждаю всех детей, наказывая им никогда этого не делать. Но вот она я – здесь, и возвращаюсь за этим в дом, шепча себе: «Доверься богам».

Все еще спят. Боги милостивы: сегодня утром он не у Йетунде, а с Эхеде и Ндамби; все трое мирно спят на полу гостиной. Держась на разумном расстоянии, я посошком тычу ему в шею. Сначала Кеме просто переворачивается. Я тычу сильнее, за ухо, и он пробуждается, вдарив по посоху так сильно, что я чуть не спотыкаюсь. Я кидаюсь и закрываю ему рот, пока он не разбудил детей.

– Тсс! Идем, – командую я.

На дворе он оглядывает все пять свертков.

– Не знаю, есть ли еще другие, – говорю я.

Кеме обходит их по кругу, один раз наклонясь, чтобы ткнуть пальцем. Дотронувшись до кости, он спешно отдергивает руку.

– Клянусь богами, творить такое могла только злюка.

Он говорит об этом как о чем-то давно известном, но на меня взирает так, будто это что-то новое.

– Пожалуй, нам свезло.

– Свезло?

– Именно. Что никому на этой улице не приходило в голову искать у нас свою собаку, свинью, или что там еще за животина могла сюда забрести, прямо в руки этой мегере.

Я стараюсь на него сейчас не смотреть, но всё равно перехватываю взгляд.

– Кеме.

– Что?

– Ты видел последний сверток? Там грязь пощадила останки.

– О чем ты, женщина? Зачем было меня будить? Я видел такой приятный сон.

– На, посмотри.

– Соголон.

– Смотри, я сказала.

Нехотя подойдя к последнему свертку, он нагибается над останками. Они прибиты землей, но грязно-белый в пятнышко мех по-прежнему на месте. Как и часть хвоста с кисточкой.

– Это…

– Я знаю, что вижу, – обрывает Кеме.

Он снова оборачивается и смотрит на меня; губы приопущены, глаза повлажнели. Кеме снова дотрагивается до свертка, на этот раз нежно, будто там что-то живое.

– Я думал, это просто пробел в поколении, но это, это… Не каждая женщина для этого подходит, ты понимаешь? Не каждая женщина, не каждый человек… Сказать по правде, я удивлен, что у нас вообще есть дети. А затем нагрянула ты.

– Я – нагрянула?

– Извини, не так сказал. Ну в общем, ты здесь, и рожаешь их, а бедная Йетунде… Бедная Йетунде и ее четыре выкидыша – нет, даже пять. Пятеро львят. Соголон, ты должна быть с ней добрее. Ты и дети, в особенности Ндамби. Нам надо в этом сплотиться.

– Кеме. Кеме!

Он выпрямляется, так и не расставаясь со свертком.

– Ну что еще?

– Ты не видел этого? Вот так стоишь, смотришь и не видишь? Его шея.

– Любой скверности есть предел, Соголон. Сколько ты можешь испытывать мое терпение? Меня злит, с какой дотошностью ты выкапываешь ее стыд, смакуешь ее вину. Думаешь позлорадствовать, поизмываться? Давай поскорей захороним останки обратно.

– Не будь глупцом, вглядись как следует!

Вместо этого он как на умалишенную пялится на меня. А затем приоткрывает сверток и ищет испытующим взглядом, пока не находит. Кеме ахает и, выронив из рук узел, застывает как изваяние. Видно, как всё его тело бьет дрожь. Он пробует сказать «нет», но слова застревают в горле. Ноги слабеют, и только влажная земля смягчает падение.

– О нет! О нет!

Он повторяет это снова и снова; вымученный голос с каждым разом всё больше похож на плач, пока Кеме окончательно не пробивают сухие сдавленные рыдания. Сверток я отодвигаю. Мне нужно взглянуть на тельце детеныша еще раз; так надо. Ради Кеме я бы рада была ошибиться, но, увы, уверенность полная. Пускай бы он обругал меня жестокосердной и злой сволочью, так даже легче, но скелет не лжет. Посредине шеи косточки треснуты, голова висит слишком свободно, даже когда лежит плашмя. Любой, когда-либо бывавший в поварне, в хлеву или еще где-нибудь, где держат животных, знает, как это выглядит. Йетунде скручивала своим детишкам шеи, умерщвляя их одного за другим.

– Должно быть, знает та немая повитуха, – говорю я.

Не знаю, почему это первое, что слетает с моих губ, но так оно, по всей видимости, и есть. Кеме сгребает свертки в охапку и рыдает над ними всеми. Плач перерастает в истошный вой. Затем свертки он бросает, приседает с колен на корточки и зарывается пальцами в грязь, и снова рычит и воет, воет и рычит.

Я зову его по имени, но он не слышит. Такое на моих глазах происходит с ним впервые. Пальцы на руках и ногах набухают, превращаясь в когти, лапы по мере утолщения укорачиваются, а на голове, груди и животе становится вдвое больше золотисто-коричневой шерсти. Вместе с шерстью отрастает и хвост, который венчает черная кисточка. От человека в нем не остается ничего. Я пытаюсь произнести его имя, но губы не слушаются, да и вряд ли он его признает. Передо мной настоящий, разъяренный лев с меня ростом.

– Кеме, не…

Оглушив меня рыком, он врывается в дом.

Двери в комнату Йетунде больше нет. Он вышибает ее в броске, и комната вмиг оглашается ревом и воплями. Я вбегаю, надеясь, что как-то его вразумлю, но на слова он теперь не откликается. С громовым рыком он сотрясает пол. По комнате разбросаны ковры и подушки. Йетунде втиснулась в правый угол; левая рука у нее окровавлена и висит плетью, правая размахивает факелом. Сквозь вопли она зовет Кеме и тут видит мое лицо, затем таращится на него с кромешным ужасом. Йетунде размахивает факелом, но лев не отступает. Вздыбившийся на задних лапах, он пытается выбить факел у нее из рук. Я выкрикиваю его имя, но он в мгновенном развороте бросается ко мне. Я стою неподвижно, хоть все голоса в моей голове кричат «беги», и лев, подлетев ко мне чуть не вплотную, рявкает, но затем отступает. Йетунде размахивает факелом, как слепая в темноте, и пытается отпугнуть воплями. Я чувствую, что он вот-вот набросится. Прыжком собьет ее с ног, с хрустом вопьется и перекусит клыками шею. Я зажмуриваюсь и сжимаю кулаки, накликая ветер – не ветер – но тот не приходит.

Не приходит, и всё тут. Я ругаюсь на чем свет стоит, ведь он уже столько лун, казалось, послушно следовал моей воле. Йетунде машет столь яростно, что огонь выдыхается и гаснет. Кеме снова делает выпад, но на его пути стоят Эхеде и Ндамби, которые вбежали в комнату, а я и не заметила. Они отталкивают его назад лапами, и он чуть не ударяет Ндамби. Кеме снова пытается броситься на Йетунде, но эти двое стоят между ними, стоят не двигаясь. Кеме низко рычит – они рычат в ответ. Он ревет – они тоже. Тогда Кеме издает шипение, поворачивается и выбегает, чуть не сбив при этом меня. Я смотрю, как Йетунде отлепляется от стены, и тут Кеме, снова ворвавшись, устремляется прямиком на нее. Ему навстречу выпрыгивает Ндамби, и они секут друг друга, катаясь по полу. Кеме в молчании отступает и удаляется с окровавленной мордой.

Йетунде уходит в сумерках, пока лев не вернулся.

– Он знает твой запах, поэтому всё равно придет за тобой, если только ты не удалишься от этого места, – говорю я, глядя, как она на кухне перевязывает себе руку.

Йетунде еще не управилась, а ткань уже покраснела. Перевязка дается непросто, но я ей не помогаю. Я молчу, надеясь, что Йетунде мне ничего не скажет, но она говорит. И еще как! Безудержно, на крике; что у меня нет права судить ее, потому как падшей женщине вроде меня падать дальше уже некуда, так что нечего и бояться. Кем бы звалась она, став матерью зверей? С кем могла хотя бы поделиться такой новостью? Все вокруг говорят, что оборотни, мол, заслуживают лучшей доли и не должны жить низменно, как звери или ведьмы, но никто еще никогда не видал на троне льва или леопарда в звании рыцаря. Или канцлера-гепарда. Какой поклонник постучится, прося лапы и сердца твоей четвероногой дочери? Как ей, женщине, прикажете прикладывать к груди кошку, чтобы ее вскармливать? Как ей делать вид, что это не позор, особенно когда тот самый лев не удосуживается сообщить, кто он есть на самом деле, пока вы не поженились? Кто воздаст по заслугам за его преступление?!

Она родила ему троих детей, троих прекрасных деток. Остальное было проклятием, от остального ей утробу сводило тошнотой; уж лучше бы она разродилась дерьмом.

– Посмотри на них, – говорит она мне. – Посмотри на тех двоих, которых ты выродила. Они и на львов-то настоящих не похожи; так, какая-то насмешка богов!

А он одаривал ее ими без конца, брюхатил ее как какой-нибудь дикий зверь из буша, домой являясь только затем, чтобы повозиться со зверятами да занести еду. Ну уж нет! Не такого она ждет от жизни! Даже сейчас, вылези из нее кто-нибудь подобный, так она прибила бы его не моргнув глазом.

– Ты на себя-то посмотри, – говорит она мне. – Посмотри, как ты веришь ему на слово и называешь это убийством. А это даже не убийство, а просто чик, и всё, ничем не отличается от козлят и барашков, которых я забиваю на еду.

– Он не сказал тебе ни слова, – замечаю я.

– Ни у кого из вас нет права прогонять меня из моего дома. Я одна блюду здесь жизнь по-человечески. Будь здесь всё по его, так вы бы ползали по дерьму, а если б по-твоему, то и…

– Что «то и»?

– Что слышала! Не о чем нам разговаривать.

– Ну так перестань болтать.

– Ничего, в Фасиси пока еще есть закон. Законы против людей, ведущих себя как дикие звери, и от диких зверей, мнящих себя людьми.

– Из тех законов хотя бы один запрещает детоубийство, о чем ты должна знать лучше, чем я.

– Ты думаешь, я не скажу людям, что их убил он? Я всего лишь бедная, слабая мать, а вы гляньте, как этот зверь расправился с моими детками!

– Ты совсем рехнулась?

– Сама увидишь, как он устыдится того, что он лев. «Это он их убил», – именно так я и скажу.

– С чего отцу было убивать своих детей?

– Потому что он зверюга. Это всё, что людям нужно знать.

– Зверь убивает только ради выживания и пищи.

– Гляньте-ка на нее! А, боги? Мы ж сейчас только сошлись, что он не человек!

– Выдумывай, что хочешь.

– Я приду с толпой, понятно? С толпой сюда вернусь.

Я подхожу прямо к ее роже. Все окна и двери распахиваются, а затем захлопываются. Я надвигаюсь, а она отступает.

– Значит, с толпой?! Приведешь толпу, обличать Кеме? Да ты обделаешься, потому что боишься львов! Слушай, ты, гадкая, воняющая трясиной сука! Единственная, кого тебе надлежит бояться, это меня. Если кто-нибудь придет за моим мужчиной или моими детьми, то я приду за тобой!

Она сглатывает всё, что собирается сказать.

Я наблюдаю, как она оглядывает свою комнату, обдумывая, как запихать в узлы всю свою жизнь. Мысли немного вразброд. Лично мне не привыкать ни собираться в спешке, ни видеть, как моя жизнь в одночасье меняется, но не могу припомнить, чтобы я хоть раз была причиной чьего-либо ухода. Впрочем, эта мысль владеет мной недолго; вместо этого она устремляется вперед, к тем лунам, что еще ждут; к раздумьям, за что бы я ухватилась, если бы день вдруг неожиданно застопорился вместе со всем, чем я в нем занималась, а намеченные планы враз переклинило; дни и недели стали зыбкими, как оползень, а земля, которую я принимала как нечто незыблемое, ушла из-под ног. Тут мою прежнюю мысль об этой детоубийце вытесняет другая, новая.

– Может, хоть попрощаешься с детьми? С теми, что живы?

– Они теперь твои дети. Те, что от тебя, заполонили этот дом и отняли их у меня. Посмотри сама: всё это твое. Ты пришла и всё забрала, вот и владей.

– Я не думала оставаться.

– Покажи мне цепь, которую мы на тебя набросили, чтоб помешать тебе уйти.

Я ничего не говорю.

– Ты явилась сюда с этими своими глазищами и своим молчанием, думая, что можешь меня судить. Здесь любая женщина с детенышем гиены – это женщина с мертвой гиеной. Любая женщина с детенышем леопарда – женщина с мертвым леопардом. Что, по-твоему, видят боги, когда смотрят на ту лесную полянку в Ибику? Что за домом жены оборотня лежат закопанные трупики. Я могу сказать, как они это место не называют. Никто из них не называет его кладбищем. Я хотя бы дала каждому по собственной могилке!

– Сначала ты рассказываешь, что люди вопиют о справедливости, а теперь говоришь, что каждая женщина здесь поступает одинаково.

– Не говори со мной так.

– Попрощайся со своими детьми, Йетунде.

– Будешь подыскивать повариху – ищи такую, чтобы без бедер и зубов. Иначе он и ее обрюхатит погаными кошаками, – бросает она в ответ.

– Никто из них не ест вареную плоть, даже твой мальчик, – говорю я.

Она кивает, хотя сомнительно, что в знак согласия.

– Теперь тебе их растить, – говорит она, поднимает узел с пожитками, водружает его себе на голову и уходит. Я не иду по ее следам и не гляжу ее глазами, но даже учитывая, что Кеме наверняка ее убьет, если увидит, уход Йетунде всё же кажется чересчур поспешным.

Как будто тот узел был уже наполовину собран загодя, а сандалии начищены и готовы к выходу. Никто из нас ее больше не видит. Память о ней Кеме вычищает из своего дома так основательно, что иногда задаешься вопросом, а думал ли он вообще, что старшие дети произошли от него. Ее имени с тех пор не произносят даже они. Вот уж и впрямь, забвение словно некие чары, наложенные на Фасиси; но оно же как будто и дар, которым здесь, похоже, наделена каждая вторая душа.

В общем, этой женщины больше нет. Кеме ее так и не находит, хотя я догадываюсь, что он еще много ночей выходит на поиски, как на охоту. Пятерых детенышей мы хороним в одной могиле, которую выкапываю я. Дети буквально подпирают своего отца; ослабевший от горя, он три раза зыбко пошатывается. Никто из детей в той части леса больше не играет.

Пятнадцать

И вот я женщина одна на всех детей. Слышите, как я зову их по именам? Эхеде, Ндамби, Матиша, Лурум – эти из моего чрева, а Кеме, Серва и Аба – они от женщины, чье имя мы в доме больше не произносим. Кеме хотел дать имена и тем погибшим дитяткам в лесной глуши, но потерял голос от горя, когда никто из нас не смог припомнить, кто там был мальчик, а кто девочка. Воистину этот человек оплакивает их так, будто они гибнут один за другим перед его глазами, а меня сковывает мой собственный страх; страх, что я никогда не смогу выказать такого горя. Единственной из погибших, по кому я, пожалуй, могла бы изобразить грусть, это Сестра Короля, но даже по отношению к ней грусть как бы не применима. Гнев – да, и чувство, что боги обойдутся с ней порочно, тоже не покидает, даже сейчас, но чтобы горе? Ни разу.

Гляньте, как я называю своих детей по именам в темноте, когда весь дом спит. В моей постели лежат Кеме и Аба, младшенькая от той женщины; она теперь спит между нами, отказываясь преклонять голову в любом другом месте. Как-то утром я ему говорю, что уже подзабыла, как выглядит он, когда большой и твердый, а Кеме вдруг отвечает: «Женщина, не смей говорить такие вещи при детях», что меня порядком изумляет, ведь ему так нравилось то, что он называл моим «шершавым языком», так что это неправда, или не вся правда. Мой «шершавый язык» ему никогда не нравился, просто он принимал его как цену за обладание мной, но не делал меня первой женщиной. Теперь же, когда я ею стала, он хочет, чтобы я больше походила на мать, а не на ту, кто мечет ему детей. Я не утруждаю себя напоминать ему, что в этом доме я всегда единственной матерью и была. Так что смотрите, как я встаю еще затемно и брожу по дому, называя имена своих детей, словно отмечая, что они по-прежнему здесь.

Аба, самая младшая из ее детей, но среди всех по старшинству третья, с уходом той женщины начинает вести себя как ребенок. Со львом у нее ничего общего, но длинные черные волосы косматятся как грива. Кожа у нее цвета кофе, как у матери, а во рту спереди прореха: там выпали два молочных зуба, а нормальные еще не выросли. Вскоре она принимается кричать по ночам, если спит одна, и посасывать большой палец левой руки, когда спит между нами. Она держит его так крепко, что не вытащить и двум бандерлогам – я знаю, потому что сама пробую чуть ли не через ночь, но бесполезно.

Серва, старшая от той женщины, тоже напоминает мать, а коварные прихватки у нее, несомненно, от отца, при том что кошачьих перевоплощений у нее не происходило ни разу. Она охотно помогает всем детям – и родным и сводным, она единственная из всех, кому получается уговорить их помыться; но, как и ее мать, меня она недолюбливает, и чем старше, тем этот холодок заметней. Я лишь пожимаю плечами: видать, сердцу не прикажешь. Кто знает, может, и я для своей матери росла бы терпкой хурмой. Внешне никогда не скажет слова против или там чего-то неуважительного: скажешь ей толочь зерно – будет толочь, отложить сырую козлятину для тех, кто ее хочет сырой – отложит, никогда не станет стирать красное с белым или синим. Но я знаю, и она знает, что я знаю: если я среди пустыни попаду в песчаную воронку, то она никогда не протянет мне руку или даже палку.

По дому я хожу, потому что с тех пор, как сгинула та женщина, сон нередко покидает меня столь же быстро, как и приходит, и я потом до утра не могу сомкнуть глаз. Хорошо, что я никого не бужу, но это истинное проклятие, когда не можешь заснуть до тех пор, пока в щели снаружи не начинает просачиваться сероватый предутренний свет. Иногда я вот так влачусь сквозь день, специально принуждая себя бодрствовать, чтобы устать как можно сильней, но уже вскоре после того, как засыпаю, всё равно пробуждаюсь. Тогда я встаю и прохаживаюсь по дому, а когда это наскучивает, выхожу на улицу, и если ночь лунная, то укладываюсь на траву и смотрю, как она там плывет, ныряя в облаках. Бывает, что с губ у меня срываются имена моих детей, словно я делюсь с кем-то секретом.

Кеме – тезка Кеме, который был тезкой тоже Кеме, а тот еще одного Кеме. В свои шесть лет он уже почти сравнялся со мной, ростом и худобой соперничая с любым мальчуганом, близящимся к переходному возрасту. Он – редкий плод семени Кеме, у которого на теле до определенного возраста нет волос, хотя в этом доме большинство детей родились уже с волосами, даже девочки. Он покладист, всегда делает то, о чем попросят, следует за мной повсюду и несет любой груз, который я покупаю. Спокойный и хладнокровный, он живое воплощение Итуту[32], но отцовские вспышки гнева пробивают его всякий раз, когда я говорю, что ему пора бы уже подумать об учебе. «Дворцовые львы и те умеют читать», – говорю ему я, на что он всегда запальчиво спрашивает, откуда я это знаю, но ответа от меня не получает.

Однажды в месяце Гардадума, когда солнце начинает припекать комнату уже с утра, я выхожу за дверь охладить лицо и вдруг вижу там сидящего на корточках голого мальчика, у которого изо рта свисает мертвое животное – мелкая обезьянка. Я заполошно вскрикиваю, но тут же соображаю: этого мальчика я раньше никогда не видела, и в то же время я будто знакома с ним всю его жизнь. От моего крика он подскакивает; при этом обезьянка вываливается у него изо рта, а он ловит ее и прижимает, как будто я собираюсь ее у него отнять. В эту же секунду в меня стреляет взгляд желтых глаз и раздается глухой рык, после чего лев откусывает обезьянке голову, и я вижу, что передо мной Эхеде. Но то, как он сейчас беспечно катается по грязи, говорит о том, что он не подозревал о своем недолгом превращении в мальчика – красивого, с золотистыми волосами, как у его отца. Я кричу Кеме, чтобы прибежал посмотреть, но когда тот объявляется, Эхеде успевает сменить облик, и его золотые волосы уже струятся по всей макушке.

Ндамби, моя младшенькая львица, к трем годам дорастет мне до пояса. Она единственная, кто заставляет меня переживать, ведь годы льва – это не годы людей, а один год моей жизни для кошки может равняться десяти, если не больше. Я спрашиваю у Кеме: «Ты одновременно и человек и лев. Скажи мне, год для тебя всего лишь год или больше?» Но он на это не может ответить никому, кроме себя. Мне же остается утешать себя тем, что он всё же стареет как человек, и надеяться, что через десять и три года мне не придется хоронить своих детей. В отличие от Эхеде, моя девочка-львица на человечьем языке не говорит вообще.

Матиша, мое мелкое шумливое создание, скучает по своим призрачным братьям и сестрам больше всех. Иногда она убегает на ту лесную полянку, но они больше не выходят ей навстречу, а она расстраивается. Я ей говорю, что они теперь ушли в мир иной навсегда, но, возможно, однажды ночью она их увидит на деревьях. На это Матиша вздыхает: «Значит, я не увижу их никогда, ведь по ночам я сплю». В отличие от своего двуногого брата Матиша при обнаружении в себе хоть каких-то львиных признаков начинает страдать. Она боится, что из-за своей принадлежности к кошачьей породе ей придется выйти замуж за льва, а ей уже и так хватает львов среди тех, с кем она выросла. Она это скрывает, но я уже знаю, что вместо ногтей у нее когти, и иногда она не умеет их убирать, когда они торчат.

Лурум может претендовать только на то, что первым вышел из моей утробы, но ведет себя так, будто у него право первородства по всему дому. В отличие от всех остальных детей волосы у него короткие и плотно прилегают к голове, а улыбка такая широкая, что занимает, кажется, всё лицо. Если он когда и ревет, то только оттого, что схлопотал от меня подзатыльник. Хитер, ну очень хитер и пронырлив тоже непомерно. Именно его я подлавливаю за сооружением под крышей новой каморки для себя, и как раз вовремя: подпилив кое-что в стропилах, он бы обрушил весь дом. Мудр он настолько, что ему я задаю вопросы, которые впору задавать пожилым, а на улице с ним, по его словам, не происходит ничего, о чем мне нужно узнавать, туда выйдя. При этом из детей он не старший, и теперь в доме частенько вспыхивают драки, когда Кеме-сын пытается ему напомнить, кто здесь взрослее остальных. «Старший доходяга», – бросает ему Лурум, и свалка завязывается снова. Так что я женщина при детях. Это выражается и в том, что нынче мне доставляет столько же радости сбегать от них, пусть хотя бы на две-три струйки песочных часов. Но именно из-за Кеме я уезжаю от них в Таху – верхом, потому что никто не взглянет свысока на женщину, когда она сама сидит высоко. Мальчика действительно пора определять в учение; постигать большее, чем его мог бы научить отец, который и сейчас ворчит, что парню, дескать, этого не надо, рассуждая при этом совсем как Кеме-младший:

– Все, что нужно воину – это меч и копье для завоеваний.

– А как узнать, что завоевывать, если не умеешь читать карту? – парирую я.

И вот я в Тахе, районе Фасиси с наибольшим числом людей, но с наименьшей дистанцией между ними. Их различие в роде занятий, коих больше, чем звезд на небе или лучиков у солнца, а похожи они в том, кем они являются, потому что они не чиновники Углико, торговцы Баганды или солдаты Ибику, или как там именуют отвязную публику плавучего квартала. Здесь в Тахе обитает большинство жителей, которые работают где-то в другом месте, ибо это квартал служилого люда, ремесленников, строителей, стражников, учителей, повитух, писцов и подмастерьев. «Все они одного сословия, а значит, если поскрести, то все чеканят одну и ту же монету», – так говорит Кеме.

Таха – то место, куда я приехала в поисках учителя для моего мальчика, наставника вроде тех, кого я привыкла в свое время видеть при дворе; учителей, гоняющихся за принцами в попытке обучить их вещам, которые им сроду не понадобятся. Кто-то же здесь должен заниматься обучением сыновей воинов, вот я такого здесь и сыщу. Я пересекаю уже седьмую улицу, когда мне приходит мысль, что затея эта глупая. «Никто из тех, кто здесь живет, здесь не работает», – ты, верно, забыла? Я останавливаюсь у столба и привязываю лошадь, потому как в этой части дорога становится не шире проселочной. На полпути по улочке лекарей до меня доносятся слова о том, что в это время единственные люди в Тахе – это мамаши да кормилицы, а еще попрошайки, которым не у кого побираться, и старики с ведьмами. Последнее – не мысль, а бормотание небольшой темной кучки посреди улицы, в которую я вхожу. «Вон ведьма», «вот ведьма прошла», «держи ведьму». С того «великого очищения» прошло уже столько времени, что я уж и забыла о том, что чистка всё еще продолжается.

А вот и тот, кого называют «охотником на ведьм». Тот же тип из белой сангоминской глины, похожей на золу. Я смотрю на него. Сейчас он уже не тот; ниже, чем когда сынки Кваша Моки держали ораву товарищей по играм. Видно, с годами Аеси стало утомлять то, что этот ни мальчик ни муж втирается в доверие Королю, пытаясь держаться по левую сторону от его правой, имея при этом в наличии единственный дар – способность вынюхивать ведьм.

«У паука уже есть восемь лап, зачем ему еще четыре». Я примерно представляю, как он говорит эти слова, изгоняя баловня на более низкую работу, и это меня так забавляет, что я смеюсь – настолько открыто, что на меня оглядывается народец, собравшийся здесь, видимо, по серьезному делу. Вон тот суслик, маячит возле арки у начала улочки. Аеси, по крайней мере, позволяет ему носить белое, как своим приближенным. Тонкая туника, какие носят женщины в помещении, настолько протерта, что просвечивает костлявый зад и локти. Таких мужчины в Фасиси не жалуют, кроме как, пожалуй, ночью, да и то в плавучем квартале. Я себя одергиваю.

Грохот, крики, а затем наружу выкатываются двое Зеленых стражников с мечами наголо, а следом еще двое тащат за руки сопротивляющуюся женщину. Голую. «Почему они при этом всегда голые?» – недоумеваю я, в то время как бедняжка бьется и брыкается, а затем делает наоборот: расслабляет ноги, и стражники вынуждены тащить ее из дома волоком. В Фасиси ни одна женщина не занимается своими делами без одежды, даже шлюха, но всякий раз, когда приходят солдаты – или сангомины, или стражники, или мужчины, намеренные проучить своенравную жену или дочь, – они, прежде чем вытащить на публику, всегда срывают с них одежду. Непохоже, чтобы люд Фасиси испытывал какие-то чувства к наготе, но ее вид взбеленяет меня как никогда прежде. Так сильно, что я не замечаю, как от меня исходит ветер, превращаясь в небольшой смерч с количеством пыли достаточным, чтобы скрыть эту нелицеприятную картину. Часть толпы разбегается, остальные упираются пятками в грязь, метясь камнями, плевками и криками в ведьму, что забрала столь многих мужчин, готовила варево из сердца пропавшей девушки и безлунной ночью задирала свою задницу к небу, чтоб бродячие псы сходились и пороли ее сзади. Плюс кто знает, что она там вытворяла этим самым утром со своей лунной кровью? Какая-то баба бросает камень, который попадает в охранника, на что тот плашмя лупит ее по морде своим мечом. Это отталкивает толпу назад, а крик понижается до ропота. В другой раз она бы напустилась на того охотника за ведьмами, которого не волнует, что тонкий хлопок на нем просвечивает и людям видно, на каких частях тела у него болтаются амулеты, которым там висеть не положено. А женщина – немолодая, как это почти всегда бывает, – на мгновение оказывается одна. Под ударами ветра все четверо Зеленых стражников спотыкаются, увлекая за собой и женщину, но она вскакивает первой. Кое-кто из зевак возбужденно бурчит: «Вы видите, нет? Видите колдовство?» Женщина уже вырвалась и убегает. Один из Зеленых кидает ей вслед копье, но при этом запинается, и оно летит вверх. Толпа с воем бросается врассыпную, когда острие грозно близится сверху и вонзается одному из стражников в икру. Остальные пытаются преследовать женщину, но вихрящаяся пыль и сор их ослепляют. Я отхожу, пока никто не заметил, как я от всего этого вспотела, и тут впереди вижу его.

На ум приходит мысль о некромантии – «белая наука», как ее называют в Конгоре. Я вижу только спину, но уже она одна так глубоко погружает в воспоминания, что во мне воскресает даже запах этого человека. Видение прошлого ослепляет настолько, что я чуть не врезаюсь в телегу, которая под ругань возницы укатывается прочь. Фигура всё еще впереди, на этой улочке, но постепенно удаляется.

Я ускоряюсь, но и он убыстряет шаг, переходя на рысцу, при этом ни разу не оглянувшись. Неизвестно, уходит ли он именно от меня, но теперь я бегу, а путь мне, как назло, то и дело преграждают всякие повозки, мулы, ослы и старики. В этом проулке я непременно его потеряю. Вот он сворачивает налево; я чертыхаюсь, понимая, что, когда доберусь до того поворота, за ним наверняка откроется какой-нибудь унылый тупик.

Перед глазами ничего, кроме мусора, крыс, сломанных деревянных прилавков и задних стен лавок, складов и таверн. Никаких признаков его присутствия. Я перевожу дух возле стены, когда позади меня хрустит ветка. Это он. В руках у него увесистый кусок дерева с шипами гвоздей.

– Ты кто? А ну повернись лицом, только медленно. Женщина? Зачем ты следуешь за мной?

– Я не могла поверить, что это ты! Но гляжу сейчас на тебя и вижу. Где же ты скрывался, Олу? – спрашиваю я.

Он пристально смотрит, но даже когда опускает взор, на лице остается легкая хмурость.

– Олу… Звучит как имя кого-то, тебе известного, – произносит он.

– Олу, мы ведь с тобой знакомы. Ну, вспомнил?

– Твое лицо так просто не забудешь.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что знаю: в наши дни все норовят пограбить стариков, даже женщины. Но я только выгляжу щуплым. Единственное, что ты от меня получишь, это вот этой доской по носу.

– «Когда я вскоре снова спрошу, как тебя звать, ты не обижайся». Это твои слова. Ты их мне однажды сказал. Попросил, чтобы я не обижалась, если ты меня позабудешь, – напоминаю я.

– Я тебя не знаю. Ни тебя, ни того Олу.

– Тогда как тебя звать?

– Какое твое дело? Как ни старайся, а за мной тебе не угнаться. Поэтому добром прошу: не ходи следом.

– Постой! Неужто все действительно пропало? Я думала, что ты мертв, что тебя выкурили из этого города, а ты, оказывается, все это время был здесь. Боги в итоге всё же отняли у тебя память. Ты достиг-таки своего мечтания: забывать о том, что забываешь.

– Забываю? Я знаю то, что сегодня, вчера и позавчера. Знаю, что день рождения Короля прошел, а Королевы еще не наступил, и свое место жительства помню ровно настолько, чтобы не сообщать тебе, ворюга. Предупреждаю: вздумаешь отправить меня к праотцам, и вместе с собой я прихвачу тебя.

– Язви богов, он до тебя всё же добрался! Не сумев стереть тебя с лица земли в первый раз, он между тем добился, чтобы никто не верил ни единому твоему слову, даже ты сам. Называй себя сумасшедшим, но именно он был тем, кто лишил тебя последних крупиц смысла.

– Ты говоришь так, будто сама рехнулась.

Он поворачивается уходить, но я бросаюсь следом:

– Ты действительно ничего не помнишь? Совсем ничего?

Я хватаю его за локоть. Возможно, он чувствует, что я и впрямь веду себя как знакомая, поэтому рука не поднимается меня ударить.

– Женщина, в самом деле, давай распрощаемся.

– Как Месарь Борну мог опуститься столь низко?

Он отстраняется. Отчаянно желая хоть за что-то уцепиться, я беру его за руку:

– Глянь. У тебя под ногтями все еще следы от угля.

– Женщина, прошу, пусти меня.

– А на спине у тебя три косых шрама, все одинаковой длины.

– Что? Откуда ты знаешь?

Он хватается за спину, нащупывая их под рубашкой. Я чувствую одновременно и одно и другое: что он ускользает и что он уже ушел.

– Ты мне рассказывал, что это был воин с кинжалом о трех лезвиях. Ты убил его острой кромкой своего щита.

– Теперь я вижу, что ты и впрямь сумасшедшая. Убить? Кинжал? Да я валюсь в обморок от одного вида куриной крови! Оставь меня, женщина, или я закричу, что ты нападаешь на немощного старика.

– Ты не немощный. Ты Олу!

– Ты ошибаешься или же безумна. В любом случае это твое дело.

– Йелеза.

– А-а! Это твой демон? О боги, боги, ну зачем вы насылаете эту женщину мне на мучения!

– У тебя совсем нет связи со вчерашним? Ты не задавался вопросом, откуда у тебя шрамы воина и почему у тебя тело бойца?

Он смеется так громко, что звон отражается от стен.

– Тело бойца? Да кто б со мной ни дрался, он уже заранее победил. Женщина, уйди. Или лучше уйду я.

Отступая, он пятится, не сводя с меня глаз. А добравшись до проулка, кидается бежать без оглядки. Я его не преследую.

С той поры как мы встретились с Олу, проходит две луны, но моих мыслей он не покидает. Более того, занимает в них так много места, что я даже забываю, зачем именно ездила в Таху. В тех мыслях Олу меня не тревожит – скорее, озадачивает, и требуется еще две луны, чтобы понять почему. Сначала мне казалось, это потому, что он всё еще красив и статен, потому что ноша, которую он незримо нес, исчезла с его спины и плеч. Раньше, в королевской ограде, Олу был для меня зияющим знаком вопроса: как-то странно, вот так накрепко забыть свою собственную жену. А жена его, как видно, не забывала, не могла оставить. Эта женщина заставляет меня думать, что память подчас бывает призраком, предлагающим дар, который ты не всегда и хочешь взамен тех вещиц, что у тебя уже есть. Мне было не ясно, отчего столь скорбное обстоятельство вызывает во мне веселье, пока не дошло, что это не веселье, а скорее отрада. Облегчение, что каким-то образом призрак неувядающей памяти торжествует, даже если никто не видит и не понимает его победы. Этот призрак побеждает в снах; вот почему Олу с таким тягуче-сладостным мучением стонал во сне «Йелеза, Йелеза», но утрачивал об этом память, когда просыпался. Кто-то назвал бы это надеждой, упованием. Всего-то пятнышко, ничтожный пятачок, когда отчаяние – безбрежный океан, но, может, именно этот пятачок и есть всё, что тебе нужно. Какой-то камешек в башмаке, который тем не менее ощущается при каждым шаге. И вот кто-то вынул этот пятачок-камешек из воителя Олу, забрав с ним не только его жену и имя, но даже забытую им память. Аеси.

«Соголон, последнее, на что у тебя есть время, – это новая ненависть». Я размышляю об этом, пока не перестаю думать, затем повторяю, пока не устаю повторять, затем напеваю, пока дети не думают, что я спятила, затем уже просто нахмыкиваю. Должно быть, во мне есть какая-то брешь, которая этой ненавистью затыкается, и я заполняю ее бурной деятельностью по дому. Глиняные полы никогда раньше не блестели, но теперь они сияют. Железные щиты уже столько лет никого не отражают, но теперь они как новенькие, и в них можно глядеться. Дети просят козлятинки, и я сама забиваю и разделываю мясо до размера маленьких детских порций.

Старые кровати нуждаются в новом постельном белье, и я седлаю лошадь в Баганду еще до открытия лавок. На заднем дворе среди цветов снует в поисках нектара стайка голодных юмбо, и я открываю на кухне окно, выставляя наружу миску меда, смешанного с водой и забродившими ягодами. Я смотрю, как эти крохи беспечно напиваются и спьяну уже не могут толком летать, и, глядя на их кульбиты и стучание о подоконник, покатываюсь со смеху – ощущение настолько странное и подзабытое, что даже удивительно.

Я ищу чего-нибудь, что можно втиснуть в пространство, которое ненависть вытачивает под себя. Интересно, ощущала бы я что-то подобное, если б меня, например, нашли мои братья? Или какой-нибудь недуг, который, по-твоему, прошел, и тут вдруг видишь, что он всего лишь затаился и ждет в темноте? То же и Аеси. Не то чтобы он сгинул или пропал навсегда; просто мои годы были – да и остаются – заполнены, и с течением времени новые любови и ненависти сменяют старые, а всё, что можно сделать с дурными воспоминаниями – это забыть о них, как имя жены, которая раньше здесь обитала. Или как Олу. Выбираешь ли ты забвение или забвение выбирает тебя – и то и другое приводит тебя в одно и то же место, в точку покоя. Голос, похожий на мой, настойчиво шепчет: «Ты предаешь свою цель. Ты возвратилась в Фасиси только за одним, но забираешь всё, а это оставляешь нетронутым». Я слышу доносящийся с улицы смех и не могу сказать, то ли это непринужденный говор случайных прохожих, то ли выкликания предков или демонов.

Я ищу другие поводы, чтобы на кого-нибудь сорваться. Вон Матиша однажды вечером шепчет, как бы невзначай, что подзабыла, какие у папы волосики: золотистые или каштановые, потому что он то недолгое время, что бывает здесь, проводит со львами. Из себя меня выводят две вещи: что у Кеме нет глаз присмотреться к своей дочери, и то, что она своих родных называет «львами», как будто они живут на другом конце города. С ними он преобразуется полностью, и ночью они вместе убегают, чтобы поохотиться на какую-нибудь неосторожную антилопу или дикую козу, забредшую чересчур близко к склону горы. Свою дичь они поедают прямо там, в буше, даже не заботясь о том, что другие дети тоже не прочь отведать сырого мясца. Все, кроме Матиши.

Салбан-Дура, двадцать и четвертая ночь луны Бакклаха. Вот что я ему ставлю на вид, после розысков их всех в темноте:

– Послушай. У тебя еще пятеро детей, или, может, ты забыл?

Это я говорю уже на крике. В виде льва он со мной полноценно разговаривать не может или не хочет, поэтому приходится ждать, пока он вспомнит, что может менять свой образ. Меняясь наполовину перед выжидательно притихшими детьми, Кеме отвечает:

– Имена своих детей я знаю.

– Я здесь не для переклички, а просто хоть покажи свое лицо. Матиша уже теряется, есть ли у нее вообще отец, – говорю я.

– Хорошо, женщина, я тебя понял. Не нужно начинать рычать.

– Это я-то рычу? Ты на себя посмотри.

– Соголон.

– А как мне иначе до тебя докричаться? По-звериному, что ли?

Его лицо быстро меняется; он уже не оборотень.

– А что зазорного в том, чтобы звучать звериным голосом? – спрашивает он запальчиво.

– Ничего. Вообще.

– Вот и хорошо. А то ты рассуждаешь, как моя первая…

– Я тебе не вторая.

– Язви богов, женщина, тебе просто не терпится зажечь прямо посреди поля!

Ндамби давно убежала домой.

– А где Эхеде? – спрашиваю я. Никто из нас не видел, как он уходит.

– Где-то в буше, – говорит Кеме. – Для льва там врагов нет.

– Он сын своего отца. Чтобы затеять драку, ему и врага не надо.

– Что за пчела укусила тебя снизу?

Он подходит и проводит своей пушистой рукой-лапой по моему лицу. Я думаю отмахнуться, но если Эхеде уже дома, то с разбирательством можно повременить до нашего прихода.

– Эхеде! Мальчик мой! – кричит Кеме и разрушает этот план.

Я говорю, что возвращаюсь сейчас в дом для проверки.

– Не трудись. Сейчас он как пить дать ворует мясо из чашки Ндамби, – говорит Кеме.

– Я его там не видела.

– Правильно, потому что он пробежал у тебя за спиной.

– Это когда?

– И сейчас, по своему обыкновению, устраивает в доме кавардак. Уж я-то его знаю.

– Не знаю. Я…

– Женщина, сколько раз я должен повторять тебе то, что я говорю? – спрашивает он с львиной усмешкой, и эта усмешка открывает мои глаза шире. Наполовину лев, наполовину мужчина, без одежды, с привставшим членом.

– Даже он перед ночью проявляет ко мне учтивость, – указываю я.

– Учтивость да. Но целомудренность…

Я тянусь к нему, а он ко мне, и на полпути мы соприкасаемся. Утраченное для меня время, когда я в последний раз обхватывала эту его часть и упивалась тем, как она пухнет и набухает в моей ладони. Хотя нет, неправда: времени я не утрачивала – просто у меня его похитило материнство. Получеловек-полулев, он издает что-то среднее между стоном и мурлыканьем. Женщина, которую мы не называем по имени, обычно плакала от отвращения, когда он приходил к ней в таком облике, и сетовала, что от него даже пахнет как от зверюги. Хотя запах – это как раз путь по его карте, и я следую по ней к его губам, за ушами, под мышкой и к золотому лесу сразу над его членом. Мой нос, лоб и даже ухо – я позволяю им приникать к его поросли, чтобы он слышал этот волшебный шорох.

– А вот женщины из Омороро, те берут его между губами и через это услаждают мужчин, – делится он сокровенным.

– Должно быть, потому их и зовут «женщинами с Юга», – говорю я.

Мы прячемся куда-то на задворки, как юноша с девушкой, настолько одержимые близостью соития, что им не до брачных ритуалов, и я чувствую, как его желание разбухает в моей руке. Моя туника взлетает над бедрами, грудью, шеей, и, прежде чем я успеваю сделать вдох, он вонзается в меня.

– Материнство идет тебе на пользу: есть за что ухватить, – мурлычет он, беря меня сзади за груди. Я протягиваю руки ему за спину и хватаю за ягодицы, ритмично поддавая бедрами навстречу его напору. Стремление действовать по-тихому рождает свой шум, и мы сейчас пихаемся так возбужденно, что мне слышна лишь эта наша «тихость».

– Кеме. Кеме! – яростно шепчу я в разгар соития.

Он лишь отдувается.

– Кеме!

– Не сбивай!.. Для тебя ж стараюсь…

– Ты разве не слышишь?

– Слышу одну тебя. Женщина, дети скоро могут выбежать, и тогда лишь богам известно, как…

– Вот именно, что слышишь меня одну. Больше ничего и никого не слыхать, что-то уж больно тихо.

Он замирает. Мы отстраняемся друг от друга. Я поворачиваюсь и вижу, как он смотрит в сторону дома. Теперь он хмурится. Я забыла, каким он может быть быстрым. Он у дверей еще до того, как я захожу во двор. Но дом по-прежнему безмолвствует, что Кеме не на шутку тревожит.

– Матиша! – выкрикивает он, а сам видит, как она выглядывает из-под большого табурета.

– Чш-ш, – подставляет она к губам пальчик. – Мы прячемся.

– От кого? – спрашиваю я.

– Тихо, они идут, – осторожно шепчет она.

– Матиша, сейчас же вылезай. И где все…

Я не знаю, что происходит первым: Кеме прыжком быстрее молнии сбивает меня и себя наземь, или это три стрелы через окно – зуп! зуп! зуп! – пронзают ему руку, плечо и шкуру на загривке. Матиша вопит так громко, что заглушает меня. Из другой комнаты доносятся крики детей, но у меня нет даже времени подумать об их малолетстве: прятаться от убийц им велит голос Матиши. Разум пытается осмыслить, но рот всё еще вопит. По-прежнему лежа на полу, Кеме выдирает из себя стрелы и ползет к дверному проему. Там появляется быстрая тень, которой Кеме впивается в ногу, сбивает и вгрызается в шею вырвать кадык. Я подхватываю Матишу и бросаю ее в комнату к другим детям как раз в тот момент, когда мимо моего носа проносится стрела и вонзается в стену. Кеме берет на себя двоих, вместе с ними выкатываясь наружу. В боковое окно рядом с кухней пролезают две тени. Хотя нет, не тени: Красное воинство, можно сказать, сослуживцы Кеме. Они движутся быстро и бесшумно, обнажая мечи. Ветер – не ветер – даже и не чешется, хотя я кричу ему об этом в голос. Оба Красных идут на меня, и мне не остается ничего, кроме как увернуться и нырнуть под стол. Ударами они разбивают столешницу в щепу, а я, отступая, бросаю в них поочередно вазу, чашу и урну. Я забегаю в соседнюю детскую, но запинаюсь и падаю на подбородок, от чего все мое тело прошивает искристый зигзаг. На какое-то время я будто застыла. Один из Красных хватает меня за лодыжку, с совершенно неподвижным лицом, глаза открыты, но сам как будто во сне. Я пинаю его раз, второй, третий, на что он с тем же пустым взглядом выплевывает зуб. Еще один удар заставляет его руку обвиснуть, а я отползаю в сторону. Отступать дальше некуда, кроме как в комнату с детьми. Я пронзительно кричу, а крик словно сам собой хватает солдата и подбрасывает к потолку так быстро, что лишь чуть слышно хрустит сломанная шея. Ну наконец-то он здесь, мой ветер – не ветер! У двери комнаты стоит резной посох, который на досуге мастерит Кеме; я хватаю его, и ко мне словно возвращается моя донга. Впрочем, навыки я растеряла, и память лишь смеется надо мной, бывшим Безымянным Юнцом. Однако когда тот второй замахивается на меня ножом, я блокирую удар почти не глядя – но всё равно он воин и быстр как молния. Снаружи доносится рев Кеме, и, прежде чем я успеваю сообразить, мне по груди чиркает кинжал. Я снова кричу, и этот крик сшибает его в грудь, выбрасывая за дверь, где слышно, как он врезается в дерево. Я гляжу на два пролета, на детей позади себя, и вижу, как Кеме снаружи бежит к входной двери. Темнота скрывает почти всё, кроме звуков, и я бегу обратно в комнату, где, сбившись в кучку, дрожат мои дети. Тут деревянный ставень с грохотом пробивает таран, и в окна запрыгивают сразу четверо. «Вот и всё», – говорит мне сердце. Остается одно: прикрыть детишек в надежде, что меч или копье не убьют их, если застрянут во мне. Зажмурившись, я слышу мощный хлопок и содрогание. Там, где было два окна, образовалось одно, а вокруг плавают и падают клочья солдат.

– Бежим!

Они выбегают за дверь, но замирают, а я чуть не сбиваю с ног Лурума, натыкаясь на него сзади.

– Ах вот ты где, – раздается голос. – Из всех, на кого меня вывел безумный воитель, встречи с тобой я не ожидал.

Аеси.

Черные одежды расправлены как крылья, открывая красный испод. Я бросаю взгляд на стол, и он делает то, что раньше делал мой крик: взлетает и устремляется к Аеси, но тот его отбрасывает, разламывая на куски. Мой ветер – не ветер – швыряется в него табуретами, кувшинами, церемониальными кинжалами, но Аеси невозмутимо отбивает и их, подчас без помощи рук.

– Ты одна из них, чей разум замкнут на мне, – молвит он. Слова летят с моего языка; они так и рвутся наружу, но из моего рта ничего не выходит. Я прижимаю детей, кого могу обхватить, только Эхеду и Ндамби беспокойно воют.

– Мать оборотней? Хм. Для такой невзрачной особы, как ты, деяния просто удивительные, – покачивает он головой.

– Чего тебе надо?

– Ты надо мною насмехаешься. Спрашивать тебя об этом должен я.

– Здесь тебя никто не беспокоит.

– И всё же беспокойство до меня доходит, и именно от тебя. А ты знаешь, кто я.

– Это знают все.

– Но ты больше. То, что я делаю с людьми, похоже на болезнь. Я заражаю их забывчивостью. Могу ее напускать даже через ночной эфир, и она передается всем, даже Королю. Но не тебе. Тебе никогда.

– Я не составляю для тебя никакой угрозы.

– Если забывчивость – она к лучшему, то тот, кто помнит, всегда представляет угрозу. Ты была в караване с Сестрой Короля.

– У Короля нет сестры.

– Этому в Фасиси верят все, кроме тебя.

– Я не верю.

– Тебе и незачем. Ты знаешь.

– Не убивай моих детей.

– Если они забудут эту ночь, то делать этого мне не придется. А вот Олу… Жаль, что ты за ним пошла.

– Всё, что этот человек когда-либо делал, – это служил своему Королю.

– И будет это делать по-прежнему. Он был таким же, как ты; с воспоминаниями, понимаешь? Женой она, должно быть, была просто великолепной! А вот я женами не обзаводился никогда.

– Насколько я слышала, тебя и на взрослых женщин не тянет.

– А еще я вырезаю у людей сердца и пью их кровь?

Он змеисто улыбается и, наверное, ожидает, что я заулыбаюсь вместе с ним.

– Я явился к нему во сне, понимаешь? В твои мысли я проникать не могу, а значит, не могу и наведываться в твои сны. Но Олу? Сон хранит те немногие воспоминания, что у него еще есть. Выдам тебе маленький трюк, которому я не учил даже своих сангоминов. Если ты заходишь в голову человека, пока он спит, то будешь видеть его глазами, когда он проснется. И кого ж я увидел, как не тебя, что преследовала Олу, доказывая, что ты не мертва! Ты меня напугала, можешь себе представить? Да-да, напугала – меня! Я подумал: если еще жива та низменная прохиндейка, то не может ли статься, что и принцесса тоже жива и где-то прячется? Но это, по счастью, была всего лишь ты. Ты и некий дух, что помог тебе поднять на воздух тот горный склон. Скажи мне, кто ты?

– Женщина без имени из Миту. Оставь нас. Просто оставь в покое, и я ни разу даже не приближусь к тебе.

– Мы оба знаем, что это неправда.

Кеме бежит обратно в дом. Я вижу его в дверном проеме; вижу, что он сейчас в окончательном облике льва – и тут земля под ним начинает дрожать, сотрясая весь дом. Тряска лишает Кеме равновесия, и он падает на бок, но как только переворачивается, чтобы встать, грязь под ним разверзается, засасывает и поглощает всего целиком. Он успевает выпростать наверх одну лапу, но земля его охватывает, затягивает в себя, а затем скрывает.

– Кеме!

– Смысла кричать нет, кричать еще будет о чем. Кроме того, он еще даже может выкопаться наружу.

Меня тянет бежать к своему мужчине и выкапывать его всем чем ни попадя, пусть хоть и голыми руками, но я не могу оставить детей. Эхеде и Ндамби глухо безостановочно рычат, но остальные помалкивают. Земля снаружи такая плоская, как будто в неведении о том, что только что произошло.

– Я не прочь тебя поизучать, – молвит Аеси.

Белая наука. Снаружи заходят двое из Зеленой стражи, может, и больше, в темноте сказать сложно. Затем Аеси что-то делает, непонятно что: то ли танцует, то ли гарцует, нагнетая между руками жар, которым пытается пульнуть в меня, но что-то, похоже, идет не так. Что бы он ни делал, это так выводит его из себя, что он орет двоим, чтобы те мной занялись. Стражники послушно приступают, но на них тут же набрасываются оба моих льва. Ндамби свирепыми взмахами лап срывает одному солдату голову, а мой мальчик, мой львенок Эхеде прыгает прямо на копье, которое успевает выставить другой стражник. Острие вонзается Эхеде в грудь и выходит из спины. Мой сын слабеет и валится, а я снова захожусь криком. Всё, что я сейчас вижу, предстает в багровой дымке.

Аеси что-то вещает о том, как его переполняет скорбь, как ему жаль, что всё так вышло, но мир движется, и тот, кто может вернуть нас вспять, представляет наихудшую опасность. А всё, что я теперь вижу, предстает в красноватом цвете: моя дочь рвет и рвет того стражника, пока наружу не выпирают ребра, Аеси каким-то образом внедряется глубже в мой дом и всё еще там машет и гарцует, что-то ворожа, и что-то приближается к моему дому. Гул от взмахов крыльев, раскатистый как отдаленный гром.

Но мой мальчик, мой лев, мой сынок остается неподвижным.

Во мне что-то, чему нет названия, но я чувствую, как оно закипает у меня под кожей. Я надсадно взвываю, и этот вой поднимает меня и швыряет на Аеси. В руке у меня кинжал солдата, которым я тянусь к ненавистному горлу, но пол внизу раскалывается на камни, и те летят мне в лицо и грудь, сбивая с ног. В голове звонко плывет, внутрь и наружу изливаются разрозненные звуки, и, прежде чем я успеваю разглядеть лицо, он хватает меня за шею и сжимает. На него с палкой напрыгивает Лурум, но Аеси откидывает его. Следом бросается Серва, но ее он отметает вообще не глядя, рукой по-прежнему сжимая мне шею. Ветер – не ветер – молчит, и я даже не в силах его проклинать. Вместо этого мне думается о дыхании моего сына; о том, как он втягивает воздух и выдыхает его, словно опорожняя и надувая козий пузырь. Лицо Аеси передо мной исполнено решимости, хотя злобы в нем нет, это очевидно.

Он надавливает крепче, а я хватаю его. Глаза Аеси глумливо улыбаются моей слабости; ему это уже слегка прискучило, но сбить его руку со своей шеи я не пытаюсь. Наоборот мне нужно, чтобы он ко мне прикасался, прилегал кожей к коже, хотя она у него холоднее, чем утро в высокогорье. Быстро задушить кого-то – занятие не из простых, и он решает меня выпустить, но я его не отпускаю. Мои руки сжимают ему запястье, и высвободиться у Аеси никак не получается. Земля идет рокотом, и тотчас в комнату влетают черные птицы, которые принимаются клевать моих детей, а я всё не отпускаю. Поначалу Аеси ничего не чувствует, но вот он растерянно сглатывает и рыгает, затем отрыгивает снова. Оглядывает себя и изумленно ахает, неспособный поверить, что с ним такое происходит. А происходит вот что: живот его раздувается и ширится, перекатывается и бурлит, будто прямо под кожей у него плещется жирная, круглая рыбина. Чрево Аеси булькает, оторопело выпучиваются глаза. Я его отпускаю, и он пытается встать, но падает на колени. Изо рта вырывается громкий хрип, и он в испуге хватает себя за ягодицы, потому что звук доносится и оттуда. Лишь глянув на меня, он понимает, что это моих рук дело, а поняв, вновь тянется ко мне, но тут мой ветер – не ветер – наконец снова послушно исполняет мою волю. Аеси хватается за живот, но не может остановить его от дальнейшего раздувания – и не только его, но и шею, и ягодицы, и даже причиндалы. Потому что, пока мой мальчик надувал пузырь, я поняла: ветер – не ветер – может зарождаться как извне, так и изнутри.

Аеси теряет контроль над собой и медленно всплывает. По всему его телу под тихий треск костей начинает рваться кожа. Птицы, более не подвластные ему, бестолково влетают в стены и друг в друга. Тут моего плеча касается мелкая нежная ладошка. Матиша, моя дочурка – она не произносит ни слова, но ее глаза говорят ох о многом. О чем бы я ни думала, она думает это то же. Вместе мы поворачиваемся к Аеси, из глаз и носа которого сочится кровь, а язык вывешивается наружу. Он набухает все сильней, а затем лопается. Звук такой мощный и гулкий, что сотрясается дом, а от канцлера остается лишь взвесь красных брызг.

Свежий ветерок уносит эти брызги прочь. Из-под кровати, где он всё это время прятался, вылезает юный Кеме, и таращится на нас с Матишей, стоящих в воздухе – какое-то время мы обе еще там и лишь затем медленно опускаемся на землю. Матиша бежит к двери. Лишь богам известно, почему, когда ее плач становится все громче и пронзительней, я поворачиваюсь ко всем спиной и пытаюсь заткнуть себе уши. Крики и плач не имеют значения, и все их взывания к матери тоже. Пока я не оборачиваюсь, мой лев для меня жив.

Всё. Решено. Так я останусь смотреть, весь остаток ночи и всё утро. И через день, и через два.

– Мама! – кричит Матиша. – Мама, посмотри!

Но я не смотрю. Не буду смотреть! Я могу вот так стоять лицом к стене или смотреть в окно на ночь, где Эхеде со своим отцом охотятся за добычей. Охотятся за добычей, и всё. Они будут охотиться всю ночь, а понадобится, так и всю четверть луны.

Слышится какая-то возня, затем удар ногой о дверь и кашель большого мужчины. Кеме откопался из-под из земли. Я чувствую, как он занял место в дверном проеме.

– Соголон, – произносит он. – Любовь моя.

Не называй меня так. Не называй меня сейчас так, как не называл в полдень, или утром, или луну назад.

– Соголон.

Я смотрю в стену и вспоминаю женщину, которая возмущалась, что я их облизываю. Моего плеча касается рука, на этот раз большая.

– Соголон, – говорит он.

– Не трогай меня! Не прикасайся!

– Он…

– Заткнись! Заткнись, заткнись! Оставь меня!

– Нет, женщина.

– Что мне толку от твоих слов? Ты меня слышишь? Его нет.

На этот раз он хватает меня за плечи, и всё, чего я жажду, это стряхнуть с себя его мохнатые лапы. Но когда я поворачиваюсь дать пощечину, в дверях я вижу моего мальчика на руках у своей сестры, а из груди его торчит длинное копье. Мой лев снова обратился в мальчика, да такого небольшого, что я растерянно думаю, как же такой большой лев мог быть таким маленьким ребенком – как и все мои маленькие, красивые детки. Мне хочется на него накричать, чтобы он немедленно встал и перестал доводить свою сестренку до слез.

«Вставай, маленький, ну хватит этих глупостей. Хватит, ты же меня слышишь?»

– Соголон.

До меня так и не доходит, что все эти слова я выкрикиваю, а не произношу в уме.

– Эхеде, ну хватит играться! Подурачились, и будет. Вставай и перестань пугать свою сестру.

Матиша смотрит на меня так растерянно, как еще никогда в жизни; оторопь, заставляющая ее вздрогнуть, а затем расплакаться еще сильней. Вокруг Эхеде собираются дети, и всё, что у меня вырывается, это:

– Да дайте ж бедному мальчишечке глоток воздуха. Вы его совсем задавите. Ну-ка, отошли, быстро!

Я, признаться, в ярости. Эта детвора меня не слушает, не дает моему мальчугану возможности кашлянуть и встать. Я отталкиваю Кеме и решительно направляюсь туда, зная, кому сейчас от меня перепадет и каким образом. Дети чувствуют мой гнев и отстраняются, обронив Эхеде обратно наземь.

Мой мальчик лежит с копьем, которое так и не вынуто у него из груди.

Мой сын, мой лев.

Он лежит на полу и не встает.

«Вставай», – повторяю я мысленно пять раз, прежде чем даю этому сорваться с губ. Но вместо слов из меня вырывается крик.

Шестнадцать

«Вezila nathi». «Они скорбят вместе с нами». Только нет никаких «них», одни мы – это первое, что мне приходит. Голос, который говорит: «По крайней мере, тебе не перед кем отчитываться». Некому желать добра или худа, не с кем делить богатство, и нет богатства, которое делить. Ни одна женщина не заметит со слезой, какое это проклятие, вызывающее в коленях слабость, сотрясающее сердце, – хоронить своих, что идут после тебя; как это неестественно, хотя какая мать в этих краях не знает, что значит потерять ребенка. Никто не выскажет того, что считает утешением, да и оно само на деле как бритва. Ибо родня льва рассеяна, а родня матери не родня вовсе.

«И всё же, – говорю я себе ночами, – даже это было бы лучше, чем ничего». Слова утешения, которых сроду ни от кого не дождешься, но вот приходит время и их вдруг произносят. Когда к дому стекаются люди в трауре – люди, объединенные кровными узами или законом, – не имеет значения, какие чувства вы к ним испытываете, и испытываете ли вообще. Ибо горе – это бремя, которое не заботится ни о чем, кроме того, чтобы его несли, и чтобы его выдерживать, любовь не нужна; нужны плечи. Я только теперь понимаю, что скорбь – дело многих, а у нас есть только мы одни.

Те дни в каждый момент затишья, независимо от времени суток, Кеме приходит ко мне, неся наперевес свою твердую штуковину. «У каждого свой способ выносить то, что нужно вынести», – говорю я себе, потому что это выглядит как мудрость. Сначала я в это верю, потому что кажется, что в это верит он: где бы вы ни находили облегчение, берите его таким, какое оно есть. И мы трахаемся – ненасытно, с придыхом. Духов печали, неодобрительно косящихся на тех, кто шпарится вместо того, чтобы плакать, мы отгоняем. Детей запираем в комнате или отправляем гулять в буш, или же просто задергиваем занавеску, прикрываем дверь и даем им возможность сбегать самим, чтобы мы могли потрахаться – не задумываясь, не готовясь заранее и даже не рассуждая после.

Я выхожу наружу выплеснуть отходы из ведра, и тут Кеме подходит сзади и задирает на мне тунику. Или он утром собирается уходить, а я настигаю, и мы перепихиваемся прямо у входа, и мне всё равно, если кто-то будет проходить мимо. Однажды я готовила для детей – по забывчивости, что все они предпочитают сырое мясо, – а он вошел в меня своими пальцами и начал тереть мою маленькую штучку, а я обхватила его сук пальцами, и мы шатались по кухне как пьяные, натирая и наяривая друг другу, а еда подгорала и кухню затянул удушающий чад. Не раз детям приходилось готовить себе самим, потому что я не могла подняться с постели, и Кеме тоже. Трахаемся мы всё время молча, но тишина между нами нависает даже тогда, когда мы не заняты совокуплением.

Тишина вокруг нас таится будто шепчущий враг, и мы начинаем трахаться громко; так громко, что два раза девочки тревожатся, что к нам в комнату забрался злой демон, чтобы убить. Прежде у них еще не было причин задаваться вопросом, почему их отец голый – ведь все львы ходят голышом, – но уже раза четыре или пять они застают его с этим большим торчащим суком, и меня пробирает беспокойство, не задаются ли они вопросом, что это всё значит. Дети начинают видеть нас так, как, в общем-то, не следовало бы ни одному ребенку. Немного утешает то, что день не потерян в угоду бессмысленному ханжеству. «Остепенись, женщина, – внушает мне голос, звучащий как мой. – Совсем стыд потеряла». Ему, видите ли, стыдно.

Стыд накатывает на меня как внезапная лихорадка, и так сильно меня заражает, что я уверена: заразит и Кеме. Но стыд не останавливает траханье, и я ловлю себя на том, что хочу этого, пока желание не отпустит само. «Его жажда – моя жажда», – говорю я себе. А его всё не унять, даже если всё это происходит в проулке или за торговыми рядами в Баганде, или в бане генерала Красного воинства, который не поднимает шума, потому что у нас всё еще траур. Я внушаю себе, что он остановится, если сказать ему остановиться, но сама этого не делаю. А как-то ночью он, можно сказать, выдергивает меня из сна членом, который настойчиво трется о мою спину. Я сонно поворачиваюсь, лицо при этом оставляя там, где оно было, на простынях, и гляжу в сторону. Кеме кряхтит и фыркает, а меня настораживает несвойственное ему хныканье. Я смотрю мимо него и тут вижу в дверях плачущую Абу.

– Кеме, там Аба, – говорю я ему вполголоса. – Твоя девочка.

Он продолжает свое занятие, пока я не лягаю его пяткой.

– Я же говорю: там твоя дочь.

– И что?

– Что значит «что»?

– Дева из буша рассуждает о скромности?

– Дева из буша печется о том, что нужно твоей дочери, так как ты…

– Я даю ей то, что нужно. Ей нужно знать, как я собираюсь сделать еще братиков. Можно уже понемногу и учиться. Девочка, ты видишь, как это всё тяжело. Вот так мужчина собирается отдать свое семя…

– Аба, иди в кроватку. Я скоро приду.

– Нет. Останься.

– Аба, иди в свою комнату.

Аба переводит взгляд на меня, затем на него, затем снова на меня, а затем ее личико сморщивается от рева.

– Доча…

– Не зови ее так. Ты раньше никогда ее так не называла, – говорит Кеме.

– Аба, иди к себе в комнату.

– Моя, язви ее, девчонка останется и посмотрит, если я ей так сказал.

Дверью чутко хлопает ветер – не ветер.

– Посмотрит что? Думаешь, я сейчас этим хочу заниматься? Что за бес в тебя вселился! – распаляюсь я.

– Мы еще не закончили, – говорит он и кидается на меня как на добычу.

– Не приближайся ко мне!

– Мы не закончили.

– А я говорю, не приближайся.

Он хватает меня за плечи и толкает на простыни. Я чувствую, как он тянется за своим причиндалом, чтобы снова привести его в бодрое состояние. Я могу это сделать, могу устроить так, что Кеме просадит своей головой крышу. Я ничего не говорю, но, видимо, он что-то чувствует, потому что смотрит на меня с внезапным испугом, перестает приставать и молча укладывается рядом. Мы долго молчим.

– Если… если мы просто заведем еще одного, и у нас будет…

– Ты не сможешь заменить своего сына.

– Он был львом.

– Кеме.

– Я тоже лев.

Некоторое время он ничего не говорит, но я слышу, как он плачет, тихо, как Аба. Мне хочется сказать ему, что здесь нет места гордыне, это семья, сказать нечто, для чего у меня нет слов. Что-то о попытке заполнить пустой кувшин не тем вином, потому что нам так грустно видеть что-то пустое, что мы готовы наполнять его чем угодно – но эти слова кажутся глупыми и неправильными.

Я – женщина, которая три дня каталась, крича в меха и простыни, из-за невозможности допустить, чтобы кто-то из соседей направил в мой дом судейских. Мой рот перестает вопить через три дня, но голова раздираема криком еще две луны. Я – женщина, которая каждый день меняет одну тяжесть на другую. Голос в моей голове говорит: «Какая ж ты, видно, стерва, если не горюешь просто из-за нехватки времени». А я мать, у которой слишком заняты руки, чтобы утирать слезы. Я – женщина, которая заставила своего мужчину схоронить убийцу вместе с убиенным им сыном.

И я хочу, чтобы кто-нибудь подтвердил мне, что это в самом деле траур, чтобы какой-нибудь новый бог проклял виновных за то, что они не сказали мне, что для смерти тоже нужны повитухи. Ни одна из этих премудростей не постигается самостоятельно. Стало быть, так боги наказывают меня за то, что у меня не было подруг; никого, кому я могла бы сказать: «Мы вместе были женщинами».

Мой мальчик. Мой мальчик со своим последним выражением на лице, которое говорит: «Нет, это слишком ново, чуждо, не похоже на то, что я знаю, и мне оно не нравится. Оно мне не нравится, мама! Сделай так, чтобы оно прошло! Как же мне не нравится, а я не могу это остановить; оно ползет вверх по моим ногам, коленям, животу и всё поднимается. Останови это, мама! Останови, останови, ну пожалуйста». Я вижу всё это на его мертвом лице, и даже мертвое, это лицо упрямо мне твердит: «Посмотри, что ты натворила, мама. Смотри, что ты не сумела сохранить». Я смотрю на него, превратившегося в мальчика, которым он никогда не станет; самого красивенького из всех, кого я когда-либо видела, с кожей цвета кофе, который готовила бы бабушка, и аккуратными губами, как у его отца, а носом широким, почти плоским, и черными волосиками, отливающими золотом. Я смотрю на него, пока не понимаю, что и он на меня смотрит, и когда пытаюсь закрыть ему глаза, веки противятся, отказываясь повиноваться. «Нет, я буду смотреть, как ты пытаешься покончить со мной, и не буду закрывать глаза», – говорит он своими безмолвными губами. А я толкаю, толкаю и толкаю их так сильно, что это похоже на насилие по отношению к мальчику, который и так его на себе чудовищно претерпел. Эти толчки заставляют меня причитать: «Ну пожалуйста, закрой их! Мне невыносимо видеть, как ты видишь меня».

Никто не убит. Никто не умер. Ни один след от солдатских сандалий не ведет к моему дому, и в нем не видно никаких следов крови.

– Ты можешь представить женщину, которая бы говорила своим детям: «Вместо того чтобы оплакивать своего брата, держитесь так, будто он никогда не рождался»? – пытаю я мужчину. – Какая мать скажет такое своим детям? Какой ребенок может этому подчиниться? Какая мать всё это вытерпит?

Но Кеме умоляет меня сохранять хладнокровие, зная, что просьба скрывать горе, как лицо за опахалом, взбесит меня.

– Итуту, любовь моя. Прошу тебя, итуту[33].

Я хочу заорать, что он имеет в виду, говоря о хладнокровии, когда всё и так уже мертвецки холодно, как тело моего сына, но позволяю сделать это своим глазам, и Кеме отворачивается.

– Не зли меня: я бы охотно променяла на это всё, чем располагаю сейчас, – говорю я.

– Будь хладнокровна, Соголон, умоляю тебя, – заклинает он. – Подумай о том, что нас ждет впереди. Мы и так захоронили не одного, а десять и двух. Десять и один, а еще наш…

Имя он произнести не может, а также не спрашивает, действительно ли они приходили убить меня. Скоро вдовы Красных воинов поднимут вой по своим пропавшим мужьям, и какой-нибудь дознаватель узнает, что в последний раз их видели идущими в район Ибику. В непродолжительном времени кто-нибудь задастся вопросом, кого же они искали. Мне нужно превозмочь свою печаль.

Кеме не спрашивает, действительно ли они приходили лишить меня жизни. Пару дней за счет моей ярости даже удавалось вытеснять горе из дыры, где оно гнездилось. Ярость на Кеме, на детей, на сухость земли, в которой приходилось долбить могилы, на моего сына с дырой в груди за то, что он бросился на защиту, когда все остальные дети стояли неподвижно. Потом я вспоминаю, что Ндамби тоже бросилась на них, но не могу припомнить, кинулся ли он первым, а она следом, или наоборот. Вот бы знать; тогда, глядишь, это дало бы мне чем-то занять мой язык. Например, сказать: «Ах ты дрянь, так это ты потащила его за собой? Тогда почему же он сейчас мертв, а ты нет?!»

Тут я спохватываюсь, что ни за что не стала бы говорить такого ребенку, который лишь пытался защитить нас после того, как земля враз поглотила его отца. Защитить меня.

Кеме не спрашивает, действительно ли они приходили меня убить. Но я хочу, чтобы он спросил; хочу дать ему таким образом повод сцепиться со мной, ударить меня по щеке или по лицу, стукнуть палкой, чтобы я могла дать ему сдачи и показать, у кого в этом доме действительно есть когти. Голос, похожий на мой, говорит: «Конечно, какой же это траур, если тебе хочется только одного: крушить и ломать всё, что ломается».

Я чувствую, что наполняюсь до краев, а Кеме, зная, насколько ему сложно сносить такой поток, уходит вниз по склону, где ревет и бушует, и лупит по древесным стволам, пока костяшки не разбиваются в кровь, а по щекам, когда он оборачивается, стекают целые ручьи. Я знаю эти его выплески и ненавижу его за них; за показуху, за то, что он позволяет всей неприглядности траура вырываться наружу, в то время как я вынуждена себя сдерживать. Потому что есть мы и есть они, и им это раскрывать ни в коем случае нельзя.

– Это неправильно, – говорю я ему через половину луны. – Я не знаю правил для мертвых, не знаю никаких обрядов. Но у богов должен быть свой путь.

– Ты же знаешь, что мы не можем.

– Говорю тебе, мы делаем что-то не так. Мы обрекаем его на нечто худшее, чем смерть.

– Ты этого не знаешь.

– Я знаю, что он не упокоен. Чувствую как мать!

– Соголон.

– Нет. Это неправильно, и так поступать нельзя. Мы совершаем ошибку.

– А что мы, по-твоему, должны сделать? Выбежать на улицу и кричать: «Люди добрые, у нас тут десять и один покойник, не считая мальчика, но мы здесь ни при чем»? Подумай о других детях! Неужто одного мертвого ребенка тебе мало?

Он, наверное, думает, что привносит этим какое-то облегчение и что мне от этого хоть немного лучше. Ничего подобного; я чувствую себя просто мерзко. Настолько, что иногда чувство собственной мерзости мне заменяет чувство пустоты – или что я вся в дерьме, против своей воли.

Это чересчур. Надо поискать женщин, которые бы сказали мне, что это уже слишком, настолько, что иногда меня пробивает хохот, и я хохочу до одури. Нет никого, кто мог бы сказать, имеет ли мать право выть, орать, шипеть, плеваться и истязать тех, кто ни в чем не повинен; не прибираться в доме, не выносить свое дерьмо, готовить или убирать, готовить слишком мало или убирать слишком много, или всё это, вместе взятое, или ничего из этого. Через две луны после того, как мы предали сына земле, я подхожу к Кеме и отвешиваю ему пощечину. Он, ерзнув и скрипнув зубами, топорщит усы, но сдачу не дает.

– Наш сын похоронен безымянным. Ни почестей, ни воззвания к предкам, вообще ничего – как будто он какой-то нищий оборвыш, подобранный дохлым на улице. Нет, мы не твари, мы хуже! В деревнях, по крайней мере, знают, где похоронен тот или иной нищий, а мы прикопали его вместе с его убийцей. Такой могилы не отыщет ни один предок. Ты слышишь меня? Иной мир никак его не примет!

– Не шуми, женщина.

– Шумлю не я, а он. Его кости будут эхом греметь по всему этому дому. Какие же мы мерзкие родители! Такие заслуживают, чтобы все их дети перемерли.

– Ты в самом деле искушаешь мою руку, женщина.

– Искушаю на что? Проделать со мной то же, что ты делаешь с деревьями?!

– Я ее ни разу на тебя не поднимал.

– Так уж и ни разу?

– Тихо, Соголон.

Но молчать я не могу. Есть секреты, которые я и сама не прочь держать в тайне, но погребение сына к ним не относится, а у нас единственный, кто хранит тайну смерти – это сам убийца. Когда я говорю об этом, наверное, в пятый раз, Кеме отвечает:

– Возьми то, чего тебе нужно.

– Язви тебя, о чем ты сейчас говоришь?

– Ты знаешь, что у тебя есть дети, и они все еще живы.

– К чему ты это?

– Моя грудь достаточно широка?

– С этим у нас всё.

– Ты хочешь испытать ее на прочность сейчас или завтра?

– Я говорю, что всё. С этим покончено!

– Нет, не всё и не покончено, потому что завтра же ты начнешь всё сначала. На ком ты вздумаешь оттянуться в этот раз – на Серве? На Матише? Или дашь подзатыльник Кеме, а Ндамби скажешь, что если она хочет есть, то пусть сама всё режет и готовит или подыхает с голоду? Соголон, ярость, которой ты наполнена, не…

– Ты думаешь, что это я? Глупый, неразумный котяра! Думаешь, я просто подхожу к какому-то роднику ярости и припадаю к нему для утоления жажды? Ах если бы! Гнев сам за мной рыщет и находит, а затем держит в плену.

– Ну а как же? Горе приходит, а ты от него отбиваешься.

– Гляньте, как этот мужик рассказывает женщине, как пережить горе!

– Пережить? Да о твоем переживании нет и речи! Ты его ни разу даже не показала – только и знаешь, что тиранить себя и детей. А всё потому, что ты гонишь горе силком.

– Да, гоню! А чего от меня хочешь ты, слезных причитаний? Хочешь представления, потому что у тебя самого всё ради показухи? Хорошо, давай и я найду себе дерево, которое можно обзывать и мутузить!

– Ты хочешь, чтобы кто-то проглатывал твою вину.

– Мне не нужно ничего из того, что даешь ты!

– Ты права, я не могу вернуть тебе твоего сына. Но, может, за эти две луны ты ослепла, а, Соголон? С тобой всё еще шестеро детей, шесть живых душ! А ты обращаешься с ними так, будто он умер из-за них.

– Не указывай, как мне обращаться с моими детьми!

– У тебя их еще шестеро.

– Нет. Моих трое.

Вот он, этот момент. Кеме смотрит на меня взглядом, которого я у него не видела с тех пор, как он хоронил косточки своих детей. Его глаза наполняются такими слезами, что он отводит взгляд, чтобы их сморгнуть, дышит глубоко и надсадно. А повернувшись после паузы, трет одну лапу о другую, неловко сместившись вперед.

– Ты лишилась одного, а я – одного и пятерых.

– Да что ж у нас за соревнование, язви богов!

Когда он наконец на меня смотрит, его глаза кажутся холоднее, чем я когда-либо помню.

– У Аеси не было причин преследовать меня и уж тем более твоих детей.

У меня перехватывает дыхание. Похоже не на вздох, а как будто мой собственный ветер – не ветер – дал мне по ногам.

– Я никогда тебя не спрашивал, почему, даже имея детей, ты по ночам ускользаешь на смертельные поединки. Каждую ночь я вынужден себе повторять, что, возможно, это именно та ночь, когда ты больше не вернешься. Я до сих пор не запрещаю тебе этого. Я ни разу не спросил, откуда ты родом, зачем восходила на ту гору, и какая еще тайна спустилась с горы вместе с тобой. Не спрашивал, кого ты на самом деле пытаешься убить каждую ночь, когда уходишь отсюда со своей палкой. Потому что то, за чем ты отправляешься, ты никогда не приносишь домой. Теперь ты ищешь здесь кого-то, кто проглотит твою вину. Правды я не знаю, Соголон, не знаю и никаких обстоятельств – при случае мне даже нечего сказать судьям. Но я знаю точно: если бы не ты, мой мальчик прямо сейчас заходил бы вот в эту дверь. Если бы не ты, мой мальчик был бы здоров и голоден. Ты думаешь, что злишься, думаешь, что знаешь что-нибудь о гневе? Последние две луны я почти каждую ночь клялся всеми богами, что убью тебя, потому что знаю: это твоих рук дело. Но потом я задумываюсь о детях, о которых ты больше не думаешь, и понимаю, что они всё равно нуждаются в матери. Даже в такой, как ты; даже если троих из них эта мать не считает своими. И знаешь, что ты можешь сделать, Соголон? Ты можешь взять свою гребаную вину и запихать ее себе в глотку!

Ветер ему даже не понадобился.

Слышен тихий шорох – должно быть, кто-то из детей подсматривает, а может, и все они. Я пытаюсь заговорить, но наружу из меня прорывается подобие крика:

– Я хочу умереть, Кеме! Чем так жить, лучше умереть. Я хочу умереть. Хочу умереть! Хочу умереть! Хочу умереть! Хочу умереть! Хочу …

Он наклоняется и хватает меня, вдавливая мои слова в свою грудь. Я пытаюсь ударить его кулаком и порвать на груди волосы, но руки слабеют и ничего не могут сделать. Той ночью он приходит ко мне в постель, впервые за пол-луны. Я лежу спиной, но всё, что ему нужно, он может получить и без того, чтобы я к нему поворачивалась. Я поднимаю рубашку, но он берет меня за руку и останавливает. А затем погружает мне пальцы в волосы и гладит по затылку.

– Я кое-что от тебя скрывал, – произносит Кеме, – чего тебе, вероятно, знать и не хочется.

– Если ты думаешь…

– Я не думаю. Ведь я тебя, пожалуй, так и не знаю. И никогда, наверное, не знал.

Знает ли он, что иногда слова могут быть остры, как нож? Впрочем, лица Кеме я не вижу, и сложно сказать, режет ли он по-настоящему. Я так долго держала закрытыми окна, потому что темнота никогда не бывает просто черной. Всё черное, что таится по углам, перемещается на тебя и, отрастив ноги, руки и кинжал, бросается, чтобы тебя прикончить. Но этой ночью я открываю окна настежь, и ночной воздух освежает комнату прохладой. Я лежу под мехами, когда Кеме укладывается рядом.

– Двор обезумел, – говорит он.

Примерно две луны назад. Кеме слышит это от кого-то, кто слышит еще от кого-то, кто посещает Короля. По его словам, обычай был таков: как только Король просыпается, особенно если он это делает на постели, в которой засыпать ему не полагалось, Аеси уже тут как тут, желает ему доброго здравия, докладывает, который нынче день – потому что вино затем всё равно затуманит монаршую голову. Аеси велит кому-нибудь из слуг омыть высочайшее лицо, освежить дыхание, расчесать и смазать волосы теплым маслом, помочь подобрать одежду для облачения, подержать ночной горшок для королевских отправлений и бережно вытереть сиятельную задницу – неизменно в таком порядке. Но тем утром Аеси не приходит. Кваш Моки просыпается в незнакомой комнате, которая ведет в незнакомый коридор, к окну замка, которое он не может вспомнить. Слова – пыль, но и правда: Короля охватывает ужас, потому что первым делом ему приходит мысль, что его похитили. Сзади в комнате вповалку спят женщины и мужчины, которые тоже ни за что не ожидают проснуться в присутствии Короля. По крайней мере, одному из тех мужчин известно, что в какой-то момент среди ночи возникает Аеси, который будто там всегда и был, и выгоняет всех прочь, чтобы монарх затем проснулся, полагая, что восстал от тихого, чистого сна. Поэтому, когда Король просыпается обнаженным, да еще под чужими руками и бедрами, с незнакомыми лицами, телами поверх тел, между ними и внутри их, ужас сжимает ему сердце. Он высвобождается из путаницы всех этих конечностей и кожи, оскверняющей его своими прикосновениями, шаткой поступью подбирается к первой двери, которую ему в кои веки приходится отворять самостоятельно, и бежит по коридору, который приводит его к окну, за которым висит солнце. Король будит весь замок криком, чтобы его немедленно выпустили. Первой его видит служанка, вторым стражник. Оба невольно отводят глаза, так как никто еще ни разу не имел смелости видеть короля голым.

– Ваше величество, вы находитесь в Красном замке, прямо напротив вашего собственного, – говорит стражник, но Кваш Моки не привык, чтобы кто-то обращался к нему напрямую, поэтому не слышит.

Наблюдение за нескончаемой тирадой Короля дает наконец понять, что он делает Аеси внушение за его вопиющую халатность. Стражник, естественно, мчится в замок Кваша Моки, и в мгновение ока все пятеро сопровождающих Аеси Белых гвардейцев прибегают оттуда к высочайшей особе и окружают ее шквалом своих белых одежд, неуклюже и наперебой пытаясь действовать так, как поступал Аеси. Из комнаты они пытаются выдворить всех заспанных мужчин и женщин, но Король кричит, что хочет в свою собственную, язви ее, опочивальню. Тогда гвардейцы впопыхах ищут его мантию, а монарх грозится выпороть каждого из присутствующих по числу раз, которые он насчитает, пока длятся поиски. Наконец Короля всё же удается препроводить в его замок, где ему невзначай под ягодицы ставят умывальный тазик, а омыть лик пробуют из ночного горшка. Король опять бурно негодует, желая знать, почему никто не вызвал нужных слуг, из-за чего он вынужден теперь всюду ходить немытым, нечесаным, полным дерьма остолопом с дурным запахом изо рта. К вечеру троих Белых гвардейцев наказывают плетьми за непочтительное обращение с монархом, а еще двоих за то, что им неизвестно о местонахождении Аеси.

Так продолжается на протяжении пол-луны. Король просыпается не иначе как в ужасе; Белые гвардейцы не знают, как поступать правильно; придворные не знают, где и когда им собираться; дворяне подают прошения Королю, не зная, как и к кому обращаться; приемная переполнена людьми, ожидающими королевской аудиенции, перед которой необходимо пройти через встречу с Аеси. Пятый в цепочке, увязший в наказах и исках, отчаянно ждет наказов от четвертого, который их ждет от третьего, а тот от второго, который дожидается Аеси. Это означает, что никто не знает, готовить баранину или козлятину, повышать ли минимальную или максимальную цену на рабов, поступающих с реки, говорить сначала с послом Увакадишу, а затем Омороро, или же наоборот. Никто не знает, как совладать с непокорными сангоминами, потому что управы на них нет ни у кого, кроме, опять же, Аеси.

Первое, что делают солдаты, это обходят дома поголовно всех девственниц. По домам ходят вперемешку воинства Зеленое и Красное, потому что нет никого, кто бы распределил людей сообразно их званию или навыкам. Так говорит Кеме, а значит, именно так он слышит то, что подается как королевский указ. Никаких объяснений к указу не прилагается, ибо зачем Королю снисходить до объяснений? Но все в Фасиси знают – а если не знали, то узнаю€т сейчас, – что у Аеси есть тяга к молоденьким девушкам. Может, какая-то из девственниц решила, что не даст ему того, чего он попытается взять, а вместо этого возьмет у него сама? Кеме сам участвовал в трех таких выходах – то есть о трех рассказал, на самом же деле их было больше, но он предпочел умолчать. Первый был к девочке, которой не исполнилось и десяти, но ей достало ума запереть на ночь окна и двери. Вторая испытуемая заявила, что она не девственница, но затем призналась, что разорвала себе девственную плеву пальцами, а ее мать много лун назад надрезала себе палец и накапала кровью на простыни, чтобы другие этому поверили. Третья не разговаривает, но зато отец ее кричит, что не посмеет испортить еще одну свою дочь после того, как первую отделал настолько, что ее не взяли бы даже монахини Манты. Я не говорю Кеме, что разгуливаю по Тахе, скрытно приманивая своим ветром – не ветром – людские разговоры, и вот что они говорят. Что Аеси наведывается в дома к девочкам по ночам, и это становится заметным сразу после. Если до этого девочка была сама нежность, заботилась о своих младших братьях и готова была выйти замуж, то после этого она становится отстраненной, с глазами всегда открытыми, но смотрящими в никуда, а ртом всегда отверстым, но навсегда молчащим – или же она сходит с ума, а красное рядом с черным заставляет ее кричать. Когда солдаты узнают об этом, они меняют тактику: оставляют непорочных девочек любителям нести чушь и переливать из пустого в порожнее. Между тем Аеси всё нет и нет.

– Быть может, он просто с вами расстался, ваше величество? – осмеливается предположить один из гвардейцев.

– Как поступают со шлюхой, которая надоела? – хмурится Король.

– Никак нет, ваше величество!

– Может, и я тебе наскучил?

– Что вы, ваше величество! Как можно!

– Уж будь добр, сообщи, когда почувствуешь, что твой Король нагоняет на тебя сон.

Не успевает и струйка в часах просыпаться, как Кваш Моки велит отрезать наглецу язык.

Примерно в это же время ползет слушок, что лучше б не говорить Королю о безвестной пропаже еще и десятка человек Зеленой гвардии. Все знают, что слушок этот идет от генералов, которые перемолвились со старейшинами, но ответственность на себя никто не взял. Все хранят тайну, пока один из Белых гвардейцев, у которого, видно, амбиций малость больше, чем у других, решает, что Аеси – это должность, а не человек, и говорит Королю:

– О могучий Кваш Моки! Ходит слух, что десятеро и еще один наш солдат пропали без вести. Это люди из Зеленого воинства, о великолепный.

– Мой канцлер и мои солдаты. Ты хочешь сказать, что пропал целый воинский строй? Что же говорят их жены?

– Чьи, ваше превосходительство?

– Тех солдат.

– Я… я не спрашивал, ваше величество.

– А мои генералы? Что говорят они?

– Тоже не спрашивал, ваше величество.

– Итак, вместо фактов ты приходишь ко мне как какой-то мелкий евнух и разводишь сплетни. Да ты небось евнух и есть?

– Никак нет, о великий.

– Вот как? Ну так это можно исправить. А посему, не закончится и четверть луны, как ты станешь одним из них.

Вслед за этим он созывает своих генералов, которые признаю€т, что данное число солдат в самом деле не являлось в свои казармы вот уже почти луну. Куда они ушли и зачем, не смогла сказать ни одна из их жен или любовниц. Это рассматривается как дезертирство, но не более того – в конце концов, столь высокочтимая и высокопоставленная особа, как Аеси, не имела никакого касательства к Зеленому воинству.

Затем Король созывает всех местных жрецов фетишей, посылая сообщение в Джубу, Конгор и за их пределы. Королева-Мать – теперь опять Королева – сомневается, разумно ли разглашать весть о пропаже Аеси, ведь многие смогут расценить это как его уязвимость.

– Уязвимость? Это кто здесь уязвимый? Он здесь король или я? – вскидывается Король, и хотя язык ей отрезать не приказывает, но дает понять, что не прочь выместить это хорошей пощечиной. Таким образом, Король отчаянно пытается найти Аеси, но в то же время отчаянно пытается не казаться отчаявшимся.

– Вы думаете, я этого не слышал? – обводит он глазами собравшихся в тронном зале. Мужчины, женщины, звери, оборотни – никто не знает, как держаться без указаний канцлера. На поставленный вопрос никто не отвечает, даже сам Король, но о чем он спрашивает, понятно всем. Конечно же, он всё это уже слышит, ибо кто может заслонить его при отсутствии щита, который куда-то пропал? «Король-Паук лишился ног», – вот о чем идет шепот. Пока шепот. Шепчут в Углико, на улицах Тахи так и говорят вслух, а в плавучем городе уже вовсю поют и пляшут. Песенка отзвуком проникает и ко двору; кто-то слышит, как ее напевают две мойщицы в банном зале, который кажется им укромным.

Тем самым вечером Кваш Моки вызывает их в тронный зал.

– Я слышал, у вас там есть новая песня. Так соблаговолите же порадовать нас ее звучанием, – говорит он.

Девушки не знают, что делать, и даже в задней части зала отчетливо видно, как они дрожат. Они пускаются в слезы, но Кваш Моки говорит:

– Что ж за песня такая ужасная? У вас вид как у побитых собак. Вон ты – а ну пой!

Та, что повыше, робко заводит детскую песенку о волшебной ягоде, которая, если надкусить, делает всё, что ты ешь, слаще меда, даже если оно кислое или горькое. Пением бедняжка пытается прогнать слезы, но от этого только дрожит и заикается. Все оторопело наблюдают, как Кваш Моки поднимается со своего тронного места, берет у одного из стражей нгалу[34], семенит к девушкам и сплеча рубит певунье шею. Судя по всему, он рассчитывал смахнуть ей голову одним ударом, но не вышло. Тогда он принимается исступленно рубить, пока не добивается своего. Затем он направляет окровавленный клинок на вторую девушку, ослепленную собственными слезами.

– Пой!

Та сбивчиво поет:

Король-Паук лишился ног – куда они девались? Эх, нет Аеси под рукой, чтоб быстро отыскались. А те, кто видел, как убёг, догнать и не старались…

Кваш Моки тычет в ее сторону кривым острием. От ужаса несчастная подскакивает, а кто-то из женщин едва не лишается чувств.

– Голос у тебя просто золотой, – склабится Кваш Моки и велит гвардейцам увести певунью. Той же ночью в темнице ей в горло заливают меру расплавленного золота.

Народу жестокость Кваша Моки не сказать чтобы в диковинку, но без присутствия Аеси все настолько распоясываются, что, выражаясь людским языком, «не держат себя» – в смысле, свое настроение. Тем временем жрецы по фетишам не находят ничего. Кто-то приходит с чашами, многие с мешками, полными гадательных причиндалов, накопленных за долгие годы ремесла, двое прибывают с дальнего запада, из Пурпурного города посреди озера Аббар. Все, кроме одного, утверждают, что Аеси мертв; и с первых шестерых, кто это сказал, плетьми чуть не сдирают шкуры.

– Мне до этой смрадной кучи дела нет, но надо отдать им должное: петь Королю то, что ласкало бы его слух, они не стали, – говорит Кеме.

Жрец из Конгора полагает, что канцлер сейчас бродит по улицам Тахи неким мелкотравчатым зверьком – крысой или диковатым котишкой.

– Почему вторая по важности персона в империи поселилась в столь ничтожном животном? – спрашивает другой жрец. Вслед за ним этот же вопрос задает и Король, потрясая копьем, которое думает метнуть, хотя меткостью бросков никогда не отличался. Все, кроме одного, сходятся в том, что Аеси действительно мертв. Но никто не берет смелости согласиться, что его смерть окончательна, хотя он всего лишь человек, ну может, с некоторыми задатками в области магии.

– Нужно спросить человека, разговаривающего с предками, о великий.

– Я думал, этот человек ты. Мне казалось, мой двор полон таких мужей, – пожимает плечами Кваш Моки.

Все, за исключением двоих, говорят, что Аеси мертв. Все, за исключением двоих, оказываются в подземельях. Людям известны две вещи. Первое – что тюрем, ям и темниц существует в избытке, но еще никто не видел, чтобы кто-нибудь оттуда возвращался. Второе – что без жрецов фетишей, несмотря на их занудство, многие святые места приходят в запустение, заполоняясь нищими и обезьянами, ибо там больше некому поклоняться мудрости богов и направлять заблудших. Происходит так, что дома, поселки, кварталы и целые города начинает трясти трясом. А те двое, что утверждают, будто Аеси не умер, говорят не о том, что он жив, а что они чувствуют его сильное присутствие, которое ощущается где-то в Ибику.

Видя, что мертвого Аеси отыскать не удается, а в успехе гвардейцев Кваш Моки не уверен, он отправляет на поиск сангоминов.

Тот день в моей памяти неизгладим.

Ибику – это не Таха и не плавучий квартал. Здесь многие живут вместе, семьями, но дома стоят не впритирку, а вразброс, поэтому поблизости никогда никого не слышно, и никто не слышит нас – во всяком случае, мне так думалось. Если один дом не знает о делах другого, то и новости расползаются медленно, если расползаются вообще. Однако тот день я вижу ясно, хоть это было луну назад. Вот она я, в доме, расхаживаю из комнаты в комнату, хотя мне кажется, что я не хожу, а перебегаю, и стены на меня вопят. Я спотыкаюсь о маленького Кеме, который лежит на полу и смотрит в потолок, и чуть не пинаю Абу, которая стоит у двери и говорит, что хотела поиграть с Эхеде, но его на улицу просто не вытащить. Мои руки отталкивают ее с дороги, а ноги выносят меня из дома под небо, которое отчего-то выглядит иным, не таким как раньше. Небо говорит мне идти следом, и я иду – по единственной улице, ширины которой хватает, чтоб не петлять змеей, вписываясь в извивы переулков. А на улице люди.

Мужчина, которого я прежде никогда не видела, говорит, ни к кому не обращаясь, что дверь у него вышибли, а жену схватили, спрашивая, где он. Он выбежал из дома и думал, что за ним бегут его дети, а это, оказывается, земля: она дрожит, а дом чуть дальше по улице раскачивается, буквально распадаясь по кускам. Изнутри доносятся грохот и вопли. Мужчина бежит, а с ним некоторые из соседей. Другие стоят неподвижно и смотрят, но один дуралей подходит ближе. Я.

Улицы в Ибику не мощеные. Я спотыкаюсь о камни, но не останавливаюсь, а голос, похожий на мой, говорит: «Все это утро – противоречие здравому смыслу». Но мой разум возгорается в ту же секунду, как я слышу сангоминов. Дом впереди всё так же дрожит и трясется, наружу выбегает женщина, прижимая к себе ребенка, но не успевает добежать до улицы, как за ней вылетает гладкая розовая веревка, обвивается вокруг икры и подсекает снизу, а спеленатый ребенок вылетает у нее из рук. Женщина кричит, а я подбегаю к младенцу, который лежит себе и улыбается в своем свертке. Розовая веревка начинает тянуть женщину обратно во двор, пока из двери не показывается источник. Это не веревка, а язык, сматывающийся обратно в желтую образину, которая зеленеет в тот момент, что выпучиваются лиловые глазищи. Возле своих ног женщину он отпускает. Этого я раньше еще не видела, как и мальчика рядом с ним, черного как смоль, а вся его голова – один огромный рот с торчащими щербатыми зубами. Рядом с ними девочка, прозрачная и бесформенная, как вода, а следом выходит тот сангоминский охотник за ведьмами.

– Куда несешься, глупая? Бежит всё равно что краб. Я же сказал: мы тебе верим, – говорит он глумливо.

Мальчик-хамелеон шипит смехом. Тот, который весь из себя рот, щерится улыбкой:

– Ты глянь на себя. Сисястая коза вроде тебя, да разве ты сгодишься хоть чем-то моему хозяину?

Покидая дом, они проходят мимо меня, всё еще держащей на руках младенца той женщины. Сердце готово вырваться из груди, но успокаивает то, что меня они узнать не должны. Стирая из людской памяти Сестру Короля, Аеси стер и всех остальных, кто был на той горе. Значит, я им теперь не по глазам. Тем не менее, когда мимо проходит охотник за ведьмами, я улавливаю исходящую от дома дрожь напряжения.

Дом всё еще грохочет, как будто пытаясь что-то из себя вытряхнуть, и вот, спереди выбрасывается нечто, слишком большое для дверной рамы, и я чуть не роняю ребенка, судорожным вздохом сглатывая крик. Сначала выпирают две зазубренные, черно-мохнатые лапищи, а за ними еще две, ворочаясь как у какого-нибудь краба. Все проползающие мимо лапы выше меня и становятся еще длиннее, когда он обозначается в полный рост. Он – дитя тьмы, теперь исполинский паучище, выше жирафа и в обхвате как четыре буйвола. В последнюю нашу встречу у него были две руки и две ноги, но теперь их по четыре, включая две уродливые маленькие ручонки с боков. Голова, шея и грудь всё те же мальчишеские – но это обман, стоит лишь заглянуть ниже и узреть там толстое, луковицей, кожистое брюхо насекомого.

«Он меня не помнит, – шепчу я сама не своя. – Уже не вспомнит. Не помнит, не помнит, не помнит».

Дитя тьмы пролезает мимо меня и ребенка, но тут что-то улавливает носом, отчего припадает к земле, а луковица брюха подергивается, подвешенная как люлька между согнутых ног. Он замирает и принюхивается. Поворачивается ко мне и принюхивается снова. Я явно выбиваю его из колеи. Крепче прижав к себе ребенка, я стараюсь не смотреть в его красные глазные щели, в то же время стараясь держаться непринужденно. Запах действует на него как приманка.

Если вот так стоять, это может пробудить в нем бешенство из-за того, что он не может ничего вспомнить. Взять того же Олу: даже не помня, он ощущает какое-то мучительное, не дающее покоя шевеление памяти. Аеси мог полагать, что его магия забвения действует на всех, но ведь бывали и исключения. На таких, как я, это вообще не действовало. Слышится голос охотника за ведьмами – он что-то раздраженно выкрикивает, должно быть, имя или кличку – и дитя тьмы спешно уползает. Они вторгаются в другой дом, на некотором отдалении, и тот тоже начинает ходить ходуном.

В Ибику Аеси ни в какой своей форме не обнаруживается, даже после того, как многие женщины и мужчины подвергнуты пыткам, а трое погибают. Поскольку все, кто не угождает монарху, в конечном итоге умирают, становятся калеками или загнивают в тюрьме, все ждут, что же будет с сангоминами. Но с ними ничего – то есть всё то же. Поиски Аеси разжигают в них хищную жажду сеять ужас, и с этим Королем они творят всё и над кем им заблагорассудится. Народ Углико привычно принимает это за шалости, пока те не набрасываются и на Углико. Люди двора всё еще воспринимают это как чудачество, до той самой луны, пока сами не становятся добычей. Тогда глухой ропот превращается в крик, а крики в призывы к Королю. Но Кваш Моки не делает ровным счетом ничего.

Мы рассказываем друг другу всякие истории, и это привносит к нам в комнату больше света, чем когда-либо за все луны. Мне немного не по себе, когда я смотрю на Кеме в его мужском обличье. Я знаю, оно при нашей встрече было первым, но оказалось фальшивым, точнее, наносным. Окунаясь в простыни, он непринужденно принимает форму истинную, натуральную: волосы плавно отрастают и становятся золотыми, могучий нос растет между глазами, над губами белые усы и желтая борода под подбородком, а на груди курчавится мохнатый лес. И львиная улыбка с двумя плотоядно торчащими наружу клыками.

Кваш Моки интерес ко львам утрачивает и отдаляет их от себя. Кеме не ропщет и не называет это понижением по службе, ведь у него теперь есть свобода быть со всеми своими детьми, число которых мы уже перестаем считать.

Советников себе Кваш Моки набирает из Белой гвардии; даже по отзывам придворных глупышек, эти приверженцы Аеси весьма скудоумны; из всех черт своего хозяина они переняли лишь его слабость к совсем юным созданиям. На Фасиси словно сезон дождей обрушивается сезон изнасилований, а всё потому, что Король к этому абсолютно равнодушен. Мы запрещаем Матише гулять вечерами по улицам одной, а вскоре запрещаем и днем. Матиша на это обиженно пыхтит, а затем вдруг фыркает так, что через всю комнату отлетает табурет. После этого я за нее уже не боюсь.

Если посчитать, то на тот день, когда Аеси приходит за мной, но забирает моего сына, мне уже полных двадцать и два года, хотя женщиной я была и до этого. Женщиной без имени, женщиной с одним именем, женщиной с детьми, живущей со львом. Вот проходит еще четыре года, и как-то утром после того, как каждый горшок, кастрюля, урна и кувшин подлетают и опускаются, я говорю Кеме, что до конца у нас всё так и не улажено. Наш сын всё еще не окунулся в покой, чтобы затем проснуться среди предков, и он не заснет, пока мы не предадим его земле по-настоящему. Кроме того, он не единственный, кому не спится вот уже четыре года: наша Ндамби, проходя по коридорам и двору, тоже чувствует смутный непокой. И вот однажды, под покровом ночи, Кеме приходит домой с какой-то женщиной, которой я прежде не видела. Старая она или молодая, сказать сложно, потому что в лунном свете шрамы и морщины на женском лице выглядят одинаково. А еще она черна, эта женщина; вся в черном, будто готова раствориться в темноте, и нам она велит облачиться таким же образом. «Всего-то-навсего, – говорю я себе. – Нужен всего один свидетель не от семьи, чтобы сделать обряд прилюдным». Bezila nathi, они скорбят вместе с нами, наконец.

Нашего львенка мы не выкапываем, а лишь ворошим грязь и делаем свежие возлияния. Женщина на неведомом языке творит заклинание и пишет в воздухе руны, которые тлеют несколько мгновений, а затем их уносит ветром. Я плачу громко и долго, как в ту ночь, когда Эхеде не стало, но этот плач другой – он больше похож на стенание, когда из тебя наружу толкается младенец; плач по тому, что бремя наконец уходит и ты этому радуешься, но вместе с тем и печалишься, потому что нести становится больше нечего. Я смотрю на Ндамби, которая тихонько подвывает, и знаю, что этой ночью она будет спать спокойно. Я смотрю на своих детей и тихо, одно за другим, называю их по именам, потому что знаю: мое дыхание привносит в их жизни добро, и чем бы это ни было – скажем, семьей, – оно должно, непременно должно держаться. Даже если вся эта Северная империя рассыплется в прах.

3. Лунная ведьма

Ban zop an tyok kanu rao kut

Семнадцать

Хвост скорпиона. Кровь женщины в ее третью луну. С равным успехом можно было бы начать с Затонувшего Города в Южных землях, к северу от Марабанги и Черного озера, но западнее Маси и южнее чем Го. Ни один гриот не поет его историю, и никто не знает истинного названия того города или кто в нем жил, и ни одного известного кому-либо стиха о нем не сохранилось.

История такова, что на протяжении веков Затонувший Город возвышался и тянулся ввысь, пока не погрузился, как оно и было на самом деле, под землю и за пределы памяти. Время бежало и шло, шло и бежало, века громоздились на хребтины веков, и земля забирала то, что отнял город, так что теперь это дождевой лес, где правит обманчивый кустарник, равнодушные деревья, ночные кошки да племена косматых горилл. Послушать, так никто не должен бродить по этому лесу, ибо есть в нем части темнее, чем Темноземье, но вот гляньте, как я иду-топчусь по папоротникам и под деревьями, прорезая туман и крадясь под ветвями, имеющими вид рваных лап гигантского скорпиона. Углубившись в призрачно-зеленые заросли, я спрыгиваю со спины карликового бегемота, отбивая вороватые рук обезьян, и уворачиваюсь от шлепка листа, который оставил бы на моем лице полчище муравьев.

В этом буше я живу уже больше, чем может сосчитать слон, но не считаю эти места своим домом. До сих пор не могу сказать, нашло ли это место меня или я нашла его. Все, что я знаю, это что мне надо было выбраться из Омороро, даже если бы единственным путем оттуда был пеший. Про Омороро я говорить не хочу. Просто вышло так, что однажды я очнулась там под здоровенным, высотой в сотню человек монументом, который все называют «Стояком», прямо в сердцевине города, и не знала, как это состоялось.

Память вынула из меня цельный кусок и сделала невменяемой. Как можно было преклонить голову в городе далеко на севере, а проснуться в полугоде пути на юг – загадка, которая сведет с ума любого. Я всё еще думаю, что безумие действительно взяло надо мною верх, а когда я всё же выбралась из Омороро и через шесть лун вернулась в то место, которое считала домом, дома уже не было. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в тот гребаный Омороро. Всё было против того возвращения, но даже внушение, что во мне не осталось ничего, что можно забрать у того города, не удержало меня от странствия. От ощущения, что единственное, для меня необходимое, это вернуться в то место, где я потеряла всё, и узнать почему.

Но прошлое идет своим путем, отказываясь раскрывать, почему оно оставило меня такой. Жизнь непосредственно перед тем, как я очнулась в том городе много лет назад, была мне столь ясна, и люди тоже. Но я не знала, зачем отправляюсь в город в недружественных землях и что толкнуло меня превратиться из женщины, которая в ладу с рассудком, в дикарку, что рвет с себя одежду, царапает кожу и воет как помешанная. Что тому причиной? Причин у меня не было. Я не знала, зачем я там; не знала, зачем ухожу от всего, и зачем всё уходит от меня.

Хватит. Это не то, о чем мне хочется говорить.

Я знаю некоторых женщин – ни одна из них мне не подруга, – чьи мужья поимели с них всё: приданое, коз, дом, землю. Каждую из них муж нещадно лупил, хлестал, угрожал, унижал, не давал житья, но она всё равно от него не сбегала, потому что он оставлял ее ни с чем, кроме одного: потребности в нем. Омороро тоже лишил меня всего, не оставив мне ничего, кроме потребности туда вернуться. Север сомкнул ряды и вытеснял меня обратно на Юг, а я упиралась всеми руками и ногами. «Пошла вон!» – кричал мне он всем скопом, а кто не мог кричать, тот ревел буйволом. «Изыди! Тебе здесь нет места. Брось молить, твои слезы никого не тронут. Брось лгать, твой голос никому не слышен. Ни эта кровать, ни ковры эти не твои. Ведьма! Ворюга! Самозванка! Ты его просто убиваешь, чудовище. Поди прочь!»

И всё же по мере продвижения моих сандалий к Омороро я повернула на запад, к горам, таким зеленым, что кажутся голубоватыми. Там я и нашла дом, который нашел меня. Вот вам чистая правда: всё, что я искала, это место, где можно растянуться и никогда больше не вставать. Когда я забрела в лес настолько, что вконец лишилась сил, я опустилась на сухие листья, закрыла глаза и представила, как горилла ломает мне хребет, леопард выгрызает мне горло, змея обвивается вокруг и выжимает из меня жизнь. Однако смерть ко мне не торопилась, и тело тоже жаждало мучений. В тот вечер я дала прелой листве меня забросать и замерла, покорно выжидая свою неминуемую участь.

Но ничего не случилось. Утром я проснулась и двинулась дальше, да так проворно, что громко кляла себя за то, что оставляю пережитое позади. Это чувство близилось; что-то во мне зрело, закипало, готовое хлынуть через край; что-то в глубине моего горла ждало сказать богам, что я думаю о них и об их суждении. Но не в тот день. То был день, когда я перевернулась в грязи, убрала с глаз листья и увидела дом, смотрящий прямо на меня.

Возможно, что дом – в дождевом лесу даже утро выглядит как вечер, и ничто не является тем, чем кажется. Бодрствование мало чем отличается от сна, так что в первый раз, когда я взглянула, это было лицо с четырьмя или пятью отверстыми ртами. Во второй раз, когда солнечный свет прорезался лучиками-лезвиями, оно предстало как дворец, один этаж которого стоит на другом. В третий, когда я открыла глаза, мне явилось подобие целой усадьбы – конечно же, в склоне холма, где кто-то словно высек величественный дом, выступающий из каменно-лесистых челюстей.

Деревья и кустарники росли где заблагорассудится, поэтому невозможно было охватить весь дом одним взглядом. Прямо под гребнем находились крыша, стена и четыре гигантские колонны, подпирающие дом. Между колоннами наверху три темных окна – по небольшому справа и слева, а среднее вышиной с дверь, под ними – арочный проход, тоже темный. Дом, похожий на лицо, одновременно печальное и испуганное, сквозь налет из мха, дерна, грязи и помета белел цветом кости. Часть штукатурки на нем давно отвалилась, обнажая кирпичную кладку, эдакие мышцы под кожей. Двери нет, но кому нужна дверь, когда внутри так темно? Тот, кто строил это место, потратил много сил не на вход, а на дорожку к нему, потому как кирпичи выстилали землю гладко, будто дорогу в Фасиси, и это породило догадку: не является ли сие место обиталищем некой причудливой ведьмы. Но там не обитал никто. Внутри было чернее ночи, и пробираться пришлось ощупью, будто слепой; на ощупь опознавались и предметы. Колонны с бороздками от последнего животного, их расцарапавшего, соломенные ширмы, сквозь которые можно просунуть руку, и запахи, запахи, сочащиеся отовсюду. Ковер вонял грязью и дерьмом, кувшин кисло попахивал остатками давнего вина, а табурет – последним зверем, что на нем сидел. Сложно сказать, был ли здесь пол земляной или просто пыльный. И ничего, чем можно разжечь огонь.

Освоиться здесь не составило труда. Обитателям леса не потребовалось много времени, чтобы уяснить: здесь поселился некто новый, и он не зверь, не птица и не дерево. Протянуть нескончаемый день выходило труднее, потому что, сколько бы я ни растаптывала один, всегда наступал другой. Наблюдая за тем, как проводит день мелкая ядовитая лягушка, я училась с этим справляться. Сначала разделить день пополам: время спать – время гулять. Затем раздробить его помельче, затем еще и еще. Разорвать день на кусочки, которые можно проглатывать, и так, глядишь, можно сдюжить. Открылось и кое-что о сне.

Глубоко в зарослях, когда я только начала различать между собой растения, я нашла одно, которое решила заваривать вместо чая, а оно меня неожиданно усыпило. Поскольку этот сон исходил не от меня, то не было и сновидений. Я стала делать нечто противоположное своему дневному времяпрепровождению – наращивать свой сон. От забытья, длящегося считаные секунды, до половины дня, затем до двух дней, до четверти луны – и вот однажды я очнулась с грибами в волосах и с кустиком, проросшим у меня между пальцев. А еще с двумя обезьянками-колобусами – матерью и детенышем, – приютившимися у меня на животе. Сон продержал меня в своих объятиях полгода – я это поняла по тому, что пришло и ушло лето – и за это время их в моем доме поселилось целое племя. Мне было всё равно. Если я и так страдаю беспамятством, зачем мне вообще что-то запоминать? Когда я снова готовила свой сонный взвар, обезьянки следили за моими действиями грустно-тревожными глазами.

В следующий раз я просыпаюсь по прошествии целого года – это мне известно по тому, что вокруг снова лето, а растение, которое в последний раз представало кустиком, теперь уже деревце, корни которого давно пробили горшок. Мысль ошеломляет, хотя я внушаю себе, что это, должно быть, от слабости: шутка ли, не двигаться целый оборот вокруг солнца. Проходит еще два дня, прежде чем я более-менее выдерживаю тяжесть этого давления, терплю до тех пор, пока до меня не доходит, что веса-то нет вообще – он такой легкий, что улетучивается сам собой. Твое долгое отсутствие имеет значение только тогда, если кто-нибудь считает твои дни. Но даже обезьяны не поднимают тревогу, видя, что я просыпаюсь; они лишь наблюдают, что я собираюсь делать. Голод меня не беспокоил, как и жажда, но я надеялась на душевный покой, а вместо этого во мне поселился ужас, словно непрошеный гость, который не думает уходить. Просыпаться от годичного сна без сновидений равносильно тому, что пробуждаешься не от сна, а от смерти.

В доме по-прежнему темно, но темнота – это всё же не мрак. В комнате я насчитываю трех обезьян, все самцы. Как только они видят, что я встаю, один подлезает ко мне в каком-то танце, а между двумя другими вспыхивает драка. «За тебя, – произносит голос, звучащий как мой, – за тебя». Я едва успеваю об этом подумать, как внутрь врывается сильный ветер – не ветер – и выметает их наружу. Эти коломбусы продолжают наведываться еще несколько дней, принося еду, часть которой я даже могу съесть. «Но это безумие», – говорю я себе. Сон смерти не побратим, и никакая смерть от того забвения не исходила, хотя я всё еще ее ждала. Я была одной из тех женщин, которых называют одержимыми, но одержимость где-то позади, в прошлом. «Вспомни ядовитую лягушку», – говорит мне голос. Никто не движется взад и вперед одновременно. А мысль о трех обезьянках, клянчащих и дерущихся за то, чтоб меня отыметь, вызывает у меня смех.

За исключением троицы колобусов, имевших на меня виды, большинство животных ко мне не пристает. Птицы поют и щебечут, но ни одна не подлетает близко, даже сова или ястреб. На реке не набрасываются ни бегемот, ни даже носорог. Однажды за мной пытается погнаться кабан, но ветер – не ветер – так шарахает его о дерево, что он после этого держится от меня подальше. Слониха не взволновалась, даже когда я встала между ней и ее молодью. Остальных колобусов я не интересую как жена или сестра, но они хотят, чтобы я перестала посягать на их фрукты, особенно самки. Они ссут и гадят вокруг дома и даже внутри, пока однажды в полдень моя стрела не сбивает с неба ястреба, который собирался сцапать одного из них. То же и с гориллами. Я сторонюсь тех мест, где они держатся, не ем там, где кормятся они, не испражняюсь там, где это делают они, не хожу в лесу на север, куда лежат их тропы, но всё же натыкаюсь на стаю, которая с ходу видит во мне врага. Я забираюсь на деревья и там сигаю с ветки на лиану, но они опережают меня на выходе. Тогда я натягиваю лук. Вожак с седой спиной шаркает влево, затем вправо, затем встает на дыбы и колотит себя в грудь. Два дня спустя он пробует на меня наброситься, но я стою незыблемо даже после того, как он проделывает это еще два раза. Тем же вечером троица колобусов приносит мне двух хамелеонов, а затем сопит, пыхтит и бьет себя в грудь, пока я не слышу, что они пытаются до меня довести. Вы бы видели, как спустя три дня заверещал тот самый вожак, когда выскочил из кустарника и увидел, как я размахиваю хамелеоном! Седоспиный ретировался так быстро, будто его теперь преследовала я. Тем не менее даже при кармане, полном хамелеонов, он всё не унимался вплоть до одного дождливого дня, когда ту скверную привычку гоняться подхватил еще один – не вожак, а один из молодняка, решивший доказать, что он тоже самец хоть куда; а я, дура, возьми да заберись на дерево. Но там, где Седоспиный только бы пугнул, этот пошел дальше. Он прыгнул, чтоб меня схватить, но своим весом надломил сук, и мы оба рухнули в реку. Больше чем хамелеона гориллы боятся лишь одного – той части глубокой реки. Глядя, как он бултыхается и жалобно ревет, уходя под воду, я бросаю его на произвол: пусть другим неповадно будет. Но голос, звучащий как мой, решает меня побеспокоить и не отстает. С досадливым вздохом я подплываю обратно, жду, когда он совсем выдохнется, а затем хватаю за лапу и подтягиваю к берегу достаточно, чтобы он мог выбраться сам. После этого между гориллами происходит какой-то обмен, и они оставляют меня в покое. Более того, оберегают тропинку, которая ведет к поляне, а от нее к дому. В обращении с женщинами я учу их почтительности. Судьба мужиков меня не волнует.

В те первые годы я буш почти не покидала. По правде сказать, только во время поездки на юг, в Марабангу, до моих ушей дошла новость о том, что прошло пять лет. Пять лет с тех пор, как я увидела кого-то, кто не был ни мартышкой, ни гориллой. Пять лет после того, как я в последний раз видела Север. «Пять лет с тех пор, как я думала о нем, – шепчу я себе, хотя это ложь. – Этот человек. Эти дети». Марабанга. Итак, я находилась в Марабанге, резиденции Южного Короля, города посреди Черного озера, добраться до которого можно только на лодке. Марабанга говорит на языке, которого я не знаю; что-то вроде Долинго, когда они были не более чем скотоводами. Однако Марабанга не похожа ни на что южное или северное. Маси вздымается ввысь, как и Нигики, а Го поднимается так высоко, что отрывается от земли и парит. А Марабанга идет вниз. Там, где другие земли строятся на травянистых равнинах, это место – скала посреди Черного озера. Молодые скажут, что это были наука и рабство, а старики – что рука богов, которая устроила всё это. Так или нет, но эти руки каким-то образом прогрызают твердую скалу, чтобы вырезать и придать форму целому городу. Четырехугольные башни, яйцевидные обелиски, храмы, дома, дороги и дворцы. Веме-Виту поднимается всё выше и выше, но Марабанга опускается всё ниже и ниже, пробиваясь сквозь каменную твердь, пока не достигает воды. Издали глазу обманчиво кажется, что впереди нетронутый остров, но в двухстах шагах от берега тропы и ступени ведут вас в место, подобного которому нигде больше нет. Всякий раз, когда я норовлю подумать: «Это место устремлено ввысь», голос мне говорит: «Нет, это место нацелено вниз». А вдалеке на окраине Марабанги находится святилище, почти столь же широкое, как сам город, и единственное сооружение, возвышающееся над скалой. «Возведенное богами» – так говорят жрецы, имея, по всей видимости, в виду смерть десятков сотен тысяч рабов. Что до самого святилища, то оно напоминает гигантского мужчину с огромной головой, прислоненного к стене в попытке выпрямиться, ухватившись за свой неимоверный член. Двое торговцев, видя, как я его рассматриваю, кричат, что я здесь либо слишком рано, либо слишком поздно.

– Это как?

– Бесплодные женщины приходят сюда только глубокой ночью.

– А зачем?

– Видно, что ты издалека, раз не знаешь. Женщины прокрадываются в темноте, чтобы потереться о стоячий хер своими ку, – говорит один из торговцев. – Говорят, главный префект всё бил свою жену за то, что она не рожает, и вот она однажды ночью потерлась, а теперь только и делает, что пуляет наружу ребятишек.

Марабанга и «Стояк» повествуют о Юге больше, чем мог бы рассказать любой книгочей. Все города Юга так похожи друг на друга, что их можно перепутать один с другим, хотя люди, конечно, так не думают. Но, несмотря на всех своих безумных правителей, земли Юга – братья, объединившиеся по собственной воле. Бо€льшая же часть Севера объединена силой и противится каждому шевелению любого Северного Короля уподобить одну из земель другой. Я и не знаю, зачем я была в Марабанге, ведь делать мне там, в общем-то, нечего. «Лес давно затмил любой интерес, который во мне оставался к людям», – внушаю я себе, а сама следую за стайкой смеющейся детворы через добрый десяток улиц. «То, чего ты ищешь, ты здесь не найдешь», – звучит голос, похожий на мой. «Ничего я не ищу!», – выкрикиваю я в ответ, а дети это слышат. Сначала они замедляют шаг, а подойдя к разветвлению проулка, дают стрекача. Я исподтишка заглядываю за стену и вижу двоих мужчин, которые наблюдают за детьми, а затем смотрят прямиком на меня.

В этом «святилище стоячего хера» я клянусь никогда больше не возвращаться в это место. Уже дважды я прибегаю в город, и оба раза этот город прогоняет меня прочь. «Язви богов и их народ», – говорю я себе. Я возвращаюсь в буш, охотиться на речную рыбу, собирать фрукты с орехами, и чтоб никто меня не беспокоил, кроме разве обезьян, ищущих себе любовницу. Время не было мне другом, поэтому я решаю стать врагом времени. Даже не врагом – я решаю совсем о нем забыть, избыть, изгнать. Поэтому, когда я замечаю, что обезьяны, навещающие мой дом, уже не они, а их дети, а затем и внуки, я отмечаю это так, как иной отмечал бы закат солнца. Змея сменяет змею, а кабан сменяется тем, кто его съел. Однажды умирает Седоспиный, ставший мне другом и защитником. Я была той, кто утащил его тело к реке и направил вниз к водопаду. После него вожаком становится другой, которому я не по нраву, и он дает об этом знать, выгоняя меня из гнездилища своей стаи. А после него приходит другой, который убивает всех детенышей того вожака, но со мной обращается как со своей матерью. Приходят и уходят звери, перестают летать птицы, и даже слоны, что были со мной дольше всех, переходят в детей и внуков друг друга. В один день я была другом, а в другой – просто частью буша и дождевого леса.

Все больше проходит дней, с ними лун, а с ними лет. Я не особо смотрюсь в реку, но однажды утром увиденное заставляет меня вздрогнуть. Я прохожу мимо места последнего упокоения слона, откуда проглядывают только бивень и кость. В мыслях у меня не искупаться, а просто как-то перелезть на другую сторону, где я заприметила фрукты, соленые со сладостью, без всякого названия. Вдруг вижу, из воды на меня смотрит некто, кого, я думала, уже давно нет в живых. Ни седины, ни морщинки, ни бородавок, ни наростов, ни даже поволоки на карих глазах. Взрослая женщина, но ни днем старше. Река мне лжет, не иначе! Время я, понятно, прокляла, но до этого момента я не чувствовала, что его отпугиваю. Хотя нет, не совсем так, я же отмечаю моменты, когда, бывают, наклоняюсь за чем-нибудь, а суставы пощелкивают. Или, например, видишь ясно, а потом в глазах слегка туманится. Или на одном и том же подъеме неожиданно стесняет дыхание. А есть вещи, которые много лет раздражали, но теперь больше не беспокоят, – я уже даю ухаживать за своими волосами обезьянкам, хотя иной раз шлепаю, когда они своими шустрыми пальчиками норовят пощупать меня за грудь. Но время идет все мимо да в обход, не приближаясь и не прикасаясь ко мне.

Снова луны, а с ними года. Затонувший Город – загадка, но никто не помнит ее сути. Иногда вдруг видишь, как часть его проглядывает из-под земли, перегораживая тропу, которая еще четверть луны назад казалась свободной. А то, что выглядит как холм, оказывается крышей, зеленой и пушистой от мха, а какая-нибудь воронка оборачивается подземельем. Или прудик очень уж безупречной формы оказывается большой ванной, а за ней их еще семь. Дождевые струи смывают грязь с череды мертвых пней, и взгляду открываются покосившиеся статуи воинов. В ночи похолодней на широкой тропе появляются трое или четверо попутчиков, спорящих о том, в какую сторону идти. Лишь когда они проходят прямо сквозь тебя, ты видишь, что здесь есть призраки, всё еще привязанные к городу и сгинувшие в тот день так быстро, что даже смерть не успела их прибрать. Перешептывания по лесу и его окрестностям свидетельствуют, что я тоже призрак, которого позабыла смерть, потому что ни один зверь, кроме слона, не мог бы остаться здесь в живых с того первого дня, как кто-то узрел или услышал мое присутствие. В Маси и Марабанге, даже в Омороро, поговаривают, что она, мол, не иначе как принесла в жертву десять и шестерых младенцев или дала целому дому дьяволов, раз до сих пор бродит по этим местам. Она.

То есть я, которая имени себе не искала. Не искала ни человека, ни компании и никого, кого можно было бы назвать другом. А если начистоту, то я осерчала на горилл за то, что они не прихлопнули тот источник шума до того, как он начал донимать меня. Проснуться для меня было первой неприятностью. Еще только вечером самки-колобусы перестали смотреть на меня как на врага и пригласили переночевать с ними в кроне дерева. Нет, моей дружбы они не искали, а искали, чтобы я применила свои стрелы и разделалась с орланом, который повадился сцапывать тех из них, что забираются чересчур высоко.

Итак, я спала себе между двух ветвей, и тут меня разбудило хныканье – оказалось, маленькой девочки. От мужчин доносится только ворчание и ругань на марабангском, который я так и не освоила. Девочке на вид не старше десяти, а ее хныканье вызывает во мне такую же злость, как и вид мужика, который ее хватал. «Вопи, дурища!» – хочется мне крикнуть с досады. Птицы смотрят. Обезьяны тоже, но все молча. «Куда подевались гориллы?» – недоумеваю я. Двое мужчин одеты в розово-зеленые халаты знати, на другом кожаная юбка кузнеца. Другая «я» озадачена: что могло свести этих людей вместе? Хотя причина вот она, налицо; ее сейчас заволакивают в глубь леса. Может, они все встретились в таверне и, набравшись пальмового вина, решили, что знатные мужчины и простые – это в сущности одно и то же, исходя из схожести их желаний. Вероятно, похитить вшестером одну девчонку не составило им труда. Так думает та «я», которая другая, а первой плевать, в том числе и на то, какая нерадивая мамаша упустила своего ребенка. Двое мужчин что-то ей говорят, будто пытаются успокоить, другие два задирают свои рубахи, чтобы оправиться, а еще двое стягивают штаны, но для другого. Эти двое стоят ко мне спиной, но я знаю, что они там вострят между ладонями. Я натягиваю лук и стараюсь не думать о том, кто научил меня стрелять. Первому стрела пронзает шею так быстро и беззвучно, что никто не замечает. Второй стаскивает с девочки одежку, поэтому, когда тот со стрелой в шее падает на колени, остальные не обращают внимания. Через секунду второй подпрыгивает, но не из-за того, что заметил падение соседа, а просто стрела, посланная мной ему в глаз, выходит кончиком из затылка. Тут все впадают в панику. Тело натыкается на тело, халат на халат; все толкаются, тузят друг друга кулаками и с заполошными криками спешат укрыться за деревом. Я перепрыгиваю с ветки на ветку с пучком стрел между пальцев. «Ззуп, ззуп» – и две торчат из груди знатного, который падает с тяжелым хрипом. «Ззуп» – и одна в шее у кузнеца. Я выпускаю еще две – пятому в икру, шестому в живот. Они пробуют бежать туда, откуда пришли, но попадают в лапы Седоспиному и его сынку. Сынок лупит первого по лицу так, что смахивает голову. Седоспиный радушно обжимает голову второму и сдавливает, отчего та лопается, как спелая тыква.

Девочка застыла в неподвижности, ошеломленная и сбитая с толку, как будто ее двинули по голове. Я не знаю, как по-марабангански «уходи», «иди» или «беги», поэтому тащу ее на опушку и толкаю в сторону города. В следующую четверть луны, где-то посередке, девочка возвращается вместе с матерью, которая тащит ее за собой. Я сидела на верхушке дерева, и тут птицы шумом предупредили меня, что буш неспокоен. «Не утруждайся запоминать, – говорит мне голос. – Нет смысла искать память или ее истоки: ты о них не вспомнишь, когда начнешь наблюдать за матерями». Даже если это матери горилл и обезьян.

У этой взгляд, который мне уже случалось видеть прежде. Дескать, «моя дочь пришла ко мне с историей, которой я не верю». Взгляд, говорящий: «Моя дочь вернулась измятой, но вместе с тем нетронутой, и к этому имеет какое-то отношение этот лес». По крайней мере, она поверила своей дочери насчет леса, иначе не потащила бы ее сюда. Чтобы это понять, не нужно было говорить на марабангском. Гнев подгонял мать всю дорогу до поляны, но теперь ее начал охватывать страх. Слышно, как он заставляет подрагивать ее голос:

– Uyatakata? Ungu umtyholi? Ulidyakalashe? Teta! Teta![35]

В ответ девочка что-то хнычет, и я задаюсь вопросом: это у нее что, единственный способ изъясняться? Но ее языка я не знаю, и не знаю, знает ли она мой, да мне и всё равно. Девочка смотрит вверх и тычет пальцем, но густая крона скрывает меня от них. Девочка поворачивается уходить, но мать дергает ее обратно.

– Teta! – снова кричит она. – Говори!

Я проскальзываю на дерево, куда не лазают обезьяны, и обрезаю лиану, которая удерживает голову одного из тех мужчин. Лиана падает в нескольких шагах от них; при этом голова подскакивает и изо рта выскальзывает полусгнивший язык.

Мать с дочерью вскрикивают, а девочка снова указывает пальцем:

– Le ndoda ngomnye wabo[36].

Они обе смотрят наверх, в гущу листвы, но меня не видят. Я смотрю прямо на них, пока мать не хватает свою девочку, и они вместе уходят.

Происходит всякое разное. Четвертей лун я не считала, поэтому сложно сказать, когда именно я возвращалась на юг, хотя не в Марабангу. Даже при таком изъяне памяти всё равно было что-то, о чем я стремилась забыть, и таверна в рыбацкой деревушке на берегу озера была вполне подходящим для этого местом. Итак, я сидела там, и единственной моей заботой было пиво, что передо мной. Хотя, бросая монету, я вскользь подумала, что не менее полезно, чем выпить, было б еще и перепихнуться, но в этой халабуде глаз положить было решительно не на кого. Вдруг кто-то сзади втягивает носом воздух, словно думая чихнуть, после чего принюхивается снова, быстро как собака.

– Какой-то долболоб пустил сюда суку с течкой, – говорит он.

– Или кого-то, кто лижется с собаками, – говорит другой, и оба смеются.

– Не, серьезно. Хозяин, тут в заведении вонища – не могу. Ты там что, держишь на задах свинарник?

– Нет, друг, – перебивает первый, – вонь тут где-то посередке. Чуешь? Чем ближе к стойке, тем несносней.

– Не может быть… Нет… такой дух пускать не могла б ни одна баба.

И вот голос раздается прямо у меня за спиной:

– Было бы неплохо, если б от нее пахло хотя бы рыбой, – говорит он.

Я не оборачиваюсь.

– Эй, я с тобой разговариваю, – наседает голос.

Я так и не оборачиваюсь, и он подходит совсем уж близко.

– Друг, ты не поверишь, а ведь это женщина. Слушай, дело не столько в том, что от тебя несет дерьмом, а в том, что ты воняешь как… Как что, друг?

– Как будто кто-то окатил ее болотной жижей? – предполагает его дружок.

– Нет, не то.

– Короче. Не важно, чем ты пахнешь, мы предлагаем тебе сразу туда и катить, – говорит мне второй.

– Сижу пиво попиваю, вам-то что? – отвечаю я.

– Пиво? Ну и женщины нынче пошли, друг. Не пьют то, что полагается пить дамам, не пахнут так, как надлежит пахнуть дамам.

– Зато делаю одну вещь, которую делают дамы, – говорю я.

– Ого. Ты слышал, друг? Так что же они делают?

– Терпят всякую пакость от дерьма, у которого хренчик такой мелкий, что брызжет себе на яйца.

На Юге зажиточных городов пруд пруди. Даже это рыбацкое захолустье зарабатывает и тратит серебра больше, чем большой человек в Веме-Виту. Это видно уже по тому, что хозяин принес мне пиво в стеклянной бутылке, а на Севере стекло до сих пор редкость и слишком ценится, чтобы вот так ставить на стол почем зря. И я печалюсь – и за бутылку, и за хозяина, и за драгоценный стакан, когда тот мужлан замахивается, чтобы дать мне затрещину. В проворном развороте я заезжаю бутылкой ему по морде. Он, взвизгнув, падает, а стеклянные осколки торчат из него как чешуя.

Сверху ударом ноги я роняю на него еще и табуретку. Второй мужлан сидит рядом с женщиной – женой, что ли? Она скабрезно хихикает, за что получает от него остерегающую пощечину.

– Еще пива, – говорю я.

– Свое ты на сегодня отпила, сучка из буша, – говорит тот мужлан.

Ерзнув стулом, он направляется ко мне. Ветер – не ветер – прибивает его прямо к стойке, и мне остается лишь нацелиться ему стеклянной «розочкой» в лоб. Туда она и впечатывается, вместе с моим ему пожеланием благодарить богов, что попало в лоб, а не в глаз. Это разжигает еще троих, которые теперь бросаются ко мне скопом. Вот она, истина. Драки я, собственно, не искала, но она нашла меня сама, а я и не жалею. Табурет не палка, но он отлично сгодился, когда я схватила его и ударила первого в грудь. Второй хохоча уворачивается, но ветер – не ветер – его подкашивает, а я добавляю коленом в пах. Третий, однако, пинком сзади посылает меня на пол. Мою попытку подняться на локте он, нагнувшись, перехватывает точным ударом в скулу.

– Ну что, сука, поиграться вздумала? – задышливо спрашивает он, держа кулак на отлете. – Ты, что ли, из северных?

Ветер – не ветер – срывает его с меня, и он бултыхается в воздухе – понятно, что у всех на глазах, и понятно, что причину все видят во мне. Я даю ветру отнести его к краю стойки, о край которой он роняет его головой. Рядом с какими-то фруктами, невдалеке от меня, у хозяина лежит нож. Я проворно его хватаю и кидаю в человека, который, наверное, полагал, что я не замечаю его подкрадывания. Нож летит ему прямо в глаз, но в вершке от него вдруг стопорится и зависает в воздухе. Человек обращается в скалу, в плане неподвижности. Я позволяю ему там стоять, а сама беру еще одно пиво, неторопливо выпиваю, расплачиваюсь серебром и ухожу. Только когда я закрываю за собой дверь, тот нож падает. Спустя два дня в лес начинают приходить женщины и искать ту, что умеет заставлять ножи летать. Слышно, как они примирительно зовут:

– Выйди! Нам всё равно, ведьма ты или нет!

Я наблюдаю за ними сверху, из крон деревьев. Иногда я иду за ними на поляну, но остаюсь в кустарнике. Один или два раза я прошу горилл их отпугнуть. Но всё это меняется однажды вечером, когда в лес приходит какая-то старуха, а с ней еще одна женщина, которая говорит на сосоли – языке Увакадишу и Калиндара.

– Великая женщина леса, мы знаем, что ты ходишь где-то здесь, – говорит она.

Эти слова меня потрясают, хотя она еще ничего не произнесла. Должно быть, минуло уже лет десять, если не больше, когда я слышала знакомый мне язык. Они не слышали, как я подхожу сзади, пока я не чувствую дыхание той, что пониже ростом. Та оборачивается и подскакивает.

– Igkwirha! Igkwirha! – кричит она в испуге.

– Akuho igkwirha, дуреха, – говорит старуха. – Я говорю ей, что ты не ведьма.

– Даже на Юге для женщин не так уж много слов, – усмехаюсь я.

– А как тебя называют, если не ведьмой?

– Принцессой, – отвечаю я.

– Забавно.

– Чего ж тут забавного. Что вы хотите?

– О тебе идет молва. Она ширится среди женщин, потому мужчинам невдомек. Ты та, о ком рассказала маленькая девочка, мать которой думает, что мужчины пытались ее обесчестить. Говорят, ты отрубаешь мужчинам головы и маринуешь их кеке.

– Если все женщины такие взбалмошные, может, мне стоит помогать мужчинам? – спрашиваю я, просто чтобы увидеть, каков будет ответ. Женщина вздрагивает, но старуха, видно, повидала многое, и ее не пронять. Она рассказывает, как две луны назад у той женщины похитили сестру; похитил мужчина из Гепардовой Стаи, воинственных наймитов Огненного Буша, самой южной части Южных земель. «Спаси мою сестру или убей, если она испорчена», – просит она.

Я не говорю, что женщин не убиваю, и не собираюсь вызнавать, испорчена женщина или нет, потому что испортить женщину нельзя. Старуха смотрит на меня так, словно читает мои мысли.

– Просто верни девушку, – говорит она.

Старуха рассказывает, что девушку Гепардовая Стая умыкнула к северу от Марабанги, но ждет, пока я приму половину уплаты, и уже тогда разглашает, что случилось это в Маси, городе воров. Там, где нет ни одного дома выше одного этажа, потому что нет и отродясь не было людей, которые захотели бы там что-то строить или создавать, будь то дом, торговля или семья. Ни один мужчина или даже женщина – потому что кто может сказать, будет ли этот мужчина назавтра всё еще жив, а женщина превратится из шлюхи в воровку или наоборот. Все проезжают то место без остановок, но оно всё прирастает людьми, так что Маси город многолюдный, хотя назвать его городом язык не поворачивается. И если Гепардовая Стая повезет девушку туда, а не обратно на юг, то оставлять ее у себя они не думают.

– Мать у нее женщина бедная, и чтобы заработать серебро, продала четыреста своих дней.

– Изъясняйся проще, женщина.

– Она продала свою свободу. Здесь можно продавать себя в рабство и выкупать свободу обратно. Люди соблюдают соглашение.

– Если ты покупаешь человека в рабство, у тебя нет чести. Скажи ей, чтобы она вернула работорговцу деньги.

– Но он хочет поиметь мзду.

– Скажи ему, что Ведьма Серебряного Полнолуния скоро придет с ним рассчитаться.

Я выслеживаю их до подземного хода, ведущего к Зеленому озеру – не то чтобы кто-то из них пытался прятаться. По запаху можно понять, почему здесь никто не плавает и не ловит рыбу. Никто из тех людей не был оборотнем, а шкуры гепардов не единственное, что они носили, хотя убийство кошки-оборотня считается на Юге преступлением равным убийству. В целом их было не так уж мало – я насчитала по меньшей мере десять и три, – а ветер – не ветер – местами, подчас невпопад, всё еще хорохорился, что я ему не хозяйка. Из-за известкового налета и грязи этот лаз и вход в сердцевину города были так завалены мусором, что одновременно по нему мог пробираться только один человек. Идти приходится поступью, так как ноги вязнут в противно чавкающей грязевой каше, где вместе с илом намешано дерьмо всех зверей, какие только водятся. К середине узкий вход расширяется довольно существенно, так что идти можно почти не сгибаясь. Задувающий с озера ветер пробирает до костей, но он же приносит желанный свежий воздух.

Иногда выигрыш не в твоем положении, а в том, как ты им распорядишься. Я в подземном ходе со всеми этими громилами – или, наоборот, они со мной. Всего два направления, куда двигаться мне, и два пути для бегства у них. У них дубинки и кремневые ножи, острые, как кинжалы, у меня – кинжал и одна из их дубинок, подобранных в грязи. У них семь факелов, чтобы освещать путь, мне же свет не нужен, я вижу в темноте. Ветер – не ветер – слышит мой призыв и небольшим порывом задувает все факелы.

Девушку я возвращаю. Когда с Гепардовой Стаей покончено, те, кто еще жив, шарят в темноте по сломанным костям в поисках конечностей, пришить которые, впрочем, не поможет никакая наука. Те, кто издох, лежат, застряв в грязи, и их кровь смывается в озеро, отчего устье хода выглядит так, будто кровоточит. Волосатые ручищи я отпихиваю в стороны, косматые головы срывает и раскалывает ветер – не ветер. Кинжал выпадает из чьей-то руки, которую я пинком ломаю в локте. Нанося удары, рубя, пиная и кромсая всё, что подворачивается, я топаю к окраине подземного хода. Ветер – не ветер – довершает остальное. Когда я добираюсь до девушки, она даже не видит, кто ее хватает. Рот у нее еще пахнет скормленной ей дичью, а рука на ощупь оказывается не такая уж девическая.

– Сдается мне, ты у них куда дольше, чем две луны.

– Мы уже говорим на одном языке.

– Я помогу тебе вырваться на волю.

– А кто сказал, что я с ними против воли? – отвечает она, и я едва успеваю увернуться от ее вжикнувшего клинка. Ярость при ней есть, сила тоже, иначе ни один из Гепардовой Стаи не стал бы ее у себя оставлять. А вот навыки слабоваты: кто из мужчин стал бы ее обучать преимуществам над собой? Видно, она с ними уже долго, даже слишком, и действительно испорчена – но не так, как думала ее сестра.

– Твоя родня хочет, чтобы ты вернулась назад, – говорю я.

– В зад уже поздно, – дерзко хохочет она и набрасывается.

Ночь сгущается, а в какой-нибудь питейной меня ждет пиво, вино или чего покрепче. Или, по крайней мере, драка, которую выиграть хоть сколько-нибудь занятней. Эта мысль меня отвлекает, а зря: девица успевает резануть мне руку и настолько горда собой, что стоит и хохочет, беспечно раскрывшись. Тоже зря. Один удар ей дубиной в живот, чтоб согнулась, а при падении еще один по затылку, чтоб забылась.

После этого старуха приводит женщин одну за одной, большинство из которых она толком и не знает. Я их предупреждаю, что я безжалостна, и если меня послать куда-то, где речь не идет о спасении женщины или ребенка, живой оттуда возвращаюсь только я одна.

Некоторых женщин это останавливает, других, наоборот, подстегивает.

– Я могу узнать твое имя? – спрашивает она меня в одну из ночей.

– Нет.

– А мое ты узнать не желаешь?

– Тоже нет.

– Женщинам свойственно вставлять имя там, где его недостает. Тебя они называют Ведьмой Серебряного Полнолуния.

– Не берусь это оспаривать.

Старуха смеется.

– Шибко уж вычурно. «Ведьма Полной Серебряной Луны» – у кого ж найдется время всё это выговорить? На сосоли ты бы значилась просто как «Лунная Ведьма».

Однажды старуха перестает появляться. «Наверное, померла», – полагаю я, но не спрашиваю. Это не останавливает женщин, которые либо приходят с кем-то еще, кто говорит на наречиях Севера, либо оставляют записки – на пергаменте, если у просительниц есть деньги, либо на листке, если их нет; иногда даже не слова, а символы, карты или руны. Одна оставила рисунок человечка с головой, вырастающей в облако, что повергло меня в смех. Вот уж и вправду знаменитость.

Но нет никакой другой женщины по имени Соголон. Никому в этих местах такое имя не нужно, поэтому оно не в ходу. Лунная Ведьма обманывает смерть более раза, более двух, более десяти раз, поэтому она не может умереть. Смерть ее не берет, потому что Лунная Ведьма – это сама смерть, и она бродит по Южным землям вплоть до смерти Кваша Моки, пробывшего Королем двадцать пять лет. Продолжает скитаться и после того, как его сын принимает имя Лионго и занимает престол семьдесят один год, пока тоже не умирает. Так что да, ведьма, хотя ни разу и не прибегнула к злым чарам, и да, призрак, хотя и не преследует живых. «Зачем вообще женщине жить так долго? По какой такой причине?» – недоумевают многие. Женщины, что вдруг взывают о помощи со своими неразрешимыми затруднениями, или же мужчины, дрожащие как лист, когда узнают, что затруднение в них.

Вот то, что говорят женщины: что она, мол, помогает только женщинам – несмотря на мужчин, которые просят, молят, приказывают или подкупают. Каждая из них добирается до кого-то, которая говорит другой, а та божится третьей, что знает ее, или что, по крайней мере, в Затонувшем Городе можно оставить послание, которое получит она. А те, кто не может оставить записку, шепчут свое пожелание и оставляют задаток серебром. Золото или каури она не берет. «Надо быть конченым глупцом, – говорят другие, – чтобы нашептывать свои прошения в пустоту, будто вы сознаетесь в каком-то злодеянии». А вот серые попугаи, те, наоборот, слышат и воспринимают слова, обращенные к ней, в точности такими, как вы их произносите. Ибо если вы приходите к Лунной Ведьме, то это потому, что идти вам больше некуда и некому помочь. Это потому, что любой другой исход лучше того, в котором вы сейчас маетесь, и настолько велика нужда в избавлении, что даже перемена в ничто – это уже что-то. Так что да, женщины приходят к ней с горою невзгод, и в девяти случаях из десяти эта невзгода – мужчина.

А вот как ведут себя мужчины. Пью ли я вахабу в таверне Маси или наблюдаю их в отключке, потягивая вино в опиумном притоне Омороро, они судачат об одном и том же. Первая луна – ни о чем. Спустя шесть лун один или двое рассказывают о череде убийств в Маси и Марабанге и о том, что сыщики никак не могут изловить убийцу, хранящего от них тайну. Год спустя двое пьяниц задаются вопросом, а чего это боги мстят некоторым мужчинам, но не женщинам? Мужчины теряют сон и теперь боятся ходить в одиночку по определенным улицам, а женщинам, гляди-ка, всё нипочем. Теперь они уже запросто разгуливают ночами в одиночку или с себе подобными. Через пару лет мужчины узнают, что их женщины таят некие секреты – будто это какая-то новость. Лет через пять или шесть семеро мужчин из Веме-Вуту сколачивают шайку с целью выяснить, что это за «убийца в новолуние», которого ни один сыщик не считает реально существующим. «Он среди нас», – говорят они. Он.

По прошествии восьми лет это превращается в песню-побасенку о том, что, дескать, по улицам, проселкам и склонам холмов повадился ходить некий не то дух, не то зверь, или же это непомерно раздобревший токолоше или Элоко, набравшийся хитрости. Я не отказываю себе в шалости забирать некоторые частицы их тел просто затем, чтобы мужланы поразмыслили, что ж это за существо, взимающее части как дань или трофей. Выясняется, что любому мужчине требуется десять и один год, чтобы заметить: женщины что-то знают. Когда наконец один из мужчин об этом говорит, я спрашиваю, значит ли это, что ему понадобился десяток лет, чтобы наконец прислушаться к своей женщине.

– Не-не, она мне сроду ничего не говорила! – возмущается он.

Кое до кого из них начинает доходить, что женщины что-то знают, но слишком мало. Даже не так – их это слишком мало заботит, хотя главной заботой женщины должна быть опека своего мужчины. Некоторые жены даже начинают использовать это как угрозу, дерзко говоря: «Ну? Бей меня, хлещи, даже обманывай! А я буду молиться, чтобы пришла Лунная Ведьма». Так что я перестаю быть женщиной, перестаю быть орудием мести и становлюсь чем-то вроде мифа. Дни приходят и уходят, живут и умирают короли, но женщины так и считают это своим, женским делом. Не секретом, но просто чем-то не для мужского разумения. Для всех, кроме двух, чьи отец и муж выбивают это силой.

Муж отправляется в Затонувший Город, но гориллы расправляются с ним еще прежде, чем я успеваю его увидеть. Отец приходит в лес, переодетый женщиной, и даже нашептывает свою просьбу попугаям. Он упорно требует встречи со мной, чего никогда себе не позволяла ни одна женщина. Его я оставляю в живых, но при виде могучих горилл, одна из которых поигрывает гниющей головой того мужа, он дает дёру, безудержно испражняясь и пуская струю.

Вот что говорят женщины: Лунная Ведьма бродит по Затонувшему Городу уже более ста лет, так что, возможно, когда-то и она была настоящей женщиной, но сейчас она нечто другое. Соголон бы над такими разговорами посмеялась, ибо ничто в этом мире не стоит того, чтобы жить в нем так долго, но под именем Соголон я не хожу. Все в этом лесу обходятся без имен. Женщина без имени – то, чем я была до того, как всё это сложилось, и то, к чему я возвращаюсь, хотя голос, звучащий как мой, говорит: «Послушай-ка, Лунная Ведьма, какой о тебе разговор ведут люди. Вслушайся, что они о тебе говорят. Что она, мол, носится по верхушкам деревьев, спит на дне озера, а усыпляя всё речное племя, насасывает кровь из их коров. Говорят и другие вещи: что она, мол, сырыми ест юмбо, а там, где положено быть грудям, у нее со временем стало две дыры. Своих детей она всех умертвила и использует грязь и чары, чтобы из земли выманить член, который ее ублажает, потому как ее болотная ку любого мужчину сразу убьет. А тот ветерок в кустах, который слышат люди, – это ее остережение подумать как следует, прежде чем подходить чересчур близко».

Но приходить они всё так же приходят. А через какое-то время приходит весть со всего Юга – от Нигики, от Лиша и даже с Севера. «Мы все в таком положении, когда нам нужна ты. Есть у нас нужда чрезвычайная и во многом небывалая. Мужчина, который убил свою жену до смерти, а теперь насилует дочерей своих. Еще мужчина, что продал свою сестру работорговцу, который покрасил ее в красный цвет и продал торговцу слоновой костью и солью. Потом женщина, брат которой ослепил ее, а затем бросил в проулке. А еще десять и семь богатых мужчин, жены коих проснулись рядом с ними на ложе, а они мертвы и рты их заткнуты своими же удами. Мужчина, который выбросил жену свою из окна, а потом сам неведомо как оказался сброшен с крыши. Еще мужчина повесил дочь за ее грубость, а потом нашелся на рыночной площади повешенным за муде. А другой, который убил семью своей сестры, дабы завладеть их землею, найден был кверху ногами с головой, зарытой в грязь и нечистоты. И еще многие с размозженными головами и разодранными животами, а трое, по словам видевших, просто лопнули и обратились в сплошной красный туман. И всегда она приходит по темноте и уходит без следа, точно так же, как ночь покидает день. Слышали мы, что тебе надобно оставлять серебром и никогда золотом и что потребен тебе перед этим полный мех вина. Еще слышали, что ты – это не только ты сама, но целое воинство, иначе как ты можешь быть в Веме-Виту и Гремучих Ключах в одну и ту же ночь?» Ты – то есть я.

Итак, хвост скорпиона и кровь женщины в ее третью луну, которые можно взять только на определенном рынке, кроме того, яд кустарниковой гадюки, сок пальмиры и семена онайе, а к ним стебель и корень зимней сладости. Сбросить одежду, надеть набедренную повязку из шкуры животного, убитого двумя ножами, растереть в однородную массу, смешать с водой и варить от восхода до заката, пока из горшка не выпарится всё, кроме черного и липкого.

В этот взвар я затем обмакиваю стрелы и три небольших кинжала, а остальное закупориваю в мелкий бутылёк. Кто-то оставил на поляне серебро, а с ним записку о человеке в Го, до которого пешего пути одна луна и несколько дней. Этот мужчина забирал по кусочку от каждой женщины, к которой прикасался – сначала шлюхи, затем дочери торговца, а потом монахини и еще одной монахини, немногим позже. «Знамо, каков бы ни был посыл монахинь, их не требовалось лишать ни пальца, ни уха», – говорится в записке. А в словах о том, что «надобно не убить его, но восстановить благодать» видится явный намек: заказ убийства исходит от монахинь. А еще, что этот человек разжился чем-то куда большим, чем палец или ухо. Кроме того, божьим сестрам не хочется крови, поэтому я беру с собой яд. Стрелы мне на случай, если он решит не умирать благообразно, или если я скажу: «Да катитесь вы к бесам! Лунную Ведьму вы призвали, ибо вам нужно пустить кровь». Тропой я огибаю горы Уагоно и через луну оказываюсь на входе в Го.

Солнце уходит прежде, чем я добираюсь до ворот, и от города исходит гул. Это впервые, когда я слышу утробный стон земли перед тем, как город вот-вот от нее оторвется. Те, у кого дела внутри, уже за стенами, а у кого снаружи, давно вышли. Город, тяжело вздрогнув, вздымается на высоту высокорослого человека. Снизу под ним уже видны грязь и камни, которые поднимаются, а некоторые опадают; снизу это выглядит как дерево, которое кто-то просто выкопал, чтобы пересадить в другое место. Теперь снизу уже не допрыгнуть, а Го плавно поднимается всё выше. Я бегу, пытаясь найти что-нибудь свисающее, и надеюсь, что мне подсобит ветер – не ветер, – но, конечно же, ничего не происходит. Мою досадливую брань слышит сверху какой-то бородач.

– Lingqe kembe ezimbini zegolide, – говорит он. – Unyuka ileli[37].

– Я вашего языка не разумею.

– Вот те раз. Какой же тебе язык подавай – северный? Так здесь на нем не разговаривают.

– Но мы же сейчас говорим.

– Два золотых – и будет тебе лестница.

– У меня только серебро.

– Тогда пять, – подмигивает он.

– Да язви тебя с твоими пятью! Тебе не любопытно, чем кончилось между мной и последним вором?

– Решай быстрей, – отвечает он. – Ты у меня не одна.

Город и вправду поднимается. Я одну за одной кидаю рвачу три монеты, а он сбрасывает мне веревку. Я проворно взбираюсь, а когда он требует остального, то показываю кинжал и говорю:

– А этого не хочешь?

Он отмахивается и спешит куда-то, где снизу тоже требуют лестницу.

Что правда, то правда: никогда до конца нельзя поверить, что город взлетит, пока ты сам не стоишь и не чувствуешь, как он поднимается. Иногда он вдруг резким толчком сбивает тебя с равновесия, при этом вокруг не видно, чтобы кто-то сбился с шага или запнулся; никто не выдает волнения, что земля, на которой люди стоят и ходят, плавно поднимается в заоблачную высь. Не знаю, в каком квартале нахожусь я, но мужчины и женщины здесь, судя по одежде и манере держаться, совсем не думают ни о какой защите, или их заботят размышления о глубоком. Своими башнями, устремленными ввысь, Го напоминает Марабангу.

«Зачем тянуться к небу, когда ты и так к нему всплываешь?» – думаю я, пока взгляд не находит святилище, и я вспоминаю, что жилье, возводимое человеком, извечно тянется вверх. Здесь святилище похоже на обелиск, что клонится к земле, но упрямо над ней держится. Я слышала, его здесь называют «опавшим хером». В отличие от Марабанги, Го набит до отказа; дороги здесь узкие как проулки, проулки узкие как тропинки, а тропинки такие, что пройдет разве что кошка. Этот город распирает от нехватки места, а заколдованная земля подбирает всякую дрянь, сделанную человеком. В прошлый раз я наведывалась сюда из-за мужчины, похитившего дарственную на собственность одной вдовы, хотя жестокости он к этой женщине не применял.

«Ищи белый дом с красной крышей», – указывалось в пергаменте, но не было сказано, что большинство домов в этом квартале выглядят белыми, а в темноте черные узоры на всех стенах отсвечивают огнисто-красным. Такое я прежде уже встречала. Сейчас Го парит выше самого плотного облака, а я мысленно проклинаю всех и вся, так как воздух здесь сплошная холодная морось, а податься отсюда некуда, пока город не опустится обратно. Нет даже таверны, исходя из того, что вид и нрав у здешних жителей чинный, даже набожный. Видать, люди противоположного склада в свое время перебрались отсюда на север и нынче проживают над Фасиси. Вскоре до меня доходит, что на этой улице среди всех белых строений с черными отметинами, отливающими в темноте красным и с красными же крышами, обитаемым является только одно. Только в нем горит свет, а наверху из дымохода струится дым. Ветер – не ветер – удивляет меня своей неожиданной услужливостью. Он возносит меня прямо к окну, которое открыто и будто ждет наготове. Всё даже как-то слишком, слишком уж просто и явно. А у меня единственное, что есть, это записка, которая могла прийти от кого угодно, в том числе и от возможного ненавистника, который выбил секрет из какой-нибудь женщины и завлек меня в ловушку. В пальцах я зажимаю три стрелы и одну кладу на тетиву. Между тем в смежной комнате, откуда исходит свет, кто-то заваривает чай. А в этой возле большой гравюры, изображающей то ли леопарда, то ли львицу, стоят два табурета и набросаны подушки для преклонения колен – получается, что-то вроде молельни. Это лишь подтверждает мое подозрение, что Го – один большой, сплошной культ. Тут из-за стенки слышится женский голос, и я ему внимаю.

– О, эта женщина выглядит подлинной воительницей, – говорит она прежде, чем я успеваю ее разглядеть. – Мстительная, того и гляди убьет.

– А ты укажи мне мужика, который должен умереть, – говорю я, по-прежнему скрытая темнотой. – Если только сама с ним не заодно.

Женщина смеется:

– Среди нас мужчин нет. А впрочем, один затесался. Хотя сомневаюсь, чтобы кто-то когда-либо называл его «мужиком». Разве нет? Покажись, Лунная Ведьма.

– Нет, ты покажись первой, – требую я.

– Изволь, – раздается голос, и я невольно подпрыгиваю: теперь он доносится у меня из-за спины.

В темноте шевеление. Чернота с легким шумом обретает вкрадчивую подвижность. Я на рывке пускаю стрелу, и та увязает в темноте, как палка, воткнутая в мед. Постепенно из изменчивой толщи выплавляются две руки и голова, словно вздымаясь из озерной глади. Черная, текуче-аморфная форма принимает обличье женщины – длинная шея, одна грудь, затем другая, изгиб бедер, округлость колен. Вот вперед вышагивают ноги – черное отделяется от темноты, мелькнув бликами в свете тускло-желтой лампы.

– Ты какое-то божество? – интересуюсь я, как будто водить знакомства с богами для меня в порядке вещей.

– Боги меня божеством не называют, но некоторые люди зовут меня Попеле.

– Как ты зовешься, мне без разницы.

– В вежливости тебя упрекнуть сложно.

– Я, должно быть, зашла не в тот дом.

– Ты пришла убивать, но ошиблась дверью? Как же не повезет тому, кого ты убьешь по ошибке. Хотя ноги привели тебя куда надо, Лунная Ведьма.

– Это какой-то дом странностей, – говорю я и поворачиваюсь уходить.

– Соголон, – окликает меня Попеле. – Представь себе, твое имя я знаю. А еще знаю, что с тех пор, как тебя им нарекли, прошло уже сто тридцать шесть с небольшим лет.

– Если это ловушка, то долго ж ты меня в нее завлекала.

– Это не ловушка, а просто уловка, – доносится голос из соседней комнаты.

Еще одна женщина. Попеле направляется туда, кивком указывая мне идти следом. Странноватый у нее образ: то ли из тени, то ли из смолы, а от макушки вниз по спине спускается плавник. Кроме того, при ходьбе в воздухе звучит влажное шлепанье и всплески, будто на реке или на болоте.

– Чему ж ты обязана таким своим долголетием? Колдовству?

– Я просто перестала считать годы.

– Так просто? Рассказала бы, какие у тебя есть заклинания, чары.

– Ты к Лунной Ведьме что-то уж слишком дотошна.

– Ну если не заклинания, тогда, наверное, заклятие.

– С чего? Потому что долгая жизнь – проклятие для тебя?

Она не отвечает. Видно, что вопрос пронзает ее насквозь, но она пытается это скрыть.

– Как я уже сказала, годы теряют значение, когда перестаешь их считать. Один день точно такой же, как прошедший или наступающий. Природа человека не изменилась за сто лет и не изменится через пятьсот, – говорю я.

– Ты перестаешь считать, но по-прежнему ждешь, – говорит Попеле.

– Кого?

– Я не назвала, кого. Может, ты и сама забыла.

– Ты, я вижу, считаешь себя знатоком моей персоны.

– Знаю достаточно.

– Ладно. Тогда ты знаешь, и зачем я отсюда ухожу, – говорю я, направляясь к двери.

Воздух вокруг разом густеет, обретая влажность вначале тумана, затем дождя, а там и вовсе пучины, в которой я утопаю.

– Я тебе сказала, фея: или она приходит добровольно, или мы оставляем ее с миром, – властно доносится из комнаты другой голос. Вода становится взвесью, а затем исчезает. Попеле отступает, потупившись, будто пристыженный ребенок. В той комнате стоит женщина, и не одна, а еще с каким-то стариком. Высокая, худая и тоже черная, волосы заплетены в косы, дикие как лианы на безумном дереве; тело запахнуто в нагольный халат с разрезом чуть ли не до ку. Старик держит масляный фонарь, высвечивающий медную пыль у него под носом. На спине у него сума, из которой торчат около десятка свитков. На вид он как будто из речных племен: луала-луалы или гангатомов.

– Кто кому даст по сусалам, ты пыли или она тебе? – спрашиваю я.

Старик улыбается.

– Ты даже знаешь наши прихватки, – говорит он, причем утвердительно.

– Я пришла сюда покарать обидчика и забрать остаток платежа. Первое я сделаю, даже если не получу второго.

Женщина с безумными дредами смеется:

– Ты мне скажи: это южное житье лишило тебя благоразумия? Ты ведь сейчас в тылу у врага.

– Врагов у меня нет, – говорю я, что опять же вызывает у нее смех, да такой громкий, что я спрашиваю, чего здесь смешного.

– Узнавание, – отвечает женщина, кивая меж тем на Попеле. – Эта вот сказала, что я не поверю, даже если увижу тебя.

– Я, например, не верю, что до сих пор торчу в этой комнате.

Женщина снова готова рассмеяться, что меня раздражает.

– Извини. Но когда мы отправлялись на твои поиски, я не рассчитывала, что мы тебя найдем, – говорит она.

– А ты, человек из Луала-Луалы? Ты тоже меня ищешь?

– Как раз он первым и начал, – отвечает за него женщина. – Меня зовут Нсака Не Вампи. А тебя? Ты, должно быть, моя прапрабабушка.

– Что?

– Матиша, та, что с силами ветра, была твоей дочерью и моей прабабушкой.

– У меня нет родни.

– Я знаю, что с тобой произошло.

– Ты, девушка? Ты не знаешь ничего.

– Матиша оставила меня со словами. Многими, многими словами.

– Не знаю я никакой Матиши.

– Она знала тебя. «Я единственная, кто помнит», – так она говорила.

– Убирайтесь.

– Не мы у тебя, а ты у нас в гостях.

– Ну так я пойду.

– Соголон.

– Что за злыдень с Севера всё это подстроил? Вы так со мной играетесь, прежде чем убить?

– Попеле узнала о тебе еще до того, как вы отправились в Омороро.

– Я ни с кем никуда не отправлялась.

– Да нет. Я именно о твоем первом путешествии, которого ты не помнишь, – впервые открывает рот старик. – Ты ж не думаешь, что боги вот так запросто взяли тебя и отправили в тот город?

– Язви богов, ты кто такой?

– Зовусь Икеде. Я…

– Гриот. Гриот с медным ртом. Знаю я вас. Адово семя, все как один.

– Я тоже знаю о том первом путешествии в Омороро. Оно всё сказано в тексте. Гриот, который плыл с тобой, был моим дедом.

Я надрывно смеюсь, а затем яростно откашливаюсь, чтобы хоть этим прогнать со своего языка горечь.

– Каждая из моих стрел напитана ядом; достаточно, чтобы утихомирить хоть одного такого вруна.

– Однажды утром ты очнулась в Омороро, и с того дня память отказывает тебе в ответе, как всё складывалось. Скажешь, нет? – пытливо спрашивает Попеле.

– Ну если и так, то что?

– А то, что когда ты наконец идешь, едешь, летишь и приплываешь обратно в Ибику, там никто тебя не помнит.

– Вспоминает одна Матиша, – уточняет Нсака Не Вампи.

– Закрой свой рот.

– Прабабушка была единственной, кто помнил, что она тебя знает; что вы, кажется, были близки, может, даже кровные родственники.

– Кровные? Я, язви меня, еще и кровная! Все они пошли от меня, вся кровь от моей собственной треклятой крови! – кричу я. – Да ни одного, ни единого…

Я проклинаю слезы, что жгут мне глаза, и вытираю их прежде, чем они потекут по щекам. Кляну я их еще и потому, что они высвобождают место для какого-то потока чувств, который, как ожидают эти мои хозяева-гости, того и гляди прорвет и хлынет. Ну уж нет! Я никому не дам видеть, как разлучаюсь сама с собой – и уж точно не этим троим, которые думают, что знают меня как облупленную.

– Ты хочешь всё узнать сама? – спрашивает Нсака.

– Я хочу уйти.

– Но не можешь. Пока не можешь, – говорит гриот.

– Это горе я затоптала в себе сто тридцать шесть лет назад. Сто тридцать шесть, ты же так сказала? Непонятно с какой попытки. Тогда я распрощалась с тем домом и двинула на все четыре стороны. А тут являетесь вы трое – фея, гриот и ты, невесть что за птица.

– Ты думаешь, мы встречаемся впервые? – усмехается Попеле. – Как бы не так. Я разговариваю с тобой уже в десятый раз и в четвертом городе. Что до его деда, то его звали Болом, и он был с тобой до того самого дня, как ты очнулась без памяти.

– Истинно так, – хмуро кивает старик. – Он очнулся прямо рядом с тобой, но счел тебя за нищенку. Он тоже тебя не вспомнил. Никто никого не помнил, ты понимаешь? Но доверься богам. Поверь богам, что меня вправду звать Икеде и я южный гриот.

Он повторяет это еще четыре раза, пока до меня не доходит, о чем он. Южные гриоты – единственный клан, который запечатлевает свои истории на пергаменте и бумаге.

– Бумага и чернила не забывают ничего, – говорит он. – Бумага – это как раз то, где я нашел тебя. И где ты найдешь себя сама.

Восемнадцать

«И вот корабль отплывает в дикое море с двенадцатью мужчинами, еще одной женщиной и мной. Уже пять дней, как мы, едва рассвело, снялись с якоря по утренней прохладе, но, видно, такова была уловка богов. Ибо нрав у богов моря переменчив и капризен, и кто бы ни плавал вокруг южного рога, делает он это по своей дурной прихоти, а не из мудрости, что должна быть присуща моряку. Не зря бывалые мореходы говорят: «Бойся быть застигнут в открытом море, когда боги в коварстве своем задувают западным ветром». Духи воздуха тогда вступают в сговор с духами воды и заманивают тебя в безлунное течение, кое вздымает волну высотой в полсотни человечьих ростов, такую, что сокрушает хребет даже самого большого корабля. «Внемли и будь начеку», – сказал мне накануне ночью квартирмейстер в гостевом доме. «Шести лун не прошло, как три корабля с рабами, что шли на Веме-Вуту, доверились по недомыслию звездочету и отплыли под предгрозовым небом. Три корабля, семьдесят человек моряков и четыре сотни рабов – все сгинули без следа на том самом течении, к которому держим путь мы».

Мы отчаливаем из порта Квакубиоко на корабле, который люди Юга называют «багла», люди Севера – «ганджа», но большинство называют их просто доу. Порт Квакубиоко расположен на юго-западном мысе принципата Лиш. Вот он, стало быть, Лиш, растущий из моря, но сам больше чем два иных королевства, сросшихся воедино. Давным-давно люди из далеких земель встретились, повели торговлю, стали жить и совокупляться с женщинами Лиша, произведя свой собственный народ, совсем не похожий на людей ни Севера, ни Юга. Народ с губами толстыми, но розовыми, кожей как кожура тамаринда, волосами курчавыми, но мягкими, и с тонкими ресницами. Народ, что строит свое обитание вокруг моря, так что некоторые из них дышат как рыбы. Я сама видела это. Вот уже пять дней, как мы в море, а их запах все еще преследует нас.

Вот как я добиралась до Лиша. Я шла от Кровавого Болота, до этого из безымянного леса, отделяемого от Увакадишу рекой, а до этого из места, которого лучше б и вовсе не знать. Но большей частью я шла низовьем реки Убанга, где она впадает в Кеджере. На подходе к лесу я имела облик людей, с которыми передвигалась – бинтуинов, кочевого племени лошадников и верблюжатников, что расселяются на местности, объедая ее дочиста, а там переходят на следующую и делают то же самое. Если Песчаное море своего рода чума, то это ее разносчики, подобные саранче.

Но я скрывалась под прикрытием их несметного множества и пурпурно-синих одежд, которые закрывают всё, помимо глаз. С бинтуинами я не была ни мужчиной, ни женщиной, потому как полов всего два, а бинтуинов без счета. Это означает, что я сходила за одного из них без помощи магии.

Злые силы принуждали меня двигаться вместе с этим племенем, но прятаться в их сонмище вечно я не могла. Когда они разбивали становище у входа на Кровавое Болото, я от них оторвалась и направилась на юг. Этим местам впору гордиться обманчивостью своего названия, ибо Кровавое Болото – единственное место в королевстве Севера, где нет зла, пагубы или недоброжелательства. Даже речные матери, толстые и круглые, с лысой головой и бессловесные, подходят к вам только затем, чтобы поцеловать в знак приветствия, а не утащить на дно. Но и на Кровавом Болоте я задерживаться не могла – я не могла оставаться нигде. Так я продиралась сквозь заросли, переправлялась через речную глубь, бежала по бушу, прыгала и карабкалась на кручи, покуда не достигла оконечности болотистого края, он же край Северных земель. Там в челноке сидел человек, словно ждавший меня там всю ночь. Тот человек назвал такую высокую цену, что я с ходу выбросила его из собственной лодки, сев на весла сама, и отправилась вдоль берегового изгиба Южных земель, и так выбралась к морю.

Лиш.

Сюда я, однако, добираюсь слишком поздно: у причала стоит всего один корабль, а на горизонте ни одного. Причем корабль этот невольничий – подтверждением тому обширная нижняя палуба. В свете факелов кажется, что он не ровен час затонет. Кто бы ни шел по моим следам, он меня настигнет, пока я буду болтаться здесь. А на этот раз мне на пятки наседает кто-то более искусный, чем те, что были до этого.

В гостевом доме я нахожу не капитана, а повара, растянувшегося в темном углу комнаты. По его словам, за хорошие деньги его капитану всё равно, кто или что с ним поплывет.

– Я ищу проход в земли Юга. Причина неведома никому, кроме меня. Мне известно, что через два дня этот корабль отплывает на Юг.

– Мы и так на юге, – говорит повар.

– На юг вокруг рога, а оттуда на запад. В Омороро.

– Ого! Ты толкаешь нас на прямое нарушение закона. Хочешь, чтобы мы плыли во враждебные земли? На нашем корабле нет южной метки.

– У меня есть подорожная маска Омороро, – говорю я и достаю слепок в виде маски, с ладонь величиной: вокруг глаз и носа белые линии, а на месте рта крестик. Маска, дающая владельцу свободный заход в страну ее выдачи, если на внутренней стороне проставлены четыре золотые точки.

– Кроме того, вы плаваете под цветами Лиша, а нейтральным судам отметка не нужна.

– Мы выходим только через три дня, – бурчит повар, добавляя еще один день. Также он говорит, что капитан спит в комнате прямо над этой таверной и что «голос у тебя какой-то странный, будто в горле застряли сова с крысой, надо бы это не показывать». Глупец полагает, что у меня болезнь горла, но пусть лучше считает меня больным мужчиной, чем женщиной, потому как женщину без мужского сопровождения в Омороро не впустят никогда.

Посреди ночи воздух у меня в комнате становится ощутимо прохладным и тяжелеет, перекрывая затхлость табака и старых простыней росной свежестью близкого дождя. В моей комнате явно она – не причина, по которой я держу рядом кинжал, а причина бессонницы. С подоконника на пол стекает пузыристая густота, похожая на китовый жир. Попеле.

Остерегайтесь вещей, которые выглядят одновременно неожиданными и роковыми. Попеле – речная нимфа, весьма похожая на речную рыбу, хотя речная рыба в морской воде обитать не может. Я ее спрашиваю, как она добралась до острова.

– Реки под землей куда полноводней и длинней, чем те, что текут поверху, – отвечает мне она.

– Ты следила за мной?

– Многие мужчины на задании отвлекаются по всяким пустякам.

– Тогда хорошо, что ты не доверяешь это задание мужчине. Только зачем было вверять его мне? Я не воин и не шпион.

– А я женщина, делающая то, что не под силу никаким мужчинам.

– Ты сейчас как будто пытаешься убедить себя, а не меня.

Попеле, водяная фея. Она причина, по которой мои сны тяготятся осознаванием миссии, а под подушкой припрятан кинжал. Не только сны, но и Попеле продолжает являться словно неотвязная мысль, которая, казалось бы, начала уже тускнеть. Это она, Попеле, десять и одну луну назад связала меня обещанием найти его, начертав свое имя кровью. И она же трепещет, будто это я брала с нее подпись кровью, а она теперь пытается отступиться от клятвы.

– Оставь меня. Дай поспать, – прошу ее я.

– Может быть, есть иной способ.

– Фея, ты же сама выбрала этот путь. А теперь что, взад пятки?

– Не смей мне такого говорить. Я…

«Богорожденная». Божество по образу, но ребенок по сути. Эти слова ее бы явно царапнули. Я чувствую, на что она способна: сгустить вокруг воздух до пара, а из него сделать водяной шар и облечь им мою голову, чтобы вода затекала в нос и рот, а я в ней захлебывалась. Судя по ее лицу, такой расклад не исключен. В прошлом она трижды наведывалась ко мне в Ибику, в первый раз изрядно напугав детей. Хотя ужасалась и нервничала в основном она, трепеща от мысли, что находится в доме со львами. Но то, что действительно вызывало в ней страх, случилось задолго до того, как она дождевой моросью возникла у меня на пороге. Дважды я ее прогоняла, пока она не сказала мне слов, коих я не ожидала услышать. Слов, что оторвали меня от моего мужа и детей без всяких пояснений.

– Цель поставлена, Попеле, и ты теперь ничего не можешь сделать, чтобы остановить предначертание.

– Я и не пытаюсь.

– Да неужто? Сначала ты вся в порыве, а теперь проскальзываешь ко мне в окно, неуверенная, как девственница накануне брачной ночи. Хочешь услышать от меня то, что столько раз повторяла мне ты? Какое правое это дело – настолько правое, что выправит собой сотню ошибок, если не тысячу? Что ни у одного мужчины не достанет на это сил и только женщине такое по плечу? Шла бы ты, мне нужно поспать.

– Я пришла тебе кое-что сказать.

– Сказать скажи, но перестань приходить.

– Он будет на корабле.

– Он? Откуда ты вообще знаешь, что это за корабль? Мы ведь только недавно рассуждали о никчемности всяких доброхотов. Или ты забыла, Попеле?

– Он не доброхот. Он гриот.

– Я похожа на мужика, которого нужно гладить по мудям? На что он мне сдался, этот гриот?

– Он южный гриот. Который умеет записывать слова на бумаге.

Южный гриот, как и все другие гриоты, является сыном гриота, чей сын тоже будет гриотом. Они прячутся от глаз и шпионов Северного Короля. Языком своих историй они не мелют, а переносят их на пергамент и бумагу. Купить себе историю нынче может любой дурак с деньгами, но никакие деньги не могут купить южного гриота, вот почему они нынче прячутся от глаз и шпионов Северного Короля.

– Ну конечно. Если знать тебя, фея, в этом есть определенный смысл. Всю дорогу до Лиша я твердила себе: «Соголон, знаешь, чего тебе не хватает? Только блеющего песенки козла, что щиплет у тебя за спиной струнки, пока ты режешь, убиваешь и поджигаешь. Но я-то вижу тебя насквозь. Песенки – это не про тебя; тебе подавай летопись, которая не сгинет вместе с людской памятью. Потому что ты жаждешь оправдания и восхваления всех своих деяний. Похвальбы. Славы. От богов в тебе больше, чем ты думаешь.

Даже в темноте ночи можно разглядеть, как ее черное лицо подергивается.

– Ты даже не подсказала, что мне всюду придется полагаться только на себя, хотя я ни к каким странствиям и скитаниям заранее не готовилась. Я не думала, что мы увидимся только через две луны. Зато знаешь, кого я видела? Три раза, если мне не изменяет память.

– Не знаю, что и сказать.

– А видела я сангоминов. Да-да. После того как ты указала мне идти на юг, без проводника и без дороги, я просто пошла по третьей звезде. Первый учуял меня, когда я переправлялась через реку-двойняшку. Второй пытался меня изжарить в моей собственной шкуре. Теперь он охлаждается на дне Белого озера. Третий набросился как раз в тот момент, когда я выходила из Калиндара. Мне кажется, его безголовое тело всё еще может где-нибудь носиться как угорелое. Так что из засад на меня нападали аж трое сангоминов, и всё это за две луны.

– К чему ты клонишь?

– Что эта тайная миссия не столь уж и тайная.

Возможно, это обман зрения, ведь фигура Попеле просто сгусток черного на черном. Но впечатление такое, будто она пятится в тень.

– Не знала, что в тебе такая тяга убивать, – говорит она.

От поворота разговора Попеле пытается ускользнуть рыбкой, и я ей пока это позволяю.

– Скажи это той, кто послал меня на убийство.

– Ты не убиваешь.

– Ох уж это прятанье за словами. Ну да, я всего лишь уничтожаю чью-то жизнь.

– Ты не уничтожаешь…

– Чего ты хочешь, Попеле?

– Я… я пришла посмотреть: может, ты в чем-то нуждаешься.

– В сне, фея. Мне нужно поспать.

Прежде чем я добираюсь до того сангомина в Калиндаре, она успевает выпустить голубя. С каким посланием улетела та птица, я не знаю, и даже медленное вождение ножом по горлу не развязывает ей язык. Вид мертвого тела наверняка заставил Попеле содрогнуться, но она всё равно, идя по моим следам, на него посмотрела. Ох уж это создание, просящее чужой смерти, но не имеющее духа убивать. А уж как она рассуждает о своем якобы убеждении – которого она, я знаю, не придерживается! Что если, дескать, убить существо в подобающую для него пору, то это даже не убийство, а значит, и в прегрешения не засчитывается. Лукавая наивность, не лишенная, однако, мудрости. Я говорю Попеле сделать всё, что нужно, для смытия с рук крови, которая ее так будоражит, даже если та кровь пущена в виде отмщения. Ну да ладно, теперь о голубице, что привела меня к выученице Сангомы. После того как мне не удаются попытки двинуться на запах злых чар, по направлению стрелы или по ложным предсказаниям жреца фетишей, я начинаю наблюдать за птицами. Ведь почти каждый голубь в небе кому-то служит, нередко и сангоминам.

Я даю ветру – не ветру – подталкивать меня гигантскими скачками, а иногда не брезгую и крадеными лошадьми. Наряду с этим я даю ветру поспевать за теми птицами, что и выводит меня к Калиндару. У сангоминов нет иерархии знаний, то есть даже самые приземленные из них знают то же, что и большинство. Но у них существует иерархия мудрости. Одно дело давать молодым азы, а другое – учить, как это знание ограждать. К тому времени как она мне говорит, где именно его искать – нам уже известно, что он живет на Юге, – в дальнейших подсказках мы больше не нуждаемся. Тогда я подпаляю на ней тогу и сжигаю дотла ее жилище.

Попеле покидает мою комнату с мыслью, что «эта сумасбродка» – я – зашла слишком далеко. Бедная богорожденная, она и не знает, как далеко я думаю зайти уже в скором времени.

В ночь перед отплытием корабля я сплю с открытыми глазами, то есть не сплю совсем. Чтобы подняться на борт, мне необходимо оставить все свои женские привычки. Я беру купленную на базаре ткань и плотно ею оборачиваюсь. Талию обкладываю чем придется, поджимаю бедра и перематываю грудь, чтоб обмануть природу. Перед этим на базаре я краду сандалии у торговца, что продал мне коричневую кожаную плащовку. После того, как все будет сделано, я мысленно обещаю себе вернуться и разделаться с этим пентюхом за то, что он поставил своей жене синяк под глазом. На мне пояс, с которого свисают мешочки с серебром, каури и самородками, к бедру приторочен нож. В мочках ушей две новые подвески-полумесяца величиной с ладонь; головной убор с парой тонких железных обручей, где спереди красуются два кабаньих клыка, чтоб я имела вид вздыбленного вепря. Та сангоминка не кричала, когда я ее подожгла. Она зловеще смеялась. «Едва почувствовав мою гибель, они узнают, что ты идешь», – сказала она.

Лиш – город множества верующих и многих напуганных. Я прохожу мимо жилищ с робкими огоньками и окон, запертых плотно как двери. Оттуда я сворачиваю на базарную улицу, где всё закрыто и укрыто, от прилавков и лотков до лавок и телег – и никаких шевелений, ну разве что где-нибудь зашуршит мышь. Я продолжаю идти. В этот момент что-то неуловимо мелькает впереди – какое-то ничтожное колебание воздуха, – и я бдительно вынимаю свой новый кинжал. После прилавка с благовониями меня несколько шагов преследуют ароматы мирры и жасмина, а затем я вздрагиваю от стука деревянного ведра: из-за него выскакивает кошка и бросается на мышь. Урвав добычу, она с презрительным высокомерием смотрит на меня и принимается за трапезу. Чтобы ей не мешать, я отступаю ближе к двери галантерейной лавки. Очень странно: отчего-то она тепла на ощупь. Я недоуменно смотрю, и тут дверь щерится на меня улыбкой.

Выпучиваются два желтых глаза, и я отскакиваю в тот самый момент, как воздух со свистом рассекает блестящее лезвие, едва не попадая мне по правой руке. Отшатнувшись, я по инерции падаю, а на меня бросается мальчик цвета двери – да-да, именно ее, во всех ее трещинках и щербинках. Если б не моя прыть, он бы меня уже зарубил, а так лишь бьет по булыжнику, высекая искры. На вид оглоеду не больше десяти и четырех лет. Он действует молча и замахивается рубануть меня по левой лодыжке; я уворачиваюсь, а он легко и ловко замахивается на правую. Но я опережаю его сильным пинком в голову, отчего он кубарем катится и врезается в желтую стену лавки, сливаясь с ней.

Я вскакиваю, хватаю кинжал и кидаюсь наутек туда, откуда пришла. Прямо надо мной по крышам слышен перестук бегущих ног, хотя не видно ничего, кроме суматошной игры света. Шевеление в воздухе и стена, выплевывающая мальчика цвета известкового раствора. Еще стена, а из нее выпрыгивает некто небесно-синий. Эта улочка длиннее, чем казалась. Я продолжаю бежать, слыша над собой погоню, а затем резко ныряю в улицу справа, где людей побольше. Слышно, как бегущий спрыгивает на кучу мусора. Я бросаюсь влево, но отлетаю под жестким, тупым ударом в грудь, от которого отнимается дыхание. Какое-то время я безудержно качусь по каменной дороге, пытаясь затормозить руками. Кое-как поднимаюсь на ноги; грудь тяжело вздымается, кашель перехватывает дыхание. Часть дороги за мной вздымается силуэтом мальчика и гонится следом. Мне от него не убежать. В стену соседнего дома он врезается легко, как в какую-нибудь сметану. Вот он уже рядом, и стена вздувается шелковым пологом, под которым сокрыто тело. Ох он проворный, этот юнец! Надо быстрее, он настигает. Между тем от корабля мы отдаляемся; теперь мне нет иного выбора, кроме как бежать до берега, а там налево и вдоль него, пока не доберусь до причала. Но город я знаю плохо и вскоре упираюсь в тупик. Меня обступают сплошь стены – ни дверей, ни окон. Его приближение я скорее вижу, чем слышу, но тут замечаю отпечаток его стопы: мой преследователь ступает в грязь и останавливается. На моих глазах он окрашивается в грязевой цвет, вновь обретая мальчишеский облик. Рослый юнец, весь из мышц и сухожилий, с черным бисерным поясом вокруг талии. Лицо, руки, ноги, живот – всё блестит, как будто он только что натерся глиной и жиром. Он вновь вытаскивает клинок, и теперь я вижу, что это ида[38], покрытый перцовым ядом, который при малейшей царапине обездвиживает. Юнец глумливо склабится, как в предвкушении какой-нибудь излюбленной игры, где выигрыш всегда за ним. При выпаде его кожа становится сухой, как пыль, а прыжок в воздух и вовсе сливает его с небом. Но небо ведомо и мне. Как раз в момент приземления мой ветер – не ветер – подхватывает его в воронку и с силой швыряет подальше о стену. Но ему, похоже, нипочем: он встряхивает головой и опять склабится. Ветер – не ветер – подбрасывает меня на крышу, и я бегу, перепрыгивая со ската на скат. Но он следует за мной по пятам – зеленый, когда бежит по зеленой крыше, серый, когда по серой, ржавый, когда бежит по ржавчине. Ядовитый меч переливается всеми цветами. Юный демон. Дитя-убийца сангомин.

На непрочно лежащей плитке я оступаюсь, а сангомин в мгновение ока набрасывается и бьет мечом; я успеваю откатиться, чуя носом перечный яд. Юнец в отскоке топает правой ногой – кто-то его этому научил, хотя такую выучку проходила и я. Уловка в том, чтобы топанье привлекло внимание к его ноге, и в тот момент, когда мой взгляд будет направлен книзу, он сумеет поразить меня уколом или ударом. Но я остаюсь на ногах и преграждаю его удар своим кинжалом, а затем, отстранив его руку с мечом левой, правой колю его сбоку. Юнец, отпрянув, шипит и хватается за бок; цвет его лица напоминает сейчас старое дерево. Всё с тем же оскалом он снова делает выпад как палочный боец, широко размахивая клинком. Опять поднимается ветер – не ветер, – но клинок перерубает его. Юнец вращается всё быстрее и быстрее, словно дервиш, и мне остается только по-паучьи пригибаться. Всего одна царапин – и он добьется своего. Он подбирается всё ближе, а искристая дуга меча всё шире и шире, и в воздухе попахивает перечным ядом. Тут юнец сам наступает на расшатанную плитку. Я шевелю пальцами, а воздух ее выдирает, и плитка с разлета лупит его по затылку. Юнец, пошатнувшись, роняет меч; мой ветер подхватывает его и запускает сангомину в шею. Ловкости ему хватает только на то, чтобы зажать лезвие между двумя ладонями – если он сейчас ослабит хватку, ему конец. А если мне задержаться здесь, то я упущу корабль.

На какое-то мгновение распахнутые глаза и отвисшие губы выдают в юнце испуг. Такой взор бывает у умирающего ребенка, до которого дошло, что его песенка вот-вот будет спета. Эта мысль отвлекает меня, что ему как раз и нужно. Он ныряет в сторону, меч падает, а сангомин его ловит и собирается швырнуть, но тут ветер – не ветер – подбрасывает его и запускает в полет через десяток крыш, где гаденыш шлепается оземь словно мокрый мешок.

Между тем корабль уже отчаливает. Один из моряков позже мне говорит, что либо у него глаза наперекосяк, либо это была шалость богов, поскольку он отродясь не видал, чтобы кто-то в прыжке сигал так далеко. Опоздание обойдется мне в место под палубой, где придется ютиться между двумя мачтами.

– Старый тюфяк там уже внизу, – говорит он.

Вы думаете, эта история о мести. А она о божественном порядке добра и процветания и о том, как мы сбиваемся с пути из-за одного злобного выродка, который полагает, что таких вещей в мире существовать не должно, а зиждиться они должны только в нем. Речь идет о недовольстве, зреющем на суше и на море подобно опухоли, что вырастает до багрового коралла, разрывающего женскую грудь. Речь о землях, политых кровью войны, ибо пострадать предстоит еще многим. Это не обо мне, совсем не обо мне. Есть в Омороро мальчик, коему десять и один год, а скоро исполнится десять и два.

Мне предстоит его убить.

– Убить кого? – спрашиваю я.

Все трое смотрят на меня так, будто я должна это знать или того хуже – сказать им об этом.

– А ну ответь, этот гриот рассказывает мне о хвосте, будто я знаю голову? И что это за песенник, который даже не поет и не говорит стихами?

Старик и водяная фея сидят, прильнув друг к другу. Нсака Не Вампи пытливо смотрит мне в глаза, прежде чем подойти.

– Ты пойми, их всех уже больше нет; ушли, все из того дома в Ибику. Твоя дочь, она пережила всех остальных; кто-то бы сказал, что из чистой сварливости, словно наперекор. «Мама говорила, что даже смерть боялась к ней приближаться. А еще говорила, что раньше она летала, правда я ни разу не видела». Ты летаешь? Ох Матиша, Матиша, прабабушка! Она всегда смотрела куда-то вдаль, в какое-то место, которое никто другой не мог узреть. Если мы оказывались у дороги, ведущей на юг, кто-то постоянно должен был ее ухватывать, иначе она начинала по ней идти. Каждый раз, когда солнце садилось на западе, она смотрела на юг. Мама говорила, что она достигла возраста, когда разум ее уже ушел к предкам, даже если голова всё еще здесь, но я так не думала. Я думаю, на юг она смотрела, потому что знала, что кто-то оттуда приближается. Может быть, возвращается обратно.

– А Кеме, когда он?..

– Еще до моего рождения. Знаешь, мать всегда держала нас крепко, даже когда мы стали уже чересчур большими для ее рук. Мне исполнилось десять и один год, прежде чем я поняла, что раньше следом за мной летали голуби. Нет, ты представляешь? Они садились и что-нибудь хватали – зернышко, лоскуток ткани, один раз даже сережку, чтобы отчитаться перед моей матерью. Даже соседи слышали, как мы ругались, когда я узнала об этом. «Ослабь свою хватку, женщина, или еще лучше, отпусти нас совсем!» – так я ей кричала. Но она не могла этого сделать, моя мать. Она не хотела превращаться в Матишу. Бедная прабабушка никогда не переставала ждать мать, которая ее бросила.

– Так они рассказывают эту историю на севере?

– А твоя чем-то отличается?

– Я тебе никакой истории не должна.

– Ты не должна мне ничего. Матиша – да, у нее на тебя оставалась горечь, а мне-то что. Я восхищаюсь тем, что женщина способна поступать с людьми так же, как мужчина: в один прекрасный день просто встала и ушла. Ни тебе барабанов, ни голубей, ни записки, ни словечка, вообще ничего.

– Ты никогда себя не спрашивала, почему Матиша была единственной, кто по мне скучал?

– Других твоих детей я спросить не могла, они же все умерли. Они…

Не знаю, что я ей показываю или что она замечает на моем лице, но ее слова повисают в воздухе. Может, она видит, как я ищу это – ту часть себя, которая слышит, что мои дети мертвы, давно мертвы, – и едва это нахожу, как снова прячу.

И хорошо. Потому что ни одна часть меня не готова к неправильности этого; неправильности сродни той, когда видишь мужчину, берущего себе в жены девятилетнюю девочку, или мальчика, наблюдающего, как отец медленно убивает его мать. Неправильно хоронить своих собственных детей, чего мне так и не довелось. Впервые я ловлю себя на том, что, раздумывая о своей долгой жизни, задаюсь вопросом, чем же она была: благословением или проклятием? Не важно, сколько человеку лет – матери ли, ребенку; ни один ребенок не должен быть хороним своей матерью. Я сама своих так и не похоронила. Горе затаилось где-то в голове, но оно просто звук или знак на пергаменте, а не то, что живет внутри меня, грозя прорваться наружу и завладеть моим лицом. Допускать этого я не собираюсь и ни за что не допущу.

– А ты-то сама как до сих пор жива?

– Не знаю.

– Матиша тоже когда-то выглядела не старше матери. Люди думали, они сестры. Но всё равно с тобой теперешней даже не сравнятся. Ты выглядишь моложе даже матери, что уж говорить о прапрабабке. Если бы я не знала, я б сказала, что тебе не больше шестидесяти. Это колдовство?

– Ну вот. Опять ты за колдовство.

– Но называют же тебя Лунной Ведьмой.

– А ты сама, что поделываешь, праправнучка?

– Назовем это семейным делом, – отвечает Нсака Не Вампи.

– Ну а вы столковались, что говорить мне дальше? – обращаюсь я к тем двоим, что так и сидят втихомолку.

– Я… я не знал, что это настолько затянется, иначе пришел бы раньше. Этот изверг Аеси, он подверг поруганию всё, что было правильного и хорошего. Он прервал сам род королей. Некромантию возвел в науку, а науку превратил в некромантию. Неужели к тебе ничего из этого не возвратилось? – взволнованно спрашивает Попеле.

– Ты о чем?

– О твоей памяти.

– Память у меня в порядке. А вот кровь во мне, та действительно задремала. Даже Матиша, она меня не помнила, а просто чувствовала, что забыла, и это в ней сидело.

– Сидело не только это, – замечает Не Вампи.

– А ты, наверное, рядом стояла? – усмехаюсь я, и она замолкает.

– Ни он, ни я не думали, что тебе предстоит столь многое поведать. Хвала богам, что большинство из этого запечатлелось на бумаге. Остальное не забыла я. Среди нас, обитающих в воде и в деревьях, никто не забывает ни о чем.

– Не иначе как ты отправила меня в Омороро?

– Да, я.

– Ты не похожа на ту, чьим указаниям я бы последовала.

– Ты вызвалась идти сразу, как только я сказала, на кого тебе предстоит охотиться.

– Охотиться… Твои слова говорят о тебе больше, чем твое лицо или запах.

– Ты знаешь об Аеси?

– О ком?

– Правая рука Короля Севера. Именно из-за него ты и оказалась в Омороро. Мы посылали тебя его убить.

– Что? Да кто ты такая, чтоб посылать меня на убийство? Или ты отвалила мне золота в мере, равной моему весу?

– Ты отправилась туда безвозмездно.

– И я убила его?

– Эта история описана гриотами.

– Мне нужно «да» или «нет». И… Но погоди. Ты говоришь, что Аеси сидит по правую руку от Короля. Так этот Аеси один и тот же? Я его убила или как?

Старик и водяная фея исподтишка переглядываются, надеясь, что я этого не замечаю.

– Что ж, изложите мне ту историю, – иду я навстречу.

– А как далеко тебя в ней вернуть? – осторожно спрашивает Не Вампи.

– Дальше, чем тебе посоветовали они, – отвечаю я.

– Гриота ты извини, он знал тебя только по невольничьему кораблю, – вступается Попеле. – Он записывал только твой рассказ, с твоих же слов.

– Тогда зачем вы вообще его посылали?

– Потому что, если бы тебе всё удалось, ты бы изменила мир. Но и в случае неудачи мир бы тоже изменился. В любом случае кое-кто, чей ум мудрее моего, сказал: «Пусть останутся записи, ибо мы не ведаем, сгодятся ли они нам». И вот гляди-ка, они в самом деле пригождаются.

– Давайте выкладывайте вашу историю. Иначе я действительно кого-нибудь нынче прибью.

Вот что я слышу от водяной феи:

– То были времена Кваша Лионго, ставшего Королем после внезапной кончины Кваша Моки на двадцать пятом году его правления. Лионго Добрый, как его прозвали через три года за кромешное зло, которое он творил вместе со своим братом-близнецом; оба они встретили заслуженный конец, но это уже другая история, достойная отдельного повествования. Хотя истинно тебе говорю: с тобой мы встречались уже не в первый раз, и не во второй, и даже не в десятый. В первый раз ты была там, возле реки, что протекает за кварталом Ибику в Фасиси. Ты стирала одежду для дома, где ее мало кто носил, и тут из реки выпрыгнула я. Правду сказать, я смотрела за тобой несколько дней – достаточно долго, чтобы нимфы-бисимби предупредили меня, что это не мои воды, а у них, когда они голодны, кровожадность крокодилов. Но я за тобой наблюдала на протяжении нескольких дней – и за фигурой, и за твоими манерами, в течение нескольких дней донимая себя вопросом: неужели ты и есть та женщина, что прикончила Аеси? Как ни сложно мне было поверить, что его убила ты, но еще труднее верилось, что ему удалось убить всего одного из вас. Четыре дня я наблюдала за тобой, твоим домом и твоей семьей – за твоими львами и девочкой Матишей, наделенной тем же, что и ты. Я наблюдала, как приходили и уходили старшие твои дети; некоторые из них навсегда, потому что им всем было уже за двадцать, а тем, что от брака твоего льва, и подавно. Твои младшие, общим числом десять, уже тоже начинали от тебя отходить: уж слишком крепка была твоя на них хватка; ты и сама это знала.

Двадцатый день луны Садасаа. Я наблюдаю за тобой, а хищные бисимби за мной, и мне интересно, знаешь ли ты что-нибудь о своей линии; о том, что в своем роду ты не первая, кто может проделывать всяческое с воздухом, небом, землей и огнем. Словом, ты была занята стиркой, когда я встала позади тебя. Я стояла, думая, что ты меня не слышишь, потому что я сгустилась тихо как мысль, и тут ты резко разворачиваешься и пытаешься полоснуть меня ножом.

– Ты сначала наносишь удар, а уж затем задаешь вопросы? – спрашиваю я, но ты не отзываешься. Ты пронзаешь меня насквозь – беспрепятственно; с таким же успехом ты прорезала бы масло. Тогда я превращаюсь в подобие ручья, тонкого и вольного, и устремляюсь на тебя: взбираюсь по твоим ногам, облекаю талию и плечи, втекаю в твой рот, прежде чем ты закричишь, и накрываю с головой. Я уже думала из-за нехватки времени тебя умыкнуть, но тут мне в плечо вонзается копье. Я оборачиваюсь, а тут ты.

– Мой ветер разнесет тебя в клочья, если ты не выпустишь мою дочь! – говоришь ты.

– Вместе со мной он разнесет и ее, – отвечаю я, а сама стыжусь, что попутала мать с дочерью. Собственным пальцем я вспарываю себе чрево, и твоя дочь Матиша вываливается наружу. Из реки вздымается стена воды, высокая и яростная; я знаю, чьих это рук дело.

– Это вовсе не ветер, – говорю я.

– Ты бахвалишься передо мной своим знанием? А что же это, по-твоему?

– Сила.

– Какая сила?

– Та, что сосредоточена в тебе. Ты не прижимаешь человека к стене, ты его просто отталкиваешь.

Женщина ты или мужчина – для меня не важно, ибо все вы испокон кажетесь мне чужими, хоть я и наблюдаю вас из века в век. Обе свои руки я превращаю в клинки острее любого ножа, а ты даже не вздрагиваешь. Но от моих слов о том, что, на мой взгляд, ты скорее убьешь себя, чем позволишь умереть другому, ты падаешь на колени, словно думая зайтись в стенаниях. Но ты этого не делаешь.

– Вот уж десять лет прошло, а день всё так же свеж, как накануне, – говоришь ты. – Хуже всего то, что он ощущается чем-то давно ушедшим и одновременно тем, что должно вот-вот нагрянуть. Словно бы завтра должно свершиться нечто, а я ничем не могу этому помешать. Как мне со всем этим быть?

Ты и вправду меня озадачиваешь. Я ведь вижу, что ты годами ждала задать кому-то этот вопрос, но я не та, кто мог бы на него ответить. Когда же я говорю, что пришла не за этим, ты взираешь с облегчением, и это в самом деле так.

Ты спрашиваешь, чего я хочу, а я отвечаю, что нельзя терять ни минуты. Есть человек, который так часто ходил тенью, затмевая собой Короля, что их двоих называли одним пауком. Не теряй крупиц времени на россказни, что ты не знаешь, о чем я говорю, потому как десять и один человек и Аеси вошли в твой дом, но ни один из них не вышел. Ты говоришь, что это было много лет назад и они были просто грабителями.

– Послушай, у нас нет времени на эту игру, – говорю я громче и выхожу из реки.

– Ты из смолы или дегтя? – спрашиваешь ты удивленно, но я не отвечаю.

– Куда мы можем зайти? – спрашиваю я. – Ибо есть у меня известие, для тебя тревожное.

Мы заходим к тебе в амбар.

– Сущности над небом и под землей всё видели, как ты убила Аеси, и были среди них такие, которые прогневались, – говорю я тебе, а ты отвечаешь, что убила бы его снова, приди он за кем-нибудь из твоих детей. Когда я говорю, что это было б хорошо, ты разом озадачена и уязвлена.

Я и не думаю о вреде твоим детям, но ты прямиком спрашиваешь, зачем я сюда пришла. Я говорю, что нам нужно поспешить, так как песочные часы уже перевернуты и струйка в них неумолимо иссякает.

– Кем бы ты ни была, перестань говорить загадками и скажи, для чего ты явилась! – восклицаешь ты, а я почти смеюсь твоей запальчивости.

– Зачем я пришла, ты уже озвучила сама. Аеси, которого ты вроде как убила. На смерть ты его, понятно, обрекла, но таков уж мир, а с ним времена и боги, что пребудут вечно.

Тот, кого ты убила, возродился заново.

– Постой. То есть раньше я уже убивала этого Аеси?

– Да. Ты же помнишь, как умер твой сын Эхеде?

– Кажется, какие-то разбойники, грабители. Кто-то счел его за дикого льва.

– Неужели твоя память и вправду настолько оскудела?

– Послушай, я устала от того, как ты со мной разговариваешь. Как с какой-нибудь выжившей из ума старой каргой!

– Аеси со своими людьми устроил засаду прямо в твоем доме. Они убили Эхеде, а ты убила его. Второй раз, когда он погиб сам от себя.

– Моего сына убили отловщики. Я это знаю, потому что все их трупы были захоронены на заднем дворе.

– Это были не отловщики, а солдаты.

– А Аеси? Его тело тоже там, в яме?

– Нет. Ты вдохнула в него свой дар, и его разорвало в мелкие брызги.

– Продолжай свой рассказ.

Попеле продолжает:

– Я понимаю, что нужно остановиться, так как известие подобно падению дерева: сначала всё тихо, только треск рвущихся листьев и ломающихся веток, а затем всё это с грохотом рушится, сотрясая землю. Ты ошеломленно смотришь на меня, словно не понимая, кто вдруг влепил тебе пощечину. Но терять время для нас непозволительная роскошь, и я говорю:

– Ты должна убить его снова.

– То есть как «возродился»?! – возмущаешься ты, а я не хочу отвечать, потому что ответ долгий, и его лучше рассказывать в пути. Поэтому я спешу добавить, что он сейчас не при дворе и даже не в облике мужчины. Но ты всё равно повторяешь, слабо, как обиженное дитя:

– Что значит «по-прежнему жив»? Он что, как-то взял и восстал из мертвых?

Ты спрашиваешь, уверена ли я, и даже когда я киваю, переспрашиваешь снова. Вид такой, будто сейчас заплачешь: лицо подергивается, но ты его останавливаешь волей. И вместо этого избираешь гнев:

– Это что за мерзкий трюк? Если не ты, то что за бог балуется такими гребаными каверзами? Вот почему никто больше не поклоняется богам, кроме этих лживых жрецов фетишей! Как получилось, что он снова жив?! Он собирается прийти за мной? Как так может быть, что он опять среди живых?!

Ты спрашиваешь снова и снова, пока я не сообщаю, что оговорилась. Убийство здесь как бы и не нужно. Он жив, и это точно, но тебе необязательно его убивать. Надо просто сделать так, чтобы он больше точно не возродился. Послушай, что я тебе скажу: как он гибнет, даже не имеет значения. Аеси из тех, кто возвращается в потусторонний мир вместе с теми, чей дух непокоен, а затем, восемь лет спустя, возрождается снова. Большинство тех духов рождаются от одних и тех же женщин и умирают молодыми, чтоб родиться снова и снова же умереть, оставляя свою роженицу не ведающей ни о чем, кроме своего горя. Однако Аеси всякий раз рождается от женщин разных, а боги не метят себе любимцев между Севером и Югом; известно только, что он во все времена объявлялся на Севере.

Вот почему нам сейчас необходима ты. Потому что крайне непросто отыскать того, у кого при каждом рождении меняются матери.

Вся эта история разматывается настолько стремительно, что у тебя кружится голова. Я снова повторяю, что через восемь лет после того, как ты его прикончила – тогда Королем все еще был Моки, – он родился снова. Когда тебе было двадцать и девять. Аеси – это даже не имя, ибо подлинного его имени не знает никто, кроме разве что последней матери. Итак, через восемь лет после своей гибели Аеси вновь появился на свет в Омороро, у женщины из племени асакинов, в диком буше между городом и морем. Кваш Моки умер как раз, когда мальчишке исполнилось восемь. Чтобы его разыскать, потребовался десяток лет, и еще пять лун, чтобы найти тебя, так что времени у нас нынче осталось в обрез.

– Откуда всё это знаешь? – спрашиваешь ты.

– Со временем мы наконец поумнели и научились следовать за теми, кто следует за ним, – отвечаю я.

– Ты о сангоминах?

Сангомины. Сангома со своими мерзкими детишками-убийцами. За мальчонкой наблюдают издалека, и вряд ли он об этом догадывается. Скорее всего, он в полном неведении, потому что в своих глазах он просто мальчик, со своими мальчишескими желаниями и в своем мальчишеском мирке. Ты спрашиваешь, откуда мне известно, что это за женщина, и я без утайки отвечаю, что не знаю. Но если он родился, то ведь всё-таки от женщины; и именно тогда там над расположением племени появилась серо-желтая голубица – глаза сангоминов, – которая уже несколько лет безотлучно летает над их становищем.

Подобраться туда близко, не будучи уличенным, крайне сложно. Которая из женщин та самая мать, а который из мальчиков ее сын? Этого мы не знаем, так как у асакинов рождение отдельного мальчика никак не учитывается, а если на протяжении одной луны их рождается семь, восемь или хоть десять, это считается одним рождением. Один мальчик ничем не выделяется, потому что всех женщин у них принято называть Матерью, а всех мужчин Отцом. Они рождаются как стая, растут как стая, и в стае же учатся жизни. Когда кто-нибудь из них проявляет храбрость, награду получают все, и за проступок одного наказание опять же приходится на всех.

Так они идут сквозь года, пока не подходит срок обращения в мужчину. Асакины считают, что это не мальчик приходит в возраст, а вся группа вырастает до границ юности и дальше расти не может. В десять и два года мальчик, как гусеница, должен укрыться, а из него выйти мужчина. Так же как гусеница с бабочкой, мальчик не имеет с мужчиной никакой видимой связи, кроме оболочки, из которой выходит взрослый, – даже день его рождения начинает отсчитываться заново. А мальчик хоть и проходит инициацию вместе со всеми, но при этом он не такой, как другие.

– Мальчиков я не убиваю, – говоришь ты. – Вообще не трогаю детей.

– Говорю тебе, он не ребенок. Ты это увидишь по его осанке, по глазам.

– Ты хоть раз видела мертвое дитя?!

– А если это дитя вырастет в убийцу всего мира, а ты еще и доживешь, чтобы увидеть это? Что тогда? Он не маленький мальчик, а что-то совсем иное, даже если внешне схож с другими детьми, – говорю я тебе.

Внемли же мне сейчас, потому что это тот единственный раз, когда гриот помечает это буквами, и это единственная причина, по которой мы о том знаем. Я сама видела тот свиток. Гриот записал это семьсот лет назад и даже тогда не смог завершить написанное. Воистину, незавершенная строка превратилась в загадку, которой кто-нибудь да положит конец.

Все остальные мальчики в ту ночь, когда им исполняется десять и два года, проходят через ритуал и становятся в глазах людей мужчинами. Но когда десяти и двух лет достигает Аеси, он сбрасывает мир, перезапуская его. Гриот пишет, что «время близится, время настает, время уже здесь. Молния разрезает небо, хоть ничто не предвещало дождя. Он переворачивается где-то в мире, и мир уже в огне. Может, если продолжить писать беспрестанно, то возможно выписать путь на другую сторону, потому что ныне мне известны его пути. Я знаю, что он неминуемо ре… и он… сие ес…» Затем чернила проливаются, а перо, руки и пальцы пачкают свиток неряшливыми брызгами и черными пятнами. Только в нижней части свитка почерк возобновляется, и хотя рука вроде бы та же, но гриот отвергает написанное как бред сумасшедшего. Нам пришлось кропотливо выследить каждый список этой главы в изложении других гриотов, чтобы найти еще какие-нибудь записи той давней поры – что-нибудь о злосчастном мальчике, который продолжает рождаться заново. Один гриот пишет, что некий старейшина наказывал ему высматривать в небе полет серо-желтых голубиц. Другой, писавший пятьсот лет назад, говорит, что нужно следить за теми годами, когда Король правил в одиночку, и продолжать писать, потому что, когда Аеси вернется, то станут заметны изменения в летописях, если не во всем мире. Есть еще свитки, где взгляд не привлекает ничего, а лишь исправно упоминается один и тот же Аеси, раз за разом, еще до Дома Акумов. Семьсот лет, и только сейчас мы узнаём, что, когда Аеси достигает десяти и двух лет, то меняется не только он, но и все, кто когда-либо видел, слышал, соприкасался или дышал с ним одним воздухом. О нем забывают – ты слышишь меня? – как будто он никогда и не рождался, а он вдруг обращается в мужчину, но не как те мальчики, что становятся мужчинами лишь по названию, а в высокого худого человека мужского образа. Кожа его столь черна, что кажется синей, а волосы огнисто-рыжие, и он всегда подле Короля, но никто не может сказать, когда он впервые при нем очутился, или кто он, или как оказался по правую руку от трона. Нет у Аеси ни начала, ни конца; он просто есть.

Но запомни вот что: то, что его позабыла ты, не значит, что тебя забудет он. Еще за двести лет до Дома Акумов Сестра Короля со своим жрецом фетишей и десятью ведьмами устроили заговор, в итоге которого он погиб. С той поры он мстит принцессам трона, всякий раз являясь за ними. Вспомнит он и женщину, которая его одолела, и придет за тобой и всеми твоими. Так что боги тебе в помощь, но чтобы ты знала первопричину, я тебе говорю: дабы извести, убить его мало. Излови его как мальчика или мужчину, и это будет убийством, но не более. Схвати его, когда он перестанет быть мальчиком, но еще не станет мужчиной, и это не будет убийством, потому что тогда он, получается, не рожден. А человек, который не рожден, не может ни умереть, ни родиться снова. Но до него нужно добраться в канун исполнения двунадесяти. Это единственный способ.

Ты бросаешь на своих младших детей всего один взгляд и, не колеблясь, вызываешься это сделать. Твоему льву это совсем не нравится.

– Ты думаешь убить его для подстраховки или ради мести? – спрашивает он, но ты не отвечаешь.

– Я делаю это ради них, – говоришь ты, но он говорит, что ты это делаешь для себя и что Аеси пришел тогда за тобой, именно потому что ты его сюда заманила.

– Он говорит и больше, но у тебя такой вид, будто остальное ты не желаешь слышать.

– Рассказывай, – требую я.

– Ты подзываешь старшего и говоришь ему позаботиться о младших, а сама покидаешь дом в недобрых чувствах и с ядовитыми словами, повисшими между тобой и твоим львом.

– Рассказывай всё как есть.

– Изволь. Он говорит: «Что за мать может бросить своих детей, из которых один за тебя даже умер?» – «Потому и иду, чтоб смертей среди них больше не было», – говоришь ему ты. Он говорит, это потому что ты просто не можешь преодолеть свой вкус к крови; оттого даже сейчас ты иногда ускользаешь по ночам, чтоб сразиться на донге. Это тебя шокирует, ведь ты думала, что никто не знает. Ты ему говоришь, что не устраивала никакой возни под дверями Аеси и даже не напрашивалась, чтобы тебя привозили в этот гребаный город. «Именно ты вернул меня сюда силком», – такие вот слова. Затем ты говоришь, что если бы он был настоящим мужиком, а не половиной от него, то лучше бы встал на защиту своих детей, а не нападал на женщину. Тогда он говорит, что ты права: самым проклятым днем для него был тот, когда он вернул тебя с той горы и прогнал настоящую мать вместо той, что просто вынашивает их и мечет, как зверюга. А ты на это говоришь…

– Хватит.

– Он еще пытался тебя ударить.

– Я сказала, хватит!

– Как скажешь. В общем, дом ты покидаешь в недобрых чувствах и с ядовитыми словами, повисшими между тобой и твоим львом.

Попеле продолжает:

– Чтобы добраться до Юга по суше, даже верхом, потребовалось бы слишком много времени, а путь целиком по морю был бы слишком рискованным, и даже скверная погода здесь еще не самое худшее. Наиболее быстрым и безопасным выглядело путешествие вдоль реки; на юго-запад верхом до Джубы, затем за плату на юг по Нижней Убангте до Долинго, оттуда посуху через безымянный лес, затем через Кровавое Болото к береговой линии, где на лодке можно догрести до Лиша, а из него уже кораблем непосредственно на Юг, к Веме-Виту и Омороро. В общей сложности четыре луны пути до того, как Аеси исполнится десять и два года. Канун двунадесяти.

– В какую луну был день его рождения?

– Мы использовали все сведения, какими только располагали.

– Значит, не знали. А где ты была, когда я продвигалась на юг?

– Неразлучно с тобой, под водами. Мой облик странноват даже для людей, которые повидали странностей.

– Всё время со мной, надо же. Старик сказал, что сангомины нападали на меня дважды. Ты это слышала, но, похоже, ничего не делала. Знаешь, в чем я до сих пор не уверена? То ли ты по своей богородности не можешь пачкаться о людские дела, или же тебе просто нравится смотреть.

– Я… я не из тех, кто может долго находиться на суше. Если вода под землей, земля меня засасывает, и тогда… Да я и не могу. Просто не могу.

– Вернись к истории, Попеле, – говорит Не Вампи.

Большего я сказать не могла. Но вслух заметила, что ты хоть и выходишь налегке, ноша твоя тяжела. Дважды ты от реки отходила – один раз в Миту, к деревеньке такой мелкой и убогой, что на королевских картах и не значится. Ты шла, не останавливаясь, пока не дошла до трех небольших хижин, из которых высыпали ребятишки; четверо из них не замечали, что ступают по воздуху. Их окликнул какой-то мужчина, а ты, завидев его, вздрогнула, словно при виде знакомого. Ты не уходила, пока не осмотрела их поле и красную глинистую горку, на которую там никто не обращает внимания. Не уходила, пока не притянула к себе троих девчушек, чтобы их как следует разглядеть, а они разревелись и стали тебя отталкивать. Но кто я, как не Попеле, чувствующая течение всех рек и даже красных потоков, что струятся под кожей; я быстро поняла, что ты с ними родня.

К первой лодке ты не успела и села во вторую, до Долинго. Оттуда ты должна была верхом отправиться прямо к Кровавому Болоту, но опять сделала остановку. Я за тобой следила, да и любой бы задался вопросом, какие у тебя могут быть дела в этих отсталых пастушеских землях. Не думаю, что твой выбор был намеренным; видимо, это просто был твой последний привал перед бушем. Но ты устроила там настоящий обход, пока в четырех хижинах, срощенных в один дом, не нашла какого-то книгочея, живущего в нагромождении книг и пергаментов, обернутых в козьи шкуры и кожу. Я всё видела. Скромницей тебя не назовешь: ты задрала на себе одежду и принялась разматывать с талии какой-то длиннющий свиток из льна или пергамента, с какими-то рисунками и обозначениями. Всё крутила и крутила, мотала и мотала, пока он не оказался на полу. «Держи это в секрете и береги пуще зеницы ока», – сказала ты, потому что всё это носила на себе как напоминание о своей решимости, хотя и связанной с зависимостью от другой женщины, а сейчас у тебя на руках была своя собственная месть. Книгочей не понял, что здесь к чему, но пообещал хранить всё в целости среди своих залежей книг и свитков, особенно после того, как ты не поскупилась на серебро.

– Расскажи, что произошло после того, как я добралась до Омороро.

– Икеде! – обращается Попеле к гриоту, который торопливо разворачивает один свиток, за ним другой, а затем еще пять.

– Это всё мое жизнеописание? – спрашиваю я с некоторым удивлением. Что и говорить, подобное впечатляет.

Гриот продолжает повествование:

День третий. Мы плывем при хорошем ветре, но на знамения небо глухо. Вот мы, в открытом море, на прогнившем корабле, держащем путь к самому большому владению Южного Королевства. К землям под властью Короля, еще не пораженного безумием, но с судьбой предрешенной как у птицы, что, погибнув в полете, вскоре должна упасть с неба. Миновали две ночи, впереди еще семь, включая ту, что грядет. Люди на корабле склонны принимать меня за мужчину, а значит, надо этому соответствовать. Квартирмейстер сказал команде, когда я припозднилась, что на судне недостает одного человека, который уже заплатил за свой проезд; господина с неотложным делом в Омороро.

Каждое утро я просыпаюсь, мокрая не то от росы, не то от морских брызг, и отправляюсь на завтрак до того, как поднимется тот бугай из команды, что обитает на носу и имеет гадкую привычку расшвыривать со своего пути всех встречных. Как раз вчера перед ужином, когда он меня пихнул на пути к камбузу, я сказала, что в следующий раз обломаю ему руки, на что он захихикал гиеной. Повар дает поесть на рассвете и закате, хотя, честно говоря, между первым и вторым приемом пищи нет никакой разницы. Утром и вечером еда на вкус – голимые помои, которые он зачерпывает даже не из котла, а будто из вонючего трюма.

Капитан, когда я захожу к нему оплатить проезд, вначале меня въедливо оглядывает, лишь затем изучает и пробует на зуб монету, бурча себе под нос. Ветерок доносит его нашептывание, что вид у меня, мол, слишком бросовый, чтобы сбыть меня по цене хорошего раба, а потому проще оставить меня на палубе, ибо «какую деньгу выручишь, торгуя доходягами вроде этого»? А судя по личине, я могу быть каким-нибудь фокусником или заклинателем, который, не ровен час, как бы не навел на корабль порчу.

По виду он вылитый капитан из диких морских рассказов. Глядя, как он неотрывно на меня таращится, я вынуждена отвечать тем же. Другой бы на его месте отвернулся, по негласному правилу двух собеседников: ты смотришь на меня при разговоре, но затем отводишь взгляд, давая и мне свободно на тебя посмотреть. Однако этот буравит взглядом, как ястреб добычу, отводить глаз и не думая; а глаза на широком темном лице так и горят красноватыми угольками. Крашенная хной борода рыжая, как у северного монаха, кудри буйные, как у ходока из-за Песчаного моря, и туника примерно такая же – в желто-красную полосу, закрывает грудь как жилет и доходит до колен. Штанов на нем нет – он просто не видит нужды в опрятности перед такими, как я.

– Плавание составит десять дней; девять, если боги будут милостивы, – говорит он, хотя я и не спрашиваю. – Триста шестьдесят пять миль вокруг рога, затем еще шестьсот, прежде чем дойдем до Омороро. Это тебе понятно?

– Ты думаешь, я родом из буша?

– Чую по запаху. Хотя мне без разницы, пахнешь ты не хуже, чем всё остальное под палубой. Ничего постыдного нет в том, где ты родился и откуда вывалился. На Восток я хожу часто, поэтому с тамошним укладом знаком.

– А я уже давно не видел Восток.

– Давно? Вроде бы с тех пор, как я вижу твою морду, тридцати лет не минуло. Ты монах?

– Бинтуин.

Капитан покачивает головой, как будто с чем-то определяясь. Мне любопытно, какой разговор могли бы вести обо мне он, квартирмейстер или даже мальчишка-поваренок. Четыре дня я держусь ото всех подальше, полагая, что чем меньше я на виду, тем реже меня замечают – теперь видно, что это не так. Мое тихушество вызывает у них любопытство слышать больше, а попытки укрываться вынуждают их самих чаще попадаться мне навстречу.

– Бинтуин. Народ, что живет среди песчаных волн, но никогда не видит моря? Странный ты, однако. Что может быть в Омороро для такого, как ты?

– Торговля.

– Это для тебя-то, который из буша? У бинтуинов нет ничего, хоть отдаленно нужного кому-то в Омороро, да и из поклажи у тебя единственно этот вот мешок.

– Я мог бы тебе солгать или не говорить ничего, – отвечаю я.

Капитан развязно смеется:

– Кое-кто из моей команды думает, что ты…

– Кто же?

– Я могу тебе солгать или не сказать ничего, – говорит он и равнодушным жестом отсылает меня прочь. Я киваю и пячусь из двери, не сводя с капитана глаз, хотя таращиться на меня он уже перестал.

День пятый. Я такой же мужчина, как и все остальные на борту, за исключением одного, у которого есть жена. Эту жену я вижу всего один раз, и то она прячет свою маленькую головку в большущем геле, которое ей приходится придерживать, иначе ветер сдует его в море. Вскоре после этого ее муж – вождь, непомерно тучный для своего молодого возраста, – запирает ее в каюте, как будто она не более чем вещь, которую надлежит таким образом беречь. Я же держусь наравне с моряками – сплю под навесом на корме, шугаю крыс, отгоняю от поваренка пьяного квартирмейстера, рыщущего по палубе с намерением его отыметь; креплю парус, когда капитан орет «крепи парус!», выпрастываю из ведер дерьмо, когда капитан орет «дерьмо за борт!», тру палубу, когда капитан орет «три палубу!», и шевелюсь, когда капитан орет «шевелись!», хотя за свой проезд я отдала тугой мешочек серебра.

Чтобы быть мужчиной, действуешь как мужчина. Овладей чем-то одним – и можешь потерпеть неудачу во всем остальном, потому что быть мужчиной – значит терпеть неудачу во всем остальном, кроме этого. В этом суть. Поступки всех мужчин на свете исконно сводятся к одному – занять место; не важно, кто ты – жрец, король, охотник или нищий. Независимо от того, жив мужчина или мертв, занять – больше, чем ему нужно, и больше, чем он будет использовать.

– Ну, это можно опустить, – говорит Икеде.

– Нет, я хочу это слышать, – говорю я.

Мужчина сидит на маленьком табурете, но раздувается шире буйвола. А посмотрите, как он разваливается в грязи, моется в реке или подпирает собою дерево, как раскорячивается, чтобы помочиться, или рассаживается посрать. Как широко размахивает руками и ставит ноги при ходьбе! Он зовет вас голосом, достигающим вершины холма, даже если его собеседник находится на расстоянии шепота. Отметьте, как он колупается в носу, скребет себе яйца или чешет задницу, а затем эти же пальцы сует в кашу, не задумываясь, потому что раздумья подобны страху, а страх – он для женщин. Так и я уподобляюсь мужчинам, расставляя при сидении ноги так, будто левая нога у меня в ссоре с правой, а хожу так, как топают слоны. Я хватаюсь за борта, словно собираясь их оседлать, или за снасти, словно собираясь сигануть по ним как обезьяна. Я даже не хмурюсь, когда кто-нибудь рядом пердит или бросает ведро с дерьмом не в ту сторону, или шутит, что жена под палубой похожа на одну из бабенок с Востока, которым к десяти и двум годам подрезают ку. Быть мужчиной так сложно и легко! Слишком легко плеваться, храпеть и пердеть, но слишком трудно запоминать. А как нелепо растопыриваться в позе, просящей пинка!

А этот корабль – крупнее, чем обычные доу, потому что это торговое судно, тем более когда идет с недогрузом.

А команда – за капитаном здесь шел квартирмейстер, который одевался более по-восточному и выглядел тоже соответственно. Моложе, выше и светлее, с более высокими скулами и прямым носом; в тюрбане, который он не снимал; один день в синей джалабии[39], а на следующий – в черной, с неизменно черными шароварами. Через плечо у него висела сабля, которой он постукивал всякий раз, когда ловил на себе мой взгляд. Здоровяк-повар прятал свое пузо под распашистой агбадой, а поваренок таскал кожушок, перехваченный на поясе веревкой. Юный растрепа с растерянной улыбкой и вечно напуганным взглядом, словно готовый в любой момент дать стрекача, что, собственно, и происходило каждую ночь, за исключением разве тех, когда у квартирмейстера с перепою уже не стоял хрен. Был еще лекарь; тот походил на повара, только в волосах торчали два пера, а обернут он был в четыре гепардовые шкуры, опоясанные кушаком, куда был заткнут ятаган, – спрашивается, зачем ятаган лекарю? Пару раз он выныривал наверх глотнуть воздуха, но затем, видимо, решил, что внизу воздух целительней, и наверху больше не объявлялся.

Что до остальных, то их было то ли десять, то ли девять – все похожие друг на друга, одни босые и в белых штанах, которые они для удобства закатывали, другие тоже босые и в белых юбках, а иногда и без них; все без рубах. А в жаркий день и те и другие без штанов.

Ну и наконец кормчий – последний, кого я видела перед отходом ко сну, и первый, кого заставала по пробуждении; ночью он стоял на носу, а днем на корме. Судя по говору, родом он был из Малакала, хотя чекия на голове из земель, что над Песчаным морем. Не старый, с лицом гладким, как у юноши, и почти без волос, даже на бровях – но и не молодой, судя по мрачно-серьезному взгляду многое повидавшего. Кроме капитана, он был единственным, с кем я не прочь была перемолвиться, отчего и последовала за ним на нижнюю палубу. Свою дверь он открыл как раз в тот момент, когда я подняла руку, чтобы постучать.

– Магия или судьба? – спрашивает он с улыбкой.

Здесь горят восковые свечи, а еще два светильника с рыбьим жиром. Помещение во всю ширину от борта до борта; должно быть, самое большое на корабле. То, что кормчий здесь один, без капитана, подтверждает все мои догадки о редкостной мудрости этого человека. Комната наполнена таким количеством бумаг, карт и свитков, а еще башен из книг, которые того гляди рухнут, что кажется на корабле одновременно самой укромной.

Еще двоих жильцов я обнаруживаю только тогда, когда они начинают летать вокруг, изучая мое лицо и глаза; один даже приземляется мне на плечо, но тут же снова взлетает. У того, что глазеет, синяя кожица и синие же крылья с отметинами, похожими на руны, а тот, что слетает с плеча, жемчужный и с зелеными крыльями. Оба размером с мое предплечье.

– Ух ты! Как это вы кормите юмбо на море?

– А вот, полюбуйся. Без личинок, сверчков и саранчи приходится довольствоваться личинками червей, коих на корабельном камбузе предостаточно.

Юмбо, обе женского пола, смотрят на него так, словно их сейчас вырвет. Крылышками они машут так быстро, что походят на танцующие в воздухе шары света.

– Да нет, вру. Они просто тырят мою рыбу. Одна рыбина весит больше, чем они, вместе взятые. Никто даже не предупреждал меня о такой их прожорливости.

– Понятно. Стало быть, невольницы?

Кормчий громко смеется, а крылатые создания возмущенно шипят.

– Ах если бы. Жёнки.

Он чувствует, что у меня к нему уйма вопросов, и смотрит так, словно готовится на них ответить.

– Какой, интересно, прок от четверти астролябии? – спрашиваю я, указывая глазами на прибор, и теперь уже он смотрит так, будто у него есть вопросы.

– Похвальная наблюдательность, – кивает он, беря устройство в руки. – Замечено верно, но с некоторыми оговорками. Это устройство называют также квадрантом. Он более полезен. Над здешними водами нет Полярной звезды, по которой можно ночами отслеживать путь, поэтому днем мы должны следовать по солнцу. Признаться, удивлен твоими познаниями в этих материях.

– Исходящих от бинтуина?

Смех кормчего красноречиво говорит: «Не держи меня за дурака».

– Тебе повезло, что наш квартирмейстер падок только на дырки привязанных к ним мальчиков.

Он проходит мимо меня и берет какую-то карту. Юмбо ухватывают ее за оба конца и растягивают на единственно свободном месте на стене. Кормчий прикрепляет карту гвоздями и начинает водить по ней пальцем от земли к земле.

– Смотри сюда. Ты думаешь, почему мне на этом корабле платят больше всех, кроме капитана? На восток или запад может ходить любой кормчий: всё, что для этого нужно, это деревяшка да кусок веревки. А вот с юга на север и обратно? Правильно, лишь немногие. Большинство мореходов, даже хороших, просто идут по солнцу или от него, а в остальном наугад, что плохо и для корабля и для команды. Девятидневное плавание на девятой неделе перерастает в мятеж.

– Ты мне это говоришь, потому что…

– Не держи меня за дурака. Я хочу знать, почему этого не видят другие.

– Чтобы быть мужчиной, нужно не так уж много.

– А мужчинам об этом известно?

Он смотрит на меня так, словно это игра, в которую он не играет, но ему любопытно взглянуть, кто же в ней одерживает верх. Впервые за всё время на корабле я снимаю со своего лица куфию[40]. Кормчий поднимает бровь и улыбается, своей лукавинкой говоря, что я выгляжу лучше, чем он предполагал. Давненько мне не приходилось отмечать, как мужчина оценивает мою внешность.

– Как скоро тебе нужно добраться до Омороро?

– Капитан говорил, путешествие займет девять дней.

– Вот как? Капитан объявил себя кормчим?

– Тогда сколько?

– Зависит от того, когда эта борода снова начнет ко мне прислушиваться. Пока он этого не делает. Но ты – я ведь уже говорил, что вчитываюсь в явления и вижу то, чего не желает показывать небо. Например, что на тебе сейчас оружие. Ты, должно быть, знаешь, что каджала[41] тоже имеет свой запах, но надеешься, что здесь это никому невдомек. Мне уже заранее жаль того, кого ты разыскиваешь.

Он усаживается, довольный тем, что мне высказал.

Кормчий делает многое, но более всего он высматривает. Что бы ни случилось на море по воле неба, волн и ветров или от действий людей, он всё это чует заблаговременно.

День девятый. В этот день мы уже должны были подойти к Омороро. Попеле, похоже, не замечает, что мы сбились с курса. Тут я вспоминаю, что она не из тех, кому по нраву морские воды, а значит, она обо всем в неведении. Капитан с кормчим бранятся до хрипоты, а команда поглядывает на меня с плохо скрытой плотоядностью. Знают ли о моем местонахождении сангомины, меня уж и не заботит. Ночь я провожу без сна, а перед следующей даю себе установку успеть проснуться прежде, чем на меня набросится кто-нибудь из команды. Положение отчаянное, и это видно невооруженным глазом. Если так пойдет и дальше, то в Омороро корабль, не ровен час, прибудет без меня. Если вообще куда-нибудь прибудет.

День десятый. Я просыпаюсь от того, что качусь, и раскидываю руки, чтобы удержаться. В голове суматошно кружится, пока я не соображаю, что это наш корабль. Лицу холодно и мокро, затем еще мокрее. Вокруг ничего, кроме мрака, пока его не расшивает молния, заливая всё мертвенной белизной. Мгновение – и снова темно. «Бум-м-м» – слышится полый гул. Черная морская пучина, черное небо, и вновь облака вспарывает белая молния, жутко озаряя горним светом огромное и буйное пространство между небом и волнами. Валы грузно врезаются в валы, вздымаясь в полсотни раз выше нашего суденышка, которое, вместо того чтобы подниматься, ухает так низко, что кажется, летит вниз с вершины. Из водяной пропасти мы стремглав взмываем вверх, где ветер лупит о борт так, что чуть не опрокидывает. Лицо обдает колкими брызгами. Духи моря и неба разъярены. Вслед за молнией оглушительно грохочет громовой раскат, норовя обрушить на нас весь небосвод. Вздымается еще одна водная громада, но мы каким-то чудом через нее перемахиваем, а затем безостановочно падаем по ее склону вниз. Небо разверзается с тяжким ревом. В правый борт, разворачивая суденышко, бьет еще одна волна. Мы перекатываемся и карабкаемся. Нос уходит под воду, а навстречу мне несется яростный поток. Я хватаюсь за мачту и пытаюсь встать, но удар волны в левый борт меня подбрасывает; летя вверх тормашками, я хватаюсь за веревку и держусь, пока ветер не перестает трепать ее вместе со мной, как ленточку. Ох и ветрище! Я слышу его шершавый свистящий шепот, что надо бы сдуть кого-нибудь с корабля. Нос опять уходит под воду, и пенистый палубный поток пробирает до нитки. Я цепляюсь за мачту и только тогда вижу суетящихся вокруг людей: они пытаются скатать паруса, крепят снасти, пробуют спуститься вниз, выбегают обратно, кричат что-то на ветру, который мгновенно уносит все возгласы прочь. Ветер свистит, воет, вопит, хохочет, и всё это в темени, где я продолжаю скользить и падать, а команда суетится вокруг, и дождь стойко туманит зрение. На палубу внезапно выбегает поваренок, голый и легкий; он ступает с блаженной беспечностью, в то время как корабль бьется словно пойманная рыба. Никто не видит мальчонку, кроме меня, а он подходит прямо к бушприту, и нос погружается под воду, а когда выныривает, его уже нет. Канул в пучину. Нос всплывает над волной, опускается в нее снова, и снова, каждый раз всё ниже и ниже, и с каждым погружением кажется, что обратно мы уже не всплывем. Корабль кренится влево, ложась почти плашмя, и снова погружается. Волны неистовы и безудержны; в темноте это горы, что вздымаются и рушатся внутрь себя и друг на друга в кипении белых брызг и гребнях пены, что окатывают нас. Кто-то из команды шатко проходит мимо, пытаясь закрепить снасть, которая оторвалась и треплется на ветру так, что вот-вот сгинет совсем. В эти секунды клочья белой пены подхватывают его и уносят с корабля. Стадо туч разверзается, и в неживой белизне молнии вновь рявкает гром. Кто-то еще стоит на носу, но не мальчуган. Корабль снова ныряет, проваливаясь в черноту, словно его уронили с высоты, но разломиться на части не успевает, подхваченный другой волной. Здесь у меня мелькает вопрос: а не было ли у меня какой-нибудь позабытой ссоры с богами воздуха или моря? В следующее мгновение волна снизу уходит и корабль повисает в воздухе. За борт кувыркается еще кто-то из матросов. Мы грохаемся на козырек водного гребня, который тоже предательски ускользает, оставляя корабль в пустоте. Мы падаем во тьму.

Но тьма оказывается волной величиной с гору, а когда она приближается вплотную к борту, кто-то кричит, что это не волна. Это рыба! Рыбина размером с судно, подплыв, пугает даже бывалых моряков, которым и шторм был нипочем. Мне показалось, что она величиной с корабль, но оказывается, то была всего лишь ее голова. Я сгибаюсь чересчур низко, и ветер сзади чуть не сшибает меня с палубы – хорошо, что стоящий вблизи гриот успевает схватить меня за руку. Квартирмейстер зовет к оружию, но корабль невольничий, а не военный, так что оружия крупнее копья здесь нигде нет. Его сейчас больше тревожит не борьба со штормом, а то, как бы эта чудь не врезалась в корпус. Я пытаюсь добежать до кормы, но, поскользнувшись, падаю и вижу, что рыбьи плавники тянутся покуда хватает глаз.

– Она нас целиком заглотит! – вопит один из моряков, а другой плачет как ребенок. Третий кричит, чтобы повар нес огонь, на что его спрашивают, как он думает метать печные угольки в воду, тем более в такой шторм. Рыбина одним волнистым движением задевает корабль, отчего все летят с ног. Тут взвивается капитан, крича о никчемности команды, из-за которой его судно налетело на скалы. Квартирмейстер указывает на рыбу, виновницу этого столкновения.

– Свернуть большой парус! – командует капитан для замедления хода – приказ, который ему следовало отдать еще до начала шторма. Квартирмейстер кричит, что тогда им останется просто сидеть и ждать, когда рыбина возьмет их на таран, как заведено у морских чудищ, а капитан в ответ орет, что, если тот не заткнется, он закует его в кандалы и велит повару проделать с ним ручкой от сковороды то, что он сам по пьяни проделывает с поваренком. Корабль замедляется настолько, насколько это возможно в бушующем море. Один из матросов кричит, что рыбы по правому борту больше нет. Еще один кричит, что видел за кормой плавник, пока порыв ветра не сдул его с палубы в темноту. Капитан смотрит на меня так, словно ему ничего не остается, кроме как ждать дальнейших причуд этого шторма или выходок этой рыбины. Рыба вновь обозначается позади корабля, в самом деле выпирая над морем как огромная гора. Сейчас она почти неподвижна, если не считать взмахов хвоста.

– Чипфаламбула, – произносит гриот. – Речная великанша. Но что она делает в море?

И впрямь великанша шириной как сам корабль. Верхняя половина у нее дымчато-прозрачна; настолько, что можно почти видеть сквозь чешую, а нижняя, ото рта вниз, синяя, как море. Глаза такие большущие, что торчат из головы словно шары.

– Откуда ты знаешь, что Чипфаламбула женщина? – спрашиваю я гриота.

– Мужчины вполовину меньше, и то она их заглатывает в два прикуса, – вместо ответа говорит он и думает сказать что-то еще, но его голос застывает в изумленном вдохе. Чипфаламбула разевает рот, вначале слегка, а затем так широко, что из команды кричат, что она вот-вот проглотит корабль. Гриот спешит на корму, я следую за ним. Внутри рта темнее ночи, но вот из глубины пробивается свет как от фонаря, хотя какой может быть огонь в такую непогоду.

Сильная волна чуть не сметает нас обоих. Свет падает на держащую тот фонарь руку.

– Рука! – кричу я гриоту, который безмолвно разевает рот. Рыбина подплывает близко к месту, откуда кажется, что чудище и впрямь вот-вот проглотит корабль. И тут я вижу, чья рука держит тот фонарь. Это Попеле.

– Она нас манит, – говорит гриот.

– Она спятила?

– Возможно, но она нас подзывает.

Попеле стоит у Чипфаламбулы на языке. Гриот смотрит на меня и говорит:

– Прыгнуть первым я не могу. Я должен быть свидетелем и записать всё это.

Я, не раздумывая, всхожу по лесенке и, вспомнив мельком о своей суме, мешке и оружии, прыгаю. Болом прыгает следом, при этом чуть не сорвавшись в воду. Шквалистый ветер отшвыривает корабль вбок, кладя его плашмя. Тонкая мачта уходит в пучину. Чипфаламбула закрывает свой рот.

Помолчав, гриот продолжает:

Рыбина доставляет нас к побережью Омороро. За всё время Попеле говорит лишь, что нужно отыскать зеленую ведьму, которая даст нам еду и пристанище, но чтобы с рассветом мы уже двинулись в путь. У южной оконечности Веме-Виту рыбина по своим размерам чуть не выбрасывается на южный каменистый берег бухты. С места высадки мы пешим ходом добираемся до города уже в сумерках. Даже с того места на окраине, где мы находимся и где живет большинство горожан, и даже сквозь дымку сумерек можно разглядеть храм Бога Неба, который, по слухам, является и самым высоким зданием в мире. Но всё-таки еще выше памятник Богу Войны и Плодородия – каменная арка посреди центрального квартала, с мощным столпом по центру, который словно подпирает всё это, выходя из земли.

– Стоячий хер, как его здесь все называют, – застенчиво смеется гриот.

Омороро выглядит так, будто семеро, не сговариваясь, враз спланировали семь городов. На берегу приткнулась деревня с людьми в набедренных повязках, а зачастую и без них; с людьми, что живут и даже не знают, что за ними разлегся один из четверых братьев Южной империи. Люди, которым помимо их рыбного промысла и дела нет до того, что к их берегу сама собой подплыла невиданная рыбина. За прибрежными хижинами, насколько можно разглядеть, тянется поселение, одно из четырех за пределами центральной части, где живет большинство здешнего люда. Оно размером с сам город. В основном здесь дома, таверны, постоялые дворы, лавки и храмы – большинство одноэтажные, но есть и те, что в два этажа; почти над всеми поутру тянутся струйки дыма. Всё это я наблюдаю из пасти Чипфаламбулы. Позади меня горло и брюхо рыбины, где я провела ночь – вид жилисто-полый как внутренность баобаба; пока пустой, потому как до кормежки, по словам Попеле, рыбине еще две луны.

– Ступайте по дороге Каданга, – наставляет она нас. – Дорога вьется по жилым кварталам, а дальше между храмами Отца и Сына. Идите дальше, когда вам уже откроется центральный город во всем его великолепии. Каменных зданий будет попадаться всё меньше, глинобитных лачуг всё больше, а там вы и вовсе окажетесь среди буша с антилопами и хижинами, похожими на женские груди. Это и есть жилища асакинов. Их племя отличается роскошными коровами с рогами в человечий рост. А увидите где, что кружат голуби, там и есть он. Когда они садятся, то не иначе как к нему, – говорит Попеле. Посылая нас, она намекает, что следом не пойдет. Меня фея уже утомляет своим хныканьем насчет сухости здешней земли – такая, мол, сухая, что всю так и засасывает. Поневоле подозреваешь, что до богоподобной она с такой вычурностью недотягивает: не богорожденная, а просто мыслящая вода.

Со мной собирается и Болом, без моей помощи ему далеко не добраться. Я поворачиваюсь уходить, но тут, обернувшись, бесцеремонно хватаю Попеле за шею.

– А ну скажи, почему сангомины продолжают меня преследовать? – требую я ответа.

– Ухватки Сангомы мне неизвестны.

– Да тебе, похоже, всё равно!

– Миссия не может быть провалена.

– Миссия! Как будто это святые деяния! Я, между прочим, иду на убийство мальчика-асакина. И знаешь что?! Я ошибалась. Они за мной не следуют, потому что это подразумевало бы их отставание, а они неизменно впереди. Кто еще мог об этом знать?

– В смысле, кто мог состоять с ними в сговоре? Да никто.

– Ты это знаешь или только гадаешь? Если мне что-то и известно о богорожденных, так это ваша изменчивость. Может, кто-нибудь из вас получает от этого извращенное удовольствие?

– Выстраивая замысел только затем, чтобы его сорвать? А может, о гибели Аеси от твоих рук знает больше людей, чем ты думаешь?

– Тогда использовать меня было бы рискованно, а значит, ты бы уже изначально ко мне ни за что не обратилась. Нет, кто-то получил сведения уже после того, как я решилась за это взяться.

– Сангомины рассылают знания из разума в разум. Ты это знаешь. Как только ты убила первого…

– Но кто сказал тому первому?

Ответа я не жду; честно говоря, он мне безразличен. С учетом того, как громко люди выкрикивают свои мысли богам, сложно ожидать, чтобы те берегли их как тайну, даже ради своего же блага. На выходе меня вдруг припечатывает мысль: свои-то причины действий я так или иначе знаю, а вот ее… Ее резоны мне неизвестны. Да, она выкладывает всё, что может, о божественном замысле, о предназначении, о том о сем, но ко мне она явилась отнюдь не затем, чтобы утолить мою жажду мести. Что-то в этом Аеси составляет угрозу для всех подобных ей, и на этом отрезке наши силы сонаправлены.

Помнится, она упоминала о божественном праве королей, что заставило меня фыркнуть, но чем дольше я ее слушала, тем четче понимала, что эти слова на самом деле исходят не от нее. А значит, чем меньше она от меня слышит, тем меньше вероятность, что об этом услышат и другие, что, в свою очередь, значит: сторонись любого пути, который укажет она. Так что я, вместо того чтобы пуститься по дороге, хлопаю гриота по плечу и ныряю в первый же проулок слева, как будто пускаясь за кем-то вдогонку. Один раз я и в самом деле останавливаюсь посмотреть, не видно ли где голубей. Что же до той зеленой ведьмы, то пусть она хоть тысячу раз отделает себя рыбьим хвостом и сдохнет от тоски, прежде чем я приближусь к ее двери.

Я сворачиваю на первую дорогу, ведущую к северу, и прохожу прямо через дом какой-то женщины, которой ошарашенность мешает поднять крик. Ее дом выводит меня на задворки другого; его я обхожу и попадаю в улочку, выходящую на полянку, где отдыхают человек, лошадь и мул с ослом. Пройдя мимо них, я припускаю по широкой дороге с торговыми строениями по обе стороны. «Вскоре надо повернуть на юг», – прорезается впервые за всё путешествие голос, похожий на мой. Я поворачиваю, но затем опять ныряю на запад, где следую вдоль линии деревьев, по-прежнему глядя вверх. Только тогда я выхожу на главную дорогу – широченное пространство из грязи и пыли, изрядно больше, чем я ожидала от такой знаменитой столицы, как Омороро. Издали город предстает во всем своем охвате: огромная цитадель со стенами выше самых высоких деревьев, крепостными валами и караулами стражи через каждые несколько шагов. Храм и дворец за ними громоздятся еще выше, а ворота меж двух башен здесь единственный вход и выход. Но у меня здесь нет никаких дел, и я поворачиваю на юг, обратно к морю.

Попеле ошиблась. Асакинов я нахожу, и их деревня всё там же, на берегу моря, но среди них нет ни одного мальчика возраста Аеси. Хорошо, что этот гриот изъясняется на их языке: очень уж он сильно отличается от марабангского, который я едва разбираю даже спустя столько лет. Он говорит человеку, жующему стебель, что мы с ним бабушка и дедушка, желающие кое-что оставить своему внуку. Понятно, что в пору становления мужчинами вступать с ними в связь запрещено, но даже боги думают как следует, прежде чем дать отказ бабушке. Мужчина качает головой и смеется, как будто у них с гриотом одни и те же проблемы с их женщинами. Да, мальчики действительно удалились на посвящение около луны назад, но это не в деревне и даже не на земле. Все мальчики должны умереть, а все мужчины родиться на Уакеде, острове прямо у моря. «Почему эта сука на своей рыбе просто не отвезла нас туда?» – спрашиваю я тихо, надеясь, что не слышит гриот.

Мы крадем челнок с дыркой. Да, мы: столкнуть его одной мне было б не под силу, и не моей пяткой заткнуть его дыру. Всё, что Попеле говорила мне о посвящении, сводилось к тому, чтобы искать мальчиков в белом, но как только мы приплываем и я взбираюсь на дерево, чтобы лучше видеть, становится ясно: они там белые все до единого. Подо мной хрустит ветка – это гриот, неуклюжий в лазании. Я говорю ему найти хороший сук и оставаться на нем. Что до белизны тех мальчиков, то они покрывают себе все тело пеплом, а волосы пастой, вероятно, смесью пепла и сливок или глины. Это делает их похожими на статуи, пока они не начинают двигаться. Вон они, эти алебастровые мальчики, присаживаются по четверо кружком в грязь, где прикладываются к небольшой тыкве. Вон еще двое, присели на корточки у еще дымящихся углей – один весь белый, кроме лица, у другого в руках две кучки пепла, в которые он зарывается носом, скулами и лбом. Вон еще мальчики – четыре, пять, шесть – на талиях пояски с бисером, и посохи как у бойцов на палках, с которыми они уходят в буш. Другие сидят и пьют из тыквы покрупней. В мужчины они еще не посвящены, но уже сейчас близятся к ним: широкогрудые, бедра узкие, с крепкими ягодицами, члены уже увесисты, а яйца полны семенем, готовым плодить новых воинов. Мальчиковое в них сменяется мужским, и они просто выглядят готовыми – к драке ли, соитию – без разницы. Даже сейчас они смотрятся как мужчины. Слова Попеле были бессмысленны, каждый из них – мальчик в белом, и одного не отличить от другого, не говоря уже о том, как среди всех распознать юного Аеси. Три жалящих мушиных укуса – и становится ясно, отчего пепел здесь настолько уместен. Я жду, пока все удалятся, и тогда спрыгиваю, чтобы обваляться в нем самой. Только тогда гнус перестает кусаться, а воздух становится прохладным. Скорлупки тыкв припахивают кашей из дурры[42].

Мне не нужно голоса Попеле, чтобы понимать: Аеси теперь в любой момент может стать тем, кем он должен стать. Но всё равно я ее слышу, слышу эти раздражающе плаксивые нотки. Я осознаю, что эта водяная фея мне совсем не по нутру. Сейчас я опять на дереве, в расчете прервать жизнь того, кому не суждено родиться, хотя он всё еще жив и ходит где-то внизу подо мной. Она решила, что моя месть – это всё, что мне нужно для подпитки, и здесь она права. Что до того, как изменился бы мир, останься этот человек в живых, – я не знаю мира настолько, а то немногое, что знаю, давно перестало меня волновать. Меня заботит то, чтобы через этот мир целыми и невредимыми прошли мои дети – любым способом, какой сочтут нужным, и я поубиваю всех, кто встанет на их пути. Это то, что ощущается проклятием богов: момент, когда до тебя доходит, что за своих детей ты бы не только умерла, но и убила. К тому времени как мальчики возвращаются, темнеет уже окончательно, и вскоре у костра не остается ничего, кроме силуэтов и теней. Из них двое – один в пепле полностью, другой с двумя полосами от лица до колен, – стоят возле глиняной спальной хижины и напевают, постукивая себе на джембе[43].

Утро. Я вынуждена схватить спящего гриота, иначе он свалится на землю, и оттащить от места, где он собирался пустить с дерева струю. «Золотого дождика внизу никто не ждет», – шиплю я сердито, давая ему тумака. Лук и стрелы пропали вместе с кораблем. Единственное оружие, которое у меня есть, – это то, что на мне: кинжал и кривая панга[44]. Когда дело подойдет к убийству, мне придется совершать его вблизи. «Хорошо, не убийство», – досадливо морщусь я, хотя эта раздвоенность для водяной феи, а не для меня. К чему прятаться за всей этой заумной лукавостью? «Но он всего лишь мальчик», – произносит голос, похожий на мой. Всего лишь мальчик. Мальчик никогда не бывает мальчиком. Мальчик – это то, что из него вырастает. И я бросаю взгляд на небо, где кружат птицы, а бросив, испуганно замираю, потому что их глаза – это глаза сангоминов. Сангоминов, которые что-то высматривают, но одновременно стерегут, сосредоточенно наблюдают, напрягая всё свое внимание, пока не сбиваются меж собой так тесно, что образуют подобие тучи. Из входа в хижину вылезают мальчики. Они тянутся за пеплом, прикрыть то, что ночью отмокло из-за пота, и вскоре уже весь двор усеян толстым слоем белесой пыли. Зато они теперь все одинаковые. Одинаково выглядят, одинаково звучат, одинаково смеются, одинаково приседают, даже одинаково мочатся.

Голуби уже на земле. Они ковыряют пыль в поисках еды, но большинство начинает скапливаться вокруг одного мальчика, покуда второй их не отгоняет. Это он. Тот самый. Который сейчас потирает лоб, обнажая пятачок кожи. Тот, что пониже ростом, стоит неподвижно, а тот, что повыше, натирает себе пеплом лоб и нос. В правом ухе у него кольцо, а в левой ноздре дырочка под серьгу. Судя по тону, он сейчас кому-то задал вопрос, а ответ, судя по хмурости во взгляде, его не устроил. Это мальчик, который, возможно, даже не догадывается, кто он такой.

Полдень. Конечности онемели; как бы мне с этого дерева не свалиться. Сложно сказать, спит ли гриот или просто разомлел от солнца, а может, удобно застрял в развилке дерева и сейчас прикидывает, что бы такое написать. Где-то на отдалении с утра звучит барабан, и хотя я немного понимаю язык барабанов, но этот не совсем тот, что в Марабанге. Все мальчики какое-то время дружно подпрыгивают, а затем шаркают по кругу возле потухшего костра. Старший бьет в джембе и выкрикивает что-то похожее на приказы. Мальчики хлебают из своих тыкв, хватают копья, а затем образуют строй и направляются в буш. Я вывожу из оцепенения гриота и оставляю его на берегу, а сама следую за ними в лес, прячась за кустами, дикими листьями и высматривая их следы.

В этом лесу не так уж много деревьев. Если вдуматься, это не очень-то и лес, однако у самого большого дерева здесь сооружен балдахин на красно-черных столбах, с черным мхом по всем ножкам, крыша которого теряется в ветвях и листьях. Мальчики лежат неподвижно, а барабан бьет всё медленней и медленней. Голуби по-прежнему клюют и ковыряют землю вокруг одного мальчика. Того самого. Я скрытно приближаюсь. Все настолько неподвижны, что даже барабанщик кажется истуканом, у которого правая рука странным образом бьет в барабан. Я приближаюсь – настолько, что в какой-то момент голуби вздрагивают. Время вот-вот придет.

Наверное, так, хотя не знаю: эта бестолочь фея не сказала мне, на что обращать внимание, когда умирает мальчик и рождается мужчина, и прямо сейчас лишь боги должны решить, на что именно следует смотреть. Мой взгляд привлекают столбы – тонкостью работы, которой я не ожидала в такой глуши. У основания они тонки, как дерево, но затем расширяются в середине, словно диковинный плод, а кверху снова сужаются, заканчиваясь вершиной острой, как наконечник стрелы. Прямо сейчас мальчики лежат безмолвно, как смерть, – видимо, именно от нее они и должны воскреснуть. Должно быть, это тот самый момент, и никакого другого ждать не остается. Но он всего лишь мальчик, просто дитя. Вздор! Дитя – это не дитя, а мальчик никогда не бывает мальчиком. Мальчик – это потенциал. Вот Эхеде был мальчиком, а теперь он уже никем не станет. Я не знаю, что мне думать, но что я думаю, знают голуби. Они знают слишком многое. Сначала на меня смотрит один, затем другой, и вот уже они все. Я готовлюсь вынуть нож, прикидывая, сколько глоток мне предстоит перерезать.

Птицы заполошно взлетают, а я смотрю наверх, и тут земля содрогается, но не от неба. «Бум-м» – ухает повторно, и с ветвей наверху взнимается еще больше птиц. Это столбы дергаются вверх и вниз, топоча о землю и вызывая этот гул. Мальчики не двигаются. Листья и ветви наверху скручиваются, раскачиваются и ломаются, хотя никакой бури нет. Столбы по-прежнему дергаются и топочут, наклоняясь то влево, то вправо, а потом разом опускается и снова вздымается полог, и что-то черное, похожее на руки, принимается обрывать листья. Пронзительный, сиплый вопль проносится по воздуху, буравя уши. Столбы, и без того высоченные как деревья, теперь приоткрываются больше: голень длиною с ногу, и еще одна – длинная, уходящая в потолок и грозящая снова опуститься. Я стою, оторопело глядя на этот нелепый дом, и тут вижу, что дом тоже глазеет на меня. Эти стыки на самом деле стыки, но эти столбы не столбы, и черная опушка мха вовсе не мох, а крик – это не ветер, проносящийся в тесном пространстве. Черные руки, срывающие листья, – это руки, свисающие по бокам черного туловища с черной головой и гигантским рогом позади. Он срывает последние ветки, являя себя целиком, и под его брюхом прорастает огромная толстая луковица, похожая на охвостье осы. Паук. «Этого не может быть», – я ловлю себя на том, что произношу эти слова вслух. Но вот он; вот он, дитя тьмы, черный мальчик-паук, а теперь уже паук-мужчина, в десять раз выше, чем когда я видела его в последний раз. Не лицо, а морда, и только красные глазищи остались от лица тогдашнего мальчика. Три дома, поставленных друг на друга, всё равно не сравнились бы с ним по высоте.

«Он меня не помнит», – беспомощно шепчу я себе. Не вспомнит, не может помнить, не помнит. Он же при виде меня издает сиплый вопль, а я бросаюсь наутек, хотя бежать здесь особенно некуда и спрятаться тоже. Он вырывается из оставшихся ветвей и пускается в погоню. На бегу я против воли озираюсь и вижу, как он прет, сминая и обламывая ветки и небольшие деревца. Я мчусь к единственному участку деревьев, надеясь, что это замедлит его, но шум, треск, визг и топот раздаются непосредственно позади меня. Кинжал, панга и палка – на что они, бес их побери, годны? Паучище настигает, вот уже его исполинская тень лежит на мне. Падает с неба столб-нога, топая оземь прямо передо мной. Я врезаюсь в нее и, отлетая, падаю, пробуя отползти назад, под него. Его туловище похотливо подергивается, а лапищи перетаптываются независимо друг от друга, словно каждая наделена своим собственным разумом. Я пытаюсь бежать в расчете, что столь огромное тело слишком неповоротливо, но он просто разворачивает голову и сдает назад. Я подбираюсь к группе деревьев, надеясь под ними спрятаться, но он перелезает через них и ловит меня с другой стороны. Одна из его выброшенных ног бьет мне в спину, поднимает в воздух и отбрасывает в какие-то примятые кусты. Вслед за этим взвивается пыль – нет, это он ее взбивает, – и когда та оседает, становится видно, что он обернулся вокруг себя. Из пыли появляется рука и сбивает меня с ног; ветер относит пыль прочь. Мой ветер – не ветер – помалкивает, хотя в мыслях я надрывно и повелительно ему кричу. Паук наклоняется и подается вперед, пока его головища не оказывается прямо надо мной. Лица нет, одни глазищи, на месте рта хищно шевелятся жвала. Вот он набрасывается, щелкнув клыками, но я взмахиваю пангой. Он прытко отодвигается назад. Я бегу, но не успеваю отдалиться, как сзади по ноге меня ударяет что-то влажное, клейкое и волокнистое, быстро затвердевая. Он выстрелил в меня своими тенетами и сейчас тянет их обратно. Свой крик я слышу как со стороны. Паук утягивает меня обратно под себя, при моем приближении снова наклоняется, а я, зажмурившись, бью наотмашь пангой, и та что-то рубит на отвал. На этот раз паук злобно шипит. Я открываю глаза и вижу на земле руку. Паучище дико размахивает обрубком, но из раны уже что-то прорастает. Я бегу, а оно всё растет. Это чудовище мне не одолеть; просто нечем. Нога-столб сбивает меня с ног, а одну из моих рук он вдавливает в грязь. Я замахиваюсь пангой, но на этот раз он выбивает ее у меня из рук. Мои ноги снова обдает мокротой, и к земле меня приковывает его паутина. Теперь морда паука прямо надо мной; жвала шевелятся, клыки пощелкивают, но глазищи разглядывают меня с любопытством. Я ему не враг, а всего лишь пища. Одна из его лап сдавливает мою свободную руку, две на моем лице, еще одна, отрубленная, сейчас отрастает снова. Его лапа гладит мне лицо, тычется в глаза, губы; залезает в рот, обрывая мой крик. Своими трехпалыми опушенными лапами он обхватывает мой рот и растягивает его так широко, что едва не разрывает. Хелицеры слегка раздвигаются, и из отверстия начинает капать сок. Я исступленно дергаюсь, пытаюсь сдвинуться; бестолково ору, брыкаюсь, трясусь, извиваюсь, но поделать ничего не могу. Первая капля вместо рта попадает мне на плечо, и кожу будто обдает вспышка пламени. Он пытается залить мне в рот жгучую жидкость, чтобы расплавить внутренности и высосать меня. Отсюда я могу видеть лишь тыльную сторону его лап, которые удерживают мой рот открытым.

И в эту секунду он заходится циклопическим воплем. Сначала я чувствую резкую вонь – смердит явно паленым, а затем слышу потрескивание и свист. Происходящее я вижу только тогда, когда его видит сам паук: его задняя нога горит. Он спрыгивает с меня и пытается сбить пламя о землю – этот исполин такой огромный, что кажется, будто надо мной беснуется шатер. Весь покрытый пухом, паук вспыхивает яростно, как лесной пожар. Он бежит, спотыкаясь о собственные объятые пламенем ноги; катается и кувыркается, стремясь добраться до воды, но не успевает и падает, подогнув к себе ножищи.

Я посыпаю себе плечо грязью, чтобы как-то унять жжение. Это останавливает сок, разъедающий мою плоть, но не боль.

– И ты вот так смотрел, как он меня приканчивает?

– Я… я… Я не должен был вмешиваться во что бы то ни было, в том числе и помогать тебе. Я должен был вести хронику, что бы ни случилось. Я…

Он в самом деле потрясен – не только увиденным, но и тем, что поступил вразрез тому, чем такие, как он, смиренно занимались на протяжении столетий. Благодарить его за то, что он совершил, значило лишний раз его этим уколоть. Я вспоминаю про мальчика с кольцом в ухе.

Барабанщик отстранился от дерева и по-прежнему барабанит в полном трансе, как и все отроки, что так и лежат с открытыми, но ничего не видящими глазами. Никто из них за всё время даже не шелохнулся. Я прижимаю острие кинжала к горлу мальчика. Рывок, и все они – тот мальчик, другие вокруг него, барабанщик – безмолвно рассыпаются в прах.

– Обманка! – кричу я и бегу к челноку. Гриот будто прирос к месту.

– Они подложили обманку! – снова кричу я.

– Я знаю, – невозмутимо говорит он.

Солнце на туманной морской глади сверкает слепящими, колкими бликами. Скоро уже полдень. Всю ночь я прождала знамений и чудес, но зло нагрянуло в полдень. А тут еще этот гриот. Я кричу остолопу, что сейчас не время записывать, а он знай себе корябает палочкой по шкуре животного – да еще и, язви богов, кровью! Я спрашиваю, чья это кровь, но он не отвечает.

– Глянь на птиц! – указываю я на небо, а потом поднимаю глаза, и для меня кое-что становится ясным. Та черная туча – не голуби, а вороньё. Внешняя картина переселяется во внутренний взор. Явившись в мой дом, Аеси вызвал на подмогу именно сонмище воронья. Попеле сглупила, да и я тоже: голубь мог быть знаком сангоминов, но вороны – это знак Аеси. И та черная воронья стая уже снялась с острова на берег.

– Греби! – ору я гриоту, но он всё царапает кожу, ко мне глух и нем. Из-за вод доносится грохот, а гладь начинает ходить волнами. Но я найду того мальчика, а эти бесовы птицы меня к нему как раз и выведут. Волны бьются о челн, раскачивая нас влево и вправо как тот невольничий корабль, но с каждой проходящей волной уже проглядывает берег, и он всё ближе. На море волнение, но оно преодолимо. Впереди грозно вздымается вал величиною с холм, но мы перемахиваем и через него. На берегу всё так же никого. Еще один вал, выше прежнего, который при перелете едва не опрокидывает челнок. А на берегу…

Женщина. Или что-то похожее на женщину. Высоченная – это видно издали, – голая и лоснисто-черная с головы до ног; черная как смоль или деготь. Мне перехватывает голос, а позади испуганно смолкает гриот. Испуг и ярость, раздирающие грудь, лишают меня голоса, чтобы даже вышептать ее имя. Женщина держит мальчика на руках, словно собираясь положить его на стол; мальчик белый с головы до ног и расслаблен, как будто он не мертв, а спит. Его голова приникла к ее груди. Так мы и стоим: она на берегу, глядя на меня со спящим ребенком на руках, а я упершись ногами в дно челнока.

– Ну греби же, греби! – взываю я к гриоту, а тот знай скребет слова на коже так, будто собирается ее продырявить. Вода слепит глаза, обжигая их солью, но я вижу, что смоляная женщина по-прежнему держит мальчика. Он неосознанно тычется головой ей в грудь и просыпается. Моя лодка наконец набирает ход; плечо горит от боли. Мальчик снова смотрит на женщину, а затем поворачивается, глядя на нас, и начинает мреть свечением. Всё ярче, белее, яр…

Тишина в комнате сгущается так, что не хватает воздуха. Мне остается одно: схватить себя за правое плечо и оглядеть шрамы от ожогов, которые я раньше принимала за большое, уродливое родимое пятно. Безмолвие нарушает Попеле:

– Как я говорила, в течение трех лет Короля Севера называли Лионго Добрым. Но уже после трех лет его больше никто так не называл; никто этого даже не помнил, кроме страниц южных гриотов. Потому что в самом начале четвертого года там возник Аеси, уже в совершенно взрослом мужском обличье, и сразу же рядом с Лионго. О, тот Лионго был по-своему хорош; он старался стоять на своем и даже боролся с влиянием Аеси лучше, чем кто-либо другой. Однако он вернул сангоминов ко двору после того, как их изгнал Моки Злой, а в своих войнах и подавлениях бунтов он был более жесток, чем любой монарх до него. Когда его преемником стал Паки, но через год умер, и на трон воссел его брат Адуваре, рядом снова стоял Аеси, наставником и опять же канцлером. Четверть века спустя уходит и Адуваре, а Королем становится Нету – и кто же там подле него? Аеси, по виду не постаревший ни на год, не то что на поколение. Затем Аеси внезапно умирает. Никто не знает как: к тому времени ни один южный гриот ко двору Фасиси на дух не допускается. Но кто-то пишет, кто-то всегда пишет – и тогда происходит то же самое, что и с тобой. Через восемь лет после смерти он рождается заново, а через двенадцать он уже рядом с Квашем Нету – вторые четыре конечности Короля-Паука, – как будто никогда его не покидал, и опять без возраста. Снова никто не обращает на это внимания, причем даже южные гриоты, поскольку к этому времени Кваш Нету и Дара всех гриотов выследили и перебили. И тут вдруг Аеси изгоняет и сангоминов, после столетий раболепного служения. Многие ведьмы, можно сказать, хохочут в голос, а с ними и те, кто поклоняется духам воды. Теперь и в городах и в селениях люди знают, что если у них родится дитя-минги, то лучше его умертвить, иначе его ненароком отыщет Сангома. Нынче на дворе эпоха, когда Нету мертв, а на троне сидит Кваш Дара, и все тот же Аеси…

Я вытаскиваю сразу три стрелы и одну за другой пускаю их в нимфу. Та отшатывается, но не падает. Я думаю вытащить еще две, но тут Нсака Не Вампи выхватывает бог весть откуда два метательных ножа. Попеле поднимает руку и с невозмутимым видом вытаскивает стрелы из своей груди и бока – слышно, как они при этом чмокают.

– Так это ты была там, на берегу! – восклицаю я.

– Нет.

– Здесь же написано! Что-то такое в тебе не давало мне покоя с того самого момента, как я тебя впервые повстречала.

– Зачем устраивать заговор по устранению того, кого ты думаешь спасти?

– Черная проблядь, твое имя на той гребаной козлячьей шкуре!

– Имя Попеле носят многие.

– И это весь твой ответ?

– Хочешь верь, хочешь нет. Называть меня Попеле – всё равно что называть мужчину «господином» или женщину «госпожой». Мое имя Бунши, а Попеле – это то, как я именуюсь среди себе подобных. Так что с этим именем ходят многие и не все из них служат в этом мире благу.

– Значит, доверять из вас нельзя никому.

– Веришь или нет…

– Нет! Я предпочитаю «нет». Говорить людям, что опасность кроется в мальчишке, когда на самом деле она в том, что ты не можешь удерживать даже своих гребаных сродников. Которые выглядят точь-в-точь как ты, о чем тебе не хватило духа сказать.

– Мы не точь-в-точь.

– Не в точь, но все равно похожи, глупая ты нечисть из смолы. Знаешь что?! Мне даже нет до всего этого дела!

– Твоя праправнучка собиралась сейчас тебя уничтожить за попытку убить меня.

– Пускай бы попробовала, – усмехаюсь я.

– Для тебя кровное родство значит то же, что и для меня, – косо смотрит Нсака Не Вампи. – Попеле, мы…

– Перестань звать ее так, будто ты ей поклоняешься. В любом случае, что там дальше? – спрашиваю я.

– Дальше? – подает голос Попеле. – Дальше нам нужно восстановить…

– Я выгляжу так, будто разговариваю с тобой? – бросаю я Бунши и, поворачиваясь к гриоту, продолжаю: – Так что же там?

Гриот пытается, не глядя на фею, как-то поймать по ее лицу направление.

– Она тебе, язви, хозяйка? Я спрашиваю, что там дальше?

– У нас нет главной библиотеки. Один… Давным-давно некто мудрый решил, что если все записи будут храниться в одном месте, то понадобится всего лишь одна головня, чтобы сотни лет просто так сгорели в ничто. Поэтому письмена разбросаны по разным местам, они кочуют с места на место, с бумаги на бумагу, иногда даже на сводах пещер, на козьих или свиных шкурах. У одного из нас это татуировано на всем теле, у другого в виде стиха на груди.

– Выражайся яснее, старик.

– Пятерым гриотам понадобилось около ста лет на выяснение, что одна и та же история состоит из четырех частей. «Однажды утром я просыпаюсь под большим памятником в Омороро и не помню, как я туда попал. Я говорю себе, что это я, Болом. Но отчего я пробудился там с какими-то нищими? Я знаю, что я южный гриот и что козлиная шкура на моей груди исписана, но я не помню, чтобы я ее писал. С той поры, если посчитать, прошло три дня. Я оставляю ее в зале записей Омороро у еще одного гриота, которому нет дела ни до чего, происходящего на Севере». Это последнее, что было написано на той самой шкуре.

– Возродился один человек, и все забыли о существующем мире?

– Нет. Но если он прикоснулся к тебе…

– Ты давай осторожней со словами. «Прикоснулся»…

– Я имею в виду, что если твоя жизнь и его когда-нибудь пересекутся, ты забудешь, что он в ней был. Ум – хитрая штука, а память еще сложнее. Если твоя память находит свободную ниточку, она изыскивает и способ с чем-то ее увязать. Почему ты, например, подумала, что твоего сына убили отловщики, когда его на самом деле убил Аеси?

– Я заплутала в следах, – отвечаю я.

– А окошко к ним открыла я, – говорит Нсака Не Вампи.

– Думаешь, ты такая умная?

– У тебя вид, что тебе нужен воздух. Нам всем нужно…

– Меня не волнует, что нужно вам всем.

– Соголон, я знаю…

– Перестань говорить мне то, что ты, язви тебя, знаешь! Поняла? Меня не волнует, что ты знаешь. Что еще за тайная вечеря ба-а-альших людей, замышляющих ба-а-альшие вещи? Никтошка фея, никакущий гриот и та, кто для меня никто.

– Ты глупа. Мы всё еще можем изменить мир, – настойчиво произносит Бунши.

– Мир, говоришь? А знаешь, чего ты не изменишь? Мой разум.

– Я ж вам говорила, что это будет пустая трата времени, – вздыхает Нсака Не Вампи. – Она уж сто лет живет в лесу и общается с одними обезьянами.

– Да? А почему они не слушают тебя?

– Потому что, по ее словам, ты была там. При королевском дворе. Ты знаешь, что стоит на кону, потому что сама всё это видела.

– Королевский двор? Я что, была при дворе Короля?

– Раньше ты жила во дворце, бок о бок с королем Фасиси. Им есть что тебе рассказать, но ты не… Пойдем, Бунши. Оставим ее.

– Бунши? – спрашиваю я взыскательно.

– Она нам нужна.

– Да нет, не нужна.

– Как мне всё это надоело! – вскрикивает вдруг фея так громко, что дрожат стены.

При этом она безудержно растет и замедляется только тогда, когда голова чуть не упирается в потолок, по которому ползет ее искаженная тень. Из локтей у нее торчат плавники, а руки становятся острыми, как ножи. В ней, однако, есть что-то от акулы.

– Я устала объяснять, – вымученно говорит она.

– А я, между прочим, всё еще могу тебя убить, – стою на своем я.

– До или после того, как я обращусь в туман и воссоздамся в твоих легких или твоем сердце? Думаешь, только ты способна взрывать тела изнутри? Во дворце ты жила, когда была еще совсем девочкой. Более того – присутствовала, когда Кваш Моки разрушил род королей и вверг весь Север в упадок и порочность. Даже Лионго Доброму оказалось не по зубам с этим совладать. Каждый Король уничтожает свою старшую сестру или отправляет ее монахиней в Манту. Это идет так давно, что никто уже не знает зачем. Отец Кваша Моки был последним настоящим монархом, восседавшим на троне в Фасиси, и Север остается обречен, пока престол там вновь не займет настоящий Король.

– Это какой такой Север? Север, что побивает Юг в каждой войне? Север, что разрастается на восток и на запад? Какой такой Север вдруг оказывается обречен?

– О-о. Годы изобилия скоро закончатся, помяни мое слово.

– Ничего я не собираюсь поминать из того, что ты…

– Ничего, еще помянешь. Когда наступят годы запустения, то они охватят и Север и Юг, так что даже боги не смогут заступиться.

– Вон оно что! Значит, вы тут вынашиваете тайный замысел, чтобы жирные свиньи Севера не оголодали?

– Да язви ж богов, ты когда перестанешь быть стервой из сельской глубинки? – теряет терпение Нсака Не Вампи. Ветер – не ветер – взвивается и задувает в комнате все светильники. Не Вампи взмахивает рукой, и они загораются снова. Я стараюсь не показывать вида, что меня это удивляет. «Ты здесь не единственная с дарами», – говорит ее взгляд.

– Она даже не северянка. Была своя, да вышла.

– Не тебе судить, где я своя, а где нет.

– Ты вон говоришь, что не привязана никем и нигде. А когда в Фасиси больше ста лет назад проводилось то «великое очищение от ведьм», ты что-то пыталась предпринять? Траурная песнь об этом передавалась от женщин к женщинам годами. Некоторые из них о ту пору еще даже не стали женщинами, кого-то сожгли потому, что не так накладно было дать короне убить свою жену, чем с ней разводиться. Ты тогда не заботилась ни о ком, кроме себя; зачем тебе, действительно, заботиться о ком-то сейчас? Вся эта нескончаемая жизнь без какой-либо иной цели, кроме как жить себе во благо… Что ж, я-то, надеюсь, умру раньше, чем ты. В писаниях сказано, что это верно. Ты та, кто бросила своих собственных…

– Не думай, что я не закрою твой рот, если ты сама его не закроешь.

– Думаешь попробовать?

– Хватит! Вы обе! – не выдерживает Бунши.

– Надо было посулить ей деньги, или орехи, или что там еще в ходу у обезьян. Не знаю, за каким хреном ты пыталась к ней взывать.

– Укажи мне этого Аеси, чтобы я могла его убить, – бросаю я Бунши.

– Во второй раз ты провалилась, так что…

– Зато удалось в первый раз. Я кому сказала: укажите, где он.

– Значит, ты можешь нанести свой удар? Но ты посмотри, как он вернулся! Ты из нас хоть кого-то слышала? Он возвращается и вернется снова, и не перестанет этого делать никогда. У нас задумка другая, – говорит Нсака Не Вампи.

– Убьем его, выждем восемь лет, найдем и снова убьем.

– Поговори с ней ты, Бунши, я уже притомилась.

– Убить его сейчас, да и дело с концом – говорю я.

– Убить его ты не можешь.

– Кто меня остановит? Что это за дьявол, которого нельзя сразить намертво?

– Он не дьявол, – говорит Бунши.

Я оглядываюсь в поисках чего-нибудь, что можно грохнуть об пол. Мое гневное сверкание глаз задает вопрос без слов.

– Он не дьявол, – терпеливо повторяет Бунши. – Он бог.

Девятнадцать

У Фасиси злобы на меня нет – нет вообще ничего. Не знаю, тосковала я или боялась. Будь я мастерицей в счете, сказала бы, что с тех пор, как моя нога касалась этой земли, минуло сто тридцать шесть лет. Мой нос чует запах реки внизу квартала Ибику. «Задерживаться здесь мы не собираемся», – говорит Нсака Не Вампи. Это всего лишь остановка на пути в Манту, хотя с этой твердыней придется повременить – нечто, понятное нам обеим еще до выхода в путь. Я уже объявила, что не подчиняюсь указаниям моей праправнучки или этой изворотливой смоляной блямбы, которая по желанию превращается в женщину, но чаще всего довольствуется тем, что просто растекается лужей по полу, влезает к людям в жилища и там наушничает. «Они еще легко отделались после того, что мне нарассказывали», – думаю я, но не говорю вслух, когда мы две луны назад покидаем Омороро. «Не приходишь с ожиданиями – не уходишь разочарованный», – внушаю я себе от начала нашего пути с Юга по морю. «А чего мы не выбрали более короткий путь?» – спрашивает у феи Не Вампи, но та не отвечает.

Я хочу вспомнить последние слова, которые они сказали, несмотря даже на то что всё было неприглядно, но я давно это забыла, и оттого у меня странное чувство – не злости, нет. Но и слово «печаль» здесь не вполне к месту. Не знаю, что за слово. Моя семья. Я помню, что они делали и что делала я. Помню, как мои львы стали на меня набрасываться, и ветер – не ветер – швырнул одного из них, кажется, Ндамби, с такой силой, что я слышала, как у нее при ударе о стенку хрустнули ребра. Рев, удар, крики, кто-то умоляет, чтобы «она перестала нас мучить» – всё это приходит на ум и проходит сквозь, но лица не различаются, и время для меня утрачено. «Всё иначе», – как говорит Нсака Не Вампи, хотя что еще она может сказать.

Дом стоит так же, как тогда, когда я видела его в последний раз. «А куда ему было бежать?» – произносит голос, похожий на мой. Наружные стены обмазаны глиной: как раз недавно был сезон дождей. Какая-то женщина лущит горох, девушка мелет зерно, а еще одна шмякает паука, что прокрался в дом и напугал детишек. Я высматриваю что-нибудь в ширине глаз, в остроте скул, в длинных ногах – в чем-то, что, на мой взгляд, присуще мне. Хотя Нсака, казалось бы, тоже отсюда, но я ничего в ней от себя не замечаю. Где здесь мужчины, неизвестно, а она мне даже не удосужилась сказать, по-прежнему ли это семья воинов. Хотя, судя по новому рву вокруг королевской ограды и строю солдат, что недавно протопал по одной из улиц, напрашивается вывод, что Фасиси как на военном положении.

Фасиси изменился. Покрупнел, расширился, стал громче и многолюдней, но дело не в этом. Несмотря на шум, есть в нем что-то тихое, словно затаившееся, и требуется некоторое время, чтобы это распознать. Дело вот в чем: в городе нет музыки. Местами можно расслышать бой барабана, а из соседнего храма доносится хор голосов, но нет ни кор, ни калимб, ни нгони[45], ни арф, ни смычков, ни балафона[46] – и никого, кто бы на них играл, вторя своему пению. В мою здесь бытность пение исходило от гриотов, я это помню. А ныне, лишенная музыки, я брожу среди людей, которые не слышали ее никогда, и неизвестно, что у богов считалось бы хуже.

Фасиси стал другим. Короли сменяли королей, взимая себе мзду даже с самых малых улиц. Земля, что перестраивается под войну, означает землю, где никто не строит жилищ выше двух этажей, а в основном и того меньше. Земля, созданная под войну, строит вокруг себя стену, на что уходит не менее пятидесяти лет и десятки тысяч рабочих рук. Земля, обустроенная для войны, теперь располагает смотровыми бастионами на вершине каждого района, даже плавучего. Но дом всё еще стоит, и я стою в пределах его внешнего двора и не двигаюсь, пока Нсака не говорит:

– Идем.

– Раньше здесь стоял нкиси-нконди. Больше чем с ребеночка, – говорю я.

Нсака кивает, но ничего не отвечает.

– Куда он делся?

– Тебе придется спросить у… – она осекается.

Я хочу, чтобы она продолжала, особенно если это приведет к драке. А что, было бы неплохо. Не знаю почему; может, потому, что, покидая этот дом, я была готова всех здесь поубивать. По крайней мере, иногда на меня такое находило. Вместо этого Нсака поворачивается ко мне и говорит:

– Я знаю, тебе кажется, что прошло всего несколько лет.

– Я знаю, сколько времени прошло.

– Я не говорю, что ты знаешь, я говорю «кажется».

– Помнится, когда я впервые переступила этот порог, мне сказали, что вид у меня некормленый.

– Вид у тебя до сих пор такой, что тебе поровну, – говорит она и заводит меня в мою собственную гостевую.

Мы проходим мимо комнаты, где я ожидаю услышать львиный рык, а вместо этого слышу детские повизги. Два мальчика и две девочки; нет, три – одну я в полумраке не разглядела, пока ее глазенки не высветились в свете лампы. Из комнаты показывается также растрепанная женщина с толстыми руками.

– Снова ты, сестренка? Каждый раз, когда ты говоришь, что отправляешься искать следы, они снова выводят тебя сюда, – говорит она, при этом не сводя глаз с меня.

– Наверное, это твое фуфу все время заманивает меня обратно.

– Ха! Весь обратный путь ты проделала ради обыкновенного пюре из маниоки. А это кто, твоя попутчица по странствиям? – спрашивает растрепанная.

Нсака хихикает.

– Бери больше. Это твоя прапрабабушка, – говорит она.

Ее сестра выкладывает из рук сверток и подходит ко мне. Сначала она смотрит на мои руки, затем на лицо.

– Неужто правда? Мать, бабушка, прабабушка – они все мертвы, и все трое смотрелись куда старше, чем она. Ты та, от кого ей всё это передалось? Нсаке, еще кое-кому из родни. Я про дар.

Я оборачиваюсь к Нсаке:

– В прошлую луну ты называла это проклятием.

Она разводит руками:

– Есть вещи, которые разом и то и это.

– Прабабушка никогда о тебе не рассказывала, а прожила очень долго, дольше мамы. Но и ее ты, наверное, превзошла по годам, хотя смотришься так, что годишься нам не больше чем в матери. Где же ты всё это время жила? – интересуется сестра.

– На Юге.

– Вот как. Я слышала, там у всех женщин груди плоские, а мужики совокупляются друг с другом. Дети, идите скорей сюда! Познакомьтесь со своей прапрапрабабушкой!

Мальчики и девочки налетают гурьбой. Один спрашивает, а кто старше – я или дерево? Второй – а что такое «пра-пра-пра»? Младшие – двойняшки, девочка с мальчиком – оба трогают ладошками мое лицо и хватают за волосы. Мальчик хватает и за грудь, за что едва не получает затрещину. На меня они смотрят как на неведомую зверушку, которая сейчас станет их собственностью. Я оглядываю их, ища что-нибудь в глазах, а может, в голосе или в том, что они чувствуют, прикасаясь ко мне в попытке распознать, настоящая ли я. Не знаю, чего я ищу, но не нахожу этого.

– Ты умеешь готовить?

– Осейе, перестань искать себе работницу, – говорит Нсака.

– Она выглядит так, будто ей нужна работа, хотя бы едоком за столом. Никто ни разу не помещал тебя в дом для откорма?

– Чтобы она ходила вразвалку, как ты?

– Там есть и другие вещи, которым обучают. Например, как расчесывать волосы и держаться как женщина.

– Она твоя прапрабабушка, – напоминает Нсака. Я поворачиваюсь к ней.

– А кто еще из родственников до сих пор живет…

– В Ибику?

– На Севере, – говорю я.

– Их там столько, что хоть отбавляй! – вскидывается Осейе. – И хоть бы от одного был прок в работе по дому. Это в них тоже от тебя? Наши бестолочи-братцы либо торгуют контрабандой в Баганде, либо служат в королевском полку, как до них отцы. Есть пара двоюродных братьев, один из них жрец фетишей в Джубе, а другой, я слышала, преподает во Дворце Мудрости. Ну а если ты еще не наслышана о своем родственничке Дансими, то считай, повезло: он изнасиловал одну из знатного рода и убил ее мужа, который лет десять назад состоял при дворе. Женщины у нас скрепляют семью, которую мужики все пытаются развалить на части. У прадеда есть на королевском кладбище именной камень. Он, кажется, дослужился до звания почетного стража короля. Его даже поминают официально в числе больших людей. Вот какая у нас родня по твоей линии.

– Ох неуемная, – качает головой Нсака.

– А тебя далеко отсюда занесло? – любопытствует сестра.

– Отсюда не видно.

– А заходишь с таким видом, будто живешь тут по соседству.

– Я б сюда и не пришла, кабы она не притащила.

Я хочу увидеть комнату, где мы когда-то спали с Кеме. Чувствуется, что это мой дом, и в то же время понятно, что не мой. В этом доме, с этими женщинами, я не могу вспомнить своих детей. Они отказываются являться перед моим внутренним взором. Зато я вспоминаю, как Кеме подходил ко мне на заднем дворе и как наши разговоры перерастали в бурные совокупления, такие, что я вся содрогалась внутри себя, но никак не могла насытиться в этом тесном пространстве, где кроме нас за стенкой обычно был еще кто-нибудь. Как я сжимала его член, и мы громко, шумно жахались и в этой комнате, и в другой, когда детей уносило куда-нибудь гулять, и как от него пахло, когда он был полульвом, по-другому, чем когда он был целым. Эта мысль должна вроде бы стыдить, но нет. Это было жизнью – всё, как мы жили, потели, метили это место своей мочой, моей лунной кровью и его семенем.

– Надо же. Я была готова поклясться, что прапрабабушка у меня умерла много лет назад.

– Осейе.

– А что? Я руководствуюсь только тем, что знаю, и тем, что помнила бабушка. И могу поклясться…

– Осейе!

– Ну что? Ох…

– Она была… милой? Вторая жена Кеме, – спрашиваю я.

– Она здесь жила. По крайней мере, так рассказывала прабабушка. Хотя Матиша была не из тех, кто любит рассуждать о прошлом. Вы пришли на ужин или так, просто шли мимо?

Никто из нас не отвечает.

– Ты все туда смотришь. Если хочешь пойти взглянуть, пожалуйста, я не мешаю, – говорит Осейе, после того как я в третий или четвертый раз бросаю взгляд в коридор, ведущий в спальню. В той комнате я ничего не забыла и даже не знаю, чего я от нее жду. Да, они родня, но это другие люди, живущие по-другому, что делает чужим и этот дом. Детская одежонка, безделушки для маленьких девочек, на полу мешки, которые пахнут зерном. С палки свисают золотые украшения, везде табуреты и стулья: в доме не хватает свободного места.

Вся эта чуждость отнимает силы, и я присаживаюсь на низенький табурет. «Ты ждала теплоты, душевной отрады, – говорит голос, похожий на мой. – Искала кого-нибудь, кто назвал бы тебя мамой, хотя все давно уже мертвы. Но прими правдивость того, что ты чувствуешь. Да, по детям ты скучаешь, но не так сильно, как по твоему мужчине, твоему льву». Я бесприютно горблюсь, словно собираясь заплакать, но слезы не идут.

Осейе пристально смотрит вначале на меня, затем на Не Вампи.

– Я наконец обрела для тебя смысл? – спрашивает Нсака, вынимая эту мысль прямо у меня из головы.

– Смысла в тебе не будет никогда, – говорит ей сестра и пускается вдогонку за мальчиком, который кричит, что он дракон и сейчас полетит вниз к реке. Нсака потирает на шее черный обсидиановый кулон; я его замечаю только сейчас.

– Подумать только, мама назвала ее Осейе. Счастливой.

– А где львы? – робко интересуюсь я.

– Львы? К моему рождению уже ни одна кошка не жила ни в этом, ни в каком другом доме.

– Они просто исчезли из родословной?

– Нет. Они исчезли из этого дома. Просто однажды случилось так, что львы захотели быть львами, и любой, кто родился полноценным львом или оборотнем, отправился жить к ним. Двое из дядьев – твоих внуков – даже взяли в жены львиц. А их сыновья, наши двоюродные братья, теперь заправляют прайдом на лугах к западу от…

– Возьми меня туда.

Туда мы добираемся к следующему полудню. Не Вампи выражает беспокойство насчет Бунши и запаса своего времени, но я отвечаю, что мы забрались настолько вглубь, что она не рискнет меня побеспокоить.

– К тому же, – в десятый раз повторяю я, – приказы Бунши мне не указ.

У травяных пространств к западу от Фасиси нет названия, потому что ни у одного зверя, обитающего там, никогда не возникало необходимости их как-то называть.

– Я здесь нечастая гостья, – говорит Нсака.

Меня это ничуть не удивляет, потому что от львицы в ней нет ничего. Открытая саванна с высокими шелковистыми травами – похоже на львиную шерсть, приходит мне в голову. Река здесь не похожа на ту, что течет за Ибику; она всё еще полноводна, поскольку сейчас лишь начало сухого сезона и воды пока в избытке. Деревья торчат лишь местами, словно боги на них скупы, зато газелей и импал здесь так много, что я бы, глядишь, осталась здесь жить, если бы ела больше мяса. Но жизнь и общение с гориллами и обезьянами на протяжении ста с лишним лет меняют привычки и наклонности. Я всё еще не могу заставить себя их сосчитать. Сто с лишним лет – это число кажется несуразно большим, пока не вспоминаешь, как однажды утром ты проснулась, и вот тебе уже, между прочим, пятьдесят, а ты даже не можешь себе это объяснить. Ну а коли так, то что могут значить сотня или сто тридцать шесть? Мне думается, это оттого, что однажды я просто проснулась и заявила миру, что отказываюсь от этого, да и от всего остального. Отказываюсь от давящего гнета пространства, отвергаю натиск времени. Об отказе от смерти я не говорила никогда: она может нагрянуть когда угодно, от копья, когтей или от яда. А тут эта водяная фея мне говорит, что дело в крови, которая течет во мне, и вообще в женщинах – некоторых, не всех – еще с тех пор, когда люди не начали вести отсчет времени. Во мне, в Матише, и кто знает, в ком еще, когда вся родня нынче разбежалась да рассеялась? Наверное, и во львах, хотя им от природы отведено умирать всего через десять и два, от силы десять и четыре года. Но мои львы прожили дольше, чем, казалось бы, любая кошка, и мне это в радость, хоть и вперемешку с воспоминаниями о том, что они и выгнали меня из моего дома, обозвав чужой. На правой груди у меня три шрама, от трех когтей. Тут до меня вдруг доходит, что это ошибка – я здесь быть не должна.

– Может, пойдем, пока нас не заметили?

– Нас заметили еще до того, как мы привязали лошадей на въезде в долину. Прими это как добрый знак, если они всё еще останутся там к нашему возвращению.

Рев, далекий, но уже достаточно громкий, чтоб сотряслась земля. Вон они, пятеро; нет, шестеро; хотя нет, восемь – трое мужского пола, один белый, как кочевое облако, а остальные золотистые. Пятеро львиц, их круглые ушки подергиваются. Теперь всё, не сбежать. Приблизившись, они скопом окружают нас с рыком, утробным ревом и мурчанием; все как один принюхиваются.

– Опустись, – говорит мне Нсака. – Не важно, считаешь ты их родней или нет.

Одна из львиц подходит к Нсаке и рыкает на нее.

– Да уж не позабыла тебя, сучонка, – незлобиво ворчит Нсака. Львица сталкивает ее с ног, а Нсака чешет ее за ушами. Та лижет ей обсидиановый кулон, и Нсака запихивает его под рубаху, между грудей. Двое львов подходят ко мне, он и она.

– Проявляй почтительность. Это твои…

– Перестань, – отмахиваюсь я, что сбивает с толку льва; он издает рык, не вполне понятно, дружелюбный или нет. Он подходит прямо ко мне и принюхивается. Повадки львов мне известны; иные могут просто вцепиться в шею и оттяпать голову. А он как раз к моей шее и тянется; проводит по ней носом, а затем трется о нее своей гривастой башкой. Я подсовываю свою голову под его, чтобы он погладил меня сзади по шее, затем медленно поднимаю голову и трусь щекой о него. Затем он сам перекатывает свою голову под мою, чтобы я могла потереться о нее шеей. То же самое, подходя, проделывают и львицы. Я изображаю урчание, пытаясь походить на них, и тут одна сзади чуть не сбивает меня с ног – я ее не заметила, поэтому не была готова. Эта, по виду младшая, решила, что со мной можно поиграть.

– Они знают, кто ты, – говорит Нсака.

Я пытаюсь сказать, что знаю, но слова не выходят. Приближаются еще трое, и мы тремся шеей о шею, головой о голову, волосами о гриву, и они мурчат, и улыбаются моему мурчанию, и всё это так трогательно, что наворачиваются слезы, идут и идут. Я стараюсь не плакать, а сама реву. Это, наверное, из-за того, как они опираются лапами и трутся головой о голову. Когда они кладут на плечи лапы, вес у них такой, что едва выдерживаешь, но их доверчивость заставляет забывать об этом бремени.

– Прапрабабушка, – наконец вытесняет один из них – оборотень с лицом льва и телом поджарого мужчины. На пальцах у него когти, но всё равно это пальцы. Этот полулев так поразительно красив, что, наверное, только у богов есть слова, чтобы описать это. Я уж стараюсь не думать о том, как он похож на Кеме.

– Знакомься с плодами твоего дерева, – произносит он.

Нсаке я говорю, что обратно выберусь сама, а отправлюсь, когда захочу. Уходя, она хмурится. В ту ночь я сплю под открытым небом, а моя подушка и тепло – живые шкуры и гривы львов. Поутру я трусь шеей с каждым из них, глажу им головы, чешу загривки, а с оборотнями соприкасаюсь лбами.

На обратном пути к городу я останавливаюсь у реки.

– Я знаю, ты следила за мной, – говорю я. С ответом она не торопится, но вскоре появляется из реки. Бунши. – Расскажи мне всё, что я забыла. Пока ты этого не сделаешь, в Манту я не отправлюсь. Рассказывай всё.

На пути к Манте то, что я вижу, борется во мне с тем, что я помню.

– По рассказам Бунши, это всё твоих рук дело, – говорит Нсака, когда мы проезжаем мимо кратера, но я вспоминаю это по звучанию голоса Бунши, а не по мысленным образам. Ум по-своему хранит память о тех днях – как я прислуживала госпоже Комвоно и как она потом преподнесла меня в подарок принцу Фасиси, ставшему затем Квашем Моки. Эмини для меня лишь имя в свитке, а не лицо, которое я этим именем нарекаю. Но сейчас, по дороге в Манту, обрывки некоторых воспоминаний приходят ко мне независимо от того, хочу я этого или нет. Сейчас Нсака указывает на тот кратер, а в моем разуме слышится раскатистый гул взрыва.

Манта. Семь ночей к западу от Фасиси и всё время вверх. Особенность Манты в том, что для большинства людей такого места как бы не существует; даже для путешественников, что проезжают мимо него девять, а то и десять раз. Ибо они проезжают мимо горы – странной на вид, но тем не менее горы, – вокруг которой всё плоское и уныло голое; похоже не на холм с вершиной, а на гигантскую скалу, торчащую прямо из земли настолько же вширь, как и вверх. До самой вершины ни деревца, ни зелени, зато на вершине целый лес, и между скалой и деревьями никаких признаков того, что там есть хоть одна живая душа. Часть пути мы едем верхом, но к тому времени, как утро сменяется днем, нам приходится спешиваться. Прежде чем мы добираемся до вырубленной с тыла в скале лестницы, ступеней в общей сложности восемьсот и восемь, наступает вечер.

На вершине лестницы крутой склон скалы начинает закругляться, и, чтобы взобраться наверх, приходится хвататься за кусты, корневища и зазоры между камнями. Крепостью это место перестало быть семьсот лет назад, и теперь, вместо того чтобы высматривать врагов, оно служит тому, чтобы их прятать, особенно если это враги в вашем собственном королевском доме. Теперь это место, которое именуют своим домом монахини, служащие богине плодородия и деторождения Ишпали. Эту новость сообщает мне Нсака, а никак не монахини, из которых некоторые ведут себя так, будто ни о какой богине и слыхом не слыхивали. Именно здесь нам назначено встретиться с ней и привести свой замысел в действие.

Замысел новый, поскольку Аеси не демон, а бог. Больше, чем полубог, но меньше, чем боги неба и земли, и при каждом своем перерождении он становится всё менее на них похожим. «После смерти он возвращается быстрее, но более ослабленным», – говорит Бунши. А когда я замечаю, что тем проще было бы его именно убить, она отчитывает меня как девчонку. Видят боги, не мешало бы отвесить ей оплеуху, но трех пущенных в нее стрел, вероятно, уже достаточно. Об этом новом Аеси открывается, что он может помыкать бесчисленными телами, заставляя их делать то, чего они не хотят, а вот разум подвластен ему меньше, что для него не очень-то хорошо, но еще хуже для людей, которые теперь видят, как их собственные руки-ноги действуют против них. Он морочит умы и заставляет исчезать женщин, но теперь люди помнят, что теряли рассудок, даже когда исчезновение по какой-то мутной, запутанной причине всё же произошло и никто не знает, где искать тело. Вороны по-прежнему у него в подчинении, как и отдельные голуби у сангоминов. Что же до игр разума, то он приходит во сне и играет в них, даже управляет ими. Он по-прежнему в силах вами завладеть, когда вы еще в полусне. Но если раньше он вполне обходился за счет собственной силы, то теперь ему приходится хитрить. Это Нсаке рассказывает всё та же Бунши, когда они обе думают, что я сплю: что Аеси изыскивает способ черпать силу у богов, и, возможно, именно поэтому всё больше и больше людей теряют веру, а поскольку боги, в свою очередь, сами черпают из веры, то всё сильнее ослабевают и они. «Значит, тем больше причин его убить», – решаю я про себя. Убить однозначно. На этот раз я знаю, что покончить с ним надежно – значит прикончить его дважды. Это я тоже обеспечу. «Взорву его сейчас, а там уж пускай сидят и ждут». Всё. Решено.

– Чтобы туда попасть, ты должна вступить в «Божественное сестринство», – говорит мне Нсака.

– Никуда вступать я не собираюсь, – отвечаю я.

– Был ли такой прапрадедушка, который тебя хоть раз укрощал? – недоумевает она.

– Ни среди львов, ни среди людей.

– Но ведь что-то хоть раз бывало?

– Словеса не считаются мудрыми только потому, что их произнесла ты, девочка.

Она хочет что-то сказать, но тут мы натыкаемся на узкую тропку, где справа нет ничего, кроме обрыва, местами такой узкой, что приходится пробираться поступью, царапая спинами каменный склон. Нсака ступней обшаривает место, куда ступить.

Карниз обламывается. Нсака оступается и падает, но не успеваю я прибегнуть к своему ветру – не ветру, – как она взмахивает ладонью, и всё меняется: она подскакивает назад спиной, подвернувшийся камень прирастает обратно к месту, а она убирает с него ногу. На этот раз камень Нсака перешагивает, и я за ней делаю то же самое.

– Что это за дар, девочка?

– Дар? Ты называешь это даром? Помню, когда мальчишки набросились на меня среди улицы просто ради забавы, как у них заведено, я отослала их назад – это у меня так и называется, «отсыл», – и они влетели прямехонько в отряд скачущих всадников, которые разметали их в пух и прах. Всё это видела одна старуха и пришла в дом моей матери, предупредить, что ее маленькая девочка – некромант, который причиняет смерть, как и некоторые другие женщины в нашем роду. «И пусть Король пока не принял решения насчет ведьм, но не удивляйся, если однажды мы придем и спалим весь твой дом вместе со всеми вами». Так что не сочти меня за стерву, если я тебе скажу: да пошла ты со всеми своими дарами!

– Но девочка, ничего из этого не было ответом.

– Ты серьезно? – смотрит Нсака и хохочет. – Всё – ну, почти всё, что происходит со мной, если я это схватываю, я могу обращать вспять. Большинство вещей. В первый раз это было не больше чем простое желание, чтобы от меня отстали. Мне тогда даже не поверилось, что всё это проделала я, что бы ни говорила та старуха.

– Я в самом деле не думала…

– Что другая женщина окажется такой же, как ты? Прабабка да, но ни про кого другого я не слышала. Было бы проще, если б мы знали, чего ожидать. Но всё в порядке, я с этим освоилась. Это не делает меня счастливой, если ты об этом, но и несчастной тоже.

– Я как-то никогда об этом не задумывалась.

– О чем?

– Испытывала ли я в связи с этим грусть или счастье. Оно как-то было, и всё.

– Ты, должно быть, одна из тех, кто уже испокон старый, – вздыхает она и указывает на груду камней, похожих на гигантские ступени, сквозь которые проросли кусты. – Смотри под ноги, старуха.

Вот как можно узнать, что ты находишься в преддверии Манты. Вначале ничего нет, каменная стена – это просто каменная стена. Но вот ты останавливаешься у обочины, помеченной тремя красными кругами, и ждешь. И тут, посреди ожидания, сверху неожиданно спадают две кожаные лямки, и прежде чем ты успеваешь воскликнуть: «Что это еще за хрень?» – твой попутчик уже карабкается. В данном случае карабкается Нсака, а я вспоминаю, что она назвала меня «старухой»: это, в общем-то, не грешит против истины, но не мешало бы на всякий случай отвесить ей тумака. Однако не до этого. Я хватаюсь за вторую лямку и лезу, не сразу сообразив, что в одном месте куски лямки связаны между собой узлом, а значит, хотя бы раз под кем-то она лопалась. Поднявшись на вершину и пройдя через что-то вроде склепа, я попадаю в распахнутый, воздушный простор с окружающим тебя близким небом и горами, а еще высеченной из камня аркой и крепостью, которую я впервые должна была увидеть более ста лет назад.

– Похоже на дворец Кваша, – замечаю я.

– Потому что оно им и было, – говорит женщина во всем белом, монахиня. Как она подошла, я даже не заметила. – В своей прежней жизни оно было и дворцом, и крепостью, и темницей.

Монахиня ведет нас внутрь, мимо нескольких комнат, своды которых расписаны возвышенными мужчинами и несколькими женщинами в белом, которые вместе ходят, вместе ведут беседы, совершают возлияния на открытом дворе, ухаживают за богатым садом или сидят в одиночестве, закрыв глаза или возведя их к небу. Одна из женщин подходит к нам, и Нсака встречает ее приближение полупоклоном, а я просто смотрю. На вид женщина как женщина, пока сюда не подбираются еще трое и не замирают подле нее в молитвенных позах.

– Как мне быть единой со всем сестринством, если сестринство относится ко мне как к какой-то особенной? – вопрошает она. – Не Вампи, ты слышала обо мне последние слухи? Будто бы я хожу ночами по коридорам и шепчу богам, что проклинаю их! Можешь себе такое представить? Найдется ли хоть одна столь храбрая или безрассудная?

– Если и да, то не вы, ваше высочество.

– Прекрати. Сейчас единственно высокого во мне – это мое местоположение. А это кто?

– Моя прапрабабушка, ваше высочество.

– Прапрабабушка? По виду не тянет даже на мать. Ну а ты? Какая польза от тебя?

– Вернуть принцессе ее королевское предназначение, – отвечает Нсака.

– Она немая, Не Вампи? Нет? Тогда пусть говорит.

Принцесса подается ко мне, словно ожидая что-то услышать. Нсака смотрит на меня с напряженным ожиданием, а я отвечаю ей непонимающим взглядом, хотя сама всё прекрасно понимаю. Если эта особа такая же, как и все другие монахини в Манте, я не собираюсь ее чем-то выделять, а уж тем более благодетельствовать. С низкопоклонством перед царственными особами я покончила навсегда.

– В моей цели нет ничего королевского, к тому же я больше не принцесса, – говорит между тем женщина. – Зачем здесь какие-то прапрабабки? Тем более что она наверняка не верит в праведность дела.

– Речная богиня…

– Фея. Она зовется феей.

– Бунши подумала, что она будет полезна.

– Полезна? Чем именно?

– Я убиваю людей, – говорю я и подмечаю длительность возникшей паузы. – Меня называют Лунной Ведьмой.

– Ведьма. Мир к ним неоднозначен.

– Он неоднозначен и к женщинам.

– Ну а как в него вписываешься ты?

– Вписываться я никуда не думаю, – отвечаю я.

На закатной стороне Манты бьет источник, из которого вода стекает в водопад, под ним чаша бассейна, а в нем купаются божественные сестры, всего сто двадцать и девять душ. Именно из этого бассейна выпрыгивает Бунши, распугивая тех, кто помоложе.

– Мы пошлем человека. Всё будет улажено, – увещевает Бунши принцессу Лиссисоло в ее обители.

– Я истосковалась по сладостям. Ты что-нибудь принесла? – хмуро спрашивает та.

– Ваше высочество…

– Нет ответа проще: да или нет?

Бунши, черная как смоль, выглядит даже слегка растерянно.

Принцесса поворачивается к Нсаке:

– Ни услад, ни сладостей, ни песен, ни радостей, ни стихов, ни хренков, ни книг, ни… Неудивительно, что здесь даже в полдень полумрак!

– Я… Ваше высочество, мы старались как могли.

– Они старались! Но все эти старательства проходили без моего малейшего касательства.

– Так было благоразумнее всего.

– Кто сказал? Благоразумие – моего ума дело. Моего разума, моего тела, даже моей, извините, ку, потому что это я из нее ссу.

– Ваше высочество, нам нельзя рисковать. Мы…

– Не перебивай меня, Не Вампи. Посмотри на мою жизнь. Она вся вокруг дыры, занятой, принадлежащей и обустроенной мужчинами. Теперь я должна перенять то же самое, только под именем сестринства? Да вы ничего о нем не знаете. Вы всего лишь слабое подобие мужчин.

– Она пыталась довести, ваше высочество, что мы не можем рисковать никаким следом, который может каким-то образом вывести к вам. У Аеси по-прежнему тьма лазутчиков – на земле, в воде, даже в небе.

– Значит ли это, что вы нашли человека, который не вызовет никаких нареканий? Нельзя же, чтобы мой сын стал бастардом от какого-то простолюдина?

– Никак нет, о великая. Мы нашли принца в…

– В Калиндаре? Еще одного? Они как будто везде, словно личинки, все эти безземельные наследники из Калиндара.

– Этот из Миту. От него дитя удостоится всех законных прав. Когда истинный род королей восстановится, он сможет заявить о своих притязаниях на Север перед всеми вельможами.

– Да к бесам тех вельмож! Все те монархи тоже пошли из чрева женщины. Что остановит этого мальчика-мужа от тех же деяний, которые до него вершили и все прочие? Вырезать всех своих соперников, и дело с концом!

Я смеюсь, хотя я единственная, кто это делает.

– Так правь же ими, принцесса. Правь ими через него.

– Правь. Через него. И почему только он?! А что, если это будет девочка? Почему никто из вас не удосужился даже подумать, что, может быть, мы нуждаемся в Королеве? Окруженная женщинами и даже одной богорожденной, я слышу только то, что вы имеете виды на еще одного мужика, который придет и будет править вами. Вам нечего на это сказать?

Даже ветер издает больше звуков, чем они. Нсака смотрит куда-то вдаль, вместо того чтобы посмотреть на меня и увидеть в моих глазах тот же вопрос.

– Вот ты, – указывает принцесса Лиссисоло на Бунши, – ты хочешь что-нибудь сказать?

– Все будет так, как угодно богам, ваше высочество, – говорит Бунши примирительно. – Распорядитесь своей судьбой и покиньте это место.

– А что, если мне нравится здесь? В Фасиси против тебя злоумышляют даже ветры.

– Если хотите, оставайтесь. Но пока Королем значится ваш брат, бедствия над землей и под ней будут отзываться даже в этом, с виду надежном месте.

– До сих пор большие напасти нас миновали. Шесть королей – ну, пять с четвертью. А империя за это время расширилась до Увакадишу с Пурпурным Городом, до Мверу на западе и до Кровавого Болота на юге – не говоря уже о том, что даже речные племена шлют нам дань и платят подати. Так когда ж произойти этой напасти? Почему бы не сейчас?

– Наверное, боги дают вам время, чтобы ее предотвратить, ваше высочество, – предполагает Нсака.

– Ох и спорый у тебя язык! Я не очень ему доверяю. И твоя прапрабабка похожа на тебя?

– Совсем не похожа, ваше высочество.

– Значит, она мне уже нравится, – улыбается Лиссисоло.

Кваш Дара хоть и упек Сестру Короля туда, где она для него во многом мертва, но всё равно хочет, чтобы она умерла по-настоящему. Всё это ясно как вонь дерьма, исходящая от цветка, и всё же ей непросто в это поверить – ведь изгнание уже само по себе равносильно смерти; зачем еще и убивать мертвых?

– Потому ты и здесь, – говорит мне Бунши, когда Лиссисоло по наивности всё еще думает, что сердце брата со временем оттает, а ее любовь к нему преодолеет ненависть, и однажды, пусть нескоро, он всё же приедет сам просить прощения и вернет ее на законное место, то есть на престол. А он вместо этого каждую вторую луну подсылает убийцу, чтобы с ней расправиться. Он, то есть Король-Паук, а с ним и Аеси. Сначала они насылают стаю ворон, которые кружат над нами однажды вечером на прогулке. Принцесса даже не замечает алых капелек крови, забрызгавших ее белую мантию, когда я поочередно взрываю своим напором каждую птицу. Второму убийце Бунши входит через ноздрю и сваривает его изнутри; еще четверых я убиваю сама. Один прыгает на меня с дерева в лесу между Мантой и Фасиси, чуть не перерезая мне горло. Другой, сбив меня с ног, сдуру решает, что меня лучше сначала отделать. Отделываю его я – кинжалом, вспарывая ему ку до самой шеи. Иногда убийство приходит в виде еды или питья, приканчивая иную жадную сестру, урывающую с голодухи кусочек. Иногда присланные плоды валят с ног коров, которым мы их скармливаем, или рис, который мы даем козлу, сжигает ему язык.

– Кто знал, что женская компания может быть такой утомительной? – говорит мне Лиссисоло жаркой ночью, под прохудившимся серпом месяца. Последнее время она взяла за правило брать меня с собой в качестве охранника. Сначала я думала, что это и вправду для защиты от угрозы, которая может прийти в Манту, а затем поняла, что это просто для отпугивания других монахинь. Хотя в основном она брала меня в качестве слушателя.

– Здесь наслышаны о твоей силе. О том, что ты однажды надула Аеси как рыбу-шар, пока он не лопнул, – говорит она, а затем предлагает: – Ты не покажешь? А то мне, знаешь, так скучно.

Я не заставляю ждать. Желание появляется в моей голове, и всё происходит в пространстве. Ветер, сила, напор сгущают воздух настолько, что я всхожу в воздух как по ступенькам и забираюсь настолько высоко, что распугиваю птиц. Когда я спускаюсь, принцесса хлопает в ладоши:

– Ты ближе всех к нескучной женщине из тех, какие у нас здесь есть.

Мы на бастионе самой высокой башни Манты. По двум углам здесь возвышаются высокие столбы с корнями, ветвями и листьями, вьющимися вокруг вершины, а наверху застыли две массивные статуи драконов со сложенными крыльями и две женщины с копьями, стоящие на страже у основания. Я здесь уже две луны, но еще никогда не видела эту часть крепости, с бездонным небом сверху и отвесной пропастью внизу.

– Мне сказали, он придет переодетый евнухом. Если он мне приглянется, то мы найдем и старейшину, который радеет о нашем деле.

– Старейшина? Значит, мы обречены на предательство, – говорю я.

– Думаю, ты здесь для того, чтобы этого не произошло наверняка, – говорит принцесса.

Вдруг в секунду происходит это. Монахини на фоне заката воздевают копья, а драконы мощным выдохом огня их воспламеняют. Я от неожиданности вскрикиваю. С места я не срываюсь, потому что бежать не в моих правилах, но если бы дала стрекача, то вряд ли б кто-либо догнал. За сто тридцать шесть лет я, казалось, повидала всякое, но эти взмахи крыльев и снопы пламени свидетельствуют об обратном.

– Это еще малыши, как мне сказали, но еще несколько лет, и их будет ничем не удержать, – говорит Лиссисоло.

– Нинки-нанки? Но как, язви богов?

Я моргаю и снова оглядываю столбы. Никаких толстых корней, только длинные чешуйчатые хвосты, обернутые вокруг основания. Головы как у лошадей, с веероподобными ушами, маленькими рожками надо лбом и двумя большими сзади. Шеи над плечами длинные, как у жирафов, а конечности с острыми, как клинки, когтями. По всему позвоночнику идут волосы, словно только что опаленные, а спины кожистые, как у крокодилов. И, конечно же, крылья. То немногое, что я знаю о нинки-нанках, упоминания ни о каких крыльях не содержит. От этих драконов и женщин-воинов возле их ног, словно защищающих друг друга, я не могу отвести глаз. Сразу вслед за этим нинки-нанки отталкиваются от своих оснований и улетают, сначала держась в вышине, а затем ныряя глубоко в долину. В длину от головы до хвоста они как шестеро мужчин, а ведь это еще лишь малыши. Я даже забыла, что говорила мне принцесса и что я собиралась сказать ей.

– Можешь остаться и вволю на них наглядеться. Но с наступлением ночи жду тебя в своих покоях, – говорит Лиссисоло.

– Речная фея говорит, приготовления уже идут, – сообщает Лиссисоло в своей комнате, похожей и на мою, и на комнаты всех других монахинь – на полу топчан с постельным бельем и подушкой, кувшин для питья, горшок для отправлений. Что примечательно, в разных комнатах разные амулеты для разных богов; судя по всяким синим каменьям, бусам, фигуркам и статуэткам, эта комната посвящена богам озер и моря. Реки, наверное, были бы зелеными.

– Может, именно здесь мне и место, кто-нибудь об этом подумал? Нет! Хоть бы один! От всех этих размышлений об истории у меня болит голова. И твоей прапраправнучке, и твоей речной фее дела до этого больше, чем мне. У меня уже был сын. Твоя сродница и богиня, они как-то связаны в интимном смысле?

– Что? Да ну! Никогда об этом не слышала.

– Да уж откуда тебе об этом слышать. Вы двое друг от дружки далеки.

– Но она говорит о некоем мужчине. Называет его своим.

– Как будто в нашем мире это что-то значит. Отец отца моего мужа заявил на меня права еще до моего рождения. Та же Бунши здесь, потому что божественному духу нужна цель; нечто, что принесло бы ей славу, иначе мир ее забудет и она исчезнет, как меловая пыль. А так она обретет бессмертие в умах людей, а не только в шепоте речных духов – даже при том, что ни единое слово, слетевшее с ее губ, не принадлежит ей. Если откровенно, то что этой глупой русалке известно о естественном порядке девяти миров? Она и в этом-то до сих пор путается. Слова ей в уста вкладывают боги, потому что все деяния этого Аеси направлены против них.

– Каким, интересно, образом?

– Этого тебе не скажут ни жрецы фетишей, ни тем более сами боги, ибо тогда человек постигнет причины их уязвимости.

– До этого никому и дела нет.

– Что тоже одна из причин их слабины. Нынче как раз два года, когда я готовила церемонию дня рождения моего сына. А теперь мне, наоборот, приходится думать о его…

Голос Лиссисоло дрожит и срывается. Мне кажется, что она молчит, но тут я вижу, как она беззвучно плачет. Комната словно замирает в ожидании, пока она исторгнет свои чувства и восстановится. Но она продолжает плакать, не отирая лица, и в ее слезах отражается свет лампы.

– Последнее время я ловлю себя на мыслях о разных, не вполне уместных вещах. Почему никто никогда не заговаривает со мной о таких понятиях, как жизнь или смерть? Или отчего мне свойственно вспоминать давно минувшие странности – например, как мы с моим мужем любили друг друга. Ведь принцессам любовь как таковая не нужна, во всяком случае любовь мужчины; но я действительно любила его, и что-то в этой любви делало меня сильнее. Пожалуй, даже слишком. Я чувствовала в себе смелость. Из-за нее я, пожалуй, и оказалась в этом месте.

– Расскажи мне об этом, – прошу я.

– Чтобы я могла избыть всё это из себя и сделать свою голову на целый жернов легче? Чтобы я впервые за много лет запорхала по воздуху, воркуя как горлинка? Чтобы я обрела немного душевного покоя? Ты про это?

– Я просто хочу знать.

Она пристально изучает мое лицо, спрашивая глазами, действительно ли я хочу это знать. Я отвечаю глазами.

– Мой отец, Кваш Нету, который, по сути, ничем не отличался от своего деда. Он не издавал указа о том, что первородная сестра должна вступить в «Божественное сестринство», но думал его соблюсти и просто повторил, что дело не во мне, а в букве указа. После того как мне исполнится десять и три, но до того, как исполнится десять и восемь, я должна буду посвятить себя «Божественному сестринству» – звучало так, будто у меня есть хоть какой-то выбор. Дескать, пускай дурнушка, которой не добивается ни один мужчина, станет лучше божественной сестрой. Хотя чего ради мне, казалось бы, променивать вкусное мясо, супы и белый хлеб на пшено, хлебать воду из чашки с собаками и носить до скончания дней белую мантию? Именно об этом я спрашиваю всех тех мудрецов, включая моего отца. Даже этого подлеца Аеси, который так плотно лепился к моему отцу, что однажды я его спросила, не ночной ли он горшок с угодливо распахнутым ртом, чтобы сглатывать дерьмо моего отца? Видела бы ты, как хохотал двор – вот уж действительно выдался праздник! Но он не ответил ни мне, ни кому-либо другому из мужчин. Вместо этого мужчины занялись тем, чем, по их словам, занимаются женщины: начали обо мне сплетничать. Эта принцесса забывает про то, что она принцесса, и ведет себя как принц, причем наследный. Гляньте, как она скачет верхом, фехтует на мечах, стреляет из лука и играет на ко€ре, потешая своего отца и тревожа мать!

Моя мать сказала:

– Что сталось с девочкой, которая жила лишь своими новыми нарядами да дарами садов и моря?

Как будто это имело какое-то отношение к тому, чего я хочу!

Я сказала своему отцу:

– Отправь меня к тем женщинам-воительницам в Увакадишу или отправь заложницей ко двору Юга, и я буду там твоей шпионкой.

– Что мне не мешало бы сделать, так это отправить тебя к принцу, который бы хорошенько вправил твою тупую башку, – отвечает он.

Я щекочу его пальцы своими и говорю:

– Отец, я ведь дочь Кваша Нету. Ты готов к войне, которая начнется после того, как я убью того принца?

Он смеется, а потом вспоминает, что я единственная из его детей, способная влиять на его нрав и вызывать веселье в сердце. К тому же он не хотел отпускать меня ни в какую страну Юга, так как знал, что я в конечном итоге могу укрепить ее против него.

– Ты слишком прытка умом, – сказал он мне, а также, что боги обделили его детей, дав всю их мудрость только одному, точнее одной; слова, уже и без того мной хорошо усвоенные. – Возвращайся к своему брату, – сказал мне он.

А брат всё охотился на женщин и забавлялся со свиньями, охотился на кабанов и забавлялся с женщинами. Он знал, что делает, когда однажды утром зашел ко мне в опочивальню и сказал, насколько я больше похожа на отцовского сына, чем он. Помнится, его голос звучал при этом печально, но в мгновение ока он скрыл эту свою скорбь за напускной улыбкой.

Брат, брат… Ох уж этот брат! Сказать по правде, несмотря на всю его ревность, я различала, что он не глуп. Злой, легкомысленный, мстительный и настолько мелочный, что чуть не убил слугу за то, что тот подал ему недостаточно горячий кофе, но глупцом он не был. Стратегом, честно сказать, тоже. По его рассказам, это якобы он посоветовал моему отцу подумать, прежде чем сделать Калиндар нейтральной землей со свободной торговлей, после того, как все старейшины сказали ему сохранить добычу от Девятидневной войны с Югом и не оставлять ничего недругу, который любую поблажку истолкует за слабость. Особенно когда у него больше не было прав на Увакадишу. Известно, что Калиндар – пятно дерьма на лике империи. Нет там ни хороших урожаев, ни чистого серебра, ни сильных рабов, а король Массакен настолько безрассуден, что считает дарованную ему свободу торговли личной победой. Само собой, едва мой брат стал Квашем Дарой, как он всюду об этом раструбил, умолчав лишь о причине, по которой он всё это знал. А она в словах моего отца, сказавшего мне то же самое, что я сейчас говорю тебе: что настоящим сыном ему была я, а не он. Он лишь стоял за занавесью и всё подслушал.

Вот идет тридцатый год его правления. Карра, день луны в Абрасе. Я до сих пор помню то утро. Фрейлины врываются ко мне в опочивальню, раздергивают занавеси, а я им говорю, что не знаю, кто досаждает мне сильнее: они или этот солнечный свет, который они сюда напускают. Тут одна из них говорит: «Госпожа, вам надлежит встать и умыться, ибо нужно поторопиться к Королю». Созвано заседание, и все должны явиться ко двору до того, как перевернутся часы. Отец позвал меня очень уж поздно. «Как ты смеешь опаздывать, дочь, когда дело касается тебя?» Конечно, я любила своего отца, но и побаивалась тоже. А он лишь сказал:

– Да будет то, чему надлежит.

Даже указ за него зачитал Аеси. О мой отец! Моему любимому Нету было невыносимо видеть, как я покидаю его, поэтому он сказал:

– Ты, дорогая моему сердцу Лиссисоло, не будешь вступать в «Божественное сестринство». Но ты должна найти себе мужа. Вельможу или принца, но не вождя.

И о да, я нашла себе принца. Редкого принца среди принцев, от коих, знают боги, Север так и ломится. Предложить мне ему было нечего, кроме приятной компании и обещания, что, когда Север освободит Увакадишу из-под Юга, он снова получит свои земли во владение. На зато за семь лет супружества он подарил мне четверых детей, и мне даже нравилось, как мы их зачинаем. Моя мать в этом отношении примером была прескверным и моя бабка тоже, так что для них не было удивления большего, чем когда обнаружилось, что я люблю своего мужа больше, чем саму себя. Никто не мог желать лучших дней, ты меня понимаешь? Никто не мог желать дней лучших, чем те.

Так длилось до тех пор, пока мой брат не застал моего отца мертвым, прямо там, в королевском походном шатре посреди лагеря. «Подавился куриной косточкой», – пояснил брат. Мне надо быть ему благодарной за то, что он хотя бы пытался изображать скорбь, потому что в лагере он вел себя совсем уж беззастенчиво. Тело отца еще не успело остыть, а он уже обратился к генералам, что теперь он Король, а все должны ему поклоняться. Среди них нашелся один, который заметил: богом он станет, когда умрет, а не когда сядет на трон. Можно только представить, как мой брат встретил такое замечание.

Так он стал Королем с именем Кваш Дара. Что до того генерала, то его доспехи позднее нашлись на западе, в брюхе у крокодила на Кровавом Болоте. Такова судьба того безвестного дерзеца. А свою годовщину мой братец уже праздновал в качестве Короля, хотя прошло всего-то шесть лун. Весь двор трескал козлятину и кур, запивая их вином под дешевые фокусы. Вдруг среди показного веселья мой брат поворачивается ко мне и спрашивает, кто из нас умнее, он или я. Он думал, что я не отвечу и что этим вопросом он меня срежет; я же посоветовала ему расспросить об этом нашу мать или учителей. Ты бы видела, как он играл всем своим лбом, глазами и щеками, пытаясь скрыть свое негодование! Но затем бросил свою рисовку и сказал, что «у божественного Короля повсюду уши, сестра».

– О каком Короле ты говоришь? Новоявленный божественный Король – это наш отец, который сейчас с предками, – отвечаю я с улыбкой. Сижу и смотрю на него как на эдакого дитятю, что забрался порезвиться на родительское ложе и заявляет оттуда, что мое – это мое, а твое – тоже мое, и тогда меня разбирает совсем уж безудержный смех. Смеюсь я так долго, что он становится слышен между игрой музыкантов и привлекает внимание сидящих. Когда все оборачиваются ко мне, брат дает мне пощечину – точнее, не пощечину, а такую зуботычину, что я слетаю со своего места, и никто не смеет помочь мне подняться. Тут он решает всё высказать, этот человек, провозгласивший себя Королем, выпускает наружу всю свою суть.

– Твой заговор раскрыт! – возглашает он. – Как раз нынче же, дражайшая Лиссисоло, в эту мою светлую годовщину. Неужели ты думала, что сумеешь проскользнуть мимо Короля и бога?

Всё, что мне остается, это только таращиться на него как коза на столб, потому что я никак не возьму в толк, что он такое несет.

– Какой же ты бог? – невольно говорю я и опять смеюсь, ибо что это всё, как не вздорная шутка? А он разражается какой-то путанной тирадой о том, что я всегда была любимицей у своего отца, и будь у него такая способность, он бы приделал ко мне свой собственный член, чтобы сделать из меня сына. Мне только и остается, что представлять, как бы он воткнул в меня член моего отца с такой нездоровой целью. Затем он говорит, что все эти годы я занималась колдовством, чтобы отец раздумал отправлять меня в «Божественное сестринство», и что я нарушила волю богов, а моего мужа и детей впору назвать исчадиями, но он этого не сделает, потому что он король доброты, Король Дара Добрый. Это не он так со мною строг, но боги, а если воле богов вынужден покоряться он, Кваш Дара, то что уж тут говорить обо мне?

– Я служу тем, кто заслуживает служения, – говорю я.

– Почтенные придворные, вы слышали это? – переспрашивает он. – Кажется, что все короли и боги должны еще удостоиться служения принцессы Лиссисоло!

Тут меня по темени шарахнула догадка. Прихватки своего брата я знаю. Он не дурак, но в своих путях весьма ограничен; узок по умолчанию, ибо к чему здесь широта? Он Король. Люди учатся всю жизнь карабкаться на вершину, но зачем учиться, если ты на ней родился? Нет, мой брат не был умным никогда, но кто-то давал ему разумные советы. Я говорю во всеуслышание, что мое сердце ведомо только богам.

– Что ж, мы согласны. Хотя я твое, сестра, вижу насквозь, – говорит мой брат и велит всем есть, но и здесь, будучи собой, не может удержаться от церемониала. В какой-то момент он требует молока с небольшим количеством коровьей крови, чтобы походить на речной народ. Мед с молоком, баранина отварная и сырая, цыплята, павлины и фаршированные голуби – я даже сейчас чувствую тот запах чеснока и специй, – раковые шейки и жареная саранча, и вино, просто реки вина и пива. Всё это за огромным столом, вокруг которого снуют разряженные слуги, как на каком-нибудь представлении. На моих глазах один слуга не успевает быстро сменить бурдюк и из-за этого не доливает вино в кубок брата, за что стражники тут же волокут раззяву на улицу, высечь. Весь этот двор и его вельможные персоны, вся эта падаль обоих полов. Речной народ был у них всегдашним предметом насмешек – в том числе, признаться, и у меня. Но вы бы видели, как они набрасываются на стол, чисто гиены, ворующие еду у льва! Так и вижу, как они жрут, пьют, объедаются, жируют, все эти расфуфыренные дамы, по нарядам которых течет кровь, потому что сырая козлятина через руки Короля, должно быть, благословлена богами; ей-ей, не иначе как самими богами! Всё это время я просто стою и наблюдаю, чувствуя, что без высочайшего соизволения лучше не садиться. Наконец он жестом приглашает меня сесть, и я собираюсь занять свое место через три стула слева, где сижу с начала пиршества, но он говорит:

– Сестра! Сядь в изголовье стола, ибо мы с тобой одна кровь и плоть. Кого еще я хотел бы лицезреть, отрываясь от своего куска мяса?

Вся эта публика всё так же жадно, ненасытно жует, глотает и пьет, пьет. Хватает мясо, хватает фрукты, хватает выпеченный хлеб, хватает лепешки, требует медовых вин и пива, в то время как музыканты, уже не обладающие прежним мастерством, играют на коре с барабанами и поют о том, как великий Кваш Дара за год правления еще более возвысился.

Возможно, причина, почему я всё это помню, в том, что я могла единственно смотреть. Я поворачиваюсь посмотреть на своего брата и вижу на себе его глаза. Вот он хлопает в ладоши, и двое дворцовых стражников подносят к столу какую-то большую корзину.

– Ну-ка слушайте все! – одним возгласом обрывает он буйство. – Тут у меня особое яство, из благородных домов Юга. Для тебя, сестра, чтобы ты видела, что между нами нет злобы, и мы снова с тобою равны.

Он взмахивает кубком вначале мне, затем стражникам. Те переворачивают корзину, и на стол выпадают две отрубленные головы. Я, само собой, подскакиваю – а как бы еще поступил кто-нибудь при виде двух голов, шлепнувшихся на блюдо словно еда? Мой братец ждет. Ждет, пока я распознаю лица. Ждет, что я содрогнусь, заплачу, заверещу или зайдусь в стенаниях, потому что именно это происходит сейчас в зале. Но я просто смотрю, смотрю на него. Это Джулани из Дома Ишль – он был одним из тех, кто знал моего отца. Второй – Нуангайя, старейшина. Оба из Южного королевства.

Следующим взмахом кубка мой брат заставляет весь зал смолкнуть. Тогда брат хватает голову Нуангайи и поднимает перед своим лицом, как будто хочет с ним перемолвиться. Глаза Нуангайи все еще открыты. Это были люди, которые только и наполняли мои дни светом, потому как мне хотелось узнать больше о Юге. Всю свою жизнь я слышала, насколько они другие, чем мы, и мне просто хотелось знать. Нуангайя был тем, кто рассказывал мне о южанах, которые были изгнаны с Севера, что у них были песни и истории, способные увлечь всех, и в особенности меня. И брат говорит всему двору:

– А это у нас любовничек. Он ведь, кажется, был любитель мальчиков? Непременно должен быть таковым, если хотел, чтобы моя сестрица принцесса заняла трон Короля. Какое же колдовство они должны были творить, чтобы строить козни и заговоры, а, сестра? Напряги свой ум, вспомни несколько мудрых слов своего мудрого Короля. Втягивая в заговор мужчину, ты должна втянуть и женщину, иначе та подумает, что это заговор против нее. В следующий раз, с очередным приступом этой твоей заговорщической болезни, постарайся не заразить ею никого вокруг себя. Играй лучше в бао: больше пользы[47].

После этого он бросает голову в чашу напротив меня и усталым голосом говорит:

– Уберите ее от меня.

Стражники запирают меня в «полночной дыре», как это место именуется при дворце, а наверху ставят дополнительно караульных, докладывать Королю, как я себя поведу: буду ли плакать, стенать или сходить с ума. Кормить меня он им приказывает в лучшем случае объедками с королевского стола. Либо распорядился он, либо охранники сами по своему жестокосердию стали подвергать меня всяческим козням. Иначе как можно навредить принцессе, не прикасаясь к ней?

Однажды мне приносят миску с водой и говорят, что это, дескать, суп с особой редкостной приправой, а когда ставят миску на стол, я вижу, что там плавает крыса. Они же стоят у решетки, осклабившись, и смотрят на меня так, будто хотят спросить: «Ну как оно, по вкусу?» Я хватаю крысу, откусываю ей голову, затем отпиваю чуток воды и плюю всё прямо в харю охраннику. Тот, дурила, хочет на меня наброситься, но боязно. Закон о неприкосновенности божественной плоти никто, как видно, не отменял.

Проходит десять и четыре дня. Я это знаю по тому, как сразу после рассвета старший стражник непременно ссыт – прямо перед моей темницей, где ж ему еще? И тут вдруг ко мне является мой брат и первым делом спрашивает, есть ли у меня здесь ночной горшок. Я ему говорю:

– Брат, я думала, что дни твоей суеты из-за моей ку давно миновали.

Он пытается скрыть улыбку, но я же знаю его, дурака. Тому же зассанцу-охраннику приходится опуститься на четвереньки в собственной моче, когда Кваш Дара говорит, что ему нужно на что-нибудь присесть. А присев, брат говорит, что по мне скучает.

Я на это отвечаю:

– Скучаю и я по себе.

Уж какого ответа он от меня ждал, но только не такого и начал бормотать о том о сем, хотя разговор – не самая сильная сторона моего братца. Слишком уж мало его заботит то, что ему говорят люди. Было даже неловко выслушивать, как он там пытается что-то бубнить, и всё настолько неловкое, настолько притянутое, что я ничего из его речи и не помню. За исключением, впрочем, того, что я хоть и предала Север, но кровь всё равно есть кровь, и что моя печаль – его печаль.

– Север я не предавала, у меня на это нет никаких оснований, – отвечаю я ему. – А к посланникам Юга если и прислушивалась, то кому-то же надо было внести разум и ясность в наш последний разлад, так что без этого было не обойтись. Я бы и снова это проделала.

Я даже не знала о линии наследования, пока не очутилась здесь, и никого не предавала, но говорю ему следующее:

– Какие у тебя есть доказательства того, что я предала? У тебя их нет.

Тут он окончательно сбивается и идет петлять по околицам насчет того, что истина, мол, у Короля, который является божеством, и из всего этого я понимаю, что это всё не он. У моего брата нет такой головы, которая подобное могла даже вмещать, ему это просто не дано. И даже в полутьме я усматриваю того, кто кроется за этими словами, держась в тени.

– Глупо прятаться в тени тому, у кого волосы краснее рта шлюхи, – говорю я Аеси.

Это заставляет его выйти из темени.

– Мы пришли с известием, сестра, не очень хорошим, – молвит мой брат. – Принц-консорт и все его дети, увы, заболели вредоносным поветрием, у которого сейчас как раз сезон, а они по неосторожности отправились как раз туда, где оно свирепствует. Так что их похоронят завтра – разумеется, с почестями, положенными принцам, но не возле королевской ограды, потому что они все еще могут быть разносчиками той хвори.

Он говорит еще что-то, но я перебиваю. Обрываю этот кусок дерьма на ослиной заднице, именующей себя Королем, которого я не предавала:

– Зачем ты сюда спустился, за моим криком? За причитанием о моих детях? Сидишь на горбу у приспешника и думаешь, как бы спровадить неудобную строптивицу на тот свет? Ты этого ждешь?!

Он говорит, что оставит меня наедине с печалью. Я спрашиваю, слышала ли его жена, как он выкликает мое имя, когда трахает ее. Я знаю, что это его заденет. Он вскакивает, пинком откидывая охранника, и оставляет меня с Аеси.

«Вот мы и наедине», – мысленно говорю я, чуть ли не добавляя «наконец».

Уже назавтра он говорит, что мне предстоит присоединиться к «Божественному сестринству», поскольку таковым было мое изначальное предназначение, и даже желает мне вечного покоя.

– Покой для скорбящих, – отвечаю я.

Скорбь звучит как трагедия, но в данном случае это фарс. Я проклинаю брата с такой силой, что он в итоге теряет всякое итуту и говорит, что убьет и меня тоже. Этот олух вызывает у меня вопрос: действительно ли он приходил ко мне в темницу лишь затем, чтобы сознаться в убийстве? Я проклинаю его и его детей, и он убегает.

На сегодня разговоров уже достаточно. Мне нечего ей сказать, даже на прощанье. Хотя вечером говорила в основном она, разбитой поутру просыпаюсь я. Тем не менее при встрече принцесса всё еще находит что сказать. И спросить.

– Я знаю, отчего в этом замешана Бунши, но что движет Нсакой Не Вампи, ума не приложу, – говорит Лиссисоло.

– Деньги? – предполагаю я.

– Нет, – качает она головой. – Дело не в деньгах, а каким-то образом в тебе. Видно, я ошибалась. Но и ты здесь тоже не случайно. Интересно, почему?

– Потому что негодяй берет то, что ему не причитается, и он же, этот самый негодяй, лишает меня всего. А затем забирает всё снова. И тебе я помогаю потому, что язви его и язви твоего брата, а также всех ваших королей и богов.

– Твои цели не похожи на их, а слова звучат скорее как месть.

– Месть? Как я могу мстить богу?

– Говорят, однажды ты с ним уже разделалась.

– В следующий раз я бы разделалась с ним навсегда, но у Бунши другие виды.

– Да, о ее видах я знаю. Но я бы тоже хотела, чтобы этот Аеси умер.

– Она говорит, что этот путь неверный. Аеси по-своему так же вписан в порядок, как и все, и если то, что мы делаем, соответствует порядку вещей, то даже он так или иначе ему подчиняется.

– Ты когда-нибудь порядку сильно подчинялась? – усмехается Лиссисоло.

– Да как-то не очень.

– Из того, что я знаю, всякий раз он возрождается более слабым, верно?

– Да. Звучит как еще один довод его убить, но у Бунши, как я уже сказала, другие планы.

– Значит ли это, по-твоему, что ее замысел хорош?

Я не отвечаю. Лиссисоло воспринимает это как ответ.

Принца Миту я встречаю в урочище Длинного Когтя – холодном горном лесу между тропой на Манту и границей Фасиси. Я приезжаю верхом, а он прибывает с эскортом из пятерых – ровно на пять больше, чем было условлено. За принца я принимаю того из них, что в золоченом шлеме, и говорю, что проход есть только для одного. Остальные ропщут, а один и вовсе говорит, что они скорее умрут, чем откажутся сопровождать своего предводителя – я борюсь с желанием сказать, что могу им это устроить. В священные пределы Манты не должен вступать ни один мужчина; один – и то уже перебор.

Именно тогда принц говорит, что, насколько он знает, в дороге может ждать засада, и если его люди не пройдут, то не пойдет и он. За его урезонивание мне, собственно, никто не платил, но потерять его – это потеря и для меня, а не только для принцессы. Да и сам принц загляденье: высокий, с густыми смоляными кудрями, кареглазый, полногубый, с красиво очерченным ртом, с узорчатыми шрамами над бровями и на обеих руках, и к тому же в существенно молодых годах.

– Я уверена, принц, что тебе известно о договоренности.

– Да, но… Сейчас меня терзают сомнения.

– Я знаю нечто, в чем сомнений точно нет.

– В чем именно? – живо спрашивает он, словно и впрямь жаждет услышать, что сорвется с моих губ.

– Нет сомнения, что если она не сможет заполучить твою милость, то найдет себе другую. Однако подумай, что будет, если всё сложится как должно. Ты будешь возвышен над всеми другими принцами. Даже титул принца будет для тебя уже тесноват.

Это всё, что мне требовалось сказать. Если он не согласится, я их всех оставлю здесь.

– Подожди, – говорит он.

Утро застигает нас на половине пути, а к вечеру мы уже приближаемся к горе Манты.

– Зачем мы останавливаемся? Разве нам не следует поторопиться? Довольно глупостей, нам нужно поторопиться, или, клянусь, я поверну назад!

Он говорит что-то еще, но я перестаю слушать и спешиваюсь.

– Мне насчет тебя даны указания, которых я не желаю повторять, поэтому слушай внимательно. В течение ста лет нога мужчины не ступала в Манту ни разу; евнухи не в счет, их было много. Ни одна из женщин не попросит евнуха задрать одежду, во избежание увидеть шрамы, свидетельствующие об ужасном ножевом искусстве. Однако на главном входе стоит дюжая охранница, дочь одной из самых высоких женщин в Фасиси, которые хватают приезжих за промежность и сжимают. Так что внемли мне сейчас: забудь о своем неудобстве и не выдай своей тревоги, иначе тебя убьют там же у ворот, без всякой оглядки на то, что ты принц.

– Что? Это неслыханно! Я…

– Дважды указаний я не повторяю. Ты можешь сделать это передо мной или сзади меня, мне все равно. Сними свои доспехи и тунику.

– Я не буду делать ничего подобного…

– Снимай!

Он вздрагивает. Хорошо, если б он и одежду снимал так же мгновенно.

– Исподнее тоже снимать?

– Решай сам. Но вот что нужно сделать обязательно. Берешь свои орешки и ощупываешь каждый, затем из мешочка запихиваешь их в свою поросль. Дальше берешь свой жезл и сильно натягиваешь между ног, к самому заднему отверстию. Охранница почувствует, что твоя кожа складками висит с обеих сторонок паха, и решит, что ты женщина. В лицо тебе она даже не глянет.

Его рот приоткрыт в безмолвном изумлении, а глаза говорят: «Ты меня точно разыгрываешь».

– Если хочешь, могу помочь: оттяпаю его, а затем верну, – говорю я, и он воспринимает это как удар.

– Еще чего, – говорит он сквозь стиснутые зубы и уходит за лошадь.

– Этот подойдет, – кивает Лиссисоло, когда мы заводим его к ней в комнату.

Проходит шесть лун, а божественные сестры всё пребывают в недоумении, что за белая наука или черная магия сподобили Лиссисоло понести. Между тем Не Вампи, которая отсутствовала половину этих лун, возвращается с ворохом новостей. Мы улыбаемся друг другу, пока обе не замечаем своих улыбок, затем киваем, делаем шаг друг к другу, дотрагиваемся и… что? Вопрос останавливает нас обеих. Поэтому мы снова друг другу киваем и ждем, когда принцесса спросит, где Нсака была и что принесло ее обратно.

– Мы поняли смысл барабанного послания эве с запада[48]. Бунши истолковала его верно: там мы отыщем кого-то, истинно преданного делу.

Нсака рассказывает ей о Басу Фумангуру – человеке из Фасиси, который служил осведомителем принца еще до того, как тот стал Королем, но отступился, едва монарх стал подыскивать себе старейшину. Дело в том, что прежний старейшина испустил дух на алтарной девственнице и не вернулся к совету в виде призрака, вопреки положениям. Между тем Королю для догляда за шайкой этих скользких ублюдков требовались глаза и уши, а Фумангуру был честолюбив. Он и подтолкнул Короля к своему назначению, сказав: «Мои глаза и уши верны тебе так же, как моя любовь, а потому можешь поставить меня на эту должность, где они тебе послужат все втроем».

И Кваш Дара назначил его потому, что Басу был схож с ним во всех отношениях – во всяком случае, так Король по привычке думал. Фумангуру, возможно, и впрямь походил на него в пору юности, когда оба кутили и беспутничали с женщинами, которые не были шлюхами; но с годами Басу стал действительно уподобляться старейшине – сделался нарочито набожным и благочестивым настолько, что начал раздражать и храм, и королевский дом. Это при том, что не было ни одного писаного закона, который бы они с Королем поначалу не проверили на прочность, равно как и многие обычаи. Одновременно с тем Басу стал еще и крючкотвором, забрасывая дворец прошениями и письмами в таком количестве, что пергаменты стало уже некуда складывать. Свое прежнее панибратство с монархом Фумангуру теперь воспринимал как свободу посещать двор, когда ему заблагорассудится, без извещения, иной раз даже королевские покои, а то и сами опочивальни. «Мне этот жезл знаком уже не хуже моего», – говаривал он, а Король на это лишь всплескивал руками. Когда Король готовил указ знати, Фумангуру выносил его в народ с шепотком, что страна, мол, всего в шаге от бунта, дабы потешить этим свое честолюбие и достичь намеченного. Многие уже задавались вопросом: кто же в Фасиси истинный Король, а кто просто старейшина? К поре как Кваш Дара соизволил произвести на свет принца, Фумангуру уже успел наплодить от своей благочестивой жены множество мальчиков.

– Радениями этого старейшины, – рассказывает Бунши, – в королевстве разыгралось немало беспорядков, но при всей заносчивости гордеца Басу ни разу не усомнился в своей мудрости праведника. Даже в нашем благом почине пришлось уступить ему место, сказав, что первоначальный замысел исходил от него. Так, проходя мимо тюремной башни, люди слышат крик, который исходит от Фумангуру. Он кричит, что Король упрятал его за решетку, дабы помешать выступить против жестокого и варварского налога на зерно для стариков, в то время как его собственные приспешники продолжают вовсю наживаться и наедать бока.

– Люди, да услышьте пророчество! – взывает Басу через решетку. – Горе постигнет землю сию!

Не проходит и четверти луны, как на округу обрушиваются ливни, несмотря на то что сейчас не сезон дождей. Бурные потоки затопляют городки и деревни, десятками сметают людей, уничтожают посевы и скот. Наводнение доходит даже до горы Фасиси, отрезая все входы, а выходы превращая в реки. Король смягчает наказание, но вместе с тем разрывает и дружбу со старейшиной. Однако Фумангуру это не останавливает. Требуется проницательность, чтобы разглядеть его замашки и способы ведения действий, но мы в Манте замечаем их первыми.

Так Фумангуру становится недругом короля, и он же попадает во враги своих собратьев-старейшин.

Кто знает, который из шагов оказался роковым: послание на языке эве или побиение.

– Начнем с побиения, – говорит Бунши. – В народе старейшины зовутся продажными толстяками, но они еще и мудрые злыдни. Фумангуру начал оспаривать их решения, что им отнюдь не понравилось. Я уже говорила, что последний мертвый старейшина испустил дух на девочке, которую они условились пустить меж собой по кругу. Народ стал возмущаться, до каких пор они будут умыкать и портить девушек. С каждым разом их берут всё моложе и моложе, а потом выбрасывают, и никто на них не женится. По народу пошло слово: «Тот старейшина забрал твой урожай? Басу тебе поможет». «Ведьма наложила заклятие? Иди к Басу». «Ступай к Басу, ибо только он наделен разумом». «Идите к Басу, не прогадаете».

Тут один старейшина подмечает себе молодку чуть старше девочки, торгующей пряжками да бусами в Баганде, и решает не тратить свое мужское достояние попусту – ох уж эта Бунши: всегда найдет способ занавесить крепкие слова витиеватыми! Старейшина говорит ее отцу: если он не облечет девушку божественной повинности прислуживать богине воды, то ни ветер, ни солнце не спасут его надел от погибели. У матери не было времени даже пошить дочке новую тунику, как старый прелюбодей уж тут как тут, пришел за новой прислужницей. Девушка не успевает снять с головы корзину с поклажей, как он на нее набрасывается. Басу в это время находился в другой комнате, где завязывал свою дорожную суму. Он собирался в дорогу изгонять зло, осадившее одну почтенную общину в Тахе, и тут из соседней комнаты стали доноситься крики, а с ними шлепки и пыхтение старейшины. Рядом с Басу лежал посох изгонителя – с ним он и влетел в комнату, где застал непотребство, и не раздумывая, пару-тройку раз припечатал старого нечестивца по затылку. Старейшина, понятно, окочурился, а Басу своим заступничеством наработал себе вахалу[49]. Не прошло и года, как он перевез всю свою семью в Конгор, где с той поры и живет.

– Теперь о предписаниях и об извещении, – говорит мне Бунши. – «Сие Предписание, освященное присутствием Короля, вчиняется смиренным и верным его служителем Басу Фумангуру». Так начинаются эти заповеди, а их служителей всего тридцать. С судебными предписаниями Басу поступает так же, как и со всем, что нужно отнести Королю, – сначала предает их огласке.

При этих словах я вспоминаю, как в день перед выходом на Манту прохаживалась по плавучему кварталу. Помимо Ибику, это было единственное в Фасиси место, которое мне захотелось еще раз посетить. Плавучий квартал там всё так и плавает, только теперь он зовется Мийягам, а улицы, где раньше жили те, кому в Фасиси не место, теперь заполнены теми, кто им правит и перенес сюда свои роскошные жилища и уличное освещение, а таверны, дома услад и прочие злачные места куда-то подевались.

«Можно подумать, что в Углико живут только богатые и знатные», – усмехаюсь я про себя. Именно на стенах Мийягама я нахожу алые буквы тех заповедей – на дереве, тканях, иногда и прямо на стенах. «Свободный никогда более не может быть порабощен, – гласит одна. – Имущество умершего переходит к его первой жене», – гласит другая. Еще одна клеймит королевский дом в продажности – эта отметка просто на клочке. Другая надпись-заповедь, растянутая простынью на парящем камне, призывает к возврату истинной линии королей, попранной вот уже семь поколений. Только в половине дня пути от Фасиси до меня доходит, что я, оказывается, успела пожить при шести монархах – семи, если учитывать Паки, пробывшего на троне всего несколько лун и забытого даже безо всякой магии Аеси.

– Ну написал человек несколько крамольных фраз, и что? Из-за этого ему уже можно доверять? – спрашивает Лиссисоло.

– Он голос, поднятый против Короля.

– Голосов много. Что особенного в этом?

– Он до сих пор жив, но что главное, ваше высочество: он ищет вас.

Это правда. Свою крамольную заповедь Фумангуру вверяет бумаге, а затем шлет послание на эве – языке барабанов, который способны разобрать лишь женщины, исполненные благочестия, потому как и сам посылает его в благочестивом порыве, извещая, что у него для принцессы есть слова и новости, которые могут быть как хорошими, так и плохими, но в обоих случаях мудрыми.

Бунши слезает с оконной рамы и принимает свое всегдашнее обличье.

– Аеси уже не тот, что прежде, я это уже не раз говорила. Он возродился более слабым, ему уже не по силам одним взмахом стирать из памяти народа всю историю той или иной женщины. Теперь даже ему приходиться склонять голову перед божественным правом королей. Но это лишь означает, что теперь он действует как любой другой злоумышленник: строит козни, заговоры, прибегает к убийствам. Однако этим принца не утаить и не сберечь: всё напрасно, если он родится бастардом.

Я возвращаюсь в урочище Длинного Когтя за мятежным старейшиной Фумангуру, и тот скрепляет брак Лиссисоло и принца прежде, чем божественные сестры хотя бы понимают, что происходит. Мне кажется, настоятельница либо не знала, либо не заботилась о принцессе, во всяком случае не больше, чем любая другая сестра – однако в ночь сочетания она была с нами в саду, а две луны спустя оказалась готова принять дитя Лиссисоло. Мальчика.

– Единственно безопасное для него место – это Мверу, – говорит она. Откуда такая осведомленность, просто загадка.

Нсака смотрит не на нее, а на меня, и говорит:

– Ты с Юга, Поэтому Мверу не знаешь.

– Это злое место. Ничего хорошего в Мверу произрастать не может, – сомневается Бунши.

– Ты никогда там не была, – обрывает ее Нсака. – Я согласна с сестрой-настоятельницей.

– Нам самим ничего о нем не известно. То место – загадка даже для божественных.

– Потому что в нем ничего для них нет. А испуг в тебе оттого, что это место, которое боги не могут ни объяснить, ни удерживать под надзором.

– Даже издали оно пахнет так, будто всегда горит. Запах, который от него разносится по воздуху, просто…

– Зато туда не сунутся сангомины, – говорю я.

Вот что о Мверу рассказывает настоятельница. Это самое дальнее место на западе Северного Королевства, идти войной на которое не осмеливается даже Кваш Дара. Тамошние люди, если их таковыми называть, выше чем колонны у замка; вместо зубов у них клыки, а кожа белей, чем у приверженцев белой науки. Ходят слухи, что хотя войти туда может любой, обратно путь ему уже заказан. Когда где-нибудь пропадает мужчина или мальчик, люди шепчутся, что его не иначе как утащили в Мверу.

– Зато если отвести туда мальчика, оттуда он уже никуда не денется, – рассуждает Бунши. – В Мверу есть гигантские деревья – ни одно из них не зеленое; в небе облака, но хоть бы одно из небесного пуха и влаги. А на земле там гигантские башни и туннели из железа и дерева, но никто не знает, кто их возвел. И никто из людей Мверу никогда не покидал.

– Это всё стариковские россказни.

Но этим россказням верит принцесса. Не проходит и четверти луны, как мы посылаем двух голубей: одного как обманку прямо в дом Фумангуру, зная, что его на лету непременно срежет какая-нибудь ворона, злой ястреб или подстрелит охотник; другого – более протяженным путем и с переменчивым ветром, в уединенное место, где Фумангуру ведет свои записи. В комнате Лиссисоло мы пытаемся накормить младенца, который больше не хочет грудь. Мне кажется, что он сыт.

– Он еще даже не насытился! Как можно отсылать невесть куда грудничка?

– Приставим к нему кормилицу. Фумангуру все устроит, – отвечаю я.

– Ну уж нет!

– Что значит «нет»? Будь ты принцессой во дворце, мальчик даже не знал бы твою грудь.

– Я не принцесса, а это не дворец.

– Ты знаешь, как я…

– Не думаю, что ты знаешь, как я растила своих собственных детей. Не каждая мать, такая как ты, без зазрения оставляет своих детей. Уж я про тебя знаю, тебе легко сказать: «Да брось ты своего молокососа!»

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но не выговариваю.

– Соголон, стой! – кричит мне вслед Нсака, но я уже вылетаю из комнаты принцессы, затем из зала, стучу шагами по коридору и снова слышу, как она окликает меня. Я открываю большую дверь и выхожу наружу, а затем… отступаю назад, ровно в те же места, только в обратном порядке, а когда оказываюсь у двери, та норовит открыться, и ручка поворачивается прямо в моей руке. Я пихаю дверь обратно, вдавливая в притолоку.

– Используй свой трюк со мной еще раз, и я тебя прибью! – кричу я.

– Ты не первая, перед кем ей впору извиниться за свой язык без костей, – говорит через дверь Нсака.

– Ой, ты думаешь, она собирается извиняться? Да такая даже не знает, каково это слово на вкус!

– Я не говорю, чтобы ты прощала. Просто прояви чуткость к женщине, которая потеряла всю свою семью.

– Я свою тоже теряла!

– Ну, знаешь. Это не про…

– Ну заканчивай, заканчивай – и больше меня не увидишь. Никогда!

– Я тебя услышала.

– А ты?! Какого хрена ты всё это устроила? Сначала ведет себя так, будто даже не хочет меня замечать, а теперь говорит мне не уходить и проявляет заботу, как будто я о ней просила или нуждаюсь. Чего ты хочешь?!

– Чего я хочу?

– Да, чего ты хочешь для себя?

– Будь я мужчиной, ты бы никогда меня об этом не спросила. Мужчина тебе скажет, что жизнь свою готов пожертвовать ради дела, даже глупого, и больше никаких вопросов. Конечно, ему зададут вопрос о причине, но больше донимать не будут. Может, мир, который они хотят создать, – это мир, в котором хочу жить я, и всё.

– А вы со своей водяной феей что, правда третесь своими ку?

Нсака шумно вздыхает:

– Надо же. Сто семьдесят и три года, а в глубину не больше двадцати. У меня есть мужчина. Пока ты не спросила, где он, скажу: он сейчас в стране гиен, потому что кое-кто потребовал долг. Кроме того, моя работа – это моя работа, и он мне в ней не нужен. И кстати, если б я держала в руке хоть бычий хер и при этом сосалась с его двоюродным дедушкой, тебе-то какое дело? Оплату нам утроят – если это всё, что для тебя имеет значение.

– Ну-ка не разговаривай со мной через губу, тогда и я не буду, – прикрикиваю я.

На душе немного легчает: пусть она думает, что я здесь только из-за денег.

В коридор вбегает настоятельница.

– Пропала сестра, – озабоченно сообщает она. – Звать Летабо.

– Вот те раз, – вырывается у меня. – Давно?

– Не знаю. Уходила пешком.

Подбегает еще одна божественная сестра.

– Да, точно Летабо, – подтверждает она. – Она здесь уже дольше, чем принцесса, но до сих пор держится как чужая. Помощница по кухне, но готовить ужин не явилась. Комната пуста, а в одном углу какие-то беловатые пятна.

– Понятно. Пускаюсь по следу.

– Мы сможем ее перехватить до подхода к Фасиси, – говорит Нсака.

– В Фасиси она не пойдет.

Я не трачу время на растолковывание, что эта женщина явно попытается не попасть в поле зрения часовых, а те пятна – птичий помет. Она держала у себя голубя. Или ворону.

– Седлаем лошадей, – говорит Нсака.

– Здесь нужно что-то побыстрее лошади.

Мы в небе быстрее, чем всполох лихой мысли, я и та караульщица на спине нинки-нанки. Ветер – не ветер – не раз вздымал меня в небо и переносил в прыжке через целые пролески, но здесь, на спине дракона, ветрище хлещет так, что забываешь, зачем ты в воздухе, и сам воздух холодней, чем белая грязь и застывшая вода в горах, со встречным напором, упругим и хлестким как буря. Глаза, если открывать их широко, от ветра вмиг застятся слезами. Я жмусь к караульщице крепче, чем мне бы хотелось, но она этого не замечает. Под нами валуны мышц более мощных, чем у слона или носорога, а также чешуя, озаренная последними отсветами заката. Нинки-нанка издает пронзительный вопль. Караульщица дергает поводья, что зверь воспринимает как команду на взмахе крыльев подняться выше в небесную стынь. Через плечо этой амазонки я вижу невероятную шею дракона с толстым гребнем чешуи, увенчанную рогатой головой.

Из фыркающих ноздрей рвутся султаны черного дыма; позади меня хлещет по воздуху хвост, вытянутый далеко назад. Меня охватывает озорной восторг. Я не прочь повыделывать на спине этого фантастического зверя кульбиты, если бы не голос в голове, напоминающий, что сейчас шалости в сторону: мы вылетели не за этим. Мне хочется спросить амазонку, привычно ли ей летать налегке на спинище такого исполина; я бы, наверное, так и сделала, если б не причина, по которой мы вылетели. Я думаю сказать, что не мешало бы спуститься ниже, и тут нинки-нанка сам падает в отвес так, что я чуть не вскрикиваю, а мы ныряем всё ниже и ниже, пока не оказываемся на высоте буквально в два человеческих роста над землей, взбивая тучу пыли. Тропа здесь всего одна и местами так узка, что не проедет и маленькая повозка. В Манте каждый клочок ткани, лоскуток кожи или шерсти белые, так что ни за что не сольются с чем-нибудь тусклым или темным.

– Я ее не вижу, – говорю я.

– Предоставь это Нингири, – отзывается амазонка. – Он видит тепло, особенно у добычи.

Я хочу что-то сказать, но слова застревают в горле. Сейчас мы почти касаемся земли, но при этом мчимся так, что земля, камни и туман сливаются в размытую рябь.

Нинки-нанка опять издает вопль. Я крепче хватаюсь за амазонку, прямо перед тем, как дракон поднимается и, дважды крутанувшись вокруг себя, мчится над небольшим оврагом. Там становится видна та самая Летабо – несется как угорелая, а затем пытается спрятаться за высоким камнем. Амазонка натягивает поводья, как наездник на лошади, и дракон взмахивает крыльями, чтобы замедлиться. Летабо снова пытается бежать, но нинки-нанка выпускает на ее пути струю пламени.

– Где птица? – сверху кричу ей я.

– Взлетела, и нет ее! – кричит та в ответ. – Слышишь меня? Взлетела и улетела!

– К кому?

– Будь я такой дурой, он бы меня не послал.

– Ты и есть дура: взяла и сказала, что «он». Кто этот «он»?

Она поджимает губы и отводит взгляд с таким видом, будто разговор окончен. Я киваю амазонке, и та поощряет нинки-нанку приблизиться к ней. Летабо отползает назад, но, запнувшись, падает. Дракон опускает голову прямо перед Летабо и издает такой вопль, что на ней пузырем вздувается одежда. Летабо кричит, а нинки-нанка пыхает ей зноем в лицо – так, для острастки. Та снова в крик.

– Меня послали двое старейшин. Это они стоят за всем, даже за именем.

– То есть ты и не Летабо.

– Какая мать нарекла бы так свою дочь? Они рассудили, что настоятельница подумает: тот, кто меня так назвал, назад меня точно не потребует. Ее такие привлекают.

– Сначала «он», затем их уже двое, а теперь и вовсе «они». Говори, женщина, или дракон для начала сожжет тебе руки!

Нинки-нанка плотоядно урчит. Он меня понимает, к тому же для него попахивает ужином. Он снова придвигается к Летабо.

– Уберите его от меня!

– Он похож на того, кого можно сдвинуть?

– Птица давно улетела. Сейчас с этим уже ничего не поделать!

– Зато можешь кое-что сделать ты – рассказать всё как есть. Учти, повторять свое предложение я не буду.

– Один – какой-то толстяк по имени Белекун. Второй отличался молчаливостью. По размышлении мне кажется, что он не походил на старейшину, больше напоминал воина. Одежды всегда черные, никаких синих или синих с черным. Было видно, что толстяк от него нервничает. Тот черный и дал мне ворону, чтобы я, если увижу со стороны женщины, которую вы зовете принцессой, какие-нибудь странности, сразу выпустила птицу.

– Без сообщения?

– Если бы им было нужно сообщение, они бы послали женщину, которая умеет читать и писать.

– Значит, странности? И какие?

– Есть ли что-либо более странное, чем монахиня с огромным животом?

– Ты лжешь.

– Я могу лгать с этой… этим созданием, которое на меня вот так смотрит?

– «Странность» может подразумевать что угодно. Им нужно было бы разъяснение. Ты использовала какое-то слово или символ?

– Я говорю…

– Ворона в Фасиси доберется к исходу ночи. Будешь продолжать в таком же духе – до рассвета вряд ли дотянешь.

– Я нарисовала палку! Палочку с брюшком-каплей и точкой внутри.

Аеси. Возможно. «А если не он, то кто еще?» – спрашивает голос, похожий на мой. Как мы забрели так далеко, не учтя, что за ним может стоять целый легион? Глаза, уши и носы нюхачей повсюду, даже за пределами так называемой священной плевы Манты!

– Я почти и не думала, что она будет с кем-то из нас даже разговаривать, памятуя о чистопородности своей крови перед нами, простолюдинами. Но я всё поняла по тому, как она кричала при родах.

Больше у Летабо вызнавать нечего, хотя она сама постепенно разговаривается и рассказывает, какую беспечную жизнь вела, будучи простой воровкой, до того как к ней заявились этот пахнущий насилием толстяк, а с ним молчун в черном – убийца, пропитанный смертью. А она всего лишь воровка, и всё, чего хочет – держаться подальше от того, что грядет против всех вовлеченных и той вахалы, что вот-вот разверзнется.

– Я даже не знаю имени той женщины! Я не…

Она не замечает, как я незаметно киваю нинки-нанке. Тот изрыгает струю пламени, которая зажаривает мерзавку быстрее, чем она успевает ахнуть. Дракон начинает поглощать свое жаркое.

План действий таков. Мальчика мы отправляем с Нсакой к Басу Фумангуру, который через два дня после того, как мы выпускаем голубя, откликается тайным женским эве, означающим: «Придите, придите сейчас». Но если наш голубь долетает до Конгора за два дня, то их до Фасиси долетает за один. Принцессу мы препровождаем в Долинго, независимую страну синекожих, которая не находится под властью Короля Фасиси, хотя он и любит говорить об обратном. По словам Нсаки, она, Королева Долинго, поддерживает наше дело. «Мы будем женщинами вместе», – заявляет она в послании, отправленном две луны назад с бултунджи, гиенами-оборотнями Лесных Земель.

Только в двух других королевствах есть королевы, и уклад там не похож ни на что, ведомое нам, даже на легенды и слухи об этом, которые бытуют в южном буше. О гигантской стране с цитаделью на вершинах гигантских деревьев, и со всевозможными караванами, фургонами, повозками, дверями, лестницами, лазами, банями и окнами, которые действуют сами по себе.

– Я слышала, до Долинго больше, чем луна пути. А королева и без того в существенной опасности.

– Если по суше – да, но вы отправляетесь по реке, – говорит Нсака.

– Всё равно держаться незамеченными всю дорогу не получится. Вороны летают по любому небу, и голуби тоже.

– Весь путь по реке, Соголон, мы идти не собираемся, – говорит Бунши. – Вниз до Миту нас по Убангте доставит Чипфаламбула.

– Ты, видно, меня не расслышала? По суше слишком долго и опасно.

– По суше мы не поедем, – повторяет она.

Лиссисоло требует себе еще одну ночь со своим ребенком и поднимает крик, когда мы говорим, что ехать нужно сегодня вечером, а когда добавляем, что лучше поторопиться, распаляется окончательно. Она кричит, что с ребенком не расстанется, даже если мы будем один за другим отрывать ее пальцы, но тогда нам придется терпеть ее плевки в глаза или то, как она при каждой попытке будет кусать нам руки.

– Тебе не понять! – сверкает она на меня слезными очами. – Не понять того чувства, когда ты готова за что-то не только умереть, но и убить тоже!

Эта женщина разговаривает со мной так, будто у меня самой не было детей еще до рождения ее бабки.

– Оставишь его и потеряешь еще одного ребенка, дуреха, – говорю я, сознавая, что в глубине каждой такой женщины сокрыта некая другая Сестра Короля, с которой я сейчас на самом деле и разговариваю. Она несет мне что-то насчет того, да как я смею, но я даже не слушаю.

В конце концов вмешивается настоятельница:

– Дайте ей время до рассвета, иначе покоя не будет. Раньше, чем через четверть луны, никто сюда не доберется даже самым быстрым ходом, и то если мы им опустим ремни для подъема.

Чипфаламбула везет нас по Убангте, в обход Джубы, а затем на юг по Нижней Убангте. Уже за Джубой и Конгором наша рыбина открывает рот.

– Эта та же или другая? – интересуюсь я у Бунши, но та не отвечает. Похоже, рыбина действительно другая, поскольку ее половина всегда над водой, а сбоку, сразу над правым глазом, у нее видна перекладина.

– От лестницы? – спрашиваю я.

Вскоре мы оказываемся на спине этой рыбы, и меня ошеломляет то, чего я не разглядела ночью. Под ногами у меня грязь – жирная как на иных сельских пастбищах, а также с травой и даже прудиком, где водится мелкая рыбешка. На спине этой громадины произрастают высокие деревья с толстыми ветвями и пышными листьями, как будто мы вовсе и не на рыбе, а на небольшом острове. Острове, дрейфующем вниз по реке.

Сколько же раз люди проплывали мимо него и задавались вопросом, как давно существует посреди реки этот остров? А затем моргали глазами, куда же он делся на следующий день? Девять ночей спустя мы уже на берегах Миту. Здесь мы снимаем капюшоны с лошадей, которые, безусловно, были бы напуганы, обнаружив, что стоят в гигантском рыбьем брюхе. Еще пара ночей – и рыбина, не исключено, заглотила бы их отдельно или вместе с нами.

Луга и наделы здесь точно такие, какими я их помню на этой земле. Мы едем пыльной тропой, которая выводит нас к более широкой дороге на юг. По ней мы и едем, мимо дремлющих коров и темных хижин, пока не добираемся до другой дороги, которая ее пересекает. Край неба светлеет: над ним скоро забрезжит рассвет.

– Сангомины думают, что этот секрет ведом только им, – улыбается Бунши.

– Не такой уж и секрет знать, что две дороги могут пересекаться, – говорит Лиссисоло. Бунши издает озорной смешок, который меня слегка раздражает.

Прямо у пересечения она складывает руки и что-то шепчет – и тут, о диво, в четырех-пяти локтях над ее головой вдруг загорается всполох, разделяясь и золотистыми искорками рассыпаясь вниз по двум сторонам окружности, пока оба ее конца, сомкнувшись, враз не гаснут.

– Браво, фокус удался, – усмехается Лиссисоло. – И что, мир от этого как-то изменился?

– Не весь, только вот это место посередке, – указывает Бунши на небольшое пространство размером примерно с дверь; пространство, не похожее на наше, где всё еще темнеет сумрак. Сначала через это пространство проходит Бунши. Из любопытства я объезжаю это место по кругу, думая, что всё равно увижу ее силуэт, но вижу там лишь дорогу, чистую до самого горизонта. Лиссисоло проезжает следом. Примеру своих спутниц следую и я, и едва перешагиваю некую черту, пространство само по себе сжимается с тонким секундным «псст». Затем оно опять расступается – и вокруг меня теперь новый, иной воздух. Дорога здесь в пять раз шире, чем в Миту, и из тесаного камня, деревья и трава сочно-зеленые, а не пожухлые от зноя и пыли, как от века бывает вдоль дорог. Новое пространство как будто вымыто, обихожено и простирается настолько, насколько хватает глаз.

– Ого, – оглядывается Лиссисоло, – впечатление такое, будто кто-то разбил здесь сад охватом в пять дней.

– До цитадели нам всё еще один или два дня пути, – говорит Бунши.

Долинго.

Что-то то ли в окружении, то ли в поведении лошадей вызывает у Бунши неуютство. Она не может с этим совладать, и даже на ее непроницаемо-черном лице проглядывает пугливое смятение. Из своего облика она ручейком сливается в кожаный бурдючок на боку у принцессы.

– Вода, гляди-ка, утекла, – смеется Лиссисоло, пришпорив лошадь. Я еду следом, подстраиваясь под нее, и удивляюсь, как Бунши умудряется передавать ей указания. Мы продолжаем путь, въезжая на что-то вроде рукотворного склона горы, когда где-то невдалеке раздается диковатый кудахчущий смех. Я оглядываюсь, но сзади никого нет – наверное, дают о себе знать ветер с усталостью. Я уже нагоняю Лиссисоло, когда хихиканье раздается снова, на этот раз громче. Я останавливаю лошадь и оборачиваюсь. Никого. Вдруг кто-то дает мне пощечину; я так ничего и не вижу, но снова получаю затрещину. Я закрываю лицо, но удар приходится в грудь, и чья-то рука хватает меня и бесцеремонно стаскивает с седла. Я падаю, сильно ударяясь оземь. Ком грязи затыкает крик у меня во рту. Неожиданно я начинаю перекатываться и не могу остановиться, пока меня не стопорит незримая нога – тычком в грудь, от которого я закашливаюсь. Кто-то или что-то хватает меня за волосы и тащит через дорогу. Ему удается меня сцапать, а я, как ни стараюсь, его ухватить не могу.

– Кто… – пытаюсь выговорить я, но мне перехватывает горло и слово застревает в горле – Кто, кто…

Лиссисоло наконец замечает, что что-то не так, и, пришпорив лошадь, направляется обратно ко мне. Я замахиваюсь на воздух и бью в пустое место, зато воздух бьет в меня вполне метко, выбивая из груди дыхание и вдавливая спиной в камень. Крик, наконец, срывается с моих губ.

«Ну как поживаешь, Лунная Сука?» – рычит в моей голове голос. Явно не мой.

Двадцать

Порою дверь – это больше, чем дверь. Дверь иногда – что твоя тайная черная математика: подчас, проходя в проем, думаешь, что открыл ее, а на самом деле это она открыла тебя. Таких дверей много или же всего несколько, но из немногих, кто посвящен, об этом тебе скажут единицы. Некоторые двери ведут наверх – к богам и небожителям, другие вниз – в потусторонний мир. Через некоторые двери проходишь всего раз, другие же превращают полугодичное странствие в однодневную прогулку, а то и вовсе – прыг, и ты уже там. Напряги разум и представь, что одна нога у тебя стоит в Долинго, а другой ты уже ступаешь в Миту. Одна дверь где-то на дальнем Юге, а открывается сразу на Север или в земли восточного света, или куда-нибудь за Песчаное море.

Сколько их, мы не знаем. Некоторые говорят, что это пути богов, коими они вот так мгновенно могут перемещаться из одной страны в другую или из одного мира в другой, когда ты, скажем, взываешь к богу, а он мгновенно появляется и столь же мгновенно исчезает. Далеко за холмами Пурпурного Города вход, который открывается у края Мверу; кто-то говорил, что открыл другой в Колдовских Горах и вышел оттуда к водостоку в Лише, а еще один с края Востока ведет к Долине Увомовомово. Минуло триста лет, так что это может быть и не совсем правдой, но ходит молва, что Кваш в свое время провел через проем возле Ку целое войско, и оно вмиг подавило восстание в Калиндаре. Приходится принимать на веру, но ни одна из тех дверей не открывается надолго. Иногда проем есть, и вход в него уже открыт, а иногда дверь в самом деле похожа на дверь, как та, что, по слухам, имеется в Темноземье. Другая возле Песчаного моря и выводит к самому его краю, а еще одна на дороге в Миту, которая вместо этого выводит в Долинго. Их десять и девять, но это лишь те, о которых мы знаем или слышали; может быть, и больше. Лишь немногие умеют их вынюхивать, и эти немногие либо сангомины, либо богорожденные. А как проем открыла ты? Скажи.

Женщина с наружностью, какой я прежде никогда не видела, наклоняет голову, чтобы лучше слышать, хотя я говорю в полный голос, а она не глухая.

– Вначале нужны какие-то слова на языке долинго. Я его знаю и могу на нем говорить, – отвечаю я.

– Ты родом из этих мест?

– Да нет. Я жила ближе к Миту.

– А как ты выучила этот язык?

– Уж и не помню.

– Не помнишь, но знаешь достаточно, чтобы открывать огненные двери?

– Никаких дверей я не открывала. Это сделала водяная фея.

– Не важно, кто был ключом или кто открыл дверь; ты ни в коем случае не должна была в нее проходить.

Если не смотреть вверх, то мне видны лишь чужие ноги. Я здесь лежу на полу поверх плоских подушек, в помещении то ли из ивняка, то ли из плетеного кустарника, без окон, а свет сюда проникает без тепла. Теперь о тех, кто в комнате. Здесь какая-то молодая, затем пожилая примерно в таком же одеянии; мужчина с иссиня-черной кожей, но в светлой тоге, как у высоких умов; наконец еще кто-то в морщинах, но не от старости, а будто испещренный шрамами – что примечательно, он белый – не бесцветный, как альбинос, а мучнистой белизны. Со мною разговаривает та, что старше; на остальных она даже не глядит, и ей всё равно, слышат наш разговор или нет.

– А где По… Бунши? И принцесса? – спрашиваю я.

– Наслаждаются благорасположением Превеликой.

– А те, кто реально пострадал, этого блага лишаются?

– Я думаю, твой приют ей не по нраву, – обращается пожилая к мучнистому.

Признаться, это правда: от одного его вида мне становится тошно, а голова гудит, как чугунный горшок. О Белых учениках доводится слышать даже в буше. Эти мужчины – все мужского пола – практикуют запретную магию, приносят отвратительные жертвы, смешивают свои познания со всякими мерзостями и варят крепчайшие зелья на сере так подолгу, что выжигают из своей кожи все бурое. Отбеливание для них – своего рода инициация, приобщение к числу себе подобных. Но даже после этого проходит еще три десятка лет, прежде чем такой может назваться ученым. Их путь – путь боли, потому что боль для них – рост, а по жизни нужно только расти. Он откидывает капюшон, и по плечам рассыпаются седые локоны. Кроме плаща единственно, что есть не белого на этом человеке – это глаз, весь как есть смоляной, причем не только зрачок. Слева глаз, а справа повязка. Невольно хочется спросить, как после всех своих лет углубленных штудий он так и не совладал с тем, что по силам любой ведьме, даже молодой: вернуть утраченный глаз.

– Больше света и воздуха, – произносит он, и потолок покорно раздвигается, показывая небо, а стены местами раскрываются и поднимаются будто оконные шторы; похоже на свитки, что скатываются сами собой.

– Что это за место? – спрашиваю я.

– Долинго. Здесь даже маленькие диковинки на диво чудесам всего мира, – отвечает белый не то ученый, не то маг.

– Из твоего рта исходит хоть что-нибудь осмысленное? – говорю я, и пожилая смеется.

Голос в голове говорит, что она моложе меня, но мне не хочется этого слышать. Подобных женщин я прежде тоже не видывала, но, бывало, слыхала о них. Видимо, это женщина Ньимним. Радужный всплеск из перьев – то, что видится первым; среди них выделяется одно, что торчит из затылка – красно-белое и такое длинное, что изгибается дугой будто хвост. Эту корону она может снимать, но перо-лук растет у нее из головы, а с боков головного убора торчат обезьяньи косточки. Широченное платье, всё в каури и мелких горшочках-калебасах, где содержатся всевозможные снадобья и зелья, ниспадает плавными волнами. Лицо разрисовано белым, но не как у народов Ку или Гангатома, а орнаментом ровным и четким, линия к линии, штрих к штриху. Я и не слышала, чтобы женщины-ньимнимы забредали так далеко на запад, хотя кто им, черт возьми, будет указывать, куда ходить, а куда нет? Поговаривают, что их призывают боги неба, потому-то они по возвращении и отращивают себе на затылке это перо. Ньимнимы еще старше, чем древние воители, и никто не смеет их тревожить вызовом, кроме как в попытке одолеть великое зло.

– Тебя кто-то призвал? – спрашиваю я.

– Превеликая собственной персоной. Должно быть, у тебя весьма высокопоставленные друзья.

– Друзей у меня нет.

– Ну тогда просто кто-то влиятельный.

– Как называется это место? Лечебный покой? Я больна?

– Нет, не больна.

– Тогда что я здесь делаю?

– Сейчас самое время, чтобы поговорить без суеты. Тебе нехорошо, женщина, и хорошо не будет уже никогда.

– Вот те раз! Ты ж только что сказала, что я не больна. Какими байками ни сыпь, что-то я в них не слышу ни доброты, ни веселости.

– Я думала, что выражаюсь ясно, но буду еще яснее. Тех, кто умирает неправедно, возможно, и нет на этом свете, но они никуда не делись. Каким бы образом их ни спровадили, их смерть не была ни желанной, ни решенной богом потустороннего мира, поэтому он их не принимает. Но тела у них теперь нет – одна загнивающая плоть, – поэтому среди живых они ходить тоже не могут. Они бродят, безутешно кричат и хватают всё, на что можно наброситься, чтобы как-то уязвить причину своей гибели. Хоть что-то или кого-то. Иногда их ярость сильна настолько, что срывает с человека шапку, роняет кубок или даже задувает под платье, но им нет ни успокоения, ни жизни, и вот они маются безысходно в таком месте, откуда им нельзя дотянуться ни до одного из краев бытия. Отрадная весть для тех, кто стал причиной их неправедной погибели.

– Отрадная для кого? Для жены, которая лишилась подвижности, или для любовника, который стал незрячим? Или, может, для девушки, которая выкинула ребенка оттого, что мужчина пнул ее в живот, потому что вынашивать детей – занятие для его жены, а не любовницы?

– Я не судия, а просто вижу содеянное там, где оно было совершено. Многие, ох многие скитаются из-за тебя без тел, и годы скитаний лишь накаляют их яростью. Все это не имело значения, потому что ни один из них не мог до тебя дотянуться. Но тут ты вошла в одну из дверей.

– Никакой двери я не помню.

– Ты слышала сказанное. Дверь – это не всегда дверь. Она не преграда, а нечто, что занимает пространство и время, расплющив их будто камбалу. То, что она плоская, не означает, что она не широкая. Пойми суть моих слов: дверь – это лишь одно из понятий, обозначающих лаз, «портал» на языке магов. Каждая из них и есть тот портал, где могут состыковываться все виды миров – вот что это значит для тебя. Входя через дверь, ты проходишь сквозь порталы, чтобы попасть на другую сторону. Ты просто этого не знала и не чувствовала. Через все порталы, все миры и даже тот, где обретаются обозленные умертвия, вот в чем правда. Ты стала как свежее мясо для диких голодных псов, и что еще хуже: унюхав то мясо, они увидели, что знают его. Ты спустила собак, женщина.

Меня бьет дрожь, и я кляну себя за это. Я не гневаюсь и не боюсь, так чего же дрожу?

– Это твое тело сотрясается так, как трясется весь мир, – говорит женщина. – Когда в дверь заходишь впервые, может возникнуть ощущение, что ты всё еще там.

– Те умертвия, люди, которых я убила, – где они сейчас находятся?

– Да кто где, ограничений нет. К большинству людей они уже не могут прикоснуться, потому что не знают или не помнят. Некоторые не вспомнят и тебя, или только расплывчато, не по имени. Но они знают о своих вечных страданиях, и им известно, что их причина – ты. Они будут являться за тобой всякий раз, когда ты снова войдешь в одну из тех дверей или окажешься в каком-нибудь месте со следами магии Сангомы. Или в заколдованной стране, или с околдованными людьми. Любое ведовство, которое сотрясает мир таким, каким мы его видим, будоражит и их, понимаешь? Двери – это магия, а магия – это дверь, так что и одна и другая спускают их на тебя. Ты ведьма?

– Нет.

– Но тебя зовут Лунной Ведьмой.

– Так повелось. Вроде прозвища, не более.

– На твоем месте я бы сделалась врагом любого ведовства кроме того, с которым ты родилась. Та сила, вроде напора, принадлежит миру, а они не от него.

– Они что, будут меня вот так истязать до конца моих дней? Что это за месть такая?!

– Ты та, кто прошла через дверь.

– Да нет же! Это Бунши меня провела. Я …

Впрочем, какая разница. Я знаю, что всё это время нахожусь на полу, но кажется, что я на него только что свалилась. Дурные вести сдавливают шею словно вериги. Голос, на этот раз мой, говорит: «Он отшвырнул охранника, и они с Аеси наедине». Но уже одна мысль об этом повергает меня в бессилие. Я выпускаю наружу плач, но слышу его как со стороны. Даже непонятно, мой он или нет.

– Скольких ты уничтожила?

– Ты думаешь, я веду учет?

– А надо бы.

– Я не знаю. Они что, ринутся всем скопом?

– Одним богам известно.

– Боги будто дышат со мной ноздря в ноздрю. Стоит мне подумать, что я одерживаю верх, как они тут же меняют правила игры. Что ж это за бесовщина такая?

Женщина Ньимним кивает, что приводит меня в ярость.

– Зачем вываливать на меня всё это дерьмо, если его невозможно сбросить?

– Ты предпочла бы думать, что сходишь с ума?

– Да! Что схожу с ума. А ты, язви тебя, что думаешь?

– Я думаю, можно сделать еще кое-что, – задумчиво отвечает она.

Первый урок у нас уже назавтра и прямо там, в больничной комнате. Женщина Ньимним берет кусок мела и делает метку на стене: изгиб книзу, под ним изгиб кверху, а на концах оба сходятся, чем-то похоже на наскальный рисунок рыбы. Когда я вслух замечаю, что это похоже на руны, она презрительно фыркает:

– Все руны пишутся людьми, и пять из десяти ничего не значат, а десять из десяти ни на что не влияют. Это не руны, это нсибиди, знаки. Их еще называют «жестокими буквами», потому что когда-то сибиди означало «жаждущий крови». Есть слух, что это был знак палачей, хотя на самом деле первый из них происходит от символа «дженга», то есть «башня». Две «земли», четыре «глаза», «рыба» и «король» вместе составляют символ «мистического видения». Это сила обозначать сущностные вещи; сила, которая длится столь же долго, сколько и сама метка. Их надо проставлять на двери, столе, стуле и медитировать о них так глубоко, пока не оторвешься от пола и пометишь ими воздух. Вот это и надо будет сделать, милая. Чтобы удерживать духов на расстоянии и отсылать их прочь, ты должна запереть их в словах, заточить в знаках и символах. Недостаточно просто творить заклинания, хотя ты непременно будешь твердить и их. Недостаточно их даже писать, поэтому некоторые знаки тебе предстоит носить на себе всегда. Завтра же мы начнем их наносить, запечатлев некоторые шрамиками на твоих руках.

Возьми еще и вот это: ткань укара нгбе, а узоры на ней – письмена нсибиди. Тебе придется быть настороже до конца своих дней, женщина, потому что есть те, кто питает к тебе злобу, и они скрытно близятся.

Все это слишком огромно, чтобы уместиться в голове, а уж тем более убедить, и я этому не верю.

– Наложенные на тебя чары не покидают пределов комнат, – говорит мне женщина Ньимним. – Каждый из дней и каждую из комнат, – уточняет она.

Отныне я должна буду помечать любое помещение, куда вхожу, потому что каждая дверь – это портал. Вот уже две четверти луны с моей головой всё в порядке; никаких странностей не происходит, и этого достаточно, чтобы проклюнулось сомнение, а не глупости ли все эти нсибиди, и не вызвано ли происшедшее со мной обыкновенными старческими закидонами. Ведь что ни говори, а лет-то мне страшно сказать сколько, и деваться от этого некуда. Ну а если кто-то не устрашал меня, пока был жив, то уж тем более не напугает меня в мертвом виде. Все эти значки нсибиди я выписываю снова и снова, пока комната не начинает казаться чужой, принадлежащей какому-то другому человеку, про которого я помню единственно, что он мужского пола. Я пишу, потому что мне продолжает это навязывать Ньимним, но не усваиваю и ничего толком не запоминаю.

– Ты не уйдешь, пока не уяснишь всё, что тебе нужно знать, – настаивает эта доброхотка, хотя я и так торчу здесь уже целую луну. Достаточно для осознания, что она держит меня здесь не из-за обещания, а из-за моего страха и податливости. «Хватит с меня и ее, и этой ее магии», – говорит голос, от которого я вздрагиваю и только тут понимаю, что это произнесла я.

Мне надо видеть Долинго. Я подхожу к двери, но не успеваю дотянуться до ручки, как та приоткрывается сама. Непонятно зачем, но я отступаю на несколько шагов, и дверь опять сама собой прикрывается. Я снова бочком подбираюсь к двери, и та приоткрывается снова; отступаю назад, и то же самое. Сложно сказать, когда я в последний раз испытывала что-нибудь похожее на смех, но сейчас проделываю эти забавные движения дольше, чем хотелось бы, – туда-сюда, стук-постук. Вперед-назад, вперед-назад, вперед… назад! Я резко отскакиваю, но дверь всё равно открывается.

– Ха! – выкрикиваю я.

«Белая наука – штука проверенная, но и она не без изъяна», – думаю я, покидая комнату.

Долинго. Наверное, такое место еще более впечатляет, когда его осматриваешь с земли, но я здесь, наверху с птицами и, по-видимому, в самой высокой башне. Мелелек, Палата белой учености. Отсюда я ожидала увидеть облака, но увидела лиственные кроны. Множество людей здесь селится в деревьях, и некоторые прямо там обустраивают свои жилища, но я никогда еще не видела, чтобы весь город покоился на деревьях. Не видела я и деревьев высотой и шириной с городской квартал, таких высоченных, что вполне могут дотянуться до луны, огромных как сам мир. Смотреть вниз нет даже смысла, потому что расстояние от башни до земли чересчур велико. Лучше смотреть на Небесный караван – небесный фургон; «караван» – это мое словечко – как он подходит к причалу непосредственно через окно от меня; крупный, как доу, и движется на разнообразных канатах. Караваны переходят от одного дерева к другому – «дерево» тоже мое слово, а не их; каждое друг от друга на большом расстоянии, так что всякий караван в день проходит изрядно. Город на дереве, и еще на том, что дальше, а все грузы, повозки и животные в клетках перемещаются на идущих в разные стороны веревках. Голова кружится от разреженного воздуха, а также от вида далеких водопадов и акведуков, которые здесь именуют «блуждающими реками», а еще больших бассейнов. Как, каким образом? Вода течет в эту цитадель и вытекает из нее, но совершенно непонятно, как она могла достичь такой высоты. Всего этого необъятно много, даже чтобы просто оглядеть, так что я выскальзываю из Палаты белой учености и направляюсь к небесным причалам, где сажусь в первый же фургон, который вот-вот отойдет.

У жителей Долинго кожа иссиня-черная. Большинство из них стоят в этих фургонах и держатся за столбики. В основном здесь мужчины в мантиях и шапочках, с книгами и свитками в руках, мучнисто-белых учеников среди них нет. Некоторые друг с другом разговаривают – негромко, без споров, словно они меж собой согласны во всем, но большинство просто стоит, думая о чем-то глубоком. Когда от ветра фургон начинает покачиваться, я здесь единственная, кто вздрагивает. Сейчас я невзначай ухватила за руку мужчину, держащегося за столбик, и он поглядел на меня так, словно вымоет ее первым делом, как только мы доберемся туда, куда я пока не знаю.

Этот фургон-караван пузат как брюхо внутри у Чипфаламбулы, зато с окнами по обе стороны, как в галерее для растений, что держат у себя богачи в Марабанге. Я не могу видеть, но чувствую, как наверху по этим огромным канатам движутся большие колеса, словно по небу ползут гусеницы. Даже с этого ракурса Долинго смотрится так, будто он по-прежнему растет – дом поверх дома, и снова поверх, и так мимо облаков до самого неба. Маховики и шестерни тянут нас к центру – открытой, круглой как солнце площадке с соломенной крышей и колоннами из золота.

– Мунгунга! Сердцевина! – вещает откуда-то голос, словно незримо парящий в пространстве, и я снова единственная, кому это кажется необычным. В этом сердце по центру большие колеса взаимодействуют с теми, что поменьше, а те снова с большими. Всё это часть таинственной магии Долинго, заставляющей вещи двигаться, отталкиваться и притягиваться по своему усмотрению. Фургоны в Мунгунгу приходят и уходят, а у меня при мысли о еще одном путешествии слабеют колени. Это озадачивает, ведь для меня небо и полеты, казалось бы, не внове.

«Страх у тебя не перед полетом, а перед падением», – говорит голос, похожий на мой. «Ты непременно упадешь и прямо на поле из копий, которые в тебя вонзятся и сделают твой конец невыносимым», – вторит ему другой голос, мне незнакомый. Содрогаясь от этой фразы, я тем не менее иду. За пределами центра длинная дорожка из тесаного камня, с широкими стульями для всех желающих присесть, а также фонтанами, которые я видела лишь в Фасиси, только эти крупнее и в виде статуй, похожих внешне на Бунши; из ртов и сосков у них выстреливают водяные струи. Я останавливаюсь на другой платформе, которая тоже причал, и здесь, словно из ниоткуда, раздается громкий голос:

– Центральный Путь!

Мимо неторопливо проезжает старая повозка, которую быстро обгоняет новенькая колесница с двумя седоками. Мунгунга, должно быть, и впрямь находится где-то по центру, поскольку отсюда открывается равноудаленный вид на все стороны. Это поистине деревья богов и великанов, хотя я никогда не слышала историй, где великаны жили бы на Севере. Галерея представляет собой череду гигантских залов, представших взору как выложенные на рынке товары; отсюда видны столбы, колоннады и открытые воздушные пространства, полные людей. Есть и другие залы, похожие на обширные склады или пункты ввоза иноземных товаров. А вот вид за Мунгангой заставляет безмолвно ахнуть: расстояние позволяет видеть большую часть дерева, хотя его низ всё так же окутан туманом, но ближе к вершине громадный ствол разделяется на три части, а на двух выступах там умещаются два людных квартала, района или даже небольших городка.

Справа древесный ствол сменяется крепостными стенами – или, может, они построены вокруг него; стена форта при этом вздымается высоко, а та, что за ней, еще выше. Их можно назвать замками с этажами числом от пяти до шести, а местами до семи и даже восьми. На пятом этаже находится подвесная платформа, которая с толчком – я снова вздрагиваю – начинает опускаться на толстых веревках. За замками еще больше ввысь уходят дороги, мосты, всё те же водные пути и дома, которые идут вверх, а не вширь – еще выше, чем обитаемые обелиски Омороро. Вокруг так много людей, все ходят, разговаривают, сидят кучками и сами по себе – настолько непринужденно, что разбирает любопытство, кто же в этом городе занимается трудом, даже не рабским, а вообще как таковым. Так много длинных одеяний, но ни доспехов, ни туник, ни геле, ни агбад, ни юбок, ни шаровар, ни голых грудей, ни босых ног.

На ответвлении влево резиденция Королевы, это вне сомнения. Навыка мне хватает, чтобы распознать, когда место с сотней крыш является обиталищем всего одной высочайшей персоны. Внутренний двор, само собой, заполнен множеством строений и дворцов, но всё здесь возведено для правителя и для тех, кого ему угодно лицезреть. Пурпур, багрец и золото. Один караван-фургон безостановочно ходит туда и обратно; не нужно гадать, потому что понятно и так: в нем бдит целый отряд стражи. Я возвращаюсь к центру и сажусь в караван, что направляется на север. В воздухе пахнет терпковатой свежестью, которую после себя оставляет молния, хотя грозы я при этом не замечаю.

– Мкора! Ноги-близнецы! – вещает голос.

Мои ноги движутся быстрее, чем мысли, и перескакивают на другой фургон, который вот-вот отойдет.

– Мвалиганза! Центр неисчерпаемой правой реки!

Река – это как раз то, посредине чего мы приземляемся. Узел прямо в центре; оба берега одеты в кирпич, так что это скорее канал, чем река. Все крыши примерно одинаковой высоты, и как раз здесь живет простой люд. Хотя я до сих пор так и не знаю, что в Долинго означает «простой», но именно здесь наконец вижу людей, занятых свойственными горожанам хлопотами. Повозки без ослов, телеги без мулов, рослые мужчины верхом на высоких лошадях, полнотелые женщины толкают перед собой тележки, продавцы фруктов в рядах широко расставили ноги вокруг своих корзин. Мужчины похожи на мужчин в других районах, в мантиях и шапочках, со свитками и книгами. Торговцы шелком, фруктами и безделушками; мужчины и женщины, это всё покупающие, и всюду поскрипывают от натяжения веревки, трещат шестерни, шумит гигантское водяное колесо. Фургон к следующему дереву объявляет, что направляется в Мупонгоро. Я озираюсь и не вижу ничего нового, на что можно положить глаз. Я стою на берегу канала, где меня замечает стражник, причем понятно почему: я иная. Здесь же всё выглядит единообразно – не цвета или здания, а стоящее за ними мышление.

«Давай выберем, какую грудь я отрежу первой», – говорит во мне голос, чужой. Я его стряхиваю. «Нет, лучше воткнуть нож в самую сладкую часть ее шеи – туда, откуда кровища брызжет фонтаном», – говорит еще один. «Завладеем ее разумом и ногами: пускай они выведут нас в дом ее родни, чтобы мы выбрали, какую там из девиц лучше отодрать, – предлагает третий. – Это тебя возбуждает, сучка? Как тебе мужчина, на котором ничего, помимо него самого?»

«Помни, они не всегда приходят со словами», – говорю я себе и повторяю это снова и снова, пока стражник, заслышав меня, не оборачивается. Я ничего не вижу, но это «ничто» хватает меня за шею и пытается спихнуть с платформы. «Ты уже столько дней тешишь как игрушка мою жену, что забываешь: твое паскудство наказуемо». Я упираюсь, лягаюсь и луплю вслепую, силясь высвободить правую руку от кого-то, прижавшего мою левую, но безуспешно. Нсибиди, жестокие буквы. «Если не можешь пометить их на земле, напиши в воздухе», – учила меня женщина Ньимним. И я пытаюсь нарисовать хоть одну, успеть хотя бы это.

– И что? Лунная Ведьма просто кинулась в реку, будто вздумала утопиться?

Комната вокруг другая, а надо мною стоит женщина Ньимним.

– Где мы?

– В Мупонгоро. Самый запад. Если только ты не хочешь назад к белому чудеснику, который наблюдает за тобою во сне.

– Нет, не хочу. И ни в какую реку я не кидалась, это он меня туда толкнул.

– Кто «он»?

– Известно, кто. Ты знаешь.

– Он себя как-то предъявил?

– Я похожа на ту, кто не требует представления? И ткань эта твоя ни хрена не сработала.

– Сама по себе нет. Уж не ждешь ли ты, милая, одного фокуса, который бы разом всё снял? Если такое волшебство и происходит, то пора для него еще не подошла.

– Тогда какой в этой ункара нгбе, язви ее, прок?

– Они должны действовать сообща. Не всё получается одинаково у всех, многое зависит от самой женщины, от ее воли и желания.

– Ты думаешь, у меня недостаточно воли? Или что я желаю чего-то еще? Думаю о чем попало?

– О чем ты думаешь, я не знаю. Знаю только то, что мне известно.

– Ответка как у последней суки из буша.

– Тогда сыщи себе другую советчицу, если из буша тебе зазорно. Иди пройдись, умняга Соголон.

– А если из той же двери выйти назад, ну как бы задом наперед?

– Что, тот белый поганец тебе ничего не сказал? Ни в коем случае! Назад выходить нельзя. Входить через те врата можно сколько угодно, хотя большинство делает это только один раз, а вот назад нельзя, пока не пройдешь через все двери. Никто точно не знает, сколько их, так что никому и не известно, когда ты этот обход закончишь.

– Ну а если всё же назад, то что будет?

– До сих пор никто из тех, кто выжил, об этом не ведал, потому и твердого знания нет. Некоторые считают, что выйти назад – значит вывернуться наизнанку и внутренне и телесно.

– Я найду ту дверь.

– На это нужна магия сангомина.

– Или бестолковая водяная фея, пока явившая свой прок только в одном.

Но Бунши в мою комнату больше не приходит. Караульный у моей двери обронил, что она разок заходила, да тут же и исчезла – после того, как без малого всё утро взахлеб рассказывал мне о славных деяниях своей удивительной Королевы, в присутствии которой каждая голова сама собою клонится и каждое колено сгибается. К тому же она так невыразимо прекрасна; «видела ли ты ее хоть одним глазком?»

Бунши в самом деле исчезла. К трусихам я ее не отношу, но страх, похоже, является ее естественным состоянием – или она знает, что виновата передо мной, так же как и Лиссисоло, ведь у меня не было причин проходить через какую-либо заколдованную дверь.

– Уж извини, что так вышло, – говорит мне принцесса, не извиняясь за то, что стала тому причиной. Как и за то, что мне теперь приходится собираться с духом перед всеми возможными проемами и дверями.

– Присаживайся, – говорит Лиссисоло. Я оглядываюсь, но не вижу ни стула, ни подушки.

– Я не сяду ни на какой пол лишь затем, чтобы ты почувствовала себя выше кого-то.

– Да язви ж богов, Соголон! Я не говорю садиться на пол. Я говорю просто: усаживайся.

Может, она хочет, чтобы я брякнулась, или это для придания какого-то ощущения? Кто ее знает. Присяду, пожалуй, просто на корточки, как по малой нужде. Я присаживаюсь, и тут вдруг дверь отделяется от стены и выдвигается стул, услужливо подхватывая меня снизу.

– Поразительно, ты не находишь?

– Не нахожу даже слов.

– Наука или магия?

– Затрудняюсь сказать.

– Наверное, ни то ни другое. Кто сказал глупость, будто они здесь воюют? Ни на какую войну ни намека. Мне даже как-то жаль, что я не принцесса именно в этом королевстве, где правит Королева. Бывает ли вообще на свете место, столь идеальное во всех отношениях? Ну просто совершенство!

– Опять же, затрудняюсь со словами.

– Ну так беги на улицу и покачайся на дереве, если тебе так сподручней. Королева только что мне сказала, что, видно, боги благословили ее сестрой, потому как мы будем править вместе!

– Теперь ты уже мыслишь быть королевой?

– Конечно нет. Я должна быть регентшей при истинном короле. Кто еще убережет его так, как я?

– Не могу ответить на этот вопрос за тебя.

– Ты прекратишь изъясняться таким тоном? Я всё же особа королевской крови и в королевстве, которое признаёт мой титул. Тебе не мешало бы сделать то же самое.

– Да… ваше высочество, – выдавливаю я.

Ее лицо меняется, на него вновь возвращается улыбка, как будто мы две наперсницы, поверяющие друг дружке свои каверзные секреты.

– А знаешь, что мне только что сказала Королева? Что я трачу драгоценное время попусту и подвергаю себя излишней опасности, пытаясь заполучить наследника таким отсталым, варварским способом. Я могла просто приехать в Долинго, и через несколько лун у меня бы здесь родился сын.

Так и хочется сказать этой сучке, чье время она здесь тратит попусту – уж явно не свое, но вместо этого я спрашиваю:

– На что она намекает?

– Вероятно, чтобы я породнилась с каким-нибудь скромным полубогом. Она, кстати, хочет с тобою встретиться.

– А если я этой встречи не хочу?

– Праправнучка о таких твоих чудачествах ни разу не упоминала, – дерзко улыбается Лиссисоло.

– Мне было не до шуток.

– Мне сейчас тоже. Ты будто думаешь, что Королева обращается к тебе с просьбой? Или ты взяла себе в голову, что мы вместе женщины? Так вот, ты ошибаешься и в том и в этом. Знай свое место, прежде чем кому-то здесь придется тебе об этом напомнить, – молвит она со сдержанной грозностью.

Я придерживаю язык, потому что вижу принцессу такой, какой она была всегда: норовистой строптивицей, которой не терпится сомкнуть с кем-то ряды, а меня выкинуть за ненадобностью, как нечто отслужившее свой срок.

Даже в битком набитом небесном фургоне я чувствую себя одинокой, возможно, потому, что это единственное место, где я не чувствую за собой слежку. Ни один голос, кроме похожего на мой, в небе меня не беспокоит. Я держу путь к Ветви Придворной знати, где пересаживаюсь на Млуму – самый яркий район, чьи крылья весь день копят солнечный свет, а ночью освещают им небо. Здесь я вслед за небольшой группой опускаюсь к платформе, расположенной этажом ниже. На ней все терпеливо стоят, и я схожу одна. Прохожу через зал, облицованный глиной грубо и неказисто, как ручная поделка. В углу статуя мужчины и женщины возле костра, тоже из глины. Болотная осока выглядит символом почтения к старому Долинго. От входа зал идет как бы по кругу, где на левой стене развешаны барабаны, копья, шкуры львов и гепардов, части челнов и два скелета в коронах и со скипетрами, а справа вдоль всей стены развернут свиток, свидетельство некой славной эпохи. «Не такой уж, наверное, и славной», – думаю я, пока не подхожу ближе. Это не папирус или пергамент, а льняное полотно, и на этом полотне изображен Долинго.

На полотне нет никаких указаний, что это или кто и каким образом это создал. Быть может, это труд некоего эпохального зодчего, из головы которого создался облик целой страны. На первом рисунке изображено дерево высотой выше луны, на вершине – город или цитадель. Рядом с ним дорога, вьющаяся вокруг ветвей, и река, что восходит вверх, а не спадает вниз. На дереве раскинулся дворец и еще один подальше; меж собой они сообщены веревками, по которым курсируют грузы, повозки и животные в клетках. Веревки сведены в узлы и крепятся к деревам, движение происходит за счет сцепления больших колес с маленькими, а затем снова с большими. Дома высятся над вершинами других домов, а те еще и еще над другими.

– Так высоко, что можно напугать богов, – чуть слышно срывается с моих губ.

О моей праправнучке ничего не слышно с той поры, как она увезла ребенка к Басу Фумангуру. Ходит слух, что постановление мятежного старейшины вызвало всплеск пересудов в Фасиси, Малакале, Джубе и по всему Конгору, хотя лишь немногие ознакомились с ним в подробностях.

– Ничто не минует моего взора, кроме надписи на стене, – говорю я Королеве Долинго.

О судебных предписаниях она знает – знает и об этом. Что это, вызов всей монархии или только королю Фасиси? Королева Долинго надменна, резка и непреклонна со всеми. Она не терпит глупцов, только в ее представлении глупцы вокруг решительно все. Особенно ее канцлер, который переводит мои слова, хотя ее язык не очень отличается от других на Севере, нужно только привыкнуть.

На этой чопорной как шпиль Королеве золотая павлинья корона, которую фрейлины вынуждены ловить, чтобы она при резких движениях не соскальзывала с головы, золотом припорошены также ее ресницы, губы и соски. Позади нее величественный трон, но она предпочитает стоять. Огромную тронную залу обступает золотая колоннада, столпы которой восходят к куполу столь высокому, что с таким же успехом он мог бы считаться небом. Постамент трона представляет собой усеченную пирамиду, под которой на скромном возвышении топчутся все остальные – придворные особы обоих полов, а по бокам солдаты. Название только для красного словца: все эти золотые дротики и церемониальные мечи не годятся даже для показного боя.

– В следующий раз приведи этого Басу Фумангуру сюда. Давненько я не слышала, чтобы такая мудрость исходила от мужчины. Я нахожу это забавным, – восклицает она с улыбкой, которая при отсутствии отклика со стороны двора сменяется хмуростью. – Я сказала, забавным!

Зал тут же разражается смехом, хлопками и веселыми возгласами, но один лишь взмах Королевы, и все смолкают.

– Ты мне интересна, – говорит она, удостаивая меня взглядом. – Канцлер, разве не так?

– Так, о превеликая!

– Весьма примечательно, как всего за один переворот часов ты допустила четыре оплошности, из-за которых можно лишиться головы, если не пять. Однако я понимаю: с твоей стороны это не непочтительность, а просто незнание, как себя вести. Сколько тебе лет?

– Особо как-то не считала, – отвечаю я.

– Шестая оплошность. Канцлер, переведи ей это.

– Надо говорить: «Я не вела специального счета, о превеликая!» И обращаться непосредственно к великой госпоже, что перед тобой.

– А я к кому обращаюсь? Уж точно не к тебе.

Королева смеется:

– Я слышала, тебе сто семьдесят лет. Конечно, в таком возрасте ты, должно быть, повидала столь многое, что выстаивать на церемониях тебе не к лицу. А где же твоя принцесса?

– Я ей не служанка, превеликая.

– Конечно. Она мне, кстати, не рассказывала, чем ты при ней занимаешься.

– Я убиваю всех, кто подходит к ней без ее ведома.

– Вот как? Людей, птиц, зверей?

– Да.

– Ой как страшно и как восхитительно! Эта Сестра Короля ищет моего союзничества и помощи, а я думаю: почему бы и нет? Долинго – путеводный свет мира, и кто, кроме нас, укажет путь всем этим звериным королям-варварам? Брат и Сестра бьются за трон, который никто из них по-настоящему не заслужил, что весьма забавно. А мы с ней будем Королевами вместе, пусть даже она всего лишь как регентша. Но ей этому королевству предложить нечего, кроме тебя. А ты, при всей своей низкородности, могла бы от себя кое-что да предложить.

Когда я отвечаю, что подумаю, весь двор вздрагивает так, что содрогается пол. Королева и сама откидывается как от оплеухи вместо ожидаемого поглаживания. Я слишком долго прожила в буше, чтобы переживать, уязвила ли чувства королей и королев или вельмож, вождей и их жен, язви их всех. Прежде чем им достанется моя голова, я всё равно снесу башки четыре, не меньше – плевать, если одна из них принадлежит Королеве; даже самые тупые из них понимают, что мне нечего терять. У себя в комнате я собираю пожитки: мне и так уже давно пора делать отсюда ноги. Сестра Короля в наиболее полной для себя безопасности, укрывшись от стаи волков в змеином гнезде. Ходит слух, что в рамках посольства сюда прибудет Аеси, наверное, чтобы обговорить вещи, которые здешняя Королева не может ни подтвердить, ни опровергнуть. Вопреки всем разговорам, он по-прежнему остается единственной темой, к которой я никак не могу остыть. Проходит изрядно времени, прежде чем я спохватилась, что так и держу взятый с вечера бурдюк с вином, с того момента как попала в западню мыслей об Аеси. Ярости во мне нет, хотя для ее разгона, если что, времени потребуется не так уж много. Стоя с этим бурдючком, я задаюсь вопросом, как и зачем я вообще тут оказалась. Оно понятно: деньги, но недостатка в них я не испытывала, а уж при моих мизерных потребностях их и вовсе было в избытке. Повидаться с родней? Несомненно, но этой мысли у меня бы ни за что не возникло, если б мой покой своими каверзами не нарушила праправнучка. Узнать ее саму? Но вот мы уже знаем друг друга достаточно, чтобы понимать: никакой любви или даже симпатии между нами быть не может. Чтобы полюбить ее, полюбить их всех, потребовалась бы огромная работа, в основном над собой; работа просто непомерная. То, что вы кровная родня, еще не значит, что вы семья. И этот Аеси – я до сих пор помню предостережения Бунши ничего с ним не делать, потому что он, дескать, божество. Наполовину, то есть бог, которого разделили надвое. Настолько близок к людям, что мне один раз удалось его убить, а во второй подойти к этому вплотную. Мерзкий привкус во рту указывает на приближение голоса, и я рисую в воздухе нсибиди как раз в тот момент, когда тот гость объявляет свое имя и намерение освободить мне голову от шеи. Якву, так он себя называет. Я его помню: шестьдесят семь лет назад, воин, которого король Юга даже жаловал золотом, насильник и убийца девушек из Веме-Виту. Я забралась к нему в дом, думая прикинуться жертвой, но эта затея провалилась, когда я увидела, что у всех девушек – живых и мертвых, – что висели в его темнице, не было волос нигде, кроме как на голове. Его я помню по тому, что он заставил меня упиваться жестокостью. Мне доставляло удовольствие умерщвлять его медленно, глядя на его мучения и сообразно с ними оттягивать его конец. Настолько, что некоторые из живых девушек начали недоумевать, сколько же в подземелье злодеев. Даже тело его я оставила таким образом, чтобы будущая жизнь доставляла ему как можно больше мучений. И вот он вернулся. Я хватаю мел и на двери рисую нсибиди, тем не менее он умудряется двинуть мне по голове. Я чувствую, как одна его рука хватает меня за руку, другая за шею. Толчок, ветер – вот же взбалмошная тварь, приходит на помощь, только когда ему заблагорассудится! Когда я уже чувствую, как чужие ногти впиваются мне в кожу, на стене возникают нсибиди, начертанные огнем. Вспыхнув, они в секунду сгорают, оставляя дымный след. Позади меня стоит женщина Нйимним.

– Ты не готова, – корит она.

– Готова или нет, но пора уходить.

– Ты бы не справилась даже с двумя. А что ты будешь делать с двадцатью, нападающими одновременно?

– Утащу их всех к реке и утоплю.

– Они и так уже мертвые.

– Тогда просто…

– Оставь эти шутки, девочка, не тебе сейчас их шутить.

– Нашла «девочку»! Кто из нас сейчас шутит? Я беру что могу, и с утра меня здесь нет. Если хочешь показать мне что-то еще между вечером и утром, милости прошу. Если нет, то убирайся.

Утром меня будит чей-то голос – не похожий на мой, но и точно не их. Настойчивый и слабый одновременно, как будто кто-то зовет меня от двери шепотом, но никого нет ни возле двери, ни в комнате. Да и голос, в котором нет ничего плохого, вообще ничего не произносит. Я пожимаю плечами: должно быть, это ветер проскальзывает в какую-нибудь щелку. Я направляюсь туда, где, на моей памяти, должно быть окно, и оно открывается само по себе, что до сих пор сбивает меня с толку. За окном Млума – квартал с железными крыльями, притягивающими солнечный свет. У всего района вид такой, словно он в любой момент оторвется от земли и взлетит. Прямо сейчас на боковой стене висят рабочие – человек пятьдесят, семьдесят, а может, и все сто; привязанные веревками, они раскрашивают черным лик Королевы. Мне эта Королева пообещала лошадь и колесницу для поездки домой, наивно полагая, что я затем вернусь. Вызов оказался для нее ощущением настолько чуждым, что ударился об уши и отскочил обратно; хорошо, что без вреда для нас обеих.

Женщина Нйимним принесла мне амулеты, свитки с заклинаниями, кости стервятников, куски мела и камней со дна бездонного пруда – всего целый мешок. Я укладываю его вместе с узлом вещей и готовлюсь отправляться в путь. Другая я не прочь попрощаться с Сестрой Короля, но эта властно указывает ей на место. Я лишь бормочу воздуху надежду, что боги да будут с ней милостивы, и поворачиваюсь ехать, но тут утренний голос дразнит меня над самым ухом. Секунда, и я мелом корябаю рядом с окном знак. Но непросто найти управу на голос, который не говорит вообще ни слова.

Звук неуловим, хотя я стараюсь за ним следовать и иду до двери, которая открывается, затем отступаю на несколько шагов; затем с закрытием двери иду налево и подхожу прямиком к стене. Возможно, кто-то в соседней комнате? Но здесь не постоялый двор и не гостиница. Тут до меня доходит, что звук находится не за стеной, а внутри ее. Толчок повинуется мне прежде, чем я ему велю, проскальзывает за деревянные панели и вышибает их.

Передо мной человек, на вид мужского пола.

Глаз широко открыт, но зрачка в нем нет. Руки толстые, бедра крупные, но живот несоразмерно мелкий. Нет и рта, а на его месте что-то вроде хвоста толщиной с кулак. Спиной он припал к прокладке из сухой травы. Поначалу я вижу его как бы в тенетах, но секунды через три или четыре различаю, что всё это веревки. Ими обвязаны его шея, руки, ноги, а с ними ступни, пальцы, запястья, голени; по отдельности и вместе, все они привязаны к веревкам, и каждым своим шевелением приводят в движение что-нибудь в доме. Челюсть мне никто не сжимает, поэтому она свободно свисает чуть не до пола. Я отступаю почти без всякой мысли, но как раз на приближении к окну это существо – иначе назвать сложно – тянет свой средний палец, будто подзывая, и на моих глазах окно открывается. Ко мне тут же возвращается голос Королевы и ее слова: «Долинго крепок не заклинаниями и искусством, а железом и веревками». Перед собой я вижу мужчину, но слышу женщину, которую слышала когда-то однажды, но не узнаю ее; или знаю, но не помню. Не эта Королева, но кто-то другой задает вопрос: «Если веревка тянет собой всё, то что тянет за веревку?» Снаружи ветер проскальзывает в окно и обдувает существу кожу, что повергает его в панику. Комната теряет свою прохладу и приходит в неистовство: окна бестолково открываются и закрываются, дверь распахивается и захлопывается, стол отлетает то в одну сторону, то в другую. Человек или, точнее, существо, которое я вижу, до сих пор ни разу не чувствовало ветра. Не знаю как, но моя последняя трапеза растекается лужей по полу, во рту стоит рвотная горечь, а горло дерет. Снова подкатывает рвотный позыв, но в животе уже пусто. С потолка спускается ведро и, накренясь, выбрасывает воду прямо на пол. Я едва успеваю отпрыгнуть. Доски в этой части пола расходятся, переворачиваются, чтобы слить воду, после чего выпрямляются как ни в чем не бывало.

Я хватаю свою поклажу, забрасываю на лошадь и уезжаю, надеясь, что безвозвратно.

4. Волк и птица-молния

Lgegenechi o maza okawunaro

Двадцать один

Мальчонку они теряют.

Та черная сука и они все теряют мальчика. Такая вот печальная весть для некоторых, а может, и для многих, но я, уж простите, просто покатываюсь со смеху. Когда живешь долго, как я, мало что не оказывается смешным – даже горе, жестокость или утрата. Ибо истина в следующем: между богами и принцессами, королями и вельможами это всё игра, и как тут не смеяться, когда кто-нибудь из них ее профукивает? А эта водяная, с этими ее замашками насчет суждений характеров, вот так взяла и отдала ребенка, а затем объявила его потерянным. Хотя нет: похищенным, потому что даже у нее слово «потерянный» так или иначе увязывается со словом «утраченный», то есть мертвый. Говорят, на мальчонку обрушились дурные обстоятельства, как будто их не обрушили на него чьи-то ручки.

Я, как уже сказала, просто смеюсь.

Итак, Малакал. Я в очередном городе, куда меня призывает она, несмотря на всё, что я знаю о ее глупости. Что это значит для меня, я не знаю. Две четверти луны назад в Лише я поднялась на борт доу под торговым флагом, чтоб благополучно разминуться с военными кораблями и полосками берсерков для отпугивания пиратов. С такой же целью я принимаю вид некроманта, для устрашения любого, кто на корабле осмелится меня пытать. С доу меня ссаживают далеко на западе, на побережье без названия, не оставляя мне выбора: дескать, или сходишь, или становишься грузом. Я знаю, почему выбрано именно это место, потому что мне понятно, кто его выбрал. Отсюда чуток на север – и окажешься вблизи Малакала, хотя всё еще в семи с лишним днях пути, но недалеко от того берега находится одна из десяти и девяти дверей, которая выводит сразу к городу. По крайней мере, в этом водяная всё так же себе верна, посылая людей по дороге, но никогда не оплачивая проход. Она знает, чего мне будет стоить ступить в этот портал, но уже считает, что дело сделано. И гляньте: я послушно иду по ее указаниям к перекрестку, где меня дожидается некий мальчик – когда-то сангомин, но перешедший на сторону правды, едва начал обращаться в мужчину. Что за причина подвигла его так поступить, я не спрашиваю, а лишь обматываю вокруг шеи ткань женщины Ньимним; от ткани осталось одно название: истрепалась в лохмотья. Я черчу поверх десяток нсибиди и еще один царапаю ногтем на плече; тем не менее сразу со входа какой-то дух выталкивает меня на землю Малакала, силясь воткнуть головой в пыль, пока я не успеваю начертать на грязи знак, заставляющий его убраться. «Нет, не Якву», – думаю я; тот любит представляться, церемонничает, а это просто какой-то залетный, что подставился под мой гибельный нож.

Прежде чем куда-то соваться, я беру одну ночь на отдых – не хватало еще, чтобы кто-то видел меня изможденной после той двери. Вот же язви ее, эту водяную потаскуху! Сотня проклятий за то, что она небось думает – всё, что нужно, это поманить, и уж я примчусь бегом. Но тем не менее я здесь, и кто меня к этому понуждает, я не отвечу. Ту ночь я провожу в доме человека, преподающего законы тем, кто не умеет читать. Он мне увлеченно рассказывает, что нынче происходит между Севером и Югом. По его словам, в отношениях снова напряженность. В пору правления Нету сидевший на троне Юга безумный король перешел от воинственных разговоров к самой войне и, вопреки своему безумию или, наоборот, благодаря ему, захватил не только Увакадишу, но и земли до самого Калиндара, перекроив карту Севера и Юга. Он сам повел свое войско и посрамил Нету, который всю войну просидел задницей на троне или на ночном горшке.

Проходит девять лет, прежде чем жители Калиндара своими силами оттесняют южан ниже Кеджере, освобождая в том числе и Увакадишу. Там поспешно заявляют о своей независимости и отделении равно и от Севера и от Юга, хотя не было и раза, чтобы они сами защитили себя от того или другого. С концом правления Нету и до вступления Кваша Дары все подуспокоилось, но внешнее спокойствие никогда не означает внутреннего. В глушь новостей приходит не так много, но достаточно, чтобы понять: Север и Юг вот-вот снова вступят в войну. Моя жизнь на Юге не вызвала к нему симпатии, но зато породила безразличие к Северу. «Равнодушие к королям и принцессам», – говорит голос, звучащий как мой. Этот мужчина смотрит на меня так, словно ждет благодарности за рассказ, который я отчасти уже знаю. Впору задаться вопросом, что лучше: пососать ему язык или член, чтобы он поменьше говорил? Я ухожу до того, как он проснется и скажет, что в темноте я выгляжу по-другому.

После доставки Сестры Короля в Долинго, а мальчика к Фумангуру я возвращаюсь обратно в буш, а добравшись на Юг, в лес у Затонувшего Города, убеждаюсь, что женщины перестали слать Лунной Ведьме весточки. Меня снедает то, что несколько страждущих женщин – теперь уже, видно, мертвых, – наведывались в лес за помощью к Лунной Ведьме, но обнаружили, что ее нет. Ушла для помощи королевским отпрыскам, до которых ей, в сущности, нет дела. И я живу отшельницей, пока весть не приходит снова.

Слово, что приводит меня в Малакал; тоже город на горе, но совсем не такой, как Фасиси. Фасиси начинался у подножия, но стремление людей возвыситься над себе подобными, а короля Севера – взгромоздиться надо всеми привело к его строительству вверх по склону. Малакал, наоборот, начинается с верхушки, а затем снижается. Старый город начинался в низовьях и как-то захирел; новый же, основанный спустя триста лет, поменял свою тактику в корне, начавшись наверху и вырастая в обратной последовательности.

Стоя на подступах к городу, можно оценить, почему его зовут «большим маяком» – во всяком случае так было раньше, когда я еще имела дела с Севером. Дело в том, что, когда Малакал начал разрастаться, там построили еще одну стену – ниже по склону, чтобы огородить первую, которая тоже опоясывает гору. Но и она не смогла сдержать растущей провинции, и возникла еще одна стена, более низкая и широкая, а затем еще. Дом снизу дома, окно ниже окна, и похожие на иглы башни, которыми славится Малакал – некоторые из них такие тощие, что не помещаются и ступеньки. Некоторые худющие настолько, что будто застыли в изнеможении, припав друг на дружку словно усталые любовники. Кроме того, за третьей стеной уже образовалась четвертая – не потому, что предыдущая набухла и вот-вот лопнет, а просто с годами развелось много тех, кто считает себя слишком хорошим для тех, кто снизу, но продолжает с ними сталкиваться, а те считают их недостаточно хорошими для того, чтоб кичиться у себя наверху.

С отношением к этому городу я так и не определилась. Дороги здесь извиваются и израстают в тупики, то поднимаясь, то опускаясь, будто не могут решить, куда же им направиться. В городе по-прежнему действуют четыре крепости, как последний оплот Севера, хотя времена, когда Юг захватил всё, кроме этих мест, скончались еще с Нету. Малакал находится всего в дне пути от Колдовских Гор, этого гнездилища сангоминов – еще одна причина, по которой я сторонюсь этих мест. Однако здесь действительно добывается золото и есть выход к морю.

Кто-то взял мне гостиницу за второй стеной Малакала – комнату с висящим у двери зеркалом. Это зеркало, в которое я не заглядывала по крайней мере вечность, не висит, а будто парит, что придает ему сходство с заколдованным окном, в чарах которого видишь лишь то, что позади тебя, но ничего из того, что впереди, – прошлое, которое оборачивается само на себя, искажается, и его невозможно прочесть. Я смотрюсь в зеркало и наконец вижу в нем старуху. Голова почти полностью седая, волосы с боков выбриты, с одним лишь снопом на макушке. Но и этой картине я не могу доверять, потому что в отражении мое лицо переиначено, шрамы с правой руки перенесены на левую, под скулой кривится бороздка шрама. Некоторых женщин вид одной лишь пряди седых волос ужасает сильнее, чем демон; я же своей сизой седины ожидала свыше ста лет. Что до лет, то ушло три года, прежде чем я наконец получила их весточку; три года, равные опозданию в два лета и десять лун. До меня дошел шепоток юмбо, которому тоже шепнул юмбо, которого нашел тоже юмбо, услышавший это от Бунши, которая сама так и не удосужилась мне сказать, что мальчик у них пропал.

Поэтому, когда ко мне с рассказом приходит Нсака, я вначале ничего не говорю. Мальчика они теряют до того, как мать дает ему имя, значит, сейчас ему уже три года, если он среди живых. Прояснить его местонахождение в Малангике – туннельном городе и тайном подземном рынке ведьм – Бунши не пробовала, и понятно почему. Она знает, что, если туда хотя бы сунется, любой некромант посильнее схватит ее в ловушку и продаст целиком или по частям, повышая цену за каждый отрезанный кусок, пока она жива и пищит. Мне же не нужно и подсказывать, что если ребенок пропал, то это первое место, где его искать. Поэтому, прежде чем отплывать из Лиша, я направляюсь именно туда, в место над Кровавым Болотом, пониже Увакадишу – узнать, что же сталось с тем безымянным мальчиком.

– Ты уже не первая спрашиваешь, – говорит мне человек, который силой заклинания переворачивает телеги, а зелья обращает в игрушки и украшения. – Был тут еще один – не мать, а как бы, по его словам, действует от ее имени, не человек, а скорее змей; подошел и говорит, что ищет мальчика без имени и того, кто его продавал. Я, честно сказать, таких людей не видел, но слышал про них. На вид он как бы и человек, с руками и ногами, но всё можно понять по тому, что глаза у него светлее, чем у окружающих, а кожа холоднее талой воды, и язык, поди ж ты, раздвоен. Но не оборотень, а мужчина – хотя, опять же, об одежде переживать не надо, а эта штука у него в промежности вот уж и впрямь третья нога. Каждые две луны этот змей-человек сбрасывает кожу, язык у него раздвоен и кровь холодна.

Он явно говорит о Найке, с которым Не Вампи все еще делает вид, что не трахается. «А вот я когда-то трахалась со львом, – хочется мне ответить. – И в любви к змеям нет ничего постыдного».

Ребенок исчез, труп Басу Фумангуру найден скрюченным в урне и давно изгнившим, но это не начало и не конец истории. Этот сутяга мне не нравился, поэтому известие о его смерти никак меня не колыхнуло. Насколько мне известно, Фумангуру выписывал иски против Дома Акумов, в особенности против своего бывшего друга-короля, но кроме надписей на стенах в Фасиси и Джубе, настоящих предписаний никто и не видел. Судебные предписания в королевстве Севера – дело серьезное, потому что по прочтении или оглашении их уже нельзя воспринимать как что-то поверхностное.

Но писать на стенах без разбора, цели и подписи – значит испаряться из людской памяти уже у следующей стены. Нсака говорит об итоге прежде причины, по ее словам, только Басу знал, где у него хранятся постановления, и если кто-то убил его – преднамеренно, не иначе, – то значит, погребена и тайна их местонахождения. Это если исходить из того, что зло постигло Басу как пресечение того, что он собирался сделать, – будь ответ настолько прост, меня бы здесь не было.

Я возвращаюсь из Малангики, а в комнате меня ждет Нсака, как будто мы с ней никогда и не разлучались.

– Ну что, далеко ли продвинулись? – спрашиваю я и уточняю: по россказням водяной феи.

– Я знаю, о ком ты, – сумрачно замечает Не Вампи и излагает историю так, как ее видит фея:

– В Конгоре шла Ночь черепов; так ее называют, хотя название сложилось еще встарь и не имеет к произошедшему отношения. Жена и шестеро сыновей Фумангуру, а также малютка-приемыш, которого он растил как своего собственного, крепко спали, когда ночь приблизилась к середине. Спало и большинство слуг, а также садовые и домашние рабы. Не спали вот кто: Вангечи, его старшая жена; Милиту, его младшая; двое поваров и сам Басу. Кто всё это устроил, мы не знаем, но пахнет старейшинами: вначале ведьма сотворила заклинание, а затем угрюмая рабыня собрала лунную кровь младшей жены, дабы распалить ходящих по крышам. Если ты ничего не знаешь об омолузу, то знай: их голод столь же чудовищен, сколь и ненасытен, а запаха крови всего одного человека им достаточно, чтобы охотиться без устали, пока не выпьют ее источник. Рабыня окропляет той кровью припасенные тряпки и ждет темноты, чтобы подбросить их к потолку. Те, кто бодрствовал, и те, кто ворочался во сне, должно быть думали, что слышат ливень. Но то была тьма, окутавшая потолок, тьма густая и непокорная, как волны. «Волны», так она и говорит, взмахивая руками, как волны о скалы, с эдаким шумом, грохотом и даже треском. А демоны, похожие на людей и черные как смоль, начинают выбрасываться с потолка, как, допустим, ты вылезала бы из озера. Носятся, прыгают и скачут по потолку, как ты бы прыгала по полу, и машут клинками, похожими на кости, и огромными когтями, похожими на клинки. Тьма клубится, а затем проносится по комнатам, вначале режа и кромсая плачущих рабов. Один ускользает, и тогда она кричит, что ночь пришла по все их души. Бунши пролезает в окно как раз вовремя…

– Не приходи сюда с какими-то небылицами и без упоминаний, что те демоны выглядели точь-в-точь как она, – вставляю я. – Или она, наверное, опустила это в своем рассказе?

– Она сказала, что это омолузу, гуляющие по крышам демоны теней. А Бунши не тень, она…

– Вода. Я уже слышала.

– Бунши не прорастает с потолка, – сердится Не Вампи.

– Бунши прорастает везде, где только может просочиться.

– Она не из тех!

– Она из тех, кто уберег для нового рождения Аеси; ума не приложу, откуда в тебе такое упрямство. Я видела ее своими собственными глазами – или ее сродницу.

– Ты будешь дослушивать остальное или нет? – теряет терпение Нсака.

– Ладно, выкладывай, – киваю я.

– Итак. Басу кричит семье, чтобы они разбегались, а сам хватает единственного, к кому тянутся руки, – годовалого сынишку Сестры Короля. Рабыня бежит к жене, но омолузу изрубают их в куски. Детей приканчивают быстро, но не из милосердия, а лишь потому, что с малыми расправляться проще. Потом берутся за рабов в зернохранилище, убивают всех, кроме Басу с ребенком. Он подбегает к Бунши, чтобы она их спасла, но прямо за их спинами по потолку черной тенью мчится омолозу.

«Обоих вас я спасти не могу! – восклицает Бунши. – Отдай ребенка мне, если хочешь, чтобы он жил!»

«Тебе не следовало привозить его сюда», – печально молвит он и бросает малыша. Хотя нет, неправда; передает его с рук на руки бережно, как свое собственное чадо.

«Я был ему отцом», – молвит он с печалью.

Мальчику тогда был годик, может, чуть больше. Бунши превращает свой палец в коготь и вспарывает себе живот, чтобы запихнуть туда ребенка как в утробу. Басу Фумангуру был храбр до конца, но при нем не было оружия. У нее же был нож, который их режет…

– Потому что вы все одна шайка.

– Тихо. Перебить их всех она бы не смогла, поэтому ретировалась через окно.

– Самый отважный поступок, на который она способна. А в большинстве случаев она и вовсе забивается в угол и там пересиживает с удрученным видом.

На этом истории, казалось бы, конец, но Нсака этого не произносит.

– И всё это было три года назад? – спрашиваю я.

– Это еще не всё, – говорит Не Вампи.

– Бунши отродясь не была ни воительницей, ни охотницей, ни защитницей, ни убийцей. По логике, в тот момент она должна была позвать тебя, но ты не услышала от нее ни слова, верно? Эта дура, похоже, обратилась к тебе только тогда, когда всё было уже безнадежно.

Теперь молчит уже Нсака.

– Так она здесь? Эй! Ну-ка выйди, зараза! – говорю я.

– Почему ты ее так ненавидишь?

– Да перестань, я уже слишком стара, чтоб кого-то ненавидеть. В лучшем случае то, что установилось между нами, – это безразличие.

– Как скажешь. Ты всё еще винишь ее в том, что она помешала тебе убрать Аеси, хотя это была не она.

– Похоже, у нее никогда не вызывали восторга и мои новые попытки, – усмехаюсь я.

– Помешать тому, чтобы он родился заново? Может, ты просто живешь слишком долго. Вы всё никак не устанете от своих нудных споров. Аеси уже не в силах изменять умы так, как раньше, она тебе это говорила. А ты всё ищешь перемен, какой-то справедливости, восстановления династической линии. Ты пойми, даже она не остановит правду, когда та раскроется.

– Это почему же?

– Ведь и Аеси по-своему чтит порядок вещей.

– Каким это образом?

– Погрешность в династической линии исходит не от него. Ты читала гриотов? Назначение Аеси лишь в том, чтобы прислуживать власти, и хочешь верь, хочешь нет, ему всё равно какой. Ему всё равно, кому он служит, но как только он оказывается там в услужении…

– Я тебе не верю.

– Мне все равно. Позвать тебя было, как всегда, идеей водяной феи.

– А я знаю, зачем она это сделала и почему продолжает обращаться ко мне.

– Должно быть, из-за твоих сотен лет добрых дел.

– Если бы! Она приходит ко мне только тогда, когда уже слишком поздно или когда все, кто был передо мной, терпят неудачу.

– Ты имеешь в виду меня? Меня никто и не звал. Мальчика я исправно доставила. Но ведь есть чем гордиться, когда тебя зовут только после того, как все остальные сдались и выдохлись. Молодец, прапрабабушка! – подмигнув, улыбается Не Вампи.

Я вижу в ней всю невысказанную обиду, накопленную против меня. «Да оставь ты ее, и дело с концом!» – хочу я сказать, но не могу.

– А ведь историю ты так и недосказала, – говорю вместо этого и жду.

– Ах да. Бунши относит ребенка к одной слепой, которая живет там же в Конгоре. Мальчик всё еще грудничок, и она берется вскармливать его грудью. Она была одной из немногих в стране, кого не уличили в ведовстве.

– Вот и ладно.

– В том-то и дело, что неладно. Муженек избил ее до полусмерти за то, что она взяла без его разрешения сосунка, и продал его торговцу сразу, как только договорился о цене.

– Она бесподобна, эта твоя водяная. Особенно в точности своих суждений о характерах.

– Фея-то здесь ни при чем, похерила всё слепая кормилица.

– Хорошо хоть, что его продали не в Малангике.

– Нет, не там. Ты ушла прежде, чем я успела сообщить, что обыскивать Малангик нет смысла. Мальчика он отвез на невольничий рынок в Пурпурном Городе, недалеко от озера Аббар. Это было как раз, когда Бунши прислала ко мне весточку. Я отследила мальчонку до некоего торговца благовониями и серебром, который рассчитывал продать дитя далеко на востоке; там за маленьких смуглых мальчиков дают золото. Пока я его искала, узнала, что караван уже успели разграбить наемники, на границе Миту и Темноземья. Кто-то налетел на него как буря и всех поубивал.

– Митуиты ворье обычно незлобивое, – удивляюсь я.

– Это были не митуиты и даже не грабители, потому что ничего не тронули: ни серебра, ни мирры, ни даже мускуса. Забрали только мальчика и кое-что еще. Мертвецы смотрелись как самые старые старики, – произносит Нсака, глядя на меня, и спохватывается, боясь обидеть единственную старуху в этой комнате. Она имеет в виду, что они выглядели так, словно кто-то высушил их досуха.

– До шелухи? – спрашиваю я, а она кивает. Кто-то будто прокалывал им грудь и высасывал всё до капли. Все слезы, кровь, желчь, соки, костный мозг – всё, что питает тело для жизни, оставив только кожу да кости. Даже кожа превратилась из кофейной в пепельную, а глаза стали блеклыми и умолкшими, как у оглушенных войной. Может, именно поэтому, хотя все были мертвы, от них не пахло тленом. Наемники говорили, что то место пахло так, будто на него вот-вот обрушится гроза.

– Ты теряешь время, не договаривая мне всей правды.

– А что я должна говорить?

– Импундулу никогда не летают одни или с себе подобными.

– Я не сказала, что это был импундулу.

– А я и не спрашиваю. Импундулу, если с кем-то странствует, держится всегда впереди всех; всех, кроме своей ведьмы. Когда ей от него польза, она его приманивает, а так он резвится сам по себе. Не все тела там были найдены, включая мальчика. Единственная причина, по которой он может быть жив, – он стал хорошей приманкой.

По лицу Нсаки видно, что она мне не верит.

– Ты хоть раз пересекалась с одним из них? – спрашиваю я.

– Я не…

– То есть нет. Потому что, если б ты с ним когда-нибудь пересеклась, тебя бы сейчас здесь не было.

– Куда уж мне до Соголон, самой бедовой женщины на свете.

– Никогда не встречала того, кто бы отнял у меня это право.

– Мы так с тобой далеко не уедем. Что ужасного в этом импундулу и почему ты думаешь, что некоторые тела пропали?

– Потому что дело в птице-молнии. Вампир на зависть всем вампирам, снежно-белый красавец с гривой как у коня, и только вблизи видно, что это не волосы, а перья. Белизной подобен облаку и белее альбиноса, у которого кровь всё равно течет близко к коже. Из каких они мест, никому не ведомо, потому что на месте они не задерживаются, умело скрывают свои следы и всегда в пути. Так они и странствуют, перемещаясь из одного места в другое, извечно в поисках следующего сердца, чтобы вырезать его из груди, и следующего тела, чтобы выпить из него кровь. Едва завидев жертву, он настраивает против нее ее же разум так, что ночь для нее превращается в день, и только она не знает, что белое одеяние на нем – это крылья. Среди жертв в основном женщины, но есть и дети и мужчины. Кого-то он убивает, кого-то меняет, но всех насилует. Однако жутче всего, это когда он в порыве ярости действительно превращается в птицу, ибо от одного лишь взмаха его крыльев грома достаточно, чтобы разрушить стену, а молнии – чтобы поубивать всех, кто за ней прячется.

– Ты когда-нибудь его убивала?

– Никогда. А вот его ведьму однажды да.

– Тут ему и конец. Что ж, тогда это не так уж сложно.

– Это его, наоборот, освободило, и он целую луну не давал житья одной деревеньке между Маси и Нигики, налетая туда ночами. В один из тех налетов он попытался утащить из хижины дитя, схватив его за ноги. Мать схватила первое, что подвернулось под руку, и швырнула в импундулу. Это оказался светильник, налетчик улетел весь в огне. А наутро люди прямо на берегу реки нашли обгорелого дочерна мертвеца с крыльями, но уже без перьев. За все годы я слышала примерно о двадцати импундулу, но их явно больше. Видимо, не всеми ими помыкают ведьмы.

– Сердца были вырезаны не у всех жертв.

– Напоминаю: он не странствует в одиночку, не ходит только с другими импундулу. Был такой Обайифо, покидавший перед нападениями свое тело, но они меж собою рассорились. Кроме того, импундулу убивает не всех. Некоторых он обменивает.

– Ты такого встречала?

– И дожила, чтоб рассказать тебе.

– В бедовости Соголон нет равных.

– Он уже напился достаточно, так что нападать на меня не собирался, а с ним путешествовала одна девчушка. Она и подбивала женщин открывать ему свои двери. За поиски той девчушки мне заплатила ее мать.

Коротко скажу: тот импундулу растлил разум девчушки всего-то за четверть луны, а мальчонка Лиссисоло в лапах у нечисти уже целых три года. Я не говорю Нсаке, что найденное нами в итоге не будет уже ни ребенком, ни сыном, ни тем более Королем. Я видела ту дочурку, которая за пять ночей познала желание, хищную похоть и, еще не став девушкой, сделалась ублажительницей вампира. Все мои потуги усовестить нечестивую парочку вызывали лишь смех. Так что Лиссисоло королевской власти не видать.

Тем не менее я спрашиваю Нсаку, где и когда мы встречаемся в следующий раз, и она думает, что заручилась моим согласием. В целом оно так и есть; но уже не ради ребенка, а чтобы выйти на подлого шакала, который, я уверена, тоже его разыскивает. Аеси. От бедного малыша осталась лишь одна польза – выманить наружу подлеца, который, похоже, о вампирах мало что знает, иначе б сообразил, что работенка, которую он хочет провернуть, уже сделана. Нсаке я, понятно, ничего не говорю.

– Тебе не мешает знать, что и Аеси со своими гвардейцами тоже на это нацелен, – говорит Нсака. Я даже не изображаю равнодушие: она всё равно не поверит.

– Тогда он уже впереди, – говорю я.

Мысль о попытке феи и Не Вампи найти и воткнуть на трон малыша в обгон идущего по пятам Аеси сильно меня веселит.

Некоторые полагают, что время наносит на всё подобие итуту, и по мере того как дни приходят и уходят, человек свое внутреннее недовольство смиряет под маской мистической отрешенности. Однако мое недовольство не остывает, а наоборот, лишь распаляется. Меня раздражает и раздирает всё; всё вместе работает в сцепке, чтобы мне досаждать и огорчать. Всё то время, что я помогаю Сестре Короля выпестовать еще одного венценосного узурпатора – такого же скверного, как и все остальные, – срабатывает на то, что я теряю имя Лунной Ведьмы. Женщина, потерявшая свое дитя из-за импундулу, была последней, что пришла на поляну и выкрикнула это имя. Голос, похожий на мой, говорит: «Ты опять становишься женщиной без имени», и я не могу не согласиться. За всё время, что я помогала принцессе снести свой горький плод, мои обезьяны покинули дом, ястребы вернулись на верхушки деревьев, а гориллы меня позабыли. Я вижу это по тому, как трое из них на меня нападают; одна прямо в доме и не останавливается, пока я не вышвыриваю ее за дверь. Они не сдаются, пока одна не приходит, когда я сплю, и мой ветер – не ветер – спешно ломает ей шею. Это навсегда портит ту приязнь и радушие, которыми я наслаждалась почти сто лет, и я ухожу, крадучись, как последняя ворюга, пока всё племя не пришло мне мстить за собрата. Возвращение было ошибкой, за которую кому-то приходится платить. Как я уже сказала, всё, что составляло во мне недовольство, продолжает поднимать голову.

У меня есть ощущение, что люди, которые всё теряют, испытывают горе иного рода, нежели те, у которых всё отняли. Всё, что мне оставалось делать на протяжении дней, лун, а затем и лет – это позволять гневу кипеть, сводить его весь в один фокус. А если фокус начинал расплываться, я возвращалась в свою гостиную, глядя, как умирает мой сын, или во двор, где собственная моя семья смотрит мне в лицо и заявляет, что не хочет меня знать. То, что все они давно мертвы, не снимало злости и не приносило облегчения. Единственным облегчением были львы в дикой природе, которые не хотели ничего, кроме как тереться со мной головами. С Севером я виделась несколько раз, чего не знает Нсака, ведь никак не могла отрешиться от Аеси. Каждая такая встреча напоминала мне об одиночестве, каждый встречный львенок напоминал о моем утраченном ребенке, каждый красивый лев-оборотень вызывал отчаянное желание подбежать и спросить: «У тебя нет хоть какой-то весточки любви и радости?» – потому что последние мои слова, сказанные моему льву, были насквозь пропитаны ядом стервозности. Сказать по правде, мне сейчас хуже, чем когда я потеряла Эхеде, и даже хуже, чем когда я потеряла всю свою семью. Хотя нет, хуже я себя не чувствую. Я чувствую, как что-то или кто-то меня точит, будто лезвие ножа. Я не чувствую ничего.

Хотя и ничто – это нечто, у него есть вес и форма. Как я уже сказала, оно похоже на заостренное лезвие ножа. Когда у меня были люди, ради которых стоило жить, один из них умер. Потом случилось так, что для остальных умерла я. Я могла бы объявить своими львов, но они никому не принадлежат, а что касается Нсаки, то мы с ней так и не стали… даже само слово «родня» звучит как-то чрезмерно. Голос, звучащий как мой, говорит то, чего не произношу я: что вот она, единственно настоящая связь, которая существует все эти годы.

«Ты ее взрастила, ты ее взлелеяла, и, что хуже всего, ты решила не подводить черту, потому что, как только ты это сделаешь, у тебя ничего не останется». Так что называй это тем, чем есть: годами в пустыне, что распаляют твое недовольство настолько, что ты уже не можешь ужиться ни с чем, если только эту маету можно назвать жизнью. Потому что вся я – это весь он, и когда я покончу с ним, то покончу и с собой, а почему бы и нет? Сто семьдесят и семь лет – это дольше, чем у демонов, подарок, о котором я никогда не просила и в котором никогда не нуждалась. Всё, решено. Мы можем найти ребенка, хотя я уже знаю, что он утерян.

Стало быть, Малакал. Не столь уж многое из рассказанного Нсакой оказывается полезным, однако уши у меня навострились, когда она обронила, что фея призвала не только меня и ее. При этом никого из бултунджи, хотя оборотни гиен-мстительниц – лучшие охотницы на Севере, если только не пытаются сожрать то, что находят. Ни одной женщины-воительницы, ни единого семикрыла, ни одного бывшего стражника или солдата. Почему так, остается загадкой, пока я добираюсь к месту.

К первой стене подъем непрост и затруднителен для лошади. Строения в этой части давно обветшали, но и среди них нет таких старых, как на Юге, включая то, что люди именуют Рухнувшей Башней; на самом деле их две, из которых одна покорежена и припала к другой. Причина такой изможденности давно обратилась в шутку, хотя вокруг почти все башни кажутся в шаге от разрушения. Не Вампи сообщила, что встреча будет наверху, но не упомянула, что лестницы в зданиях давно обрушены, а слово «подъем» означает прыжок с непредсказуемым исходом, и это если не считать ступенек, которые могут обрушиться вместе с вами. Всё это время я удивляюсь, зачем было нанимать такое число. «Лунная Ведьма действует в одиночку», – сказала я ей, но та на мои слова и ухом не повела, умолчав, что сбор, по всей видимости, назначен потому, что мальчика не сумел разыскать Найка.

Пред собой я вижу столбы, из которых один подает признаки движения. О’го – ростом прямо под потолок, и даже вид такой, будто он его подпирает. Свет выказывает узоры шрамов на лбу, чуть выступающие изо рта клыки, а также горку ожерелий, покрывающих голую грудь. Пояс обвязан вроде как тканью или шкурой животного, а на ногах ничего, кроме ступней. Северный горец-великан, которых в войске Юга держат как берсерков, а потому удивительно, что он здесь в какой-то иной ипостаси.

Я киваю, он в ответ хрипит; вот, собственно, и всё. Я пришла вторая, но он взглядом указывает мне пройти первой, что я и делаю, попадая в комнату с синими стенами в изменчивых отсветах факела. Пол с горкой подушек, на которых никто не сидел по меньшей мере вечность. На дальней стене тоже подвешен факел, освещая стол с кушаньями. Вскоре приходят остальные: работорговец Амаду, примкнувший к делу после внесения своих платежей, за ним еще какой-то мужчина с шаркающей походкой слуги и Нсака.

– А большая кошка? – с ходу спрашивает она.

– Леопард скоро будет и приведет еще одного. Я слыхал, с носом, – говорит работорговец.

– Он с расстояния вполгода будет вынюхивать, что там с мальчишкой?

– Представь себе, да, – отвечает Амаду.

Нсака думает повернуться ко мне и тут подскакивает, когда О’го чешет себе скулу:

– Ох язви ж богов! Я-то думала, он статуя.

– Ты их лучше благодари, что он каждое движение сначала выверяет, а уже потом делает, – склабится барышник.

– У этого колосса есть имя?

– Сад-О’го, – коротко произносит великан.

– О’го по имени Сад-O’го. Бедный великан, это из-за того что…

– Нсака.

– Что, старая?

– Зачем ему шпилька от женщины, которую он не знает?

Нсака воспринимает это как намек, что внимание лучше переключить на меня.

Кто-то потратил изрядно времени, скручивая ей волосы в ветки, чтобы голова напоминала баобаб. Неприязни не вызывает, но и нравится не настолько, чтобы это произведение похвалить. А вот дашики с глубоким вырезом заставляет призадуматься, прибыла ли она откуда-то из более изысканного места или, наоборот, туда собирается, когда мы здесь закончим.

– Женщина-молния. Мы поймали одну из них. Она выведет нас к нему.

Я собираюсь спросить, о ком идет речь, как вдруг на оставшиеся ступени лестницы выпрыгивают двое, а барышник при виде их вскакивает с подушек. На одном из тех двоих, с матово блестящей от пота кожей, набедренная повязка, на шее бусы, а за спиной два топорика; другой высокий волосатый бородач, одетый только сам в себя.

– Три глаза, светятся в темноте. Один Леопард, а второй… Как ты зовешься – полуволк? – спрашивает работорговец.

– Волчий Глаз, но я предпочитаю быть Следопытом, – отзывается тот.

Большинство из собравшихся мне не знакомы, и, судя по растерянному взгляду, Нсака их тоже не знает. О’го так и стоит столбом, а работорговец Амаду душевно рад видеть того, кого называет Леопардом.

– Иди-ка скорей в глубь комнаты, – воркует он, и Леопард ведет себя как когда-то Кеме: клонится к полу, одновременно ужимаясь и растягиваясь; коричневая кожа превращается в пятнистый мех, ноги делаются короче и мощней, превращаясь в лапы, голова крупнеет, обрастая шерстью, а из увесистых подушек лап прорастают когти. И вот уже кот рысцой вбегает во внутреннюю комнату и хватает там зубами со стола что-то мясистое и влажное.

– Эй, О’го! Смотри, как бы Рухнувшая Башня из-за тебя в самом деле не рухнула, – смеется Следопыт, хотя другие, похоже, это смешным не находят. – Я слышал, принцу Моки хватило дурости построить эту хрень четыреста лет назад. Нагнулась сразу, как только ее окропили куриной кровью.

– Четыреста лет? У вас, речных племен, годы исчисляют по львам или собакам? – спрашивает Нсака.

– Вообще-то, я родом из Джубы, а не с какой-нибудь реки, – хмурится он.

– Правда? А рядишься ты как Ку, – подкалывает она.

– Это ты так про тончайшую малакалскую ткань?

– Я про запах. Несет так, будто шагаешь через болото.

– Вот я и вижу, что ты через него прошла, – усмехается он. – Ишь, какие коряги на голове.

Нсака вслед за Леопардом идет к столу и возвращается с миской слив. Слуга предлагает барышнику чашу с ягодами. О’го по-прежнему подпирает крышу, а Леопард уминает остатки мяса окапи. Я выписываю в воздухе три нсибиди – просто так, на всякий случай.

– Мы теряем время, – говорю я.

– А оно твое, чтобы терять? – язвит Следопыт.

– О, наконец-то нашел.

– Нашел кого?

– Кого-то себе по плечу.

– Верно. Здравый смысл подсказывает мне уйти, но зачем разочаровывать моего пушистого друга после стольких трудностей, которые он прошел, чтоб меня разыскать. А ты откуда, старуха? Вон вижу, чертишь в воздухе руны. Должно быть, что-то дурное тебя преследует.

Я думаю подсказать, какую часть дохлой свиньи ему для начала нужно трахнуть, но тут рассказ начинает работорговец:

– Друзья, скажу вам всё от сердца и по уму. Вот уже три года, как похитили одного мальчика. Он тогда еще и ходить не научился, а выговаривать мог разве что «няня» да «мама». Стащили его прямо из дома, ночью. При этом не взяли больше ничего и выкупа ни разу не требовали. Может быть, его продали в Малангике – я то место знаю не понаслышке, – но сейчас он по возрасту уже не годится, чтоб быть употребленным ведьмой. Жил этот мальчик в Конгоре, у своей тети, и вот его однажды ночью украли, мужу тети перерезав при этом горло. Вся их семья, включая одиннадцать детей, перебиты, – говорит он и замолкает. Видимо, для пущей значимости. К Нсаке я поворачиваюсь, пожалуй, с единственной мыслью – «чего это он так врет?». Та кивает и пожимает плечами, после чего оборачивается поглядеть, смотрит ли за ней Волчий Глаз.

– Конгор – это только начало, но может стать и концом, – продолжает барышник Амаду. – Отправиться можно с первыми лучами солнца. Для тех, кто поедет верхом, будут лошади, но лучший путь – это по Белому озеру, затем в обход Темноземья и через Нижнюю Убангту. А как прибудете в Конгор…

– Пропавших мальчиков ты берешь в рабство, а не спасаешь. Кто он тебе? – задает вопрос Леопард, буквально срывая его у меня с языка. Хорошо бы, если б он еще спросил, почему Конгор – это конец. Нсака знает, что я пристально на нее смотрю, поэтому в мою сторону не глядит. Но на меня пытливо смотрит Следопыт.

– Мальчик? Сын друга, который почил, только и всего. И я ищу его спасения, – говорит Амаду.

– Мальчик, скорее всего, мертв, – говорит Следопыт.

– Тогда я ищу справедливости, – говорит Амаду.

– А я бы искал более внятных ответов, работорговец. Почему ребенок рос у тетки, а не у матери?

– Я как раз собирался сказать. Мать его и отец померли от речной болезни. Старейшины сказали, что отец удил рыбу не там где надо и выловил ту, что предназначалась повелителям воды. Бисимби, что плавают под водой и стоят там на страже, наслали на него хворь, а с него она передалась матери мальчика. Отец был мне старым другом и сообщником в моих делах. Его состояние принадлежит мальчику.

Леопард подходит к работорговцу и принюхивается. Нсака и слуга невольно сжимают рукояти мечей.

– Не умеешь ты врать, Амаду, а вот я знаю, как отличать плохое от хорошего. Когда человек говорит неправду, слова плюхаются комьями грязи туда, где должна быть ясность, но полностью она не замутняется. Так что кое-что из сказанного тобой может быть и правдой, но мути очень уж много. Всё, что ты сейчас сказал, ты три ночи назад рассказывал мне по-иному, – говорит Леопард.

– А потом и мне, – говорит Следопыт.

– Правда не лжет! – ерепенится работорговец.

– Только очень уж меняется. Я верю, что есть мальчик и что он пропал, а если пропал давно, то его уже нет в живых. Я даже верю, что ты взаправду хочешь, чтобы он нашелся. Но четыре дня назад он, по твоим словам, жил у домохозяйки, а сегодня ты говоришь «тетя». К той поре как мы доберемся до Конгора, она, глядишь, сделается уже обезьяной-евнухом. Ты как думаешь, Следопыт? – спрашивает Леопард.

– Да что я. Что думаешь ты, старая ведьма?

– Я думаю, лучше слушать не отвлекаясь, – отвечаю я.

– Верно сказано! Ни прибавить, ни убавить! – обрадованно кивает Амаду.

– Зачем тебе такая многочисленная подмога? От остроума О’го до мощи старухи – всех собрал. Гляди, как бы не запутаться, – остерегает Следопыт.

– Сад-О’го, ты слышал? Тебя назвали тупым, – вставляет шпильку Нсака.

Это выманивает из угла великана, и он, стараясь не топать, грозно близится к Следопыту.

– Я, наоборот, сказал, что ум у тебя острый! Вы же все это слышали! – смеется тот, осмотрительно пятясь и вытягивая из-за спины топорики. Леопард чутко припадает к полу. Нсака стоит рядом со слугой, и оба сжимают рукояти своих клинков. О’го стоит в задумчивости.

– Если это засада, я порву тебя прежде, чем он расколет твою тыкву, – говорит Леопард.

– Да кому ты нужен, – усмехаюсь я.

Собравшиеся принимают кто чью сторону. О’го стоит в одиночестве. Мне всё это начинает надоедать.

– Просто не знаю, как в одной каморке может помещаться столько болванов! – срывается у меня в сердцах.

– Это ведьма – да не знает? Ты в своем роду, должно быть, редкостная. А по виду так точно ведьма: одежда из телячьей кожи, сама пропахла травами, отварами и кровью – лунная-то кровь тебе явно не по возрасту.

– Зато от тебя так и несет сангомином. Они тебя взяли крохой или ты сам до всего дошел?

Следопыт смеется. Наша пикировка для него просто забава.

– Что ты знаешь о людях, которые похитили мальчика? – спрашивает Леопард.

Следопыт внезапно ловит какой-то запах и ведет след до самого окна. Запах притягивает его так сильно, что он садится на подоконник и свешивается наружу.

– Следопыт!

– Да, котяра?

«Следопыт». «Котяра». Я нахожусь в комнате, где не продохнуть от мужского пола. Все мальчики. Даже этот О’го.

– Я говорю правду: точно мы ничего не знаем, – усердствует работорговец. – Они ведь нагрянули не ночью, а средь бела дня. Их было немного – ну может, четверо, или пятеро, или пять и еще один, но эти люди были странной и ужасной наружности. Я могу прочитать…

– Читать могу и я, – перебивает его Следопыт.

Уже сложно сказать, нахожу ли я несносной всю эту комнату или только его, но не знаю, в какую игру играет этот работорговец, и непонятно, знает ли об этом Нсака. Конечно, здесь чуют ложь, потому что этот негодяй скармливает им именно ее. Я настраиваюсь на безмолвный уход, а затем гляжу на окно и представляю, что темнота не состоит из ничего, кроме ворон.

– Никто не видел, как они вошли, никто не видел, как они вышли, – гнет свое работорговец.

– Зачем мы здесь? Как это поможет нам найти мальчика, если тот, кто заберет его последним, не тот, кто попытается забрать его первым? Хватит отнимать у нас всех время, ты, глупая водяная фея, – причитаю я.

– Соголон.

– Ты тоже заткнись, Не Вампи! Бунши, вылезай из этой гребаной оконной рамы!

– С кем разговаривает эта старуха? – спрашивает Следопыт у Леопарда.

– Бунши, ты меня слышишь?

– Следопыт, пора уходить, – окликает Леопард. – Ты…

Следопыт снова у окна, и снова высматривает и вынюхивает.

Они уже направляются к выходу, когда дверной проем начинает обтекать. Бунши. Много времени прошло с тех пор, как я видела, чтобы люди при ее виде вздрагивали. Бунши стекает по притолоке медленно как мед и скапливается на полу. Черная лужа начинает пучиться, изгибаться и обретать форму, а Леопард и Следопыт снова вынимают оружие.

– Работа демонов, – говорит кошак, на что Следопыт, не оборачиваясь, бурчит, что видал таких демонов и раньше, и понятно, что на уме у него то, что у меня подчас на языке. Он мечет кинжал в черную массу, где тот застревает, а затем с громким чмоком вырывается и летит обратно, прямо ему в глаз.

Кинжал мгновенным движением ловит Леопард. Я хочу крикнуть: «А ну завязывай с этим своим лицедейством, ты, черная сука!» – но сдерживаюсь. Бунши продолжает работать на публику, скручиваясь и раскручиваясь как тесто; сворачивается, взвивается, растекается. Рычит Леопард, тревожно суетится барышник: ведь это его сбивчивый, фальшиво-вкрадчивый говорок вызвал явление такой гостьи. «Хотя кто, как не ты, дура, надоумила его нести весь этот вздор», – хочется мне сказать ей. Наконец она выпутывается из своей собственной массы и картинно встает, словно ожидая рукоплесканий. Нсака знает, что на меня сейчас лучше не смотреть, потому что известно, каким взглядом я ей отвечу.

– Перед вами я, фея…

– Омолузу. Все это видят, – пренебрежительно фыркает Следопыт.

– Бунши! Некоторым известная как Попеле.

– Кто ты, мелкий речной бес?

– Тут Леопард много говорил о твоем носе, – жеманно заявляет Бунши. – Но отчего-то ни разу о твоем паскудном рте.

– Как он неизменно тебя вынюхивает, а следом в тебя еще и вляпывается, – ехидничает Нсака Не Вампи.

Первым смеется Амаду, затем Нсака, и даже Сад-О’го отводит взгляд, скрывая улыбку. В тусклом свете факела я вижу, как ухмылка сходит с лица Следопыта. Он обжимает рукоять топорика.

– Ты забыл, как я поступила с твоим ножом? – бдительно спрашивает фея.

– Леопард, я устал от этой комнаты, – говорит Следопыт со вздохом.

– Выслушай всю историю, а там уж решай, хочешь остаться или нет, – говорит Бунши.

– Как, опять?! Кто-нибудь, пообещайте мне, что в рассказе будет про еблю!

Бунши цветисто излагает про Кваша Дару, Басу Фумангуру и о том, как этот человек, которого Король любил больше всех, вскоре с ним порывает. У Басу есть представления о том, каким должны быть Король и его страна, что ставит на его сторону народ, но отвращает всех, кто предпочитает Север таким, какой он есть, вместе с его правящим домом и старейшинами. Затем однажды ночью Басу ловит старейшину за изнасилованием невинной девушки и убивает его. Хорошо для девушки, хорошо для всех, кто любит справедливость, но плохо для Фумангуру. Он бежит в Конгор со своей семьей и через несколько лет начинает наивно полагать, что ему ничто не угрожает. В Ночь Черепов в дом вваливаются омолузу, и она, Бунши, спасает его младшего сына. Я знала, что Нсака не будет на меня смотреть, когда я повернусь к ней, но всё равно смотрю на нее; смотрю пристально, ем ее поедом глазами – пусть она видит хмурость моего лица. Водяная фея рассказывает им, что наследником трона стал ребенок Басу Фумангуру. Я же хочу встать и сказать, что хватит такого вранья, но вместо этого гляжу в темноту, и мне там вправду мерещатся вороны.

Тогда Следопыт замечает, что, быть может, тому ребенку лучше там, где он сейчас, с кем бы он ни был, и уж всяко лучше, чем с этой водяной феей, которая не смогла его уберечь изначально.

– Я серьезно: ты же и вправду выглядишь как ходячая мишень, которая на стрелу так и напрашивается, – говорит он.

Еще несколько таких слов, и не исключено, что я к нему даже проникнусь, тем более дыры в повествовании Бунши становятся такими большими, что начинают посвистывать.

– Фея, между прочим, платит тебе не за то, чтобы ты спрашивал или думал, а чтоб просто нюхал, – неожиданно говорит Нсака. – Ты у нас тот, у кого чутье на все запахи. Если эта работа тебе не по силам, то уходи.

– Это я здесь решаю, кто у меня останется, а кто уйдет, – говорит Бунши, тоже неожиданно.

Следопыт не слушает ни ту ни другую. Он опять возле окна, напряженно принюхивается. Если сейчас дверь распахнется и появится тот, о ком я думала, поднимаясь наверх, то я не ошибусь: именно его здесь и не хватало.

– Через два дня мы выезжаем в Конгор. Пойдешь ты или нет, мне всё равно, – говорит Нсака. – Вас двоих хочет только она.

Звук шагов притягивает и ее; она чутко вздрагивает, а затем переходит на шаг, стараясь скрыть свою порывистость. Нет, с этим змеем она определенно полюбливается.

– Ты задерживаешься. Все уже…

Ее фразу обрывает свист пущенного мимо ее лица тесака; мгновение, и он с упругой дрожью вонзается в дверь.

– Ты спятил? Чуть ведь не попал, друг мой, – говорит Найка, входя с глумливой улыбкой.

Честно говоря, я не прочь пройти мимо своей праправнучки и притронуться к коже мужчины, который считает, что ничего более ему на себе носить незачем. «Змеиная кожа, меховая шкура, ты просто хочешь потрогать», – звучит голос, похожий на мой, но я не понимаю, о чем он.

– Промахиваться я и не думал! – рычит Следопыт, метнув свой второй топорик Найке прямо в лицо. Человек-змея уворачивается, при этом топорик в полете чуть не задевает Нсаку. Перехватив, Найка метает его обратно в Следопыта, но оружие летит как-то криво; в сумраке трудно определить. Найка что-то бормочет о чарах, а Следопыт в этот момент кидается на него, и оба, вываливаясь за дверь, катятся вниз по лестнице, рискуя грянуться вниз.

Сзади, понося их обоих, бежит Нсака, будто не знает, что последнее, где стоит находиться – это между двумя дерущимися мужиками. Срываюсь с места и я – не за ними, а за ней, и от дверного проема вижу, как те двое всё еще валятся в темноту, пуская искры оружием, что сечет и царапает раствор сильнее, чем кожу.

– Найка! – голосит Не Вампи.

Свет тусклый, но всё равно видно, как они падают на лестничную площадку и Найка напрыгивает на Следопыта, а тот его отбрасывает, и снова блестит клинок. Ловким движением Найка выбивает его из руки Следопыта и лупит в живот, отчего тот сгибается, лицом прямо Найке к колену. Следопыт орет и пошатывается, но дело не окончено. Прижав Найке правую руку, он снизу бьет его в подбородок и припечатывает лбом по лицу. Воздух для меня неуловимо меняется; веет чем-то столь сладостно знакомым, что млеет душа. «Эх, сейчас бы сюда палку», – мелькает мысль, которую лучше не озвучивать. Не Вампи орет, чтобы я их остановила, мне же думается лишь о том, как я всё же истосковалась по запаху хорошей драки. Мимо меня проскакивает Леопард, но что он там сделает как кошка? Найка боец более опытный, однако Следопыту всё равно, проиграет он или нет. Нсака, поняв бесполезность своего вопля, сбегает вниз по лестнице. В это время Следопыт бросается Найке на спину и обхватывает сзади за шею. Но вскоре его рука отрывается от шеи, и человек-змея, выскользнув из хватки, падает наземь. Следопыт, гибко качнувшись, обратным отскоком запрыгивает на ступеньку.

– Тварь! – вскрикивает он в следующую секунду; причиной тому Нсака с ее прихватками. Прыгнув спиной назад, он попадает как раз под нож, который она прижимает ему к горлу.

– Не думай, что я не зарежу кутенка, – говорит она.

– А вот я сейчас вырвусь и схвачу тебя за ку, – ощеренно сипит Следопыт.

– Попробуй. Я с тобой быстро поквитаюсь: чик, и мой нож уже у твоих яичек, так что замолкни.

– В следующий раз после соития с ним хотя бы помойся, – дерзит ей он.

– Мужелюбу вроде тебя нюхать женскую ку, наверное, за сладость? – издевается Нсака, а на его лице изумление сменяется яростью.

В это мгновение перед ее лбом вжикает стрела. Несколькими ступенями ниже там стоит какой-то молодец, уже опять с натянутым луком. Ну всё, с меня довольно. Ветер – не ветер – обрушивается на лестничную площадку словно взрывная волна и сметает всех, прижав над полом к стенке. Я прохожу мимо рычащего Леопарда, взбешенного Следопыта, нахмуренного стрелка, хохочущего Найки и Не Вампи, которая вопит, чтобы я прекратила. В эту секунду меня касается что-то настолько глыбисто-тяжелое, что прогибается плечо. Впечатление такое, будто на меня упал столб, но это оказывается О’го. Я отвлекаюсь, и мой ветер – не ветер – дружно всех роняет. Следопыт рычит от злости.

– О, так вы меж собой знакомы? – спрашивает Бунши, а я вспоминаю, сколько раз мне хотелось дать ей затрещину.

– Они, по-твоему, найдут того мальчика? – спрашиваю я.

– Вы двое знаете друг друга? – повторяет Бунши, меня будто не слыша.

– Черная госпожа, ты разве не слышала? – отвечает ей Найка. – Мы старые друзья. Ближе чем любовники, после того как я шесть лун делил с ним ложе. А оно всё побоку, да, Следопыт? Я когда-нибудь говорил тебе, что разочарован?

– Кто этот человек? – спрашивает Леопард.

– Леопард, он тебе про меня не рассказывал? А вот мне про тебя весьма многое.

– Этот паскудный шакалий выблядок – срамное ничтожество, хоть некоторые и кличут его Найкой, – горько говорит Следопыт, свои слова подтверждая рассказом, как сучий потрох просто так, потехи ради, продал его бултунджи.

– Они лишили меня глаза! – восклицает он.

– Зато теперь у тебя есть кое-что получше, – склабится Найка. Его ухмылки начинают меня утомлять.

– Ты оставил меня им на убийство!

– А ты, глянь-ка, по-прежнему жив. Я тогда поступил порядочней, чем обошелся ты с их сестрами. Мой брат предпочитает умалчивать, как он однажды убил пятерых из выводка, причем двое были совсем еще несмышленыши. И всё это ради забавы!

– Ты сам еще то дерьмо.

– Не такое, чтобы убивать детенышей

– Я поклялся всеми гребаными богами, каких только знаю, что, когда увижу тебя вновь, непременно убью.

– Этот день точно не сегодня, – встревает Нсака.

– Что-то воссоединение у нас проходит не совсем гладко, – вздыхаю я.

– Ты это делал даже не за золото или серебро, – корит Следопыт.

– Ты так же глуп, как был. Думаешь, я этим занимаюсь ради денег? – говорит Найка.

– Убирайся прочь, или, клянусь, мне будет всё равно, кого убить, чтоб дотянуться до тебя!

– Вместо него уйдешь ты, а Леопард пускай остается, – говорю я, но, судя по виду, кошак меня ослушается. Так и есть.

– Если он уйдет, уйду и я, – говорит он.

– Так уходите оба! – кричит на них Бунши, но крик срывается в визг. Ах как мне сейчас хочется влепить ей пощечину! Следопыт, Леопард и лучник уходят.

Я просыпаюсь, а Малакал весь черно-золотой. Золота столько, что вначале кажется, будто солнце взошло чуть ниже или светит в два раза ярче. Но когда я смотрю в окно, то вот оно – украшает каждую крышу, каждую арку, каждый дверной проем, столб и флагшток – нити черно-золотых полос; цвета, говорящие о богатстве Северной империи и могуществе ее правителя Кваша Дары. Окна с узорами из сусального золота, растения с гроздьями золотых колец, и, что примечательно, никто их не крадет. Малакал никогда не был царством, где просыпаются рано, но день здесь начат без меня. Слегка озадачивает то, как проведена вся эта подготовка, ведь еще вчера или накануне ничего подобного вокруг не было. А тут знамена на стенах, короны на головах, пояса на женщинах, мантии на мужчинах, даже дорожка для королевской процессии, отороченная золотыми копьями, – всё это кто-то осуществил за одну ночь.

В памяти воскресает образ женщины Ньимним, которая восстанавливала фрагменты моего прошлого, пусть и не все, утверждая, что ни наука, ни исчисления, ни чары не обладают такою силой. Но есть одно воспоминание, настолько свежее, реальное и явственное, что я его буквально обоняю. К Малакалу приближается Кваш Дара. Кваш Дара, король-паук, со своими дополнительными четырьмя конечностями впереди себя. Некоторые язвы заживают, другие гноятся. Заточенная кромка ножа становится все острей, а впереди еще два дня, прежде чем мы покинем это место. Я выхожу из своей комнаты, но мне кажется, будто она сама выталкивает меня вон. Гляньте, как я иду по сложным перепутьям Малакала, через крутой подъем к крутому спуску, чтобы свернуть за угол и прошмыгнуть через тупик. Один черно-золотой флаг направляет меня к следующему, одна золотая лента ведет меня к другой такой же, одна женщина с черно-золотой грудью сменяется второй, вторая третьей, и так дальше и дальше, пока я не достигаю дворца главного вождя Малакала.

– Он остановится здесь? – спрашиваю я женщину, чье лицо разделено пополам, на черное и золотое.

– А ты бы определила Короля в какое-то другое место? – спрашивает она и выпархивает прочь.

– Они прибудут через два дня, – говорит на мой вопрос другая женщина.

Насколько я знаю Бунши, она всю ночь провела, убеждая Волчий Глаз присоединиться к поискам. Женщина, которая не чувствует себя в безопасности, если у руля не стоит мужчина, – постулат, который я перестаю оспаривать, когда кто-то однажды спрашивает, а кто же тот Лунный Колдун, что направляет Ведьму. Вечно зашоренная, эта особа, до одержимости. Видит только то, чего хочет, и в упор не замечает того, чего не желает, даже если оно у нее перед глазами.

Вот уже две ночи я сижу у себя в комнате и извожусь. Будь проклят этот огненно-рыжий за то, что делает мои раны столь свежими! Прошлым вечером навестить меня приходит Нсака Не Вампи и стоит под дверью долго, но уходит, когда я не открываю на стук. А я тем временем оттачиваю свою ярость в грезах, представляя, что тыльная сторона моей ладони – это лезвие, отрубающее Аеси шею, а мое дыхание – огонь, испепеляющий его. Я хочу, чтобы он не просто умер, а изошел в мучениях. На третье утро я покрываю свое лицо черно-золотым и растворяюсь в толпе. Меня по-прежнему раздражает, что никто в Малакале не знает своей собственной истории, благодаря Короля, который сам должен их всех благодарить. Хочется думать, что это тоже злой умысел Аеси, хотя чтобы писать историю такой, какой ее хотят видеть, никакие чары не нужны. Скоро Король прибудет в город, а поскольку многие дороги в Малакале круты, процессия будет двигаться пешком. Точнее, пешком будут передвигаться солдаты, а Король будет ехать в паланкине. Одна из женщин рассказала, что даже бедняки здесь получают свою долю золота, чтобы носить, но если они попытаются продать из него хоть кроху, то будут казнены. Я не переспрашиваю, а только помню, что Aеси не может считывать моих мыслей, но может указать, где в толпе есть место, которое для него не читается. Барабанщики разгоняют темп, и мое сердце колотится вместе с этим гулом. Голос пробует внушить, что это всё золотая пыль, что возносится в голове, вызывая лихорадку, но я-то знаю, что моя рука дрожит, а по шее струится пот, потому что голова горит от мысли об убийстве человека. Бог. Полубог. Я даю течению толпы унести меня далеко по улице. Как подобраться к нему поближе? Может, использовать напор этой же толпы как таран, чтобы врезаться в него с ножом наготове, ударить в бок и убить прежде, чем он заметит? Или ударить ножом в то место на шее, где ноги даже не ощутят, что он уже мертв? «Или прикоснись к нему и заставь снова взорваться, на этот раз только головой», – произносит голос, удивляя меня своей нежданной помощью. Внутри себя я не слышу, как барабанный бой меняется, и толпа меняется вместе с ним под это «бум бака бака бум». Вся улица вздымается волной, хотя пока нет никаких признаков процессии. Но она уже должна быть где-то рядом.

Мимо маршируют солдаты. Этот Король показывает свою мощь, хотя Малакал спасли не солдаты, а наемники. Казалось бы, могучее войско Фасиси с его грозными копьями, ножами, дубинами и луками должно меня остужать, но нет. Может, я все еще та женщина, которая думает, что ей больше незачем жить и нечего терять, но это вносит нелепую смешинку, как если вдруг обнаружить у правильного фрукта неправильный вкус. Солдаты усердно топают, барабанщики грохочут, толпа шумно ликует. Я отхожу на обочину улицы, думая двинуться против хода процессии, чтобы так подобраться к нему. Но слишком много плеч врезается в мои, отбрасывая назад и чуть не сбивая с ног. Слишком густа эта толпа, а всё, что есть у меня – один жалкий кинжал. Люд теснится нестерпимо плотно, приподнимает с ног и утаскивает вместе с собой в проулок. Я бьюсь, кричу, брыкаюсь, тщетно стремясь пробить себе дорогу обратно на улицу, но Король уже прошествовал мимо. Меня охватывает такой гнев, что я могла бы схватить и пришить прямо здесь любого встречного. «Вы все тут в сговоре, – исступленно шепчу я. – Все с ним заодно».

Крыши домов – вот единственный путь, которым я могу последовать, и я бегу по ним, даже еще не успевая опомниться. Ветер – не ветер – подвигает меня на безумные прыжки; я перепрыгиваю целые переулки и в кои-то веки сама кричу ему, чтобы он угомонился. Как будто кто-то посмотрит наверх и увидит, как я там несусь по небу! На этот раз действительно получится. Я отыщу его в этой толпе, потому что знаю, что он там, и убью полубога. Не важно, что через восемь лет он возродится: я и тогда его найду и уничтожу. «Если ты его найдешь», – молвит голос. Но я убиваю не для того, чтобы помешать ему родиться. Я не ищу покоя и не стремлюсь заткнуть пустоту. Я убиваю, чтобы убить.

В роскошном паланкине, который несут четверо дюжих высоких рабов, величаво плывет Кваш Дара. Он почти затерян средь золоченых завесей, что дуют ему в лицо, и похож сейчас на дитятю или на дорогую куклу в люльке. Слева от него маршируют копейщики, справа лучники, белые гвардейцы выстроены с тыла, но Аеси там нет. Понятно, он не из тех, кто будет шагать посредине, в этих черно-золотых рядах. Такие, как он, действуют из тени или того, что ее образует. Может, он ушел далеко вперед или, наоборот, держится сзади или же присутствует в толпе, и может, уже узрел меня. Не исключено, что он наблюдает за мной всё это время, высматривая, откуда может произойти нападение на венценосца, в том числе и сверху.

Рыжие волосы. Примерно на другой стороне дороги. Это он, это должен быть он. Хотя нет, это красные перья на голове у женщины. Вон там тоже красное. Нет. А вон там не рыжие волосы? Тоже нет. Может, он видит меня. Может статься, я не охотник, а добыча. Он охотится за мной. Голос Бунши в моей голове; шепот, чтобы я к нему не приближалась. Я знаю, что он здесь, должен быть. По крыше мелькают тени, облака застят солнце, но, глянув наверх, я вижу не облака, а стаю воронья.

Я бегу, но они снижаются надо мной. Не успеваю я добраться до края крыши, как одна когтями чиркает мне по волосам, другая хлопает крыльями перед лицом, сразу две клюют грудь и спину. Мой ветер – не ветер – помалкивает, и я беспомощно кричу проклятия, которые теряются в их карканье. Мне холодом пробирает ступни, затем икры, затем колени. Отмахиваясь от воронья, я успеваю увидеть, как вокруг моих ног скапливается черная жидкость, поднимается по ногам и туловищу, покрывает меня, пока не доходит до самых глаз, и я вижу лишь слепую непроглядную темень.

Следующее, что я вижу, это моя комната. У окна стоит Бунши и, судя по всему, собирается уходить.

– Он в процессии не участвовал, – говорит она.

– Я ни за что не…

– Если бы он был в Конгоре, я бы его почувствовала.

– С чего я должна тебе верить?

– С того, что если бы он был здесь, я бы не пришла тебя спасать.

– Никакого спасения мне не нужно!

– Ну конечно, ты бы вызвала свой ветер, который сдул бы всё прочь.

– Что, набралась ума? Похвально. Но если его здесь нет, то почему были вороны?

– По-твоему, он не послал заклинание, чтобы защитить Короля? Все движутся на север, а ты одна на юг, все на улице – ты носишься по крышам. А в башне через дорогу я остановила двоих лучников, которые целились тебе в сердце, – говорит она и уходит, прежде чем я успеваю что-либо сказать.

Спустя шесть дней, у подножия горы Малакал и сразу на входе в долину Увомовомово, кого же я вижу в составе нашего отряда верховых? Конечно же, Леопарда, Лучника и Следопыта, который еще спрашивает, а где О’го. Видимо, они передумали, и их не отлучили.

– Тебе понадобится его нюх, – замечает барышник Амаду, когда я напускаюсь на него в его хижине.

– Нам нужна гончая, а не волк, – говорю я.

– Ты бы знала, какой у этого волка нюх! Несравненный! Кроме того, как ты думаешь найти ребенка, который не оставил следов? Ни у кого на руках ни пеленки, ни тряпочки, ни волоска, вообще ничего. Он же отыщет в Конгоре то, чего не найти многим.

– А если нет?

– Не нет, а да.

– Это слова твои или Бунши?

– Богиня воды, она…

– Не богиня, а фея. Всего-то, – обрываю я его.

– Она сказала, что он едет с тобой.

– Ты ожидаешь, что я ему доверюсь?

– У меня ожиданий ни на кого из вас нет. Это всё к Бунши, – отмахивается он.

Амаду дает нам серебро на возможные и непредвиденные расходы, после чего прощается со слугой, который усаживается на лошадь, и говорит, что присоединится к нам в дороге.

От реки возвращается О’го с выражением на лице, свидетельствующим: чему быть, того не миновать. У Найки и Нсаки лица не выражают вообще ничего.

– Нам всё едино, – говорит Нсака и срывает покров с клетки, где сидит безумная женщина-молния, вся враз вспыхивающая переливчатым серебристым светом. Я хватаю Нсаку за предплечье:

– А за каким импундулу она следует? Откуда ты знаешь, что за тем, кем надо?

Она смотрит на меня так, словно один ее взгляд – уже ответ. Найка осторожно открывает клетку. Светозарная демоница, выскочив, нюхает воздух и с резкостью бешеной собаки кидается вправо, на восток.

– Ох, что-то не в ту сторону взяла ваша гончая, – качает головой Следопыт, но его слов никто не замечает. Вся наша кавалькада устремляется следом.

Двадцать два

Я прислушиваюсь, как в ночи рыщут львы, надеясь, что они те самые, кого я знаю. «Ничего, они тебя еще отыщут, по запаху твоей раскисшей ку», – прорезается голос Якву. Он пропадал так долго, что я по нему даже соскучилась. Отвесить пощечину и ткнуть меня в грудь он еще успевает, но начертанный нсибиди вмиг пресекает его полет и злословие. Тычок или пинок я от него стерпеть могу, но его скрипучий голос меня решительно выводит из себя.

Он пытается ко мне подлезть всё то время, что мы отдыхаем на окольной дороге в обход Темноземья. В долине Увомовомово нас собралось восемь, в путь отправилось шестеро, а к моменту отдыха после объезда Темноземья нас осталось двое. Работорговец Амаду говорил, что добраться до Конгора можно двумя способами. Вначале двигаться на запад, пока не доберемся до Белого озера. Озеро можно или обогнуть, что добавит к странствию еще два дня, или переплыть, что займет день, так как озеро неширокое. Там откроется таинственный лес, который можно опять же обойти или пройти насквозь, но надо как следует подумать, прежде чем решаться двинуть через Темноземье.

Коротко: нас теперь осталось двое из тех, кто отправлялся в обход леса, а один из нас примкнул позже, уже после выезда из Увомовомово. Две ночи назад сумерки застигли нас в долине, на пути к Белому озеру. Я сказала, что нам следует продолжать путь, но Следопыт настоял, что лучше отдохнуть, и его слова заразили всю ватагу. Итак, мы устраиваемся и пытаемся отдыхать, но этот Волчий Глаз сдуру задает какой-то вопрос великану, а того хлебом не корми, лишь бы поразглагольствовать, и вот нам всю ночь приходится слушать его болтовню. Два раза он будит слугу, который страдальчески кричит, что ему дорога каждая крупица драгоценного сна. Леопард взбирается на дерево, где у нас привязаны лошади, меняет облик и вскоре уже храпит. Следопыт садится рядом с О’го, который тараторит без умолку, и даже сморенный дремой, продолжает бормотать себе под нос, пока не погружается в сон, в котором всё равно что-то мычит.

Следопыт сворачивает в гущу деревьев, мимо которых мы проезжали. Вскоре после этого от костра уходит и лучник, имени которого я не знаю. Я, понятно, следую за ним: уж если сон нейдет, так по крайней мере можно что-нибудь выведать. Деревья разбросаны по всей местности островками, как кучки сплетников, которым нет никакого дела до остальных. Я подхожу достаточно близко и слышу, как лучник плюет себе в ладони и что-то проделывает с задницей Следопыта, когда тот нагибается вперед. Шальвары лучника спадают, а сам он вострит ладонями свой хер, после чего вгоняет его прямехонько нашему нюхачу, который аж взвизгивает себе в ладошку. Тут их две тени начинают постукивать да поддавать – шлеп, шлеп, шлеп – кожа о кожу; шпарятся с жаром, но скрытно.

«Да потому что вы их распугали своей случкой», – говорю я себе, когда лучник вслух удивляется, куда это подевались все звери. Он и в самом деле прав: равнины с высокими деревьями, что ведут к Темноземью, изобилуют жирафами, зебрами и дик-диками. Много здесь и антилоп гну, и шумных обезьян, но я чего-то до сих пор не видала ни одной. Ни свиней, ни окапи, ни какой-либо другой добычи крупных кошек; не слышно даже птиц.

– Надо менять направление, – говорю я всем, но Следопыт знай себе движется вперед, а за ним его новый любовник, О’го, и все остальные. Может, у него и нюх, но первой запах улавливаю я: гарь кострища, шипящего жира и паленых волос. Деревья здесь разлапистей, кустарник выше, что скрывает источник запаха, пока мы не натыкаемся непосредственно на него. Каждая капля жира на открытом огне загорается мелким сгустком пламени. На вертеле целая нога, отнятая от мальчика, подвешенного к дереву; последняя из его оставшихся конечностей – правая рука – привязана к туловищу. С ним рядом висит девушка, целая и невредимая. Следопыт рассекает веревку и освобождает ее, но вместо благодарности девушка заходится капризным воплем. Трое сидящих возле костра вскакивают.

– Зогбану! – тревожно сообщает слуга.

Болотные тролли. Никому нет времени сообразить, что они делают на равнине у чистой реки, в такой дали от ближайшего болота. Сад-О’го расплющивает о дерево одного, Леопард прыжком сбивает второго, которому слуга рассекает шею мечом. Я хватаю чей-то дротик и пускаю в спину третьему, и он бежит, пока не падает. Сейчас не до разглядываний, но тем не менее мы видим белесую кожу, крючья клыков по всей башке, в особенности на лбу и во рту. Вокруг пояса у него скалятся черепушки.

Слыша крик, похожий на боевой клич, мы спешно пришпориваем лошадей, а за нами устремляется орава числом в двадцать, а может, и в тридцать троллей, в прыти почти не уступая лошадям. Девица орет, что она богатое подношение Зогбану, и неистово от меня отбивается, поэтому через плечо ее перекидывает О’го и пускается наутек. Со всех сторон сухо шелестит кустарник; шум становится всё ближе. Мы со слугой скачем впереди, но тут с дерева сигает Зогбану и сшибает коня слуги с ног.

– Биби! – лишь успевает на скаку выкрикнуть Следопыт.

На приближении к реке вырисовывается знакомый мне остров с насыпью из песка, грязи и деревьев. Мимо проносится Леопард с лучником за спиной. Я кричу им, чтобы они заезжали на остров и там держали оборону. Между тем расстояние с троллями сокращается. «Ззип! Ззуп!» – доносится до слуха, и в нас тучей летят стрелы, дротики, ножи и камни. Что-то рвет болью левое плечо и ожогом ощущается до самой реки. Не остается ничего иного, кроме как рубить наотмашь и скакать, не разбирая дороги. Взмах, удар, взмах, удар. Затем мимо проносится Следопыт, и я снова вижу, как стрелы, ножи, дротики – всё, что из железа или с железными наконечниками, – отклоняется или тормозится рядом с ним. Некоторые просто отскакивают от невидимой глазу преграды. На остров запрыгивает О’го, и под таким весом суша слегка приопускается, вновь приподнимаясь уже перед лошадью Леопарда. Остров, который на поверку оказывается Чипфаламбулой, отчаливает вместе с нами прямо перед тем, как на берег высыпает клыкастое скопище зогбану. На острове нас ждет Бунши.

Только к следующему вечеру мы достигаем берега, за которым расстилается Темноземье; что удивительно, на берег вместе с нами сходит и Бунши. То, что времени терять нельзя, понимают и соглашаются все. Призрачные голоса я теперь улавливаю чаще, чем обычно, и уже не только Якву – по всей вероятности, сказывается близость колдовского леса.

– Здесь единственный нормальный путь – это кружной, – говорю я.

– «Кружной, кружной», – старушечьим голосом передразнивает Следопыт. – За себя только и переживаешь.

Затем он спрашивает мнение у освобожденной и хохочет, когда та снова заводит, что она – большое подношение Зогбану. Следопыт думает идти напролом, поскольку у него нет времени ни на проволочки, ни на трусость. Я чуть не призываю ветер – не ветер – схватить его и забросить отдохнуть на дерево. Следопыт поворачивается, чтобы идти, а вслед за ним и лучник, однако Леопард считает эту затею форменным безумием.

– Это место – сосредоточение злых чар. Там надежды не будет ни на кого, даже на самого себя, – остерегает он.

– Кто тебе эту чушь сказал, котяра? Путь в обход занимает три дня, а так всего один. Умному мужику и раздумывать нечего. Или ты очкуешь, как баба? – глумливо усмехается Следопыт.

«Уж нынче кто свое очко подставлял, так любой бабе семь очков вперед», – думаю я, но вслух не произношу.

– Вы думайте, а мы идем в обход, – говорю я вслух.

– Грамотное решение. Идем, Фумели, – говорит Леопард.

– Да ну, перестань, – упрямится лучник. – Зачем тратить попусту драгоценные дни?

Леопард колеблется. Усмешка на лице друга ввергает его в нерешительность, а то, что ее замечаю я, для него потеря лица.

– Смотри, в Конгоре я тебя дожидаться не буду, – говорит Следопыт и трогает лошадь с места. Лучник запрыгивает ему за спину. О’го молча отправляется следом.

– Сад-О’го, ты-то куда? – окликает его Леопард, но тот лишь пожимает огромными плечами и ускоряет шаг.

Испуганно притихшая девица держится теперь за мной. Вечер в обгонку нас уходит за лес, а Леопард всё смотрит, как просторы Темноземья медленно поглощают его друзей.

– Ты сам по Темноземью когда-нибудь хаживал? – интересуюсь я.

– Так, краешком, чтоб добраться до Нижней Убангты.

– И как?

– Удивляюсь, как не пропал.

– А что Следопыт?

– Он местность нюхом чует как хер жопу.

– Про нюх не знаю, а так верно.

– В каком смысле?

– До той стороны им не добраться, к бабке не ходи.

– Мы тут все взрослые мальчики.

– Это ты насчет себя или меня?

Я отъезжаю. Он за мной не направляется. Бунши тоже куда-то исчезла.

Работорговец Амаду говорил, что обогнуть Темноземье можно за два дня, но вот уже третья ночь, а мы еще не обогнули даже рог. Девушка так сыплет вопросами, что когда она говорит про какой-то «венин», я не сразу соображаю, что это ее имя. А она затем вспоминает имена всех скормленных Зогбану жертв на протяжении веков, и что всех их звали Венин. Всех тех девушек взращивали как благословенные подношения троллям, чтобы те не допекали их деревню; иными словами, односельчане растили ее этим поганцам на пищу. Желанием сбежать эта особа просто одержима. В первую ночь она спрыгивает с лошади, но подворачивает ногу и, вновь пойманная, завывает, что никому не лишить ее почетной участи. На вторую ночь Венин ведет себя хитрее. Дождавшись, когда я задремлю, она пытается улизнуть, но ее лодыжка оказывается привязанной к веревке, а веревка к лошади. Третий день и ночь я свою бедную лошадь щажу. Между тем к четвертой у нас заканчивается еда, а Венин только и делает, что назойливо скулит; я начинаю представлять, как разбиваю ей голову и варю из нее похлебку. Поздно ночью вокруг начинают кружить дикие собаки, но разбегаются, когда мой ветер – не ветер – подбрасывает одну из них в небо так высоко, что она не возвращается.

Ближе к рассвету я чувствую у себя на шее чью-то руку. Правда в том, что духи хоть и могут толкать, пихать и раздавать оплеухи, но сил им надолго не хватает. Вот и хватка, поначалу крепкая, затем исчезает как сдутая пыль.

«Отдай мне девчонку», – скрипит знакомый голос.

Ко мне проникают и другие голоса, в том числе один, который говорит, что я обманула его любовницу, а затем его, и «где твое сердце, девочка, где твое сердце?». Но Якву – тот, кто донимает меня больше других, и настолько сильно, что я запоминаю его имя. Иногда я ловлю себя на том, что пытаюсь его понять, но делаю лишь вывод, что для него самым огорчительным был момент смерти от рук женщины; еще одна зарубка на его и без того иссеченной шрамами руке. Якву, воин-тактик Юга, которому король за заслуги пожаловал золотую статую размером с него самого. Но этот же Якву был известен еще и тем, что – не в ущерб своим тактическим навыкам – насиловал и убивал девушек, которые все были родом из Веме-Виту. Должно быть, меня он запомнил потому, что я от души постаралась, чтоб он мою расправу не позабыл.

«Отдай мне девушку», – взывает он.

– Мне для тебя и своей утренней мочи жалко, – говорю я в ответ.

Девушка знай себе спит после того, как я наловила горстку насекомых и, поджарив, накормила ее.

«Я знаю, чего ты хочешь, чего ты действительно хочешь. Знаю лишь я один».

– Ух ты? Каким это образом?

«Тупая ты тварь, я ведь в твоей голове живу».

«Ложь, ложь. Он всё лжет», – говорю я себе. Врет как дышит. Кстати, ни одна женщина из тех, что я нашла в его доме, не попала туда по своей воле. С этим его тявканьем я живу уже много лет и не собираюсь подпускать его слова близко к уму, а уж тем более к сердцу. Последнее время он стал еще более несносен, несмотря даже на нсибиди, которыми я его затыкаю. Он заполняет меня и знает об этом – возможно, даже знает почему. «Ты это тоже знаешь», – говорит голос, похожий на мой. Он и Якву пикируются друг с другом колкостями день и ночь и скоро сведут меня с ума. Я вытягиваю себя из дремоты и встаю, наказывая себе разогнать их по углам, не позволять им загромождать мой разум. Я ожидала там целый легион, но единственно, кто меня донимает, это Якву.

«Он тоже живет у тебя в голове», – говорит он.

Этот самый «он», о котором мне думается, – тот мальчонка и вампиры, с которыми он путешествует; и хотя Короля из него не выйдет, приманка он в самом деле превосходная. «Приманка? – спрашивает голос. – Что это говорит о тебе, считающей его кусочком наживки для ловли акулы?» В ответ я огрызаюсь, что если все короли, королевы и вельможи только и делали, что заглатывали меня целиком, а затем высирали, то и у меня нет проблем с тем, чтобы обращаться с этим ребёнком как с пустяковиной. Кроме того, я прожила на свете столько, что видела и Моки Злого, и Лионго Доброго, и Паки Невезучего, и Адуваре Побежденного, и Нету Мстительного, и Дару какой он там есть, и при владычестве каждого из них те, кто жирел, становились лишь жирней, а те, кто голодал, – еще обглоданней.

Бунши, по всей видимости, не приемлет насилия ни над кем, а значит, по логике, и насилие, которое творит сам человек. Хотя, как богорожденная, она вынуждена так или иначе признавать, что так уж у людей заведено; от насилия никуда не денешься, так что приходится закрывать глаза, избегать или терпеть. Это зло – неотъемлемая часть мужчины, будь он Аеси или Король, и не столько он лишен на него права, сколько мы не имеем права ему в этом противостоять или мстить за это. А может, черная головешка настолько глубоко и не мыслит? Ведь даже замыслив мое покушение на Аеси-мальчика, она допустила его не для того, чтобы искоренить неправедность, а лишь чтобы пресечь его влияние на двор. Влияние на других правителей, вот же язви богов! Для меня, если кто-то обрекает тебя на страдания, ты вправе подвергнуть его насилию. Может, в восстановлении линии королей действительно есть смысл иной, кроме того, что один властолюбец просто отбирает власть у другого, ибо она на то и существует, чтобы ее отнимать. Я женщина мира и живу в нем, так почему б мне не тянуться к справедливости и порядку, пусть даже многие беспрестанно путают его со справедливостью? Но справедливость не должна тебя поглощать и помогать одной власти в смещении другой – это не то, из-за чего мои дни текут медленно, а годы быстро.

«Ты всё держишь и держишь его в своей голове, надрачивая, пока сама уже не подтекаешь».

Это Якву, с его ехидством.

«Некоторые из нас живут здесь, потому что оказываются заперты как в ловушке, но этого ты приглашаешь». Это тоже Якву.

– Если бы я заманивала кого-то в ловушку, то выбирала такого, который мне в удовольствие, – возражаю я.

«Ты хочешь сказать, что не испытываешь при этом блаженства? Гляньте, как она обманывает сама себя! Вся охвачена бушующим огнем, но при этом уединяется в горном домике и дает себя трахать обезьянам во сне».

– Ты что, спятил? Какие обезьяны?

«Можно подумать, они тебе об этом скажут, когда ты по нескольку лун спишь ничком».

Он меня ошарашивает как обухом по голове. Знает, паршивец, что делает; знает, как сомнениями можно поколебать женщину, неспособную ответить за собственное тело. В этом я усматриваю его попытку лишить меня всего, что я знаю, оставив лишь то, чему приходится верить, и таким образом хоть немного себе отыграть.

«Мать амазонок – и та беззащитна во сне, что уж говорить про тебя».

Я какое-то время молчу, прежде чем найтись с ответом:

– Ты тоже.

Он смеется громко и заливисто.

– Какой бы ни была правда, тебе ее не разглашать, – говорю я.

«Отдай мне девчонку».

– Заткнись.

«Ну отдай».

– Заткнись, я сказала!

Так мы и тешимся до тех пор, пока не наступает рассвет, а мои крики наконец будят девушку.

В Конгор мы добираемся ночью, после шести дней пути в обход леса и еще дня, чтобы добраться до реки. Обогнув Темноземье, вы оказываетесь в самом узком месте и на самой короткой переправе от побережья к острову, как люди называют Конгор, хотя в сезон дождей город отрезается от мира всего на четыре луны. На эту реку стоит поглядеть, я помню времена, когда вода была Конгору сущим врагом. Дождей здесь выпадает немного, никаких наводнений не бывает, да и река здесь не особо большая. Сначала паромщик берет с нас доплату за лошадь, затем еще одну лишку за ночную пору, сказав, что может никогда больше не увидеть своих деток из-за того, что в поздний час едет в такой лихой и безбожный порт, как Галлинкобе-Матьюбе.

«Так ведь нам туда не надо», – хочу я сказать, но он меня игнорирует. Для себя я решила, что мы либо доберемся на этом плоту до квартала, а затем пограничными дорогами к месту назначения, либо заставим его высадить нас у канала Нимбе. Но не успеваю я выругаться, как он нас уже высаживает, а сам отчаливает c вороватым проворством. Возможно, он углядел в темноте мою насупленность и насторожился, но такое короткое расстояние по реке должно означать, что он высадил нас и бросил на берегу не иначе как возле квартала Таробе. Насчет безбожности он прав: сложно представить, чтобы добрые люди Таробе обрадовались бы, что безымянный плот высаживает у них в квартале каких-то проходимцев, тем более под покровом ночи. Я стараюсь не думать о том, сколько же лет прошло с тех пор, как я в последний раз видела этот город. Наверное, счет идет уже на столетия.

Бунши и работорговец указывали двигаться на восток по разграничивающей дороге, на второй взять направо, затем налево и еще раз налево, и так добраться до дома некоего человека в торговом квартале Нимбе. Этого человека она давно знала как южного гриота, хотя нынче он это отрицает с таким неистовством, что ей слегка не по себе. По дороге к дому я оглядываю квартал Таробе и не узнаю того, что вижу. Наивно было бы задаваться вопросом, с чего бы какому-то месту сохранять свое обличье на протяжении стольких лет. Но слишком уж многое кажется мне противоестественным. Фонари горят жиденько и редко в квартале, который раньше был столь ярок, что можно было перепутать ночь с днем. В какой-то момент я съезжаю с разграничивающей дороги на юг и чуть не попадаю в реку. В действительности это не река, а все тот же Таробе, однако целая улица с домами где на треть, где наполовину, а где и полностью ушла под воду. Мы так измотались, пока добирались до дома и его хозяина, что я, едва успев пожелать ему спокойной ночи и нащупать, где мне приклонить голову, падаю в сон.

О’го, Леопард, лучник и Следопыт как в воду канули. Если слухи о том зловещем месте вымысел, то проход по Темноземью должен был занять у них всего один день, от силы два. Но за семь ночей до того, как я оказалась в Конгоре, и за три ночи после прошло уже десять дней, а ни один из четырех наймитов Бунши так и не объявился. Нет и самой феи, но не потому, что путь ей не знаком, а потому, что она знает: я объявлю их и всю эту затею несостоявшимися, начиная с вранья, которое она нам наплела, и заканчивая этой первой остановкой в Конгоре для сбора наводок и свидетельств. Бунши уже провалила миссию, которую считала чистой и праведной. Ее отчаянное желание скрыть, что они ищут будущего Короля, привело к разбазариванию драгоценного времени и гибели четверых из отряда – и всё стараниями дурехи-феи. Однако я по-прежнему торчу в Конгоре, а некий тайный зуд подсказывает, что это место себя еще как-то проявит.

Конгор. Когда-то я была здесь беглянкой, затем шлюхой, затем подарком, но одно я помню явственно: очертания суши с той поры сильно сжались, и такой воды вокруг никогда не было. Есть здесь места, которые мне должны быть знакомы; есть и имена, если не лица, которые я должна помнить, но они исчезли. Из-за Аеси я всего этого безвозвратно лишена.

Я пробуждаюсь в комнате, прикрытой от утреннего света; девушка во сне прижимается ко мне как домашняя зверушка, хотя у нее есть своя постель. В комнатах так много высоких статуй, что я представляю, как Венин просыпается с визготней о том, что жилище полно мужчин, думающих ее заграбастать. Я тихо встаю с кровати и ступаю по земляному полу, натертому кем-то до блеска. Хозяин этого дома определенно питает слабость к гобеленам, вероятно, из-за того, что ходит за пределы Песочного моря и ему по душе всё, что он там видит. Они словно меж собою общаются, эти красно-коричневые гобелены от потолка до пола, с узорами из львов, кобр, неведомых зверей и влюбленных. Сводчатые окна тоже большие, как двери, а вместо дверей здесь арки. Из окна видно, как улица ползет вверх и затем изгибается; мое окно на шесть этажей выше, с открытыми ставнями, на других окнах установлены полки с подвесными растениями. Я стою и думаю, кто проснется первым – девушка в моей постели или улица. Хозяина я застаю в подобии поварни, хотя никакого повара не видно. По его словам, служанка скоро придет готовить нам кофе, хотя я об этом и не просила. Мне любопытно, чем же он полезен для Бунши, но приставать с самого начала с расспросами в любом случае невежливо.

Он интересуется, как меня звать.

– Люди зовут Соголон.

– А как зовешь себя ты? – спрашивает он.

– Умно, – замечаю я с улыбкой.

– Одно из приятнейших слов за эту четверть луны. Девять дней назад я был старым гнусным безобразником-мужеложцем, так что сегодня солнце мне определенно светит.

Удивительно, но я смеюсь.

– Бунши мне много о тебе рассказывала, – говорит он.

– А мне про тебя ничего, вот ведь странность.

– Да про меня и рассказывать нечего, простак, тем не менее преданный делу. Да еще и старик, которому и заняться особо нечем, и жить уже всего ничего. Я полагаю, мы одного возраста?

– Это вряд ли.

– Вот как? Что же привело в это дело тебя?

– Деньги.

Он вдруг спохватывается, что к задней части дома ему нужно пристроить еще одну комнату, и начинать нужно прямо сейчас, то есть определять к делу крепких молодых людей, гордящихся своими мускулами.

– Позволь еще один вопрос, – спрашиваю я вдогонку. – До сезона дождей еще много лун – что же произошло с кварталом Таробе?

– Таробе? Что ты имеешь в виду? – оторопело спрашивает он.

– По дороге к югу я ночью чуть не утопила свою лошадь. Некоторыми домами река там завладела полностью.

Судя по выражению лица, с таким же успехом я могла говорить ему о Песочном море.

– Зачем ехать в Таробе на юг, если это север?

– То есть как север?

– Да так. Если ты ехала на юг, то значит, это был невольничий квартал.

– Галлункобе? Как? С каких это пор?

– Таробе север, а Галлинкобе юг? С самого моего рождения и по сей день.

– Это место сведет меня с ума.

– Я не…

– Да нет, это не вопрос.

– Я… В самом деле, я просто не забиваю себе голову тем, что здесь происходило, но много лет назад по Конгору прошли такие жуткие, обвальные ливни – либо до, либо сразу после моего рождения, – что Таробе в том потопе ушел под воду едва ли на треть, и жители оттуда сместились на север.

– К тем, кого легко могли прогнать, – улыбаюсь я.

Он кивает и уходит.

Мои воспоминания о Конгоре совсем незначительны, но их достаточно для сознавания, что я почти во всех отношениях брожу по чуждому городу. Да, некоторые здания и жилища здесь выглядят как и всегда, но всё остальное понастроено так, чтобы сбивать с толку. Отчетливей всего мне помнятся драки на палках и мальчишки, на которых не было ничего, кроме поз воинов и лицедеев.

А еще я помню, что некоторые женщины здесь носили юбки, которые заканчивались ниже груди, но ни в коем случае не выше. Поэтому, когда я прохожу по кварталу Ньембе и вижу, что у женщин прикрыта не только грудь, но и руки, ноги, пальцы, волосы, а иногда даже лицо, мне приходит в голову мысль, что я невзначай запнулась и очнулась в каком-то совершенно другом месте. Я иду по дорогам, знакомым мне видом, но не запахом; по тропкам, где в памяти отзываются цвета, но не звуки, – быть может, потому, что это место никогда не считало меня по-настоящему своей. Я спрашиваю у одного древнего старика, бредущего без цели, что случилось с Конгором. Он поначалу смотрит на меня в замешательстве, ведь Конгор вокруг каков был, такой и есть.

– Я имею в виду то наводнение, – уточняю я.

– Которое из них?

– То, что сдвинуло Таробе.

– А-а, вон ты про что… Я тогда совсем еще мальчишкой был. До потопа того была засуха. Девять лун прошло, когда народ возроптал, чтобы старейшины содеяли обряд и принесли жертвы богам – ну вот и получилась лишка. Помнится, трех приезжих старейшин выволокли на улицу и колотили, чтобы те начали творить заклинание облаков – те и начали, хотя вначале предупредили, что дождь могут только вызывать, но лишь боги решают, что делать дальше. И надо же: заклинание сработало, но добра без худа не бывает, вот дождь и зарядил на несколько лун – самое большое наводнение, да к тому же такое быстрое да сильное, что поглотило бо€льшую часть Таробе; многие там и утопли. Да только горевать по ним было недосуг: даже когда вода отступила, половина Таробе осталась под водой. Тогда люд двинулся на север, да там к новому месту и прирос.

– А с городом-то что случилось?

– Ты о чем? Ах, ты про это! Помню я в силу возраста и эти дела. После великого потопа конгорцы стали страшиться богов. Понимаешь, о чем я? Страх наказания за то, что не были строги к греху. Поэтому всё место стало таким благочестивым, что даже шлюхи теперь носят покровы, и за самую, казалось бы, мелкую провинность кара может быть ох сурова, сурова и быстра.

Я уж не спрашиваю, зачем здесь всюду понатыканы Семикрылы; уж явно не ради поверки в Башне Черного Ястреба.

Оказывается, Бунши объявлялась здесь дважды, первый раз до нашего с Венин приезда.

– Напугала меня до чертиков, – сообщает хозяин дома, но молчит, когда я спрашиваю, как можно пугаться того, кому поклоняешься. Вообще, это слово – «поклоняешься» – заставляет его хмуриться, а мне лишний раз напоминает, что благоговение и страх – не одно и то же.

– Я совершаю омовение в ванне и тут вижу, как оконная рама плавится словно масло, а из масла выплавляется она, – рассказывает он. Он безудержно кричал, пока фея не зажала ему рот пальцами. «Какие новости? Где они?» – требует она, а затем кричит, когда он говорит, что не знает.

– Будучи божественной по природе, неужто она не располагает ответами? – возмущается он. – А на следующий день после вашего приезда она появляется снова.

– Ей полегчало, когда ты сказал, что я уже здесь?

– Да как-то не похоже. Я сказал, что вы с девушкой спите наверху, а она как только пришла, так сразу и ушла.

– Странно.

– Ты изъясняешься так, будто во всем этом таится какой-то подвох.

– Откуда такая проницательность, старик? Я думала, ты просто радеешь за правое дело.

– Делу принадлежит моя голова, может, даже и глаза. Но мое сердце…

– Поведай, что ты знаешь.

– Это великое замирение сидит на спине у крокодила, Соголон. Ты здесь видишь только людей Черного Ястреба, но они не единственные, кто здесь собрался. В Джубе тоже получено известие – само собой, неофициально – о том, чтоб надобно вспомнить, где лежит позабытый меч и взять давно отложенный щит. Семикрылы собираются и в Малакале и даже в Миту, а те, кто в отпусках, созываются обратно в казармы. Не скажу за этого Короля, но когда наемников собирал его отец, это делалось для одной-единственной цели.

– Той, которой не хочет никто.

– Мы не праведней других. Через две четверти луны ожидается посольство из Веме-Виту – говорят, для разрешения спора.

– О чем же тот спор?

– Лучше поставить вопрос иначе: удастся ли его разрешить? О моем ответе ты можешь догадаться.

– Квашу Нету ни за что не следовало уступать трофеи, которых он не завоевывал.

– Трофеи? Это какие же? Калиндар и Увакадишу? Увакадишу – отдельный независимый народ, а Калиндар никогда не был добычей.

– Похоже, эта новость до Юга так и не добралась, а я не раз слышала там марабангскую речь.

– Южного Калиндара он не отдавал, это не значится ни в одном договоре. Он дал им свободу провоза и торговли, золото в обмен на соль. Южане же воспринимают это как то, что у них есть право собственности на землю, и начинают что-то вроде мягкого вторжения.

– А как к этому отнесутся жители самого Калиндара?

– До или после того как начнут сжигать построенное южанами?

Он оставляет меня за трапезой, которую кто-то приготовил. Я уже перестаю спрашивать о любовнице или женщине, которую он якобы присылает готовить и убирать. В следующие три ночи между нами сама собой складывается шутка, появится ли наша водяная фея и в каком виде – струйкой через окно, лужицей под дверью или комком в отхожем ведре? Поэтому, когда Бунши объявляется на четвертую ночь, по своему обыкновению стекая по окну и собираясь лужицей на подоконнике, я не утруждаю себя пояснением, отчего хихикаю. В скором времени она утомляет Венин так же, как и меня.

– Ну, как там ваше общение? – спрашиваю я.

– Еще не прошло и двух четвертей луны, – с вызовом отвечает она.

– Кто отмеряет твое время, Бунши? Дни бегут ох как быстро, быстрее струйки в часах! Вам с Сестрой Короля нужен другой подход.

– Они всё еще могут появиться.

– Когда? Для тебя, похоже, любое время все равно вовремя. Знала б я, что у меня столько свободы, сказала бы паромщику, чтобы он скатал меня в Джубу поразвлечься.

– Нам нужен Следопыт.

– Что тебе нужно, так это другой план, водяная. Эта миссия, если таковой ее можно назвать, сейчас на острие ножа.

– Нам нужны они.

– Так «они» или «он»? И кто «он» – Леопард?

– Волк.

– Волчий Глаз? Или как он там себя называет, Следопыт? Какая мать назовет своего сына Следопытом? А его брата, часом, зовут не Сторож? Он там как будто сел на кактус и не может снять задницу с шипов.

– У него есть нос.

– Нос есть у всех, фея.

– Такого нет ни у кого. Когда он учуял запах человека или зверя, то может вывести к его источнику.

– Ну тогда он точно волк.

– Ты не понимаешь. Он может следовать за тем запахом по земле, не важно в какую даль, или через море, даже Песочное море, и удерживать цель способен от четверти луны до года. Как только он уловит запах мальчика, всё, что ему останется – указать пальцем. Единственная причина, по которой я обратилась к Леопарду, это чтобы он вышел на него.

– Хитро. Ох уж эта водяная фея! Что ж, остальным из нас, у кого нет носа, придется довольствоваться головой.

– Это всего лишь одно из его дарований, – вздыхает Бунши.

– Что за человек? Он полубог? Колдун? Или просто очередной пройдоха, что льет тебе водицу на уши?

– Без него вам не добраться туда, куда нужно.

– Его дарование похоже на крылья. Он птица?

– Ты думаешь, это шуточки.

– Я этого не говорю.

– Я и не говорю, что ты говоришь.

– Вся эта возня вокруг замены одной венценосной головы другой, когда нынешняя точно такая же злая? Нет, водяная фея, в этом нет ничего смешного. Видно, я смеюсь над чем-то другим.

– Тебе кажется смешным «очищение» женщин, вот так запросто заклейменных ведьмами?

– Я никогда ничего не говорила о…

– Девятьсот девяносто шесть при Кваше Моки. Шестьсот две при Лионго, с позволения сказать, Добром.

– Послушай сюда…

– Пятьсот при Адуваре. Триста семьдесят шесть при Кваше Нету. Все это – женщины, которых кто-то назвал ведьмами, иногда лишь один раз! Может быть, это и смешно, может, забавно всё, что происходит под властью Короля-Паука. Просто всё – в том числе и Аеси, у которого развязаны руки во исполнение воли своего государя. Знаешь, мне сейчас в голову пришла одна забавная мыслишка. Убийство львенка. Чей-то сын, пронзенный копьем прямо в сердце. Ведь забавно, не правда ли?

– Ты кусок собачьего дерьма.

– А что, копье – забавное оружие. Просто такая длинная-длинная палка…

– Не надо.

– Но смотри, как она пронзает насквозь сердце маленького ребенка!

– Я клянусь…

– А вот нет, нет! Давай пошутим! Конечно, когда у тебя на глазах из-за гребаного канцлера на службе у своего гребаного короля гибнет твой собственный сын, ты ведь смеешься, а не плачешь?

– Бунши!

– А поскольку все короли одинаковы, то всё то не имеет значения. Другой король, но тот же мертвый ребенок.

Возможно, это взвывает ветер – не ветер, – а не я. Может, это просто сила, как говорит женщина Ньимним, но она обрушивается на комнату словно дрожь, сотрясает стены, подбрасывает в воздух кровать, табуреты, кувшины, таз, колотя их друг о друга, а затем всасывается в Бунши, раздувая ее как козий бурдюк и разрывая в клочки. По всей комнате брызги и черные пятна; они капают с потолка, катятся горошинами по полу, пятнают гобелены и превращают меня и ревущую Венин в пятнистых леопардов. Я хватаю ее в охапку, чтобы бежать, и тут вижу: по шву двери стекает черная струйка и плотно ее запечатывает, так что не открыть. Венин снова кидается в крик и слезы. Я оборачиваюсь и вижу, как капли, потеки и лужи стекаются, образуя единый крутящийся столб. В бешеном вращении он змеисто изгибается словно смерч, а затем выстреливает в меня осколками, которые вжикают мимо шеи и пригвождают меня к двери. Я допускаю оплошность: делаю вдох, и не успеваю закрыть рот, как Бунши вонзается мне в горло и через пищевод вторгается туда, где я дышу. Я начинаю задыхаться – перед глазами темнеет; она меня топит, приканчивает прямо здесь. Венин кричит трижды, а затем затихает. Я всё еще барахтаюсь, но слабею и падаю на колени; только тогда Бунши меня покидает. Все черные пятна из разных углов комнаты сплетаются воедино, образуя ее, а она выскакивает из окна.

Проходит еще четверть луны, а я по-прежнему готова убить ее за то, что она сказала; в самом деле, аж руки чешутся. Так лучше, чем сидеть и кипеть. Недолго думая, я поднимаю в воздух плод и кувшин, и они разлетаются вдребезги. Затем я замедляю взрыв до полной остановки и оглядываю подвешенное крошево, прогуливаясь среди этой застывшей вспышки. Вот что я сделаю с его головой, а вот это – с ее телом и со всем остальным миром. Затем я проваливаюсь в сон, выпустив пар своего неистовства, но просыпаюсь пустой и подавленной. «Скажи ей: скатертью дорога!» – говорит голос, похожий на мой. «А вот я возьму нож и распорю твою щель», – скрипит голос, уже другой. Ему я издевательски говорю:

– Слышь, ты! Там внутри можешь строить какие угодно планы, но учти: я на сто и семьдесят лет старей того, что составляет твое вожделение. Если девица не зарится на твое копье, то это, наверное, потому, что у тебя там не крупнее наперстка, а, Якву? Почему всё, что исходит из твоей пасти, так и вопит о ничтожности твоего причиндала?

У Якву нет слов, чтобы ответить на такую дерзкую язвительность, не уступающую его собственной, и он утихает, по крайней мере на ближайшие несколько дней.

Еще несколько дней, когда заняться совершенно нечем, кроме как сидеть и тяготиться тишиной или перекидываться фразами с хозяином этого дома, которого, похоже, вполне устраивает, что я зову его просто «ты». Однажды утром ко мне приходит записка: идти как я есть, со своим мешком и жаждой мести, по реке как можно дальше к северу, Лесным Землям или Ку, оттуда как можно ближе к Фасиси, затем в сам город, из него – в королевскую ограду, а оттуда к нему. И ждать восемь лет, чтобы либо замучить одного из сангоминов, либо посмотреть, куда полетят голуби. Об этом я думала и раньше, но этим я не принесу ничего нового; чувствуется, что они застопорились. Однако фея изрекла пятнающие меня слова. Я не считаю чем-то зазорным, что, живя вблизи корон и королей, я никогда не задумывалась, что это может сказаться на будущности какой-нибудь женщины или смерти мужчины, хотя я была одной из немногих, кто знал дворцовую жизнь изнутри. Может, при истинной линии королей смерть сына не бередила бы меня каждый день заново. Мне не хочется думать об утрате.

Так я оказываюсь в Большой Архивной палате. Проходит четыре четверти луны, а те всё не объявляются. Бунши я не вижу уже несколько дней, но могу ее представить в любой оконной раме, где она прячется, внушая себе, что они скоро придут, а как же иначе? Тем временем с почтовым голубем приходит весточка о том, что они «сходятся насчет импундулу». «Наверное, это Нсака», – полагаю я, хотя записка без имени. Они убеждены, что этот импундулу – тот самый, хотя звучит так, будто он движется особняком, а они ищут его всей компанией. «Они» означает он, потому что весь поиск держится на нем, а Нсака держится за своего змея.

Огромное яйцо Большой Архивной палаты по центру Нимбе ведает архивами не только Конгора, но и всего Севера. По слухам, где-то здесь в тайном месте хранятся и стихи южных гриотов, но уж либо совсем вне людского доступа, либо это такой же слух, как и юмбо величиной с человека. Архивная палата – место, куда люди захаживают редко, а заправляет ею человек, который, судя по всему, предпочитает, чтобы так оно и было.

– Вы такой хмурый взгляд репетируете в зеркале? – спрашиваю я.

– Чего?

– Да нет, ничего.

– Тебе нужно еще что-то, кроме как беспокоить старика?

Я думаю ответить, но мое внимание привлекает зал.

Это место действительно грандиозно – пять высоченных этажей, каждый выше трехэтажного дома, – и все завалены таким количеством свитков, рукописей, фолиантов, пергаментов и бумаг, что архивариус, должно быть, давным-давно утратил им счет. Хотя сколь бы невероятным это ни казалось, что-то мне подсказывает, что он прекрасно ориентируется в этих завалах, или, может, усвоил их расположение еще смолоду и держит нос по ветру. Иногда какой-нибудь лист выскальзывает, порхает и приземляется где-нибудь в другом месте, а на некоторых полках сами книги шелестят о том, что в них содержится.

– Вот я вас, проклятые, – ворчит старик, и они тут же затихают.

Сначала мне кажется, что передо мной горбун, но вот он отрывается от фолианта настолько, чтобы задержать на мне взгляд. Вокруг головы у него белый шарф, из-под которого проступают скулы и подбородок, седые косматые брови и борода. Глаза, что уставились на меня, белесые как у слепца, но перед ним книга, а значит, впечатление обманчиво.

– Чего тебе, женщина?

– Что у тебя есть о кровопийцах?

– Ты хочешь знать, известен ли мне кто-нибудь лично?

– Я спрашиваю про то, что о них написано.

– Ты ждешь моего рассказа, чтобы не тратить времени на чтение?

– Да язви ж богов, здесь в Конгоре есть хоть один старик, который не брызжет желчью?

Он смотрит на меня так, как и сам ищет ответ на этот вопрос, но поставлен им в тупик. Не его вина, что он давно разучился общаться с людьми.

– В своих странствиях по прочитанному ты когда-нибудь встречался с письменами о птице-молнии? – спрашиваю я.

Стоит мне упомянуть о «странствиях по прочитанному», как лицо архивариуса словно оживает. Видно, перед ним та, кого можно в них завлечь. Он оглаживает бороду и взглядом окидывает пространство.

– Он известен под каким-либо иным именем?

– Чи… Чи… Не могу припомнить…

– Чимунгу, а также Иньони Йезулу. Ты спрашиваешь о существах, что бродят по миру, о котором большинство людей не ведает, хотя он находится совсем рядом с ними, и они дышат с ним одним воздухом. Некоторые из нас называют их «созданиями полудня». Спрашивается, почему? Потому что лишь когда солнце стоит высоко в небе, иные люди знают, что нужно накрепко запереть свою дверь, а если ее нет, то забиться в угол и молиться богам. Под людьми я подразумеваю речные племена, которые не умеют ни читать, ни писать, поэтому не ведут записей. Но некоторые чимунгу речным народом не насыщаются, а столь же многие предпочитают скитаться ночью. Идем со мной.

Мы сворачиваем в проход, где книги вновь начинают свое перешептывание, пока он на них не шикает.

– Некоторые из этих пергаментов старше, чем дети богов. Говорят, слово – это божественное желание, незримое для всех, кроме богов. Поэтому, когда женщина или мужчина пишут слова, они, сами того не ведая, дерзают лицезреть божественное. О, какая сила! Но это настолько ново, что пока еще даже не книга, а лишь разрозненные страницы и незаконченный свиток – погляди, на некоторых листах еще чувствуется запах чернил. Запомни это: часть этих чернил – это не чернила, а собственная кровь того существа. Не спрашивай меня, откуда это. Не каждый лист даже принадлежит одному и тому же писцу.

– Откуда у тебя все это?

– Откуда? Откуда и всегда – какие-то нахожу я, иные находят меня. Двунадесять лун назад мне их оставил человек на усталой лошади, сказав, чтобы я берег их в целости и сохранности.

Сверху сам собой снижается лист, за ним еще, за ним другой.

– Ишь, соперничают, – улыбается старик. – Волнуются, чтобы их прочли первыми.

Он уходит и возвращается с подсвечником, в котором горят четыре свечи.

– За семь лун ты моя первая гостья, – говорит он.

Страницы не перестают расстилаться и разворачиваться сами по себе.

– Новые знания. Они боятся превратиться в архив, который не интересен никому, кроме старика. Ну-ка, оглядись вокруг, посмотри на мудрость, распиханную по темным углам, – говорит он, указывая на стены. Разобрать написанное мне сложно, но старика не нужно и упрашивать. – Это дневник. Говорят, его писала некто, просившая называть себя Монахиней.

– В самом деле?

– Это то, что я прочел в писаниях. Ты будешь задавать вопросы или слушать? Так-то, она бросила своих детей, а ее муж… Нет, не умер… Его убили, да, он был убит. «Он» околдовал ее, но не обратил и не убил; ему хотелось, чтобы она помнила, кто расправился с ее мужем. Ее он застал врасплох, когда она на заднем дворе толкла батат, это она помнит: времени, что он выводил ее из транса, хватало, чтобы увидеть, что он с нею делает. А затем он околдовал ее снова, чтобы она с этим ничего не могла поделать.

– Как давно это было?

– Да наверное, когда ты была еще девочка. «Он очаровал меня, потому что был очарователен», – гласит строка. Почему все считают, что они должны быть умными?

– Старик, давай дальше.

– Извини, но муж и дети? Как тогда она может быть монахиней?

– Давай дальше.

– Извини. Он околдовал ее, затем овладел, а после убил ее мужа прямо у нее на глазах. После этого он вызвал в ее спальне грозу и улетел. Младенец и другие дети остались с бабушкой. Она сказала, что не может к ним возвратиться, и пошла в сторону Песочного моря, пока чрево ее не отяжелело. Странно, я никогда не слышал об импундулу, который бы нес живое семя.

– Он же импундулу, а не зомби, – замечаю я.

– Ну да. Дальше она появляется в Малакале…

– А что случилось с ребенком?

– Родился мертвым, или же она его умертвила. О боги! Доверься богам, – произносит он в секундную паузу.

– Зачем?

– Что?

– Продолжай.

– Ах да. Я…

– Похоже, этот рассказ вызывает у тебя удивление. Ты никогда его не читал?

– Никогда особо не интересовался, что там может писать жен…

– Монахиня?

– Ну да. В общем, она отправилась в Малакал. Там она собирает оружие, которое может его поразить. Копье и колья из дерева ассегай, отравленное молоко, ибо женское молоко он любит так же, как кровь. Потому он ее и не убил, что она все еще вскармливала грудью ребенка. Его она выследила в одном из соляных караванов, идущих из Малакала. Здесь она говорит, что он не тот импундулу, который убил ее мужа. Их может быть пять или шесть – раньше их было больше, но кто знает, сколько?

– Может, но я вижу упоминание всего об одном.

– Только не об этом. Его она ранила копьем из ассегая, а затем спалила заживо.

Архивариус пропускает две страницы.

– Здесь говорится, в холмах за Пурпурным Городом она выискала его ведьму. Там просто написано, что он мертв. Другой продолжает убегать; как только она получает сведения, он исчезает. Исчезает, оставляя высосанные тела – обычно всю семью, а одного забирает в качестве раба молнии. «Другой»; она продолжает повторять, что он другой. Раб молнии выводит ее к месту, где тот охотился, но орудовал он не один. С ним были три элоко – травяные демоны, у каждого по две кости, заостренные как кинжалы, а еще дух-вампир Обайифо, но они с импундулу рассорились и расстались. Импундулу использовал маленьких детей, а Обайифо их поедал. Письмена были написаны через три года после гибели ее мужа.

– Она готовилась.

– Может быть. Здесь нет ничего, кроме того, что она их выслеживала – собирала сведения или, может, получала известия от других. Здесь упомянуто, что она говорила и с теми, кого люди давно перестали слушать; в том числе и с умалишенными. Ты говоришь, что охотишься на импундулу?

– Я сло€ва не сказала, что на кого-то охочусь.

– Да уж конечно, ты просто ищешь, какую сказку рассказать детишкам на ночь! А кинжал у тебя под одеждой предназначен для очистки плодов, – говорит старик с усмешкой. – Здесь просто перечисляются нападения и жертвы. Она не могла быть во всех местах одновременно. Вот здесь, похоже, последнее, что она написала. Остальное – это уже кто-то другой; может, их несколько. Вот тут кто-то говорит, что слышал, как раньше ее звали Монахиней, потому что она была во всем зеленом. Она успела их выследить до границ Песочного моря. Если это пишет кто-то другой, то это означает, что она… она…

– Нашла себе место на древе предков.

– Храбрая женщина.

– Это было не обязательно. Женщина не должна быть храброй, если сама того не хочет.

Он смотрит на меня и кивает. Следующие несколько страниц проходят в тишине.

– Постой-ка, эти листы новые, я даже еще улавливаю запах чернил. Кровавое Болото: трое женщин, сестры. Луала-Луала: семья, берег по соседству с Гангатомом. Семь дней спустя: Колдовские Горы, затем Нигики: мальчик с девочкой. Через четверть луны, Долинго: муж, жена и семеро детей. На следующей странице, пять дней спустя: посланный на их розыск отряд охотников на дороге из Миту в Конгор. Следующая страница, луна после… м-м-м…

– Что «м-м-м»?

– На выходе из Темноземья… Не убийство, но свидетель с Белого озера сообщает, что видел большое черное существо с крыльями летучей мыши; оно летело на людей, уже выбиравшихся на берег – к берегу они так и не пристали. Затем сообщение из Конгора, и снова участок дороги Миту – Конгор: семья, державшая придорожную гостиницу…

– Про тела лучше опустить.

– Снова дорога Миту – Конгор, а через восемь дней Долинго. Четверть луны спустя: Нигики, Луала-Луала, Кровавое Болото.

– Те же места в обратном порядке, почти все как по лекалу. С каких это пор у вампиров такая дисциплина?

– Ты меня спрашиваешь? Но даже это не самое странное. Дорога Миту – Конгор, а затем Долинго, спустя восемь дней. Новый лист, и еще одна запись, более полугода спустя: опять Долинго, а затем, спустя пять дней, та же дорога. От Долинго до Миту почти три луны, и то если верхом, а если по реке, то луны полторы. Как они добираются до тех мест так быстро?

– Она когда-нибудь упоминала Малакал?

– Да, вот здесь, наверху.

– Могу предположить, что либо до, либо после там указано восточное побережье.

– Да, как раз вот здесь.

– Вот же черная сука!

– Это кто?

– Кое-кто с реки, кому там на дне самое место.

Эта водяная нечисть, должно быть, знала. Знала, но просто ждала, когда я сама это открою. Импундулу и его банда вампиров используют двери. Портал.

– Сколько имен там указано до повторения? – задаю я вопрос.

– Десять и девять, – говорит архивариус.

– Мне нужен список на языке, который я могу читать.

– Погоди, это еще не всё, на этом новом листе. Где-то между Миту и Долинго… Точно не говорится… Но у них объявился мальчик.

– Что?! Что там написано? Что еще?

– Ничего. Только то, что это мальчик. Они странствуют с мальчиком. Вот что здесь написано: «Мальчик подошел к двери с жалобным плачем, и они впустили его».

– Эта выписка откуда?

– Кажется, из хроник Волшебных… Колдовских Гор.

– Ты ведь говорил, что эта книга новая.

– Ну, года здесь нет. Хотя я могу сверить по записям.

– Мне нужны новости посвежее, старик.

– Я хранитель книг и архивариус. Для меня, если что-то не записано, то и знания об этом нет.

– Знания нет или тебе нет дела?

– Пока что-то не появится в написании, оно безотносительно и как бы не существует.

– Да пойми ты: к тому времени, как это попадает на страницу, бывает уже поздно.

– Ты смеешь меня осуждать? Полагаешь, что это какой-то пыльный архив?

– Да не архив, а склеп! К тому времени как мы прочитаем то, что сокрыто в этих стенах, уже всё: ищи ветра в поле. Всё будет уже бесполезно!

– Ты хочешь сказать, что моя Палата бесполезна? Да если бы не эти мертвые слова, многие люди вообще бы не узнали, кем они являются. Ты-то, находясь здесь, думаешь, что пытаешься искоренить злодейство? Думаешь, эта твоя попытка первая? Если бы все такие, как ты, умели читать, тогда, возможно, то последнее злодеяние и осталось бы последним, а ты не стояла бы здесь, возводя хулу на книги, которые только в том и повинны, что содержат истину, которой ты не привержена! Убирайся вон!

– Да я другое имела в виду.

– Ты только что обозвала мою Палату склепом!

– Я лишь хочу…

– И ты еще имеешь дерзость чего-то хотеть поверх своей хулы? Какой же из девяти миров тебя такую изрыгнул?

Я не хочу с этим человеком ссориться, а уж тем более драться. Поэтому разъясняю: единственное, что мне нужно, – это новости настолько новые, что ему придется написать их самому. Все эти годы, все эти книги – сплошь других людей.

– Как насчет твоего голоса, твоей книги? – спрашиваю я с нажимом.

Он видит мои слова насквозь и, похоже, проникается.

– Есть только один способ выведывать новости прежде, чем они разлетаются, – говорит он и исчезает в темном коридоре. Оттуда доносится какая-то возня с передвижением вещей; что-то скользит, падает с грохотом, и наконец архивариус возвращается с говорящим барабаном.

– Струны слишком ослаблены. В момент сжатия под мышкой тон может оказаться недостаточно высоким, так что за отчетливость не ручаюсь. Четыре высоких стука подряд означают «скажи мне, что ты знаешь». Если ослабить и выдать один нижний тон, а затем плавно сжать струну посредине его, это будет уже означать «странные люди» или «люди крови». Если же струну отпустить резко посреди тона, то единственное, что от меня услышат, это что «луна полна и красива». Увы, барабан состоит из множества тонов, как и наш язык. Может, те, кто меня услышит, поймут, о чем я спрашиваю, и ответят, – говорит он, после чего отдаляется к лестнице у дальней стены и восходит по ней на крышу.

Ночь плавно переходит в утро, когда он стучится ко мне в дверь. Мы с ним условились, что я зайду сама, но, как видно, свежесть новости его приободрила, придав сил. Он всё еще переводит дух, когда я открываю дверь.

– Колдовские Горы! Пришло известие, что последний раз их видели там.

– Когда?

– Чуть дольше луны. Если луну назад они отправились в горы, то где они окажутся потом?

– В Нигики, – говорю я. – Поблизости портала нет, так что они могут всё еще находиться на Юге. Может быть, остановились в Увакадишу.

– Всё равно что-то непостижимое, – качает головой архивариус. – В тех заметках упоминается Импундулу, его соратники, а также тот мальчик, но совсем не упоминается его ведьма. Импундулу так или иначе с ней в связи. Она им помыкает насколько может, а он выполняет ее веления как хочет, и именно она направляет его к свежей крови. Но здесь ведьма не упоминается ни в одном из случаев. А это значит, женщина, что ты разыскиваешь, вообще не Импундулу. Ты ищешь птицу-вампира без хозяина. Ишологу.

– Худо дело.

– Да уж хуже некуда. Импундулу, тот хоть под чьим-то надзором, а Ишологу не подвластен никому и лютует из чистой жажды крови. Ни наставника у него, ни хозяина, ни четких действий. Ничего, кроме хаоса.

Двадцать три

Только в Конгоре покойников укладывают в урны такой величины, что уместилась бы живая женщина с ребенком. Возможно, мертвых здесь преподносят богам как пищу в сосудах, предназначенных для хранения воды или масла, но спросить об этом не у кого. Вокруг только мертвые: Басу Фумангуру, его убитые жена и дети забальзамированы и оставлены в доме одни. Я знаю, что, поместив мертвых в эти большие кувшины, конгорцы предают их земле. Это делается с почтительной осторожностью. Однако к этой семье проститься никто не приходит; никто не хочет к ним прикасаться или участвовать в погребении. Судя по разросшемуся на дворе терновнику, в дом с той поры никто не заходил.

Мне находиться здесь необязательно. Следопыт, будь он здесь, возможно, что-нибудь бы учуял, но для моего глаза это просто мертвецы. Гостевая комната рядом с зернохранилищем – место, где они сидят, лежачими их тела никак не назвать. Солнце некоторое время назад зашло, но последний его луч всё еще здесь. В этой комнате нет ничего, кроме урн, из которых три мне высотой по грудь, а одна пониже пояса. После некоторого колебания я на это всё же решаюсь, и ветер – не ветер, – сняв крышки, аккуратно опускает их возле урн. Фумангуру, как самому крупному, достается самая большая. Лицо его снесено, а череп проломлен. Его обрядили в одеяние старейшины и прислонили посох сзади, постаравшись придать покойному достоинство в сидячей позе. Нога у него осталась только одна, на месте другой дерево и ткань. Из второй урны пахнет приторной гнилостной сладостью; вероятно, Следопыт бы учуял еще издали. Благовония и тонкость синих тканей подсказывают, что это его жена. Тело сохранено так, как это делают на Севере, высушивая из него воду; при этом верхняя часть ее туловища обращена на Север, а нижняя на Юг. В третьей урне то, что осталось от двоих детей, а в четвертой урне один. Детей трое потому, что остальных недосчитались. Больше здесь смотреть не на что, и я ухожу.

Те, кто перебил эту семью, – не те, кому достался мальчик, но Бунши заставляет всех нас съехаться сюда, чтобы Следопыт мог его разыскать посредством своего волшебного нюха. Зачем-то так, хотя я почти уверена в его истинном местонахождении. Но Бунши, чтобы это выслушать, здесь нет, а Следопыта нет, чтобы учуять; что ж до меня, то я не в настроении все это высказывать. С того дня, как Бунши попыталась меня утопить, она держится на дистанции, что меня вполне устраивает, ведь знай я, как ее той ночью взорвать, я бы это сделала. Несмотря на все ее слова о Волчьем Глазе и крайней нужде в этих людях, ни один из них не провел больше ста лет, убивая себе подобных, и никто из них не сможет выстоять перед Аеси, к которому она всё так же не дает мне подступиться.

Ее голос продолжает назойливо кружить в моей голове, внушая, что, если я убью его, он всё равно вернется. При этом мне известно то, чего не знает или не хочет признавать она, а именно, что империи с Сестрой Короля не бывать: у них нет будущего. «Ты могла бы уйти», – произносит голос, звучащий как мой. Иди прямо сейчас и останови их. Может, для Увакадишу уже поздно, но к Кровавому Болоту или Долинго еще можно поспеть. Всё, решено! Каким-то образом найди их, может, с помощью другой ищейки, отыщи ребенка, убей вампира, определи мальчика к единственному делу, на которое он еще, возможно, годен. Всё. Решено!

«Я знаю, что ты задумала», – подает голос Якву, как обычно подбирая идеальное время для внедрения в мою голову.

– Этот придурок продолжает думать, что меня знает, – глумливо откликаюсь я.

«Эта шлюха всё время забывает, что я живу в ее голове», – говорит он.

– Давай, вторгайся, всё равно тебе не победить.

«Отдай мне девчонку».

– Я не отдала бы тебе и дерьма, которое оставляю на земле.

«Кого ты пытаешься обмануть, женщина? Думаешь, ты мастерица, а она подмастерье? Она тупа, как камень, а ума у нее еще меньше. Даже для нее не секрет, что она не что иное, как просто плоть для употребления».

– А ты уж помыслил, как ее использовать.

«Я знаю, на какую миссию ты идешь. Знаю даже то, что ты ждешь какого-то не то человека, не то зверя, который никогда не придет. Если то, куда ты направляешься, пахнет дракой, эта деваха тебе без надобности. Для вас обеих будет лучше, если ты оставишь ее в Конгоре или продашь в рабство. Или отдашь ее мне».

– Каким бы скудным ни был выбор, он всё равно лучше, чем твой гнусный отросток присунуть невинной девушке.

«Тебе нужно копье. Тебе нужен меч. Тебе нужен опытный воин, способный владеть и тем и другим».

– То есть я должна отдать ее тело на потребу мужику, который раньше портил женские тела, чтобы ты при первой же возможности нанес мне удар в спину? Я выгляжу так, будто только что выпала из коровьей ку?

«Тогда мое почтение», – ворчит Якву и исчезает. Удивительно, что он ушел просто так; я напрягаюсь в предвкушении удара или пощечины. Но ничего не происходит. Он думает, что этого достаточно: оставить меня с мыслями, которые мне тяжки. Вне зависимости от того, решу ли я двинуться за Импундулу или Аеси, эта девушка будет мне не помощью, а обузой или даже опасностью. Но я не могу решиться отпустить ее прямиком в лапы оглоеда, который только и ждет, чтобы ее заглотить.

Из Таробе я еду приграничной дорогой на восток. Дома хозяин суетится над непривычно большим числом горшков и плошек, буквально выманивая из меня вопрос, по какому поводу этот пир.

– Никакого пира, просто нужно накормить еще больше ртов. Они нашлись – и твой Следопыт, и великан, и еще двое.

– Ты отговаривала Леопарда ехать за мной? – спрашивает Следопыт, целый и невредимый.

– Я сказала ему, что вам не выйти к другой стороне, а ты, гляди-ка, целехонький. Вот и верь богам.

У Следопыта сейчас такой вид, будто он не доверяет комнате. Я его не виню: здесь в самом деле тускло и затхло, что наверняка не дает его носу покоя. Не успокаивает глаза и зелень оттенка птичьего помета. Похоже, что в Конгоре желчные старики, у которых нет женщин, кучкуются вместе – во всяком случае, у них есть что-то общее. Именно так до хозяина дома доходит известие о том, что в полутемных залах Архивной палаты объявились какие-то воистину странные сущности, в помещении, почти напрочь отгороженном стенами из книг, к которым люди не прикасались вот уже столетие. Должно быть, хозяин места сам кому-то обронил, что ожидает странных гостей. Только сейчас, лежа на кровати и лишенная возможности отойти, я имею возможность рассмотреть Следопыта. Кое-кто из женщин, пожалуй, счел бы его даже красивым; например, я в молодые годы. Не то что Леопард – этот кошак, которому только дай разгуливать нагишом: так, дескать, удобнее готовиться к прыжку. Эти мысли вызывают у меня усмешку, на что Следопыт молча хмурится, а я тайком оглядываю его волосы, коротко подстриженные, чтобы подчеркивалась форма головы и кожа темнее спелого кофе.

Он больше напоминает уроженца Джубы, чем кого-нибудь из Ку. Никаких шрамов, кроме ран, что зарубцевались; на шее следы белой глины, которой он в детстве так и не научился пользоваться. Толстые темные губы показывают, что у него по-прежнему целы все зубы, чтобы ими скрежетать. Я пробую улыбнуться, отчего он хмурится еще сильней. Ему нестерпима мысль, что мир продолжал двигаться без него, нестерпима настолько, что даже этот закат – очередной уходящий день – его злит. Видимо, этим продиктован новый вопрос:

– Это боги сказали тебе нас забыть после всего одной ночи?

– Я вижу, ты весь свой разум оставил в лесу, – говорю я.

– Как одна ночь могла отнять весь мой разум? – спрашивает он.

– Радуйся, что не отняла кое-чего еще.

– О чем ты, женщина? Как только я учую в доме Фумангуру запах, мы сможем уйти еще до того, как истечет эта четверть луны.

– Четверть луны давно миновала.

– Не мели ерунды.

– В том лесу вы пробыли двадцать и восемь дней.

– Что? Ты рехнулась!

– Целая луна прошла и ушла с той поры, как вы скрылись среди деревьев.

Он откидывается на ковры и подушки словно от толчка. По его лицу видно, как он мучается, пытаясь осмыслить то, что, видимо, уже слышал. Его губы дрожат, глаз подергивается; он отворачивается, видимо, понимая, что мука отражается на его лице.

– Да, целую луну, – повторяю я.

– В Темноземье я не в первый раз. Там время никогда не останавливалось.

– А кто сказал, что оно остановилось?

– Ты меня утомляешь, – бросает он.

Снаружи на улице собираются семикрылы, разбиваясь на группы по трое и четверо перед выходом к Башне Черного Ястреба. Это первый раз, когда я вижу некоторых из них верхом на белых и черных конях с красными поводьями; воинов в черных вуалях и черных одеждах под кольчугами и доспехами. Следопыт неслышно подходит и останавливается рядом.

– Съезжаются со всего Севера, а некоторые и с южной границы. У пограничных на левой руке красные шарфы, видишь? – спрашиваю я.

– Что за войско? – интересуется он.

– Наемники.

– Какие? Я с Конгором знаком слабо.

– Семикрылы. Черные снаружи, белые внутри, как их символ, черный ястреб.

– Зачем в Конгоре наемники? Или здесь где-нибудь в Галлинкобе разбуянились юнцы?

Я смеюсь.

– Скажи-ка мне вот что, – говорю я. – Тот лес не ведет в этот город, не ведет даже в Миту. Тогда как вы сюда попали?

– Есть двери, а есть двери, женщина.

– Да. Я об этих дверях тоже знаю.

– Старые, кажется, знают всегда и всё. Что ж это за дверь, которая поездку длиной в ночь сокращает всего до одного шага?

– Тех дверей десять и девять. Я не знаю, есть ли у них название. Пока что их известно десять и девять. Одна из них, к примеру, сокращает путешествие к Кровавому Болоту до одного шага.

– Безумие! Просто, разъязви его, безумие.

– Гляньте, как он на меня смотрит! Сколько ты пробыл в обучении у Сангомы?

– Ни в каком обучении я не был.

– Не был, а подготовка есть. Для открывания двери нужно если не наущение, то какая-то форма заклятия.

– В Темноземье никакой двери я не открывал.

– Дверь сама по себе не откроется. Как я уже сказала, здесь нужно если не наущение, то какое-то сангоминское заклятие. Когда Бунши говорила, что у тебя есть дарование, она, должно быть, это и имела в виду. Потому-то, видно, ни о какой потере времени и не беспокоилась, независимо от того, как долго ты пропадал. Почему, когда ты можешь поглощать время всего одним своим шагом? Единственно, кто в моем представлении располагает таким даром, это богорожденные или сангомины.

– Я у одной такой жил. Мы с Леопардом. Точнее, бывали в гостях.

– Видно, чтобы освоить некромантию, гостить долго не нужно.

– Ты, кажется, путаешь ее с ведьмой. Это вы режете младенцев на куски, а мы спасали детишек мингов.

– Видно, не спасали, а набирали Сангоме в обучение. А я, между прочим, не ведьма.

– Кого из нас звали Лунной Ведьмой, тебя или меня? И если я… если мы в самом деле отсутствовали целую луну, то что вы с водяной богиней успели выяснить насчет ребенка или насчет Фумангуру? Ничего? Ничегошеньки за целую луну?

Я молча на него смотрю.

– Ты хоть мимо его дома проходила? – спрашивает он.

– Дом ждал твоих навыков, а не моих.

– Хм. Видно, твои навыки большой работы ума не требуют.

– Я, как видно, тупое орудие, – отвечаю я.

– Что ж. В таком разе неудивительно, что для меня всё проходит как один день, если после двадцати восьми мы так и не приблизились к мальчишке Фумангуру. Может, никто не стремится найти его всерьез, кроме Бунши?

– Присматривай лучше за своим котом и великаном, – теряю я терпение. – Да еще за елдаком лучника.

О’го смотрится еще отрешеннее, чем прежде, а Леопард еще более сердит, чем Волчий Глаз. Ни одному из них не хватает сил даже долго стоять, не то что ходить. Оба одурело рассказывают про каких-то обезьянолюдей в буше, среди рассказа снова проваливаясь в сон. Позже в тот день я еще раз прохожу мимо комнаты великана. Там на полу с ним сидит Следопыт, а великан в железных перчатках лупит ладонью о ладонь, высекая искры.

– Убивать просто руки чешутся, – рыкает он.

– Потерпи, ждать уже недолго.

– А когда нам обратно в Темноземье?

– Да, наверное, никогда.

О’го, по крайней мере, в силах лупить и сотрясать пол, а вот Леопард, когда стоит, сотрясается лишь сам собой. Он едва не падает, прежде чем я успеваю вбежать и схватить его за плечо, при этом мы оба валимся. Леопард извиняется. Он не знает, почему ноги его по-прежнему не слушаются, а если и слушаются, то ненадолго. Большей частью дня он просто валяется на простынях, квелый как издыхающий кот. Я было спохватилась, а где лучник, но тут сообразила, что он небось забрался на этаж к Следопыту.

– Я чуть не стал добычей, – бормочет себе под нос Леопард. Я слышу это уже в третий раз; похоже, это его скорее озадачивает, чем пугает. Я смотрю на него и раздумываю о своем льве, даром, что львы ненавидят леопардов.

– Это ты Лунная Ведьма? – спрашивает он, пристально на меня глядя.

– Да, – отвечаю я, готовясь к очередной словесной перепалке.

– Ты в этом мире выправила много неправедного. Я это знаю точно.

– Я… не поняла.

– У меня много сестер, если не по крови, то по духу. Они ходят с высоко поднятыми головами и дерзки как воины, поскольку за ними, мол, присматривает Лунная Ведьма. Они не поверят, что я тебя видел и даже разговаривал.

– Не знаю, что и сказать, – пожимаю я плечами.

В это мгновение его мысли переносятся куда-то еще.

– В земле здесь дыры из обожженной глины, полые как бамбук, – произносит он потусторонним голосом. – В них через дыру уходят моча и дерьмо. Конгор отличается от других городов тем, как обходится с мочой и дерьмом. Извини, что-то голова не на месте, кружится. А кто обустроил нас в этом месте? – спрашивает он, приподнимаясь на локтях.

– Один старый чудак, любящий готовку, – раздается голос Следопыта. Он стоит в проеме и выглядит так же неважнецки, как и кот, но по крайней мере держится на ногах. – Спасти тебя, однако, было пустяковым делом.

– Ты ждешь от меня благодарности? Ты, из-за которого мы оказались в тех бесовских кущах!

– Я вас двоих оставляю, – говорю я, собираясь уйти.

– Останься, – требует Леопард. – С ним я по-любому разговаривать не настроен.

– Мы должны здесь задержаться и разыскать следы мальчика, так как эта ведьма потратила впустую почти целую луну, – говорит Следопыт.

– Если остаешься ты, то я ухожу, – бросает Леопард.

– Как хочешь. Так захотел Фумели?

– Язви богов, что за вопрос!

– Скажи, ты можешь стоять? Изменять форму? Сейчас по тебе не промахнулся бы даже ленивый полуслепой лучник с тряскими руками. Я передам работорговцу, что искать ребенка ты больше не желаешь, – говорит Следопыт.

– За меня ничего не решай.

– Ничего, за тебя может сказать Фумели. Он уже об этом подумывает.

– Скажешь еще хоть одно слово таким тоном, и…

– И что? Превращусь в кошку или какую-нибудь мелкую сопливую сволочь?

Следопыт развязно хохочет. Леопард в ярости. Он поднимается с ковров, но валится обратно.

– Убирайся, – говорю я Следопыту.

– Ты еще будешь мне указывать, – кривится он. – Ты, что не смогла за целую луну проделать мелкий поиск. Да я…

Ветер – не ветер – сшибает его с ног, выкидывает за дверь и захлопывает ее прежде, чем он успевает в нее постучать. От своей крикотни он вскоре утомляется и уходит.

– Поначалу, на первой встрече, я подумала, вы друзья.

– Внешне, – кивает Леопард.

– Разве не ты привел его с собой?

– Это всё Бунши, я только ему предложил. Да, он был мне другом – до Темноземья, где он взялся спасать одного себя.

– В Темноземье многие становятся как не в себе.

– Он только выдал свою сущность. О’го, тот хоть повернул назад, чтобы нас спасти, и лишь потому, что увидел всё еще открытую там дверь. А этот не только нас оставил, но даже не оглянулся. Я уверен, он сказал остальным, что это Огуду, мелкое проклятие. Ни у кого из нас толком не отложилось, но я запомнил. Если он останется с этим отрядом, то я уйду.

– А лучник?

– Он за себя пусть сам решает.

Словно в ответ на эти слова, в комнату входит юноша.

– Комната Следопыта на втором этаже, если ты хочешь держаться от него подальше, – говорю я.

– Нет, она на третьем, – поправляет юноша быстро, как я и предполагала. Он отворачивается, но дважды мелькает на меня взглядом, проверяя, смотрю ли я на него.

– Мы ведь охотимся на мальчика, верно? – спрашивает Леопард.

– Ты разве не помнишь?

– И да, и нет.

– Поспи, Леопард, – говорю я. – Выспись.

В ночь, когда Следопыт отправляется, я следую за ним. Бунши не прочь дать людям, делающим одно дело, разные наставления, но не отваживается. Я слежу за Следопытом. Для человека, который еще нынче утром едва шевелился, он двигается вполне сносно, можно даже предположить, что он напал на след, но ему еще лишь предстоит побывать в доме Фумангуру. При этом Следопыт движется в своем обычном темпе, внешне неторопливо. Голос намекает мне, что есть дела поважнее, но когда я спрашиваю, какие именно, затыкается. Бунши велела этому нюхачу приступить к делу сразу, как только он доберется до Конгора, и он приступает. Ткань укуру, что лежала на его кровати, теперь обернута на нем вокруг пояса и надета на голову как капюшон.

Конечно, по моему запаху он может сказать, что я у него на хвосте, но общеизвестно, что если он решит на нем не сосредотачиваться, то он для него одно со всеми остальными. Я иду за Следопытом, когда он пускается по моим стопам, посещает места, в которых я уже бывала, постигает то, что уже известно мне. В квартале Нимбе он пытается заговорить с мальчиком, который без остановки выкрикивает «бининун!» – взволнованно, как выпавший из гнезда воробьенок. Затем ноги несут его туда, куда я от него никак не ожидала: место, которое идущая с рынка усталая торговка называет Домом товаров и услуг для удовольствия госпожи Уадады.

Иными словами, бордель.

На следующий день Леопард возмущенно орет, сколько он еще будет унюхивать на Следопыте хер лучника. Назревает драка; я думаю ее остановить, но по размышлении воздерживаюсь. Следопыт ничего не отрицает, но просто недоумевает, зачем Леопард ставит эту приблуду выше их дружбы. Лучник слова «приблуда» не знает, но чувствует, что это что-то нехорошее. Он смущенно шевелит губами, но мне на расстоянии не разобрать.

– Язви богов и язви это маленькое дерьмо! – выкрикивает Леопард и прыгает на лучника, который без своего оружия оказывается беспомощен. Леопард в своем полном кошачьем обличье сбивает его с ног. Следопыт пробует отбить лучника кулаками, но Леопард в гибком прыжке стискивает челюстями шею Следопыта.

– Леопард! – кричу я.

Тот нехотя отцепляется. Следопыт, откашливаясь, поворачивается уходить.

– Завтра сюда ни ногой, – задышливо выговаривает он. – Вы оба.

– Ты мне не указ, – бурчит Леопард.

– Завтра, чтоб тебя здесь не было, – бросает Следопыт и, пошатываясь, выходит.

Приходит Бининун. Те, кому Конгор известен лишь понаслышке, будут удивлены и даже изумлены этим празднеством, где вокруг безудержно мелькают и колышутся голые груди, а по бедрам женщин шлепают настоящие, тугие и вздыбленные желанием члены. Видавший такое на протяжении дня непременно кричит о распущенности, не зная, однако, что начало такого явления как бининун заложено именно в благочестивой природе целомудренности. Только в таком месте, как Конгор, где все изъявления чувственности крепко заперты внутри, могут они прорываться наружу столь бурно и вольно. Только в таком месте, как Конгор, и на таком празднестве, как бининун, я, помнится, проводила изрядную часть времени по проулкам и оврагам, потому как именно туда мужчины уволакивали девушек под прикрытием пестрых красок и развеселых шумных гуляний.

Я смотрю на шествие всех этих пузатых и средних барабанов, за ними маленьких бата и совсем уж мелких бонгов, заглушающих песнопения и зовущих всех в пляс. За ними, расправляясь в танце, выпрыгивает сам бининун. Гляньте, как лихо втягиваются, а затем выдуваются уже в новых цветах одеяния всевозможных факиров и фокусников; как прячет свое лицо за занавесом из каури Король-Предок в королевском пурпуре, и как гибко и высоко, в человеческий рост, скачут фигуры в красном, золотистом, розовом, синем и серебристом, топорщатся своими космами, монистами, косами, кисточками и амулетами. Всюду изобилие сеточек для лиц, чтобы скрывать то, что видно глазу, и сети для рук, скрывать то, чем там заняты руки. Барабанщики меняют ритм, и меняется вся процессия; бининун, распаляясь, пускается в разгул. Через пол-луны женщин будут пороть плетьми как раз за то, что они позволяют себе сегодня, а мужчин остерегать, чтобы они не поддавались искушению. Вместе с О’го мы настигаем Следопыта, но тут же и теряем его в наплыве гуляющих. Я знаю, куда он направляется, и сейчас тому самое время. Он идет в дом Фумангуру, а утром скажет, что это он, и только он выяснил, куда направлялся мальчик и где он появится в следующий раз. А еще расскажет, как погиб дом Фумангуру, будто бы он обнаружил это первым.

К утру исчезают Леопард и лучник. Следопыт и О’го возвращаются вечером. О’го, в существенно лучшем расположении, чем когда-либо, наваливается на трапезу такую обильную, которую я за хозяином и не припомню. Общение с Бунши скудеет с каждым днем, а сама она так и не всплывает. Видимо, она исходит из соображений, что если идти готов тот единственный человек, на которого у нее вся ставка, то на остальных можно себя и не транжирить. В мыслях об этом выходе я провожу бо€льшую часть дня, хотя всего пять дней назад собиралась уйти. У Бунши есть свои причины не выкладывать этим людям, кого и зачем они ищут.

Девушка, Венин, увлекается всем тем, что по нраву большинству девчонок: шастает по рынкам и лавкам, окуная пальцы в дорогие ткани и ароматные масла, не ведая, что, прежде чем что-либо взять, нужно за это вначале заплатить. Так что, вместо того чтобы ходить за Следопытом, мне приходится вначале следовать за ней, иногда, чтобы заплатить торговцу, прежде чем он не закричал «держи вора!», или поднять ветер – не ветер, – если иной продавец ринется за ней вдогонку. На всё это она не обращает внимания, полагая, что я следую за ней единственно для того, чтобы стеснять ей свободу. «Не ходи за мной!» – сердито кричит она, противясь сейчас всему, что исходит от Соголон, особенно поучениям. Обуздывать ее постоянно я не могу, поэтому думаю посоветоваться с ведьмой насчет какого-нибудь заклятия, которое бы повергло ее в сон при отдалении на излишнее расстояние. Хотя это же оставит спящую на произвол того, кто ее найдет.

«Отдай мне девку», – всё не унимается Якву.

– Душегуб, я не знаю таких чар.

«Никаких чар не нужно. Просто уйди, язви тебя, с дороги».

Остается ждать, пока Следопыт проснется и даст знать о своих намерениях: что он думает делать, в какую сторону глянуть, куда пойти. Однако с первым светом я отправляюсь искать хижину ведьмы, которая бы наложила заклятие на девушку – не из гордыни; просто надо. Ведьме не нравится, что ее обнаружили, и лишь после того, как я угрожаю раскрыть, что она не только ведьма, но еще и мужчина, дверь предо мною открывается.

– Конгор обитель благочестия, в нем никакого колдовства быть не может, – говорит она с порога.

– Хорошо. Тогда не будем и называть это заклятием, – отвечаю я и вхожу без приглашения. В моем бурдюке кусок веревки, которой зогбану связывали Венин. После обряда ведьма вплетает его в ножной браслет и окунает в благовония.

– Скажешь ей, что это подарок, – говорит она.

О том, что что-то затевается, догадывается Якву.

«Отдай девку сейчас же», – требует он.

– Сейчас же? Как так получилось, что ты единственный, кто ее домогается? – интересуюсь я. – Множество лет у меня в голове обитала целая тьма недовольных, которые только и ждали, как бы меня сразить, а нынче остался только ты. Что ты там вытворяешь?

Якву, никогда не отвечающий на мои вопросы напрямую, снова замолкает. Я возвращаюсь в дом хозяина и, едва переступив порог моей комнаты, чувствую без всякого нюха, что здесь побывал Следопыт. Свой запах оставила и Бунши. Я собираю вещи на выход, когда Венин начинает бестолково суетиться.

– Во-первых, вот тебе подарок от торговца драгоценным мускусом, – говорю я, чем привожу ее в восторг.

Затем я ей говорю, что в местах, куда мы едем, есть чудеса: плещущие кверху водяные струи; повозки, что разъезжают по небу, а также платья, которые сами тебя одевают.

Мы уже собираемся уходить, когда запах проклятущей феи, до сих пор ощущавшийся только вскользь, внезапно обретает резкость и явственность. Она предстает воочию; при этом ее так трясет, что она то обретает, то, наоборот, теряет свой облик.

– Архивная палата… Что-то происходит… Следопыт!

На дальнейшие слова у Бунши нет времени, к тому же ее так колотит, что ей их не выговорить. Я говорю, что надо взять О’го, а она кричит, что нам нужен клинок, а не таран, и пусть он не обижается. Сад-О’го и девочку она приведет к дороге, ведущей в Миту, и к перекрестку.

– Ты и твои адовы двери. Это переход в Долинго?

– Ты сама знаешь, куда он ведет.

– Если они воспользуются дверями, то, может, нам лучше подождать, когда они явятся в Конгор?

– Нет! В Конгоре нам оставаться нельзя, теперь уже нет. Иди!

– Может, первым нужно спасаться Следопыту? Он ведь тебе нужнее всех.

– Откуда ты знаешь – а может, они решат задержаться на Кровавом Болоте? А если пойдут в Долинго, как ты думаешь их отследить на отрезке длиной в три дня? Ткнешь наобум пальцем? Начертишь руну? Или, может, спросишь у рыночных торговок, не залетал ли к ним за ягодами белый господин, пукающий молниями?

– Надо же, в кои веки острячкой заделалась.

– Ступай ему на помощь или катись прочь!

Сначала мы с хозяином дома видим лица, оранжевые и трепетно мерцающие; толпа наблюдает, как дымно и ярко пылает Архивная палата. Конгорцы неукоснительно помечают всё – даже то, что не принадлежит их городу, – поэтому остается лишь домысливать, что могут испытывать люди при виде того, что когда-то составляло их самих, а теперь поднимается и вспучивается лохматыми клубами, кроваво озаряя весь квартал. Большая Архивная палата сейчас напоминает гигантский костер какого-нибудь злого божества – такой огромный, что насыщает мрачно-ржавым воспаленным светом всю округу.

Интересно, вопят ли те шепчущие книги? Ровно в тот момент, когда я об этом думаю, кто-то в толпе кричит:

– Стой, куда ты?!

Хранитель книг. Всем своим видом он словно говорит: «Ваша помощь уже не поможет». Крыша скоро рухнет, утонув во взрыве тлеющих углей. Слезы, пот, или и то и другое вместе, покрывают лица влажным блеском. Хотя в таком месте может загореться что угодно, огонь не возникает сам собой, и Следопыту наверняка предстоит давать пространные разъяснения. А может, он и сам уже в огне.

И люди.

Люди плачут.

Люди кричат.

Люди затихли.

Не успокоившись, не умолкнув, не перешептываясь, а просто вмиг остолбенев. Огонь до них еще дойдет, это понятно, но ближнее от меня лицо смотрит мимо пламени, мимо всего, даже мимо себя самого. Он и все, кто рядом, не только тихи, но и недвижны. Застыли. Пот заливает глаза, но они не моргают; каждый мужчина, женщина и ребенок на улице стоят как вкопанные, пока все их головы дружно не поворачиваются в одном направлении. Именно головы – ни одной другой конечности, даже пальца. В эту секунду с расстояния двух улиц доносится истошный женский крик, и все бросаются сломя голову как на настоящем пожаре; все поголовно, и стар и млад, обращаются в паническое бегство. Толпа сбивает с ног и топчет тех, кто не может поспевать.

Никто ничего не произносит и не производит, кроме натужного сопения на бегу. Все устремляются в ту улочку, где я вижу Следопыта в тот самый момент, как он локтем в лицо сшибает бросившуюся на него женщину, а еще один, по виду магистрат или префект[50], отгоняет людей плоской стороной своего меча. Какая-то мать отбрасывает ребенка и кидается на Следопыта, а другой мальчуган запрыгивает ему на спину. Префект его оттаскивает. Толпа гудящим роем окружает их – тех, что силятся не допустить кровопролития, чем явно идут вразрез с намерением толпы, у которой нет никаких мыслей. У кого же они есть и кто здесь исподтишка заправляет, я догадываюсь не сразу, а перед тем, как он исчезает за углом на другом конце проулка. Мелькнувшую голову выдает шапка коротких огненно-рыжих волос, а еще клипсы и черный плащ с алым подкладом. Плащ, что развевается, несмотря на сухость и безветрие.

Аеси. Здесь, в Конгоре.

Значит, он следует за нами, один или с отрядом. Стало быть, он неотступно шел за нами от Малакала и знает о нашем составе, потому что никакой иной причины нападать на Следопыта у него нет. А это означает, что кто-то на него шпионит. Я так долго в составе этой дурацкой миссии, что, вместо того чтобы его выслеживать, прогнала мысль, что он будет выслеживать нас. Своих прежних возможностей он уже во многом лишен: не может летать, не может невзначай исчезнуть или унестись по своему желанию. Пустившись за ним по следу, я смогу его найти, и я одна из немногих – может быть, единственная, – кто с ним когда-то уже расправлялся; сумею и сейчас. Но он убьет кого-то из них. Я их не знаю, и мне, в общем-то, нет до этого дела. Он всё равно обречет кого-то на смерть, и кто-то из этих людей проснется завтра без сестры, брата, ребенка или просто без конечности; но даже рука здесь – жертва непомерно большая.

Гнев нарастает безудержно, ведь единственная, кто во всем этом проигрывает, буду я, а в смыкающемся круге толпы у Следопыта и служивого скоро не останется выбора, кроме как пробиваться посредством оружия. Несмотря понимание всего этого, я тем не менее делаю шаг в сторону Следопыта.

– Ты, наверное, одна из тех женщин с тайными навыками? – спрашивает хозяин, мешая мне идти дальше.

– Секрета здесь нет, – отвечаю я.

Я спрыгиваю с лошади, чувствуя, как по коже пробегает тревожная рябь. Ветер – не ветер – сначала взметает пыль, задувает на всех факелах огонь, срывает незакрепленные ставни и вот уже начинает откидывать людей – кого в стену, а кого и в воздух. Он бежит, опережая меня, и расшвыривает вверх и в стороны мужчин, женщин, детей и случайных животных. Моя сила прокладывает путь прямо к тем двоим.

– Он завладел умами всех и каждого в этом проулке, – говорю я, когда мы подъезжаем к префекту и Следопыту.

– Я уже понял, – отзывается Следопыт. – Всеми, кроме твоего.

– Кто эти люди? – спрашивает меня префект. Мне и хозяину дома удивительно видеть столь светлую кожу – такая бывает у тех, кто с самого дальнего севера.

– Нам надо уходить, – говорю я.

Некоторые люди начинают вставать и таращатся во все глаза.

– В спасении от них я не нуждаюсь.

– Зато им скоро понадобится спасение от тебя, – отвечаю я.

Людей становится всё гуще.

Пока я добираюсь до своей лошади, людская масса успевает скопиться и снова рвется бежать. Ветер – не ветер – отзывается мгновенно, словно метлой выметая всех и вся в конец улицы.

– Тот человек идет? – спрашиваю я у Следопыта.

– Я ему не командир, чтоб знать.

– Заткнись уже наконец, – обрывает его префект, забираясь на лошадь хозяина дома.

– Где Сад-О’го?

– Ждет вместе с девчонкой.

С хозяином мы прощаемся в его доме и отправляемся к самой мелкой части реки, которую еще можно на лошадях перейти вброд. Следопыт, не унимаясь, сетует, что я пытаюсь его утопить, а префект желчно спрашивает, всегда ли он у нас такой? От противоположного берега отходит длинная дорога в Миту. При приближении к перекрестку навстречу нам выходит Сад-О’го. Один. Следопыт выкрикивает его имя. Великан изъявляет что-то похожее на улыбку. Однако вид светлокожего солдата его настораживает

– В самом деле, кто ты такой? – интересуюсь я.

– Он из комендантского войска…

– Ох и широк у тебя роток, братец. Звать меня Мосси.

Попытка разглядеть этого человека в темноте выявляет лишь его большие серьги-кольца, серебряное ожерелье и длинные волосы.

– Тебе-то что, – говорю я.

– Вам бы об этом надо было задуматься прежде, чем ломиться в дом Басу Фумангуру. Этот Следопыт сказал тебе, где он провел ночь?

«У шлюх», – отвечаю я мысленно.

– Всю эту ночь, куда бы я ни ходил, ты будто везде таскался за мной. Пора б тебе уже с этим закончить, – говорит Следопыт.

– Это вам всем пора перестать мне указывать, что делать, – ерепенится префект.

– Послушай, – обращается ко мне Следопыт, – к судьбе Фумангуру он изъявил такой же интерес, что и ты, и за это чуть не поплатился жизнью. А теперь ему некуда податься.

– Ну так это теперь его забота, – усмехаюсь я.

– То есть ты считаешь, что Аеси, который за ним охотится, не станет заботой и для тебя? Да-да, женщина, нам теперь об Аеси тоже известно. Наряду с прочим.

– Я же просил тебя не говорить за меня, – хмурится Мосси.

– Да заткнись ты, – отмахивается охотник.

О’го помогает Венин спуститься с дерева с осторожностью, на которую, мне казалось, великан не способен. Она не выпускает его руку, даже когда уже твердо стоит на земле. Вместе мы проходим несколько дальше, прямо к перекрестку дорог.

– Так ты там управляла ветром? Восхитительно! – не сдерживает чувств Мосси.

– Это не ветер.

– Правда? А что же это?

– Да херня, – морщится Следопыт. – Достали уже все эти ведьмы с их перекрестками.

– Между прочим, это всё для тебя, а не для меня, – говорю я, поражаясь, как быстро он способен меня раздражать. – Вы с Бунши, наверное, уже обо всем столковались.

– Не могу сказать, скверное у тебя настроение или ты всегда такая. Зато я теперь знаю, кто он, тот мальчишка.

– Aje o ma pa ita yi onyin auhe.

– «Курица не знает, когда ее сварят, так пусть послушает яйцо», – говорит он, подмигивая.

– Так кто он, по-твоему, тот мальчик? – спрашиваю я.

– Некто, кого Аеси изо всех сил пыжится найти раньше тебя. Все это так или иначе связано с Королем. Только не рассказывай мне, что он сын Фумангуру: для меня мое время ценнее не меньше, чем твое.

– Король хочет стереть Ночь Черепов, а этот ребенок…

– Этот ребенок – тот, кем он и был всё время. Я читал предписания Фумангуру, женщина.

– Ты их нашел?

– С ними в самом деле не мешает ознакомиться. Для этого и существуют библиотеки, где ты рылась всего несколько дней назад.

– Ты учуял по запаху?

– Он был всё еще там. А ты их разве не нашла? Эх ты, а еще великая Лунная Ведьма! Или ты не затем туда ходила? Наверное, да.

– Ты еще думаешь, что меня волнуют стародавние судебные указы?

– Однако тебе не мешает с ними ознакомиться, – назидательно говорит Следопыт. – Там указания о том, как поступить с ребенком, когда мы его найдем. Слово над словами имело для вашего старейшины наибольший вес.

– Выражайся ясно.

– Куда уж яснее! Он писал поверх слов молоком, и там сказано, чтобы ребенка отвезли в Мверу. Что так смотришь – язык отнялся? Пройти через Мверу, чтоб оказался съеден след, вот что там говорится.

– Ну конечно, разумеется. Никому из людей не приходило в голову наносить Мверу на карту, и богам тоже. Ребенок там находился бы в безопасности.

– Всё равно что сказать: находиться в безопасности в аду.

– Бунши привела нас сюда потому, что здесь есть дверь, – говорю я.

– Скажи мне, кто этот ребенок, иначе я дознаюсь сам. Ты ведь знаешь, я не отступлюсь, – говорит он.

– Открывай давай дверь.

– Кто этот мальчик?

– Что-то у вас только и разговоров, что об этом куклёнке, – подает голос префект. – Это из-за него весь сыр-бор?

– Каком еще «куклёнке»? – смотрим мы в недоумении.

– Вы как семья, где все замалчивают какую-то тайну, – смеется Мосси. – В точности такая семейка. Там в доме действительно была найдена кукла, детская игрушка – это при том, что ни одна мать Конгора кукол ребенку не дарит. Здесь это ужасный грех – приучать ребенка к идолам. С другой стороны, не все дети в Конгоре урожденные конгорцы, и кто бы ни порешил семейство Фумангуру, но на одного рука не поднялась… Я полагаю, это тот самый мальчонка, о котором вы здесь судачите, разве нет? Видно, он очень важен, раз за ним охотятся такие… персоны. Я думал, Следопыт мне чего-то недоговаривает, а он и в самом деле не знает.

Мне этот фанфарон нравится. Хотя это не объясняет, зачем он к нам прибился и с какой стати я должна разрешать ему следовать за нами, вместо того чтобы прикончить его здесь.

– Тот, кто ступает за нами, всё так и идет, – произносит О’го Следопыту, который наконец кивает, отступает от нас, складывает перед собой руки и шепчет какое-то заклинание. Антизаклятие Сангомы. Вспыхивает искра и, разделяясь надвое, множится и осыпается, образуя огненный круг размером с дом, после чего гаснет.

– Вот видишь, ведьма: пламя погасло, а двери нет – прежде всего потому, что мы находимся на перекрестье, а здесь никаких дверей не бывает. Я знаю, что ты невысокого звания, но еще несколько дней назад ты, должно быть, видела то, что мы называем порталом, – говорит Следопыт.

– Он у вас хоть когда-нибудь затыкается? – спрашивает Мосси у девушки, и даже она смеется. Улыбаюсь и я, зная, как это выбешивает Волчьего Глаза. Пройдя всего ничего, мы оказываемся на другой дороге, уже не из грязи, а из камня; вместо тепла вокруг ощущается прохлада, а вместо ровной тропинки идет небольшой подъем в гору.

– Это… не Миту и не Конгор, – удивляется Мосси.

– Даже выкормыш Сангомы, когда не скулит как некормленый щенок, способен на большие деяния или хотя бы такие, – говорю я и отъезжаю, оставляя префекта строить девушке глазки и досаждать этим О’го. Видно, я действительно стара, настолько, что перестаю улавливать: даже такой баобаб, как наш великан, способен испытывать теплые чувства к женщине. Я замедляю ход, чтобы Следопыт мог взобраться на мою лошадь.

– Не исключено, что Аеси преследует тебя во сне, – говорю я.

– Во сне я его видел только один раз.

– Сегодня ночью не засыпайте. Ни ты, ни твой судеец.

– Но сон меня уже зазывает, Лунная Ведьма.

– Займи себя чем-нибудь.

– Я знаю, кто этот ваш мальчик, – шепчет Следопыт.

– Ты имеешь в виду, мальчик Бунши, – отвечаю я.

Этой ночью нам никуда не добраться, и мы устраиваем себе отдых в стороне от дороги. Мосси и Следопыт разводят костер, а я, наблюдая за ними, не могу не задаться вопросом, как же начался пожар в Архивной палате. Затем Следопыт, чтобы не заснуть, лезет на всех нахрапом, да так рьяно, что префект в конце концов оттаскивает его, и они уходят к реке, часть пути пробегая трусцой. Я слышу, как он рассказывает магистрату, как у него устроен нюх, и как только он что-нибудь учует, может следовать за ним куда угодно и по морю и посуху; как он, обнаружив впервые этот свой дар, от безумия едва не отсек себе нос, как он может следовать за запахом, пока человек не умрет, и что живые – мужчины, женщины, дети, звери, все-все – пахнут по-разному, но мертвые пахнут одинаково.

Запах мальчонки он уловил в доме Фумангуру, и теперь тот запах тянет его на Юг – то ли в Долинго, то ли куда подальше. Но до этого его запах исчезал с тем, чтобы вернуться более четким, словно бы мальчишка наконец определился, куда ему идти. Теперь, чем дольше они в пути, тем он крепчает, а когда они вошли в эту дверь, то мальчик как будто врезался ему в лицо.

Тут один из них резко вскрикивает, и не успеваю я вздрогнуть, как в реке раздается всплеск. За ним еще один, и болтовня обрывается. В период затишья сложно сказать, гаснет ли костер сам по себе или я просто об этом думаю. Я переворачиваюсь на другой бок и засыпаю, зная – нет, надеясь, – что мой разум для Аеси по-прежнему недоступен. Вокруг что-то слишком тихо.

Лишь сваленная в кучу одежда на краю обрыва удерживает меня от падения. Внизу лунными переливами сонно поблескивает река, а на берегу, раскинув ноги, лежит на спине Следопыт, которого магистрат жадно наяривает, и оба в загадочных лунных бликах.

Двадцать четыре

Резкий толчок сшибает меня с лошади. Удар такой силы, что мелькает мысль: не взбесился ли это мой собственный ветер – не ветер, – вырвав из седла и подбросив в вышину, откуда я плашмя грохнулась на спину так, что отнялось дыхание. Ко мне, проворно спешившись, бежит Венин, но и ее припечатывает так, что она с плачем валится. В этом порыве, чувствуется, задействован не только Якву, их там, должно быть, не меньше десятка, если вообще не общее скопище всех, кого я укокошила. Я силюсь встать, но меня снова валят с ног, а затем чувствуется, как хватают за ноги и волокут через дорогу. Мосси спрыгивает с лошади, выхватывая два своих меча, но его дружно толкают вперед, разворачивая к нему его собственный меч, чтобы он на него напоролся. Следопыт бежит и опрокидывается на спину. Жадные руки на моих лодыжках утягивают меня в буш так быстро, что я не успеваю начертать хоть какой-нибудь нсибиди; нет в голове и заклинаний. Женщина Ньимним не раз говорила мне заучить слова, поупражняться в их произнесении, но я ей так и не вняла. В воздухе витает что-то вроде напева заклинаний, но это никак не Якву. Мосси бросается за мной, но его снова сбивают с ног. Удерживается только О’го. Когда он встает на моем пути, его всячески пытаются спихнуть или сдвинуть, отвесить тумака или дать затрещину, но он стоит как вкопанный. Не знаю, откуда что берется в Венин, но она хватает палку и делает на земле пометки. Может, она достаточно долго глядела, как пишу нсибиди я, и усвоила если не смысл, то хотя бы формы.

Это действует. Подобно визгу ветра, они раскидывают всех туда, откуда пришли. Один успевает цапнуть меня за волосы и выдрать клок.

Мосси подбегает, чтобы помочь, но меня от него заслоняет Венин.

– К ней не смеет прикасаться ни один мужчина! – заявляет она.

Лицо у Следопыта такое же удивленное, как и у меня. О’го бережно усаживает меня на мою лошадь, с которой, впрочем, всё в порядке. Мы продолжаем путь, пока тропинка не сужается в один сплошной ровный участок. Голове полегче, но она всё еще как будто не на месте, и если сейчас спешиться, то я, не ровен час, упаду. Мосси, кажется, говорит, что это дамба, сооруженная еще во времена какой-то давно исчезнувшей империи. На дневном свету мне приходит в голову, что, хотя многое в нашем Следопыте кажется мне ущербным, глупым, неказистым или нелепым, на его выбор людей посетовать грех. Среди них и этот новенький – даже с кожей цвета мелка, которым маркируют кожи, внешности он незаурядной, и настоящий воин в отличие от всех остальных. Единственный, кого не выбирала водяная фея, может оказаться единственно полезным человеком. Если не считать толстых губ, то он совсем не похож на мужчин, которых я обычно вижу: длинные волосы растрепаны, как грива у моей лошади, острое лицо обрамлено бородой, нос нависает ястребиным клювом, а когда проходит вблизи, глаза его похожи на два озерца. Кроме того, он выше Следопыта – как, собственно, и все, а не только О’го.

– Я это один услышал? – настораживается вдруг Мосси.

– Я тоже это слышу, – говорит О’го и тоже озирается.

Как только кивает Следопыт, с обоих боков раздается треск и грохот, после чего почва идет волной трещин, а снизу из глубины утробно рычит и поднимается кверху гром.

– Язви богов, какая еще напасть этим утром? – вырывается у меня.

Венин хватает свой посох и превращает его в два копья; наверное, урвала у хозяина дома. Сад-О’го обнюхивается. От земли исходит жар, а вместе с ним вонь, от которой жжет ноздри. Но это не всё: откуда-то из недр доносится злобный дикий смех, явно женский. Чем ближе, тем более необузданным он становится, пока наружу не прорываются какие-то чудища.

– Дамы и господа, а ну прочь отсюда! – командует Мосси.

Четверо враз, два сбоку, взрывая собой земляную корку и осыпая нас градом из комьев. Вот они – вздымаются выше Башни Черного Ястреба, голосят и заходятся кудахчущим хохотом. Туловища и груди как у безобразных старух, а руки толсты как бревна; ниже туловище переходит в змеиные хвосты толщиной с древесный ствол. Вырастая из земли, они дыбятся ввысь, а оттуда, завидя нас, ныряют обратно.

Перепуганные лошади нас попросту скидывают. Кожистые и костлявые, твари покрыты черной измазанной чешуей; волосья у них медно-красные, красные и глаза, и плотоядно щелкающие клыки. В двух местах земля разверзается, и кверху вздыбливаются еще две. Одна, вынырнув, сбивает с ног Следопыта и выпускает когти, но тут появляется Мосси со своими двумя мечами и, крутясь волчком, сечет и рубит твари руки. Та с воплем ныряет обратно в землю.

– Это Мэйюанские ведьмы! – взревывает Сад-О’го.

Они чувствуют запах пищи, чуют нас. Ослабленность мешает мне вызвать ветер – не ветер. Сад-О’го атакует одну из них в тот момент, когда она хватает лошадь. Она бы унесла ее с собой, но великан прыгает на змеиное охвостье и свирепо колотит до тех пор, пока та не выпускает животное. Сад-О’го взбирается на тварь как на дерево. Другая намечает меня, но Венин выбегает вперед, взмахивая и разя двумя копьями так же сноровисто, как Мосси мечами. Откуда у нее этот навык, ей придется мне ответить. Ведьма дрожит, мотает шеей и уворачивается, пытаясь скинуть противника, но он держится, придавливая ее своим весом.

Морщась от дыма ее дыхания, он лупит ее по лбу – снова и снова, пока голова не трескается и ведьма не падает. Это спугивает остальных, но они по-прежнему пытаются схватить Мосси, одолеть О’го и сцапать лошадей. Одну ведьма ловит-таки и поднимает на высоту, откуда сбрасывает вниз. Сад-О’го печально взирает, как бедолага разбивается и гибнет. Тут на великана находит ярость, какой я уже давно не наблюдала, он набрасывается еще на одну и стискивает ей шею ручищами. Ни дыхание, ни когти не спасают ее от удушения. Другая пробует наброситься на Следопыта, но отступает, когда он оборачивается к ней лицом. А Венин, Венин! Эта девчушка взбегает по спине Сад-О’го и с отчаянным криком бросается с его плеча на ведьму, на которой повисает, вонзив ей оба копья в спину.

От таких потерь на ведьм находит замешательство. Пользуясь этим, Следопыт гонится за одной, что помельче, с топорами наготове. Та пытается ускользнуть обратно в грязь, но он ее опережает и оба топора вгоняет в шею. Другая, видя, что я слабее остальных, проворным нырком кидается на меня. Венин выскакивает прямо ей навстречу, и та уже не успевает свернуть, насаживаясь грудью на острия двух копий. Тварь валится и визжит, пока горло ей не заполняет черная кровь. Другие ведьмы умолкают и быстро ныряют обратно в землю. Мы сбиваемся в кучу, держа оружие наготове, и так стоим, не слыша ничего, кроме своего тяжелого дыхания, пока грохот под ногами не стихает.

– Полюбуйтесь: ведьмы нападают на ведьму, – пробует шутить Следопыт.

– Зато на тебя никто не напал, – отвечаю я.

– Ты же видишь, железо надо мной не властно. Как и золото, серебро или бронза, – говорит он.

– Все они из плоти. Только не говори, что ты не видел, как последняя от тебя отступила.

– Удрала в страхе.

– Ты не единственный среди нас, кого нужно остерегаться.

– Это ты к чему, женщина?

– Ты спал прошлой ночью?

– А ты как думаешь, ведьма?

– Я спрашиваю, спал или нет?

– Это, пожалуй, единственное, чем я не занимался прошлой ночью. Ты ведь, наверное, сама была тому свидетелем? Там, у обрыва?

Какое бы слово ни напрашивалось у меня на язык, оно будет в точку.

– Нам лучше двигаться. Сейчас же! – кричу я.

Теперь лошадь у нас всего одна. Мосси движется пешком, а Следопыт какое-то время на плечах у Сад-О’го, пока до него не доходит, что он при этом смотрится как ребенок. Я еду верхом, сзади меня Венин.

– Где ты так научилась владеть копьем? – задаю я вопрос.

– Владеть? Да я играюсь с копьями с тех самых пор, как перестала сосать мамкину титьку.

– Гм!

– Я еще и мечом научусь, может, и двумя, как тот бледный. А скажи, Соголон, который из тех двоих ебун, а кто ебомый? Оба идут так, будто им обоим как следует надрали задницу.

– Венин!

«Тебе видней, Лунная сучка».

– Якву! Это ты?

«Мне нравится, как ты зовешь меня по имени. Ну-ка еще разок».

Эта дорога на Долинго не единственная. Мы подходим к развилке, где путь налево короче, под сенью деревьев, некоторые из которых к тому же фруктовые. Я беру вправо и не отвечаю на вопрос Следопыта, зачем. Дорогу направо обычно не выбирает никто, так как ходят слухи, что по ней не проедешь и одной лиги без стычки с демонами. Ни один демон у этой дороги не живет, зато живет человек, который распускает эти слухи. Он и ему подобные из страха разбежались и рассеялись по северу и югу. Он, то есть южный гриот.

Икеде.

Тем не менее при виде его дома меня разбирают смутные чувства. Приближаемся мы медленно. «Кто знает, что нас там ждет?» – звучит голос, похожий на мой.

Меня вновь пытается ухватить за талию Якву, но я его отталкиваю.

«Не могу дождаться, когда окажусь женщиной. Скажи мне правду: почему ты просто не лежишь в постели и не играешь там под простыней со своими грудями?» – спрашивает он.

– Только посмей сделать что-нибудь с Венин, и я, клянусь…

– Да уже сделал, Лунная сука. Уже посмел.

– Венин, если ты меня слышишь, то отбивайся как можешь!

– Стерва вонючая, ты меня слышишь? – спрашивает он ее голосом. – Она пропала и уже не спасется. Не волнуйся, скоро ты услышишь, как она ахает и шепчет, хотя слов знает не так много.

– Как ты это проделал? Говори!

– Я-то? Большую часть этого делаешь ты, проходя в двери, через которые тебе проходить не след. Остальное делают другие духи – подтачивают, проделывают брешь там, где ты недостаточно сильна и не можешь обуздать каждого духа в отдельности. Мы тоже это делаем в меру своих сил, но преграда затем восстанавливается. Ты думаешь, это Венин начертала в грязи знак, чтобы отгородиться от них? Как бы не так, это сделал я! Что тут скажешь? Из всех детей моей матери я больше всех люблю себя, а эта твоя девчонка такая пустышка, что в ее голову может проскользнуть любой, благо свободного места достаточно. Но есть одна истина. Не буду врать, меня всегда занимало, каково это – принимать в себя мой член, а твоя Венин выглядит как девственница. Ну а мне просто не терпится познать, ведь меня самого туда еще никто не пробовал. Что же до тех цветущих долин, которые не приминал еще ни один мужчина, то я просто не чаю дождаться. Или мне вначале попробовать O’го? Но он даже не почувствует. А на сладкое для себя я приберегу девственницу.

– Я убью тебя до того, как это произойдет.

– У тебя нет нужных слов, дурочка, а Венин в словах нуждаться не будет. Ее рот будет занят кое-чем другим.

– Если ты…

– Ты продолжаешь использовать «если», как будто ставишь какое-то условие, а нужно говорить «когда». Так что привыкай.

– Ты думаешь, я не убью ее ради ее спасения?

– Можешь попробовать.

Так мы подходим к дому Икеде, почти столь же высокому, как тот, что в Конгоре, с отличием, что он так тонок, что вполне мог бы сойти за башню – о чем я и говорю Икеде, который сидит перед входом, жует кат[51] и как будто нас ждет.

– Они у тебя готовы? – спрашивает он. – Бунши…

– Да, водяная фея знает. Они готовы.

Следопыт смотрит так, словно собирается задать мне вопрос, на который я отвечать не собираюсь. Якву присматривается к южному гриоту и следует за остальными в дом.

– Я скоро уезжаю и забираю лошадь, – говорит Якву. – Мне, знаешь ли, нравится эта игра, которую ты затеяла. Они уже знают, что ведут охоту за следующим Королем? Любопытно, во сколько тебе обходится этот твой секрет?

– Он не мой, дуралей.

Он в ответ развязно смеется. Голуби в клетке и готовы к отправке в Долинго. На лапках у них написанные гриотом записки, которые я проверяю дважды – время доверять давно миновало. К одному из голубей я прикрепляю еще одну. Со мною в доме несколько мужчин: одного не трогают ведьмы; второй великан с силищей, но без головы; третий паскудник, влезающий в тела женщин, и, наконец, еще один, о ком я еще несколько дней назад ничего не знала, кроме того, что он десница начальника, который является рукой Короля. Я нахожусь в доме человека, который когда-то предъявлял мне всё мое прошлое. Этой ночью мне, по всей видимости, не заснуть. Следопыт стоит у двери, в то время как я, не прекращая спора с Якву, выпускаю второго голубя и пытаюсь прошмыгнуть мимо, а он не знает, что в той девушке кроется человек, убивший десятки и десятки таких, как он. Но Якву его пропускает, потому что ему известно: любой выверт может меня разозлить.

– Сообщение королеве Долинго, чтобы она нас ожидала, – поясняю я насчет голубя.

– Я, в общем-то, не спрашивал.

– Они не очень радушны к тем, кто приходит без извещения.

– Ну, если ты так говоришь. А вообще, женщина, нас ждет большой разговор, – настойчивым голосом говорит Следопыт.

– Что, прямо сейчас?

– Почему бы и нет. Насчет этого мальчонки, например. За ним охотится и твой Аеси, а поскольку он действует только в интересах Короля, то получается, за ним охотится сам Кваш Дара.

– Я вижу, ты в той библиотеке многое почерпнул.

– Признайся, удивлена, что я умею читать?

– Не нужно учить грамоту, чтобы знать, что Аеси действует за Короля, а зачастую и думает за него. Даже дети зовут Кваша Дара не иначе как Король-Паук.

– Всё, что касалось мальчика, было в судебных предписаниях.

– Посмотри на себя, читатель, ты и твой симпатяга-префект.

– Гляди-ка, подметила.

– Как вы двое избежали такого пожара? Либо вас слишком трудно истребить, либо он не очень в этом усердствует.

Я подхожу к двери, чтобы его выпроводить.

– Мы с тобой не закончили, – говорит он.

– Это и прекрасно, потому что я только начинаю, – сияет улыбкой Мосси, входя в комнату.

– Много ли женщин, по-твоему, вот так развязно входили бы в мужскую комнату? – даю я укорот.

Префект несколько ошеломлен. В отличие от Следопыта, у него хорошее воспитание. Он делает движение, чтобы уйти, но всё же остается.

– Префект, – обращаюсь к нему я.

– Друзья зовут меня Мосси.

– Друзей здесь нет. Для тебя лучшее – вернуться к себе.

– Слишком поздно, – пожимает он плечами. – Вы меня лишили такой возможности. Комендатура решит, что я на той крыше бился против своих.

– Вы двое при пожаре убивали солдат комендатуры?

– Сначала они пытались убить нас. Кроме того, некоторые из них были уже мертвы, а некоторыми верховодил Аеси, – говорит Следопыт.

– Кое-кого он купил, – говорит Мосси, садится на пол и достает из своей сумки растрепанную пачку бумаг.

– Язви богов! Ты что, забрал судебные указы? – ахает Следопыт.

– У них вид был такой важнейший или просто вкусно пахли, молоком, – смеется префект в ответ.

Бумаги влекут к себе. Я ничего не могу с этим поделать. Из предписаний мне известны лишь те, которые Фумангуру писал на стенах. Но это не более чем признак того, что народ империи жил своим умом и не верил, что каждая мысль должна ступать в ногу с думами Короля.

– Вот письмена, – указывает Следопыт. – Северный стиль в первых двух строках, а ниже прибрежный. Записаны овечьим молоком.

– Ты нюхом определил?

Бумаги привлекают даже Якву.

– Новшество Фумангуру для империи состояло в возвращении к старому, что я и подытоживаю для вас всех, – объявляю я.

– Ты читала предписания целиком? – спрашивает Следопыт.

– Была даже рядом, когда он их писал, но как только переставал рассуждать о Короле, то становился скучен. Превращался в обыкновенного зануду, поучающего жену вести хозяйство. Но то, как он трактовал государственные устои, выдавало в нем человека большой общественной пользы.

– Но читать ты их читала?

– А ты как думаешь?

– Я думаю, ты думаешь, что у тебя язык как помело.

– А ты читал часть об истории королей? Что при Кваше Моки произошла смена престолонаследия? До него каждый король был старшим сыном старшей Сестры Короля. Так вот, драный ты пес, я застала и это! Я этим жила и пережила то, когда тот же Кваш Моки со своим Аеси решили, что любая женщина, имеющая собственные средства, должна быть объявлена ведьмой, и повелели нанизывать их задней дыркой на кол, чтобы он торчал изо рта. Фумангуру не стал вам излагать эту часть, по крайней мере, потому, что несмотря на всё его благородство, даже он не видит в женщине ничего, кроме ее ку – даже если эта женщина королевский крови. А Бунши этой части вам разве не поведала? Я была там и перестрадала всё это еще до того, как большинство из вас появилось на свет.

– Большинство? – растерянно переспрашивает Мосси.

– Заткнись, как там тебя! – говорю я, не отводя внутреннего взора от Якву.

– Я только спросил, как он стал Королем, – обиженно говорит Мосси.

– А вот как: изгнал сестру за прелюбодеяние и заговор с целью воцарения ложного наследника. Я в ту пору как раз прислуживала принцессе, и сослали ее аж в Манту, чтобы она там присоединилась к божественным сестрам. А когда мы находились оттуда в полпути, подослал сангоминских братцев твоего Следопыта нас убить – прямо там, в дороге.

– Ну конечно же, мои кровожадные братья, – криво усмехается Следопыт.

– Ты ведешь себя так, будто никогда не видел, что они вытворяют.

– Повидав гадостей, которые творите вы, ведьмы, я бы назвал те деяния оправданными. Как будто вы одни терпели жестокость! Мне вон тоже досталось от твоей злобы.

– Следопыт, – одергивает Мосси.

– Да ну тебя! Эта женщина сама завязала разговор, вот я ей и отвечаю. Я видел, как сангомины защищают людей, которых больше не защищает никто. Я сам видел косточки маленьких детишек, потому что женщины вроде тебя считают их мерзостью и без зазрения бросают голодать и медленно умирать, считая это снисхождением. А между тем всё, что они делают, – это защищаются от тех самых людей, которые пытаются уничтожить их с самого рождения. В последний раз, когда я это видел, еще никто не называл Малангику сангоминским рынком.

– Следопыт!

– Что, Мосси? Мне сидеть и слушать, как она клевещет на детей?

– Если они хоть в чем-то похожи на сангоминов из Конгора, то она, на мой взгляд, в своих ощущениях не ошибается.

Следопыт хмурится и кривится, но замолкает.

– После Моки даже добрый король Лионго последовал примеру своего отца. Тогда Аеси заставил всю империю об этом забыть, раньше это было одним из его дарований. Теперь он уже не так силен, – говорю я.

– Я слышал, старость приходит ко всем, кроме тебя, – говорит Мосси. – Тебе и вправду триста семьдесят и три года?

– Так тебе сказал наш Следопыт? – Я смеюсь. – В любом случае Бунши считает, что земля проклята с тех пор, как власть захватил этот самый Аеси.

– При всем нынешнем расширении и изобилии? Это что ж за проклятие?

– В какой-то момент Юг чуть не выиграл войну за Арери-Дулла, ни больше ни меньше. Я бывала в тех дворцовых стенах. Один из близнецов Кваша Моки утонул, Лионго потерял своего первенца, поэтому был вынужден короновать своего второго. Дети от их наложниц становятся такими же безумными, как Южный король. Гниль пронизывает всю их семью. Да, великие короли Севера ведут войны и одерживают победы, но они проигрывают там, где это имеет значимость, и всегда хотят большего. Свободные земли, погрязшие в суетности, царства, которые не принимают ничью сторону. Они ничего не могут с собой поделать; мужчина взращивается мужчиной, а не женщиной. Женщины не похожи на мужчин, обжорство им неведомо. По мере того как ширится каждое королевство, каждый король становится всё хуже. Южные короли дуреют и дуреют, потому что не отказываются от кровосмесительства. Северные короли сходят с ума по-другому. Зло метит их проклятием, а весь их род замешен на худшем из зол, ибо какое еще зло может убивать свою собственную кровь?

– Нет вопросов иных, кроме тех, что связаны с мальчиком, – напоминает Следопыт.

Я по-настоящему близка к тому, чтобы вышвырнуть его из окна.

– Если ты до сих пор не можешь на них ответить, то твоя мать должна всё еще за тебя волноваться, – говорю я.

Следопыт пытается ко мне придвинуться, но Мосси его останавливает.

– Мосси, прочти это, – говорит он, и префект тянется к бумагам.

«Боги неба – нет, Повелители неба. С духами земли они более не разговаривают. Голос королей становится новым голосом богов. Нарушьте молчание богов, памятуя о боге-палаче, ибо он помечает убийцу королей. Бог-палач в черных крыльях».

– Напыщенный, тщеславный глупец, он выпячивается даже на бумаге!

– Ты хочешь слышать остальное или нет? Продолжай, Мосси.

«Отведите его в Миту, под направляемую длань одноглазого. Ступайте через Мверу, и пусть она поглотит ваш след. Не останавливайтесь до Го».

– Го! Вести ребенка на Юг, в плавучий город? Фумангуру блуждает наугад. Гадает, потому что сам мало что знает о Мверу, да и что там знать? – говорю я.

– «Бог-палач, ибо он помечает убийцу королей. Бог-палач в черных крыльях». Наверное, Аеси? – предполагает Следопыт, а я киваю.

– Вот почему он пытается заполучить этого мальчика либо до нас, либо от нас, верно? Мальчик вырастет и убьет Короля, – размышляет Мосси вслух. В нем просыпается службист. Так скоро он от нас не уйдет; его призвание – защищать Короля. Мне смешно.

– Да это не пророчество, – увещеваю я.

– Ты, что ли, глухая? – вскидывается Следопыт. – Самое что ни на есть пророчество и есть, с упованием на ребенка. Какой пророк настолько глуп? Гребаные ведьмы из Ку? Упования на малявку, которому нет и десяти лет! А ты, Мосси, разве не из тех краев, где люди не переставая судачат о волшебных детях? Дети судьбы; люди возлагают на них все свои надежды. Все надежды на существо, которое сует себе палец в нос и ест то, что оттуда достанет!

– Это не пророчество, хотя звучит напыщенно. Он указывает на путь, – говорю я.

Следопыт горько усмехается:

– Послушать тебя, так ты всё еще думаешь, что я не знаю. Той ночью, когда Бунши наплела всю эту чушь насчет Фумангуру и старейшин, я сам наведался к одному старейшине. Затем еще и убил, как бывает с теми, кто пытается убить меня. Он тоже хотел узнать о судебных предписаниях, знал даже россказни об Омолузу. Наша рыбина сказала, что тот мальчик был Фумангуру сыном, но сыновей у Басу было шесть, а не семь. Даже подосланные убийцы этого не знали, а потому решили, что миссия выполнена. И вот еще что, за день до встречи с тобой мы с Леопардом прошлись за работорговцем до башни в Малакале – по той самой причине, что кто-то называет рыбу собакой. И знаешь, видели там ту оглашенную бабу-молнию, которую Нсака на следующий день выпустила из клетки. Так что либо вы все разбрасывали перед ней орехи как след, по которому лететь, либо вы ничегошеньки не знаете.

– Мне известно про десять и девять дверей, – говорю я.

– И ни одна из них не выводит тебя к нему. При таком темпе Аеси либо найдет его первым, либо будет рядом, когда это сделаешь ты, и выхватит его.

– Этот парень знает свою важность, – кивает Мосси на Следопыта.

– Этот парень знает себе цену, – поправляет Следопыт. – И может найти этого мальчика; твоя дверь это лишь ускорит.

– И этот судеец с тобой.

– Мосси сам по себе. Мы прошли долгий путь, Соголон. Дольше, чем я когда-либо продвигался на лжи и недомолвках, но что-то во всей этой истории… Нет, дело не в ней. Что-то в тебе и этой рыбине, выдающей свои байки строго по меркам, каждому от сих до сих, и стало причиной, по которой я здесь. А теперь это единственная причина, по которой я ухожу, – молвит Следопыт и поворачивается уходить.

Мосси делает шаг следом, но приостанавливается.

– Ну ведь так, разве нет? В этом и дело. Ты всё ждешь, чтобы мы сами свели всё воедино, как будто мы детишки, – говорит он.

– Тогда я буду матерью. Ну-ка, симпатяга, прочти ту строку еще раз.

– «Памятуя о боге-палаче, ибо он помечает убийцу королей».

– А ну-ка!

Я смотрю на них. Похоже, они не уловили, и это уже не похоже на игру.

– Всё равно звучит так, будто этот ваш дитятя – предсказанный убийца, который убьет Короля, что является государственной изменой, – хмурится Мосси.

– Нет. «Убийца королей» подразумевает убийцу порочного рода, отвергнутого богами и находящегося под влиянием полубога, черпающего свою силу от других богов. Сейчас у меня нет времени всё это разъяснять, но это то, что вам нужно усвоить. Мальчик здесь не для того, чтобы убить Короля.

Нависает тишина. «Если ты действительно хочешь привести их туда, – звучит голос, похожий на мой, – иди дорогой, по которой нет возврата».

– Он, этот маленький мальчик, и есть Король, – роняю я.

Оба отшатываются, словно опьяненные этим внезапным откровением. Я велю им сесть, потому как день только начинается, и ведаю им про Кваша Дару и принцессу Лиссисоло; об убийствах, изгнании и заговоре тайной помолвки с целью произвести еще одного наследника; о том, как мы прячем младенца, а затем теряем и его, и Басу Фумангуру. Уже близится вечер, когда я заканчиваю.

– Почему было не рассказать нам об этом с самого начала?

– Вы все отрабатываете плату. Убить его может стоить дороже, чем спасти.

– Единственная среди нас настоящая убийца – это ты, Лунная Ведьма, – кидает Следопыт.

Я ничего не отвечаю.

– Почему же этими дверями не воспользуется Аеси? – недоумевает Мосси.

– Это вопрос тому, кто делится с ним секретами.

– Надо же: из болванов в изменники, и всего за один день, – поводит головой Следопыт. – От такой скорости у меня просто башка кругом. Между тем вы доверили принца женщине, которая продала его при первой же возможности. Тут даже изменников искать не надо.

– Наверняка это дело рук ее муженька. А Бунши, дуреха, всем передоверилась.

– Но у кого мальчик? – растерянно спрашивает Мосси.

– Между прочим, здесь среди вас есть один, кого не трогают королевские интриги, – раздается голос Икеде, который входит в комнату. – Даже ты, Соголон, забываешь, что для спасения мальчика от Аеси нужно сначала спасти его от тех, кто пьет кровь. К тому же он, возможно, и не захочет, чтобы его спасали.

– Я знаю, что они используют десять и девять дверей; еще одна вещь, о которой эта ведьма умалчивала.

– Умалчивала Бунши, – пытаюсь возразить я.

– Не важно.

– Что-то у меня в голове уже путаница из всех этих королей, принцесс и заговоров. Кто в вампирской стае сейчас? – нетерпеливо спрашивает Мосси.

– По имени можно назвать двоих: Элоко, травяные демоны. Но они слишком дикие, чтобы стоять во главе, и слишком глупы. А еще среди них Импундулу, – говорю я.

– Птица-молния? – пораженно шепчет старик. – Надеюсь, вы уже нашли его ведьму?

– У этого хозяйки нет.

– О боги неба, кого вы навлекаете на нас? Повелители неба, это же Ишологу!

Ругнувшись себе под нос, Икеде направляется к окну. Плечи его согнуты словно под тяжестью; тяжесть нависает и в комнате.

– Птица-молния, птица-молния, – глухо бормочет он, – женщина, остерегайся птицы-молнии.

– Ты даруешь нам песню, брат? – спрашиваю я, на что он хмурится.

– Я говорю о птице-молнии, – отмахивается Икеде. – А остальное пустая болтовня.

– А говоришь ты так, будто сейчас споешь, – замечаю я.

– Век песен давно иссяк, Соголон. Певцы песен больше не поют.

– Только потому, что ты не записываешь деяний, не означает, что ты перестаешь петь. Как ты сохраняешь в памяти то, что мир велит тебе забыть?

– Может, я и сам хочу забыть! Ты никогда не думала об этом?

– Южные гриоты глаголят правду о короне еще со времен Кагара, если не раньше. Если б не вы, мы бы и не знали, что Король должен происходить от Сестры, а не от брата. Если б не вы, сохранившие память, никого из нас не было бы сейчас в этой комнате. Если б не вы, что уж…

Икеде кивает, зная, что меня не унять.

– Южные гриоты пошли путем ведьм, Соголон. Ты знаешь, что я имею ввиду.

– Кваш Адуваре, дед нынешнего Короля. Его солдаты обнаружили шестерых из нас. Он казнил их всех, тот король. Ты хочешь знать, была ли их смерть быстрой? По глазам вижу, что нет, вот и верно. Соголон, а ты помнишь Бабуту? Может, ты его никогда и не знала. Бабута, сын Бабуты. Однажды вечером он пришел туда, где собрались шестеро из нас, с тяжелыми связками воззваний на груди. «Довольно прятаться по пещерам без всякой вины! Мы поем правдивую историю королей!» Он тогда прочел одно длинное стихотворение о назначении истины, которое я не запомнил. Бабута сказал, что знает при дворе Кваша Адуваре человека, который служит Королю, но верен истине. Человек, мол, тот говорит, что Король прознал о нас, потому что у него всюду появились лазутчики на земле и голуби в небе. Так что соберитесь, гриоты, и отправляйтесь в Конгор, дабы жить там без опаски среди книг в Архивной палате, ибо минула эпоха голоса, и настала эпоха слов. Слов на камне, слов на пергаменте, слов на ткани; слово, которое даже больше, чем письмена, потому что слово вызывает звук во рту. Пусть в Конгоре пишущие да сохранят слово изустное, и таким образом гриот свое отживет, но слово никогда. Он подал это нам как замечательное откровение. Укрытие, по крайней мере для южных гриотов, чье единственное преступление в том, что мы говорим правду власти. «Мы больше не будем жить как собаки», – вот что сказал Бабута. Внемли этому, ибо он сказал еще и вот что: когда голубь приземлится у входа в эту пещеру, через два дня вечером возьми записку с его правой лапки и следуй туда, куда она укажет. Ты знаешь, кому тот голубь служил? Соголон знает. Бабута выполнил всё указанное с великим тщанием, но ничто из этого не удержало его от величайшей глупости. Я сказал ему: «Вспомни песни своих отцов. Людям при королевском дворе может доверять только глупец». Он же сказал: «Иди и вылижи у дикой собаки за то, что назвал меня глупцом, и уходи, если не хочешь остаться». Я ушел. Тех людей больше не видел никто и никогда. То же самое произошло почти в каждой другой пещере. Так перевелись южные гриоты. Остался один я.

– Ты не последний.

– Я последний из тех, кого видишь ты.

– День уже убегает, старик. Расскажи им о птице-молнии, и кто с ним путешествует.

– Ты же видела, как там у них.

– Ты тоже.

– Да язви ж богов, хоть кто-нибудь из вас поведает нам эту быль? – теряет терпение Мосси. Он уже даже прилег, по-собачьи наклонив голову, весь в готовности слушать историю.

Гриот присаживается на табурет и начинает:

– Дурная весть пришла с запада, две четверти луны назад. Из деревни возле Красного озера.

– Последнее, что я слышала, это что они отправились с Колдовских Гор в сторону Нигики. Они уже перешли реку? – спрашиваю я.

– Это то, что донес говорящий барабан. В деревне над Кровавым Болотом, но пониже Красного озера люди наткнулись на хижину. Вокруг хижины смердит смертью, но мерзость исходит от дохлых коров и коз, а не от людей, которые, однако, тоже мертвы: рыбак, его первая и вторая жены и трое их сыновей, но ни один из них не испускает гнилостного запаха, ничего подобного даже близко. Как описать зрелище, странное даже для богов? Их кожа как древесная кора, вся кровь, плоть и жизненные соки кем-то высосаны. У первой и второй жен вскрыта грудная клетка и вырвано сердце, но по времени не раньше, чем кто-то покусал им всю шею и оставил свое мертвое семя, чтобы оно разлагалось внутри их. А ты еще говоришь, что он не подчиняется никакой ведьме.

– Именно, – подчеркиваю я.

– Ишологу, красивейший из мужчин: кожа белая как глина, белее, чем у этого, но тоже симпатичный, как он, – говорит Икеде, глядя на Мосси.

– Ayet bu ajijiyat kanon, – произносит Мосси. Мои глаза распахиваются прежде, чем я успеваю изобразить удивление.

– Ослепительно-белая птица, красы, конечно, необычайной, но недоброй. Он даже более злой, чем люди могут себе представить, а уж Ишологу и подавно. Из-за того, что он прекрасен и в белом облачении под стать своей коже, женщины думают, что могут к нему свободно подойти, и тут Ишологу, едва войдя в комнату, поражает им разум. Он распахивает свое облачение, которое на самом деле не мантия и не накидка, а крылья, под которыми нет никаких одежд, и женщин он заставляет проделывать то, что они делать бы не стали, а также и мужчин, когда он чувствует такое желание. Большинство он убивает, некоторых оставляет, но они уже не живые, а как бы живые мертвецы с молнией, пробегающей по телу там, где раньше текла кровь. Я слышал, что он преобразовывает и людей. Так что трепещите, когда подходите к птице-молнии, ибо, заподозрив неладное, она обращается в нечто огромное и свирепое, а когда взмахивает крыльями, издает гром, который сотрясает землю, оглушает и разрушает целые дома, и испускает молнии, от которых кровь воспламеняется, сжигая человека дотла.

Вот как это было в Нигики. Жаркая ночь. Представьте себе в комнате мужчину и женщину, с тучей мух над постельным ковриком. Заходит красавец – шея длинная, волосы черные, глаза яркие, губы толстые. Эта комната ему непомерно мала. Он склабится на тучу мух и степенно кивает женщине, которая как есть голая, с кровоточащим плечом, подступает к нему. Глаза ее выходят из орбит, а губы безудержно дрожат. Она вся мокра. Она идет к нему, прижав руки к бокам, переступая через собственную одежду и сорго, рассыпанный из разбившейся миски. Она подходит вплотную, и ее кровь всё еще у него во рту.

Одной рукой он хватает ее за шею, а другой ощупывает живот в поисках признаков ребенка. Изо рта и до самого подбородка у него вырастают собачьи клыки. Его пальцы грубо шарят у нее между ног, но ей всё нипочем. Своим средним пальцем Импундулу тычет женщине в грудь, и коготь из пальца ее пропарывает. Оттуда, приливая, брызжет кровь, а он вскрывает женщине грудную клетку и ищет сердце. Травяному троллю Элоко на сердце наплевать. Он охотится только в одиночку или со своими сородичами, но с той поры, как Король пожег его лес, чтобы посадить табак и просо, он примыкает к кому угодно.

Не знаю, двое их там или просто один упоминается дважды, а затем представьте себе: туча мух, жужжащий их рой, разжиревший от крови. Мухи на мгновение отлетают в сторону, и на коврике становится виден мальчик, весь как есть в оспинах. Из их дырочек вылезают червячки – десять, десятки их, сотни, – выскакивают из кожи, расправляют крылышки и разлетаются. Глаза мальчика широко открыты, его кровь капает на коврик, тоже покрытый мухами. Они кусают, хлопотливо роются, сосут. Рот ребенка приоткрывается, и из него вырывается стон. Этот мальчик – сплошное осиное гнездо.

– Неужели Адзе? – удивляюсь я. – Ты хочешь сказать, что с ними странствует и он? Ведь адзе вроде как предпочитают холодные края?

– Времена меняются. Кто-то должен был занять место Обайифо. Вот что происходит, когда Импундулу высасывает всю кровь, но останавливается прежде, чем высосать жизнь. В женщину он мечет молнии, которые сводят ее с ума. Судьи вытянули всё это из ее уст, но она не гриот, чтобы слагать стихи. Там были те трое, и еще двое, и еще один. Вот о чем я рассказываю: они действуют сообща, но ведет их всех именно Ишологу. А затем еще этот мальчик.

– Что мальчик? – настораживаюсь я.

– Не валяй дурака, чтобы поймать мудрого. Ты же знаешь, мальчика они использовали, чтобы проникнуть в дом женщины.

– Мальчика они принуждают, – говорю я.

– Ты сейчас рассуждаешь как водяная фея. Возможно, это тоже, но и вот еще что. Он нагнал их через день или два дня, поскольку к тому времени смрад от гниющих тел, которые Ишологу не высосал, был для него приятен. У него был брат, покуда его кто-то не убил в Колдовских Горах.

Следопыт украдкой отводит глаза, после чего снова смотрит как ни в чем не бывало.

– Силой ли, по собственному выбору, не важно. Конечно же, они используют мальчика в качестве приманки, – говорит Икеде.

– Возражений от меня ты не услышишь, – говорю я.

– А сам мальчик отсутствовал три года? – уточняет Мосси.

– Да.

Все в комнате знают, какие слова последуют за этим, поэтому никто их не произносит.

– Откуда им известно о десяти и девяти дверях и как они ими пользуются? – задает вопрос Мосси.

– Надобно их спросить. Один из тех кровососов наверняка сангомин, во всяком случае бывший, – говорю я.

– Женщина, ты действительно утомительна, – вздыхает Следопыт.

– Глупцы, мы теряем время, – говорит всем нам старик и достает из сундука какой-то толстый пергамент.

– О нет, слишком уж много для одного дня. Покажешь нам сегодня вечером, – говорю я.

Мы выходим до того, как гриот возразит. Только тут я замечаю, что не выходит Якву. Потому что он давно ушел.

Этот старикан, чертов гриот. Он не только знает о десяти и девяти дверях, но и нанес их на карту. Следопыт карты прежде никогда не видел, зато Мосси, прибывший сюда морем, смотрит на нее как околдованный.

– Я думал, что эти земли не изведаны, – произносит он, а затем любопытствует, нарисованы ли они мастерами с Востока. Икеде спрашивает, уж не думает ли он, что рисовать умеют только люди цвета песка, что префекта слегка смиряет.

– Они у тебя отмечены красным – по какой науке? – интересуюсь я.

– Математика и измерительное искусство. Никто не путешествует дольше, чем один переворот песочных часов в четыре луны, если только он не перемещается как боги или не задействует все десять и девять дверей.

– Значит, это они, – произношу я. – А все или нет?

– Все, что мы знаем. Но их может быть и больше. Возможно, где-нибудь на юге.

– Что еще мы о них знаем?

– Ты и так знаешь много.

– Да я не о том, старик.

– Хм, – с лукавинкой усмехается он. – Известно и кое-что еще. Ступая в дверь, ты можешь проходить через нее сколько угодно раз, но не можешь ступать по своим стопам обратно, пока не ступишь во все двери. Так что если эти вампиры останавливаются где-то от пяти до восьми дней, то полный цикл они совершают примерно три раза за год. Где-то так.

– А что произойдет, если я вернусь в Архивную палату? – спрашивает Следопыт.

– Ее больше нет, – напоминает Мосси.

– Но дверь всё еще стоит. Или если я вернусь в Темноземье?

– Мы не знаем. Никто из выживших об этом не рассказывал, – говорит Икеде. – Эти порталы они, должно быть, используют уже года два. В Архивной палате есть бумаги, в которых говорится, что и дольше.

– Не «есть», а «были», – поправляю я.

– Их почти невозможно отследить, даже если знать, что они действуют по лекалу. Некоторые места жертвами богаты, другие нет, а кое-где им сопротивляются. Но они идут прежним курсом до тех пор, пока странствие не завершится, а затем возвращаются обратно. Вот почему я всякий раз рисую линию со стрелками на двух концах. Стало быть, они убивают ночью; уничтожают только один дом, реже два, иногда три или четыре – все убийства, которые им по силам совершить за семь или восемь дней, – а затем исчезают, прежде чем появится какой-либо реальный след.

Следопыт указывает на карту и говорит:

– Если бы я двигался из Темноземья в Конгор, то здесь, где от Миту недалеко до Долинго, мне пришлось бы идти через Увакадишу, если нужно подкормиться, или же прямиком на юг, в Нигики. Если они движутся в обратном направлении, а последнее, что мы о них слышали, произошло к северу от Нигики, даже севернее реки Кеджере, то они направились в сторону…

– Долинго, – отвечает Мосси, прижимая палец к карте. – К Долинго.

Двадцать пять

– Похоже, она просто села на твою лошадь и ускакала, – озадаченно сообщает мне Икеде.

– Не суетись. Далеко не уедет, – успокаиваю я.

На момент моего ухода он всё так и смотрит на свою кору, а я завидую, что, как бы сильно Икеде ни отмежевался от своего прошлого, он всё еще может смотреть на него как на нечто цельное, в отличие от меня. Я знаю, что это несправедливо; что он смотрит только на символ гриотства, который для него значит больше, и этот вес всё еще тяжел, но по крайней мере, когда он смотрит на прожитое, он его помнит. Я же, глядя на свое прошлое, вспоминаю его только по чьим-то рассказам и не знаю, сколько из того, что расцветает в моей голове, является воспоминанием или фантазией.

За моим отъездом смотрит О’го, который приноровился спать на крыше. Я иду по следам копыт, немного спускаюсь по дороге, после чего сворачиваю на каменистый буш. Да, вокруг ночь, но полная темнота в этих краях не наступает никогда. Первой я замечаю лошадь. В каких-то двадцати шагах впереди на грязи сидит Якву и потирает синяк на колене. Я знаю, что мое приближение он слышит, но не утруждается пошевелиться.

– Изобретательна, сука, чертовски изобретательна.

– Не притворяйся, что знаешь смысл этого слова, – говорю я.

– Я б сказал, что мог бы тебя убить, но теперь мы оба видим, что этому не сбыться.

Итак, насчет заклятия, которое я велела той ведьме наложить на девушку. Мое желание мы с ведьмой обсуждали на древнем северном наречии, которое, я знаю, Якву неизвестно – на случай, если он будет бдить и подслушивать. Те чары были наложены на девушку и на веревочку, которую я превратила в ножной браслет, ведь девушки все, как одна, любят моду. Якву мода не заботит, поэтому браслет он с лодыжки не снял. Не помню точно, на какое расстояние она может убегать, отъезжать или заплывать, но если отдалится чересчур далеко в быстром темпе, то врежется в невидимую стену, которая существует только для нее. Я хохочу, представляя картину, как Якву на моей лошади скачет галопом прочь и вдруг натыкается на неодолимую, невидимую преграду. Лошади хоть бы что, а он с нее шлепается. Я всё еще смеюсь, когда он вскакивает и в бешенстве кидается ко мне:

– Гребаное отродье из джунглей!

Он всё еще выкрикивает проклятия, когда мой ветер – не ветер – подкидывает его в небо и оставляет там кружиться кубарем. Мне приходит в голову его приподнять, чтобы он взвился еще выше, сбивая с толку птиц, которые теперь находятся под ним. Есть искушение подбросить его так высоко, чтобы у него нос покрылся инеем, но тут я вспоминаю, что нос этот не его. Ближе к земле Якву похож на разъяренную кошку, пытающуюся почесаться.

– Вреда мне ты не причинишь, – говорю ему я.

– Ты видишь, как смотрит на меня этот О’го? Он убьет это тело одним мизинцем.

– И куда ты пойдешь после этого, дуралей? Бесплотный блуждающий дух; на таких знаешь сколько охотников?

– Ты этого не знаешь.

– Ну так попробуй убедиться сам. Кроме того, О’го прикоснуться к ней не может. От насилия она защищена тем, что не чувствует боли и удовольствия. Так что давай пробуй. Попробуй трахнуть себя и посмотри, что произойдет с твоим пальцем.

Я отпускаю, и он с грохотом ударяется оземь, но тут же вскакивает на ноги, проворно как кошка. Весь ощетиненный, словно собираясь напасть, однако не решается и стоит, постепенно распрямляясь.

– Я знаю, что значит «изобретательный».

– Теперь я это наконец вижу.

– Так чего тебе надо?

Мы возвращаемся среди дня, и тут я вижу, что Следопыт выглядит обеспокоенным, но, завидев меня, тотчас это скрывает.

– Твоя девчонка назвала Сад-О’го простаком, – хмурится он.

– Ну так пусть перестанет им быть, – отвечаю я.

У меня к О’го нет ни добрых, ни дурных чувств, но я не позволю этому задаваке с двумя топориками затевать со мной возню.

– Я ничего не имею против великана, но, может, он оставит Венин в покое?

– Не называй его великаном.

Я знаю, что больше нам обсуждать нечего, поэтому ухожу, не кивнув, но тут он мне вслед говорит:

– Твой старик, он пел.

– Да ну! Лжешь.

– Лгать мне нет смысла. Бояться тоже.

– Это тот же самый человек, который лишь сегодня утром отказывался петь?

– Я не ослышался, – говорит Следопыт надменно.

– Он не пел уже тридцать лет, может, и больше, и вдруг запел перед тобой?

– Правда, он сидел ко мне спиной.

– Молчун-гриот просто так рта не раскрывает.

– Может, он не хотел, чтобы его слышала ты.

– Или пел о тебе.

Мои слова его задевают, и он не успевает это скрыть.

– Ну а как же. О моем ничтожестве.

– Гриот никогда не будет объяснять песню; может только повторять, возможно, с каким-нибудь новым оттенком, иначе это будет обман слуха, мешающий понять вложенный смысл. Он пел что-нибудь о Короле?

– Нет.

– О мальчике?

– Скажешь тоже.

– Тогда, наверное, о любви, – предполагаю я.

– Там никто никого не любит, – отрицает Следопыт, и тут меня пронизывает безмерная грусть насчет этого юнца, который не понимает, что он всё еще просто мальчик.

И у Икеде когда-то была любовь. Когда до отца Кваша Дары доходит, что у него получится изловить всех южных гриотов, и таким образом ему не пресечь крамольных песен о королях, он вынашивает новый план. Должно быть, это наущение исходит от Аеси, что, дескать, для уничтожения человека не обязательно его убивать. Как раз тогда в реках и начинают вылавливать жен и детей с отрубленными головами.

На следующее утро мы просыпаемся от плача О’го и видим возле дома мертвого Икеде. Он скинулся с крыши. Мы со Следопытом предаем тело земле, берем лошадь гриота, и все отправляемся в путь.

Долинго. Мы добираемся туда с наступлением темноты, спустя полтора дня пути. Никто не замечает деревьев, даже находясь уже прямо под ними, пока я не велю всем взглянуть наверх. Я делаю вид, что для меня зрелище не внове, хотя не бывает так, чтобы, забредя к Долинго, у человека не замерло дыхание от ощущения чуда. Двигаясь с юга, мы вначале добираемся до трехзубого древа Мкололо – центра великой цитадели, залов правительства и дворца Королевы. Сверху к нам опускается платформа, и вслед за Следопытом все бдительно достают оружие.

– Уберите, – говорю всем я. – Долингонцы способны выигрывать бои без всяких мечей и копий, – говорю я.

– Что это за место? – потрясенно озирается Мосси.

– Кажется, Долинго, – гадает Следопыт.

– Я никогда не видел такого великолепия. Здесь живут боги? Это обитель богов? – сыплет вопросами Мосси.

– Это средоточие белой науки и черной математики, – говорю я, но он еще больше хмурит брови. О’го, кажется, прежде здесь бывал; он со знанием дела ступает на платформу еще до того, как та касается земли. Мосси и Следопыт перед подъемом спешиваются, но Якву остается в седле. Я смотрю на лицо Мосси и вижу, что на такую высоту он не поднимался никогда в жизни. Он родом из тех мест, где веруют в единого бога и что этот бог живет на небесах. Скрежет шестеренок и колес мне помнится, а вот вид веревок я выталкиваю из головы, силясь забыть. Они видят это так же, как и я. Портрет с профилем королевы с королевским геле, занимающий шесть этажей, всё еще не завершен, что удивительно, учитывая нрав этой властительницы. Когда платформа выравнивается, Следопыт вынужден подтолкнуть Мосси, чтобы тот двигался.

– Это Мкололо, первое дерево и трон Королевы, – говорит Сад-О’го ровно в тот момент, когда то же самое произносит резкий призрачный голос.

– Сад-О’го, а ты когда здесь успел побывать? – интересуюсь я.

– Два года назад. Долингонцы за бои платят большие деньги.

Бои. Я не могу даже вспомнить, когда в последний раз думала о боях, не говоря уже о том, чтобы их видеть.

А уж тем более – биться самой.

– Нам надо бы как-нибудь поговорить об этом еще раз, – произношу я, а он кивает.

В последний раз, стоя рядом с этой рекой, я в нее упала. Многое из этого – широкий каменный мост, прямая дорога, исчезающая в конце; даже те места, где река течет вверх, у меня основательно стерлось из памяти: в Долинго слишком много всего, что следует запомнить. В основном я лишь наблюдаю, как потрясены те, кто со мной. На таких высотах мы кажемся похожими на букашек. В дверь нас пропускают двое часовых в зеленых доспехах до самого носа. Все мои спутники, включая Якву, снова тянутся к своему оружию.

– Не оскорбляйте гостеприимство Королевы, – указываю им я.

Я четко помню, что двор Долинго – зрелище, бесспорно, грандиозное в своем величии.

Женщины, мужчины и звери в качестве придворных. Множество лысых мужчин в дорогих шерстяных одеждах, множество женщин с башнями из тканей на головах, оборотни из львов, леопардов и гиен. Могучие стражники с церемониальными мечами и копьями, которые в нейтральном Долинго явно никто не пустит в ход. Следопыт оглядывает золотые столбы с таким же благоговением, как Мосси и Венин всё остальное. Так много всего, на что взираешь с трепетом, что не сразу становится заметна и сама Королева. Но Королеву Долинго вниманием ни в коем случае не обойти, уж она об этом позаботится. Примостившаяся на голове золотая птица – само собой, ее корона; золотые точки на веках и губах, хмурое и привычно равнодушное ко всему лицо владычицы, которое слышала всё, что только можно услышать; надменно высокий рост; золото, струящееся по швам ее платья, из-за чего кажется, что металл выливается из нее самой. Эта царственная особа больше стоит, чем сидит, уперев руки в бедра и глядя сверху вниз с высоко поднятым подбородком.

– Соголон? Вот так сюрприз. Когда стража донесла, кто приближается, я решила, что это может быть только Лунная Ведьма. Никаких преград между нашей встречей. Путешествие, должно быть, изрядно вас утомило. Сначала вы отдохнете, а уж затем мы обо всем поговорим, – произносит она.

– У нас неотложное дело, – выговариваю я.

Она меня перебивает:

– Дела государственной важности обременяют меня. Ступайте и вкусите плодов нашей величайшей заботы, – милостиво говорит она, и к нам уже направляются два толстяка в одеяниях до пола.

– Что может быть лучше блаженно расслабляющей ванны, да или нет? А также изысканных кушаний, нет или да? Конечно же да! – услужливо лопочут они.

– О великая! Памятуй, что наше дело срочно до чрезвычайности! – восклицаю я. – Срочно – это то, что я считаю действительно срочным.

Позже, тем же вечером, меня снова вызывают ко двору. Сейчас рядом с ней сидит и стоит лишь около трети ее людей – советники, чиновники и четверо часовых по углам тронного зала.

– Воин с конской гривой, я еще никогда не видела такой кожи. Это какая-то болезнь?

– Так выглядит большинство людей, живущих за морем, ваше величество.

– Неужели? Как жутко и как восхитительно! Сядь, – говорит она, по обыкновению оставаясь стоять. Двое мужчин подкладывают под меня табурет и толкают, чтобы я села.

– А где Сестра Короля? Где моя Лиссисоло? – спрашивает Королева.

– Ваше предположение совпадает с моим, великая. Известия я получаю только от Бунши, но и их уже несколько дней не поступало.

– Значит, после всех хлопот с рождением наследника и бог весть каким варварским способом они теряют мальчика? Я хочу выслушать эту историю.

Скорее всего, она ее уже знает, но я терпеливо пересказываю ей всё, что мне известно.

– И она доверила это решение водяной фее.

– Она выбрала женщину, преданную делу, великая. Но с мужем дело обстоит иначе.

– Нет. Она выбрала не женщину, преданную делу, а женщину, преданную ей. Эти существа считают себя божествами, в то время как быть богами не хочет никто. Я не жду преданности, Соголон. Я принуждаю к повиновению, это проще. Но, учитывая, как недолго длилось наше с Лиссисоло сестринство, я удивлена, что ты здесь. Как она обретается там, в Мверу?

– На этот вопрос может дать ответ лишь она единственная.

Я удивлена ее удивлению, но пока не знаю, является ли это одной из ее игр; то, что игра уже началась, сомнения нет, и остается только продолжать.

– Бо€льшую часть этого я уже изложила вам в записке, Королева.

– Записке? Я не помню никакой записки.

«Конечно, ты этого не знаешь», – думаю я, но вслух не говорю. К чему беспокоить монаршую голову вопросом, достойным уровня советников?

– Где-то в Долинго они нашли портал. Мы считаем, что они пользуются им в течение многих лет.

– Кто?

– Кто пользуется?

– Кто такие «они»?

– Импунд… Ишологу и его товарищи. Вампиры, если угодно. Они странствуют вместе с мальчиком. Мы думаем, что они используют его как приманку.

– Какая жуткая удача, не правда ли? Сбежать от одной шайки монстров, чтобы каким-то образом угодить в другую?

– Эта дорога опасная, – говорю я, хотя на самом деле не знаю. Всё-таки здесь чего-то недостает, и мне неизвестно, узнаю ли я это когда-нибудь. Но мы с ней мыслим примерно одинаково: что-то во всем этом одновременно и слишком гладко и слишком неправильно.

– Ты теперь полагаешь, что шайка кровососов с малышом уже находится на пути сюда, в Долинго? И что они уже бывали здесь раньше?

Какой-то вздор. Мертвые в Долинго так просто не исчезают. Есть записи, свидетельства. Требования. Обязательства. Даже мертвого писца здесь непременно хватятся.

– Им хватает ума не оставлять заметных следов, великая. Так что, возможно, в Долинго они не убивают, а лишь используют его для прохода. Или убивают рабов.

– Рабов у нас нет.

Я знаю, она видит, как я моргаю, сгоняя этим хмурость со своего лица.

– У них есть сила внушения, позволяющая становиться невидимыми, – высказываю я предположение.

Рабство в Долинго полностью искоренили. Долингонцы просто не понимают, как можно воспринимать убийство рабов как смерть. Королева оборачивается к своим советникам, но вид у них такой же непроницаемый, как и у нее. То, что здесь может произойти нечто столь зловещее и без ее ведома, заставляет ее злиться, а их – бояться. По ее лицу уже видно, что кто-то должен будет поплатиться за такое невежество. О десяти и девяти дверях я решаю ей не рассказывать, хотя мне ничего не станет, если она ими воспользуется. «Но если тебе это ничего, то почему бы и не рассказать?» – раздражая меня, произносит голос, похожий на мой.

– Об этом портале я узна€ю больше, – говорит она.

– Это в Долинго, но не в цитадели. В трех днях езды верхом.

Я излагаю ей всё, что мне известно о десяти и девяти дверях. Сначала она обещает на рассвете выпороть всех своих советников и ученых, потому что они должны быть великим кладезем знаний, а оказываются невеждами. Я хочу сказать, что, по слухам, те двери являются путями богов, но долингонцы в богах не нуждаются, так что откуда им знать, но сдерживаюсь. Эта Королева ведет себя еще более странно, чем при прошлой нашей встрече.

– Прошу простить, великая, но всё ли понятно?

– Что значит «понятно»? У этой дамы из буша слишком расширился круг вопросов к Королеве. Мы, часом, не поменялись местами?

Придворные перешептываются и говорят:

– Нет, ваше королевское величество, ни в коей мере.

– Принцу понадобится защита вашего войска, сначала для того, чтобы забрать его у Ишологу, затем для безопасного перехода в Мверу, а оттуда к его матери, Сестре Короля.

– Я думала, что ни один человек, вошедший в Мверу, обратно уже не возвращается, – говорит Королева.

– Этот план придумывала не я, о великая.

– Но у тебя, как видно, нет трудностей с его исполнением. Ты всегда казалась мне женщиной самостоятельной, к тому же ты изрядно устала от королевских поручений. Как им удалось снова тебя втянуть?

– Звонкой монетой, великая.

– Ты ведь Лунная Ведьма, стало быть, со звонкой монетой трудностей испытывать не должна. Тот золотой мальчик рыба или наживка?

Я тут же говорю себе, что дело здесь не в Аеси, а в чем-то другом.

– В чем, великая?

– Как давно ты знаешь об этом портале?

– Не так чтобы очень. Мне известно только о трех, но их может быть и больше. Сказать по правде, если бы в Долинго не было портала, нас бы здесь не было.

Я знаю это лицо. Оно уже строит планы – а если не строит, то задумывает, оценивает чудеса дверей, теперь еще меньше думая о мальчике.

– Если бы Бунши лучше разбиралась в людях, тебя бы здесь не было. Я предлагала спрятать мальчика. Вместо этого они отвезли его к какому-то мужчине из-за того, что он написал какие-то предписания. Еще один человек с миссией – меня от всех них уже тошнит! Я сказала Лиссисоло, что довольна ее замыслом. Слишком много чистокровных королей и их чистокровных херов, в то время как нам для правления нужны королевы. И хотя я была разочарована тем, что она хотела лишь усадить на трон еще одного мужчину, я была вполне довольна, что она станет регентшей. Настоящая власть! Мы были бы женщинами вместе! Но ее непоколебимая вера единственно в своего сына начала меня разочаровывать. Как долго этот мальчик был с вампирами? Только не лги мне.

– Три года.

– Три. Значит, компания вампиров – это единственное, с чем он знаком?

– Бунши клянется, что он не опорочен, великая.

– Но знает ли о том Бунши? Да или нет? Должна сказать, что всё это весьма удивительно. Когда моя стража доложила, что ты приближаешься с еще двумя людьми, мне подумалось о старых делах.

Теперь сбита с толку уже я. У меня с этой особой нет никаких дел и уж, конечно, нет никаких дел с королевами.

– Так как вы думаете отыскать ребенка? Будете стучаться в двери и вежливо спрашивать, нет ли там внутри вампиров?

– Вместе с нами идет Следопыт, у которого очень тонкий нюх. Он тот, кто отслеживает его перемещение. Только он знает о том, что мальчик идет и где он будет.

– Чудесно.

– Я посылала две записки, великая. В одной из них указывалось, где мы и когда придем. Другая касается того, чего нам нужно.

– Советник, о каких записках она говорит?

– Ни о каких записках, ваше королевское величество, никто ничего не слышал. Ни в провинциях, ни в Большой палате. Новостей через барабаны или облака тоже не поступало.

– Два голубя, великая. К вам посылали двух голубей.

– Советник, – обращается она к другому придворному, – следить за небом – ваша забота. Что поступало по голубиной почте?

– Ничего, ваше королевское величество.

По всей видимости…

– Видимо, ваших птиц кто-то перехватил, – говорит мне Королева.

На меня накатывает такая сокрушительная слабость, что хочется присесть, хотя я уже сижу на сиденье. «Не грохнуться бы на пол», – мелькает опасливая мысль.

– Эти телодвижения, что мы устраиваем, странный, причудливый танец. Ты думала, я знаю, но нет, ваших голубей я не получала. Однако нам попадалась ворона.

– Ворона?

– Ты не ослышалась.

– Аеси…

– Он уже отправил посольство. До их прихода еще по меньшей мере полторы луны, и то если они пойдут рекой; но они идут. Как получилось, что канцлер Фасиси движется сзади по пятам, а кое в чем уже значительно впереди вас?

– Я не знаю.

– Всё ты знаешь. Среди вас есть шпион. «Мы будем женщинами вместе», – говорила мне ваша Сестра Короля. Тем не менее на каждом повороте она попадает в зависимость от работы мужчин. И вот ты приходишь с тремя, из которых ни один не похож на тебя. Либо один из них шпион, либо шпионка ты. Более уместный вопрос состоит в том, как он с ними сносится, через ворон?

– Я не видела ни одной.

– Значит, налицо некая тайна, – говорит Королева.

Которую я тут же разгадываю.

– Бунши! Это она всё время настаивала на Следопыте. Она продержала нас целую луну только затем, чтобы дождаться его. Если б не эти двадцать с лишним дней, что мы проторчали в Нигики или даже в Джубе, мы бы уже давно могли выйти сюда, – говорю я.

– А О’го? Или тот, с конской гривой?

– О’го выбирала Бунши, а префект спутался со Следопытом.

– Ну а девочка?

– Девочка увязалась за мной.

– Ну и компания у вас!

– Великая, у тебя есть соглашение с Сестрой Короля.

– Не говори мне, что у меня есть, а чего нет. Всё было по-другому, когда еще являлось секретом. Ты думаешь, я стала бы гневить Короля Северных земель из-за какой-то принцессы, жаждущей урвать трон, но не желающей на нем править? Если б она хотела быть Королевой, это одно, но она просто борется за своего мальчика. Хотя, спрашивается, зачем? Потому что его родила и взлелеяла? Что за глупости! А твой Аеси между тем держит путь сюда.

– Сестра Короля непременно выдвинет какое-то предложение, я в этом уверена.

– А я уверена, что Король Севера предложит больше. Тем более что твоей Сестре Короля в самом деле нечего мне дать. С тобой, однако, совсем другая история. Так кто здесь, по-твоему, твой шпион?

Она хочет, чтобы я определила, и продолжает:

– Ты хочешь правды? Это именно то, чего я ищу, Соголон. Я ищу истину. Наша истина состоит в том, что интимная близость – это угроза, а чувственность – нападение. Поскольку мы давно отделили варварство от размножения, кому нужны больные или уродцы? Детишки Минги, упрощенное удовольствие – кому нужен пот мужчины или его насилие? Кому нужны дети – существа самые требовательные, но наименее полезные, – когда с помощью наук и математики можно выводить полностью выросших и готовых к работе живых существ?

Женщины моют ее и одевают, а она желает завоевать мое внимание, но я отвечаю ей молчанием. Королевские покои столь же огромны, как и тронный зал, а посредине возвышается кровать шириной с бассейн Фасиси. Здесь всё лазоревое: стены, постельное белье и покрывала, столбы вокруг кровати, отчего всё внутри окутано синеватой дымкой. Ванна выезжает из стены, как и столик с маслами и благовониями, а также табуретки для служанок, чтобы они могли мыть свою повелительницу сидя. Меня поставили возле дальнего южного окна, рядом с белым ученым, делающим вид, что это будто бы не он вытаскивает из пакета белых мышей и закладывает себе в рот. Какое-то время у него изо рта свешивается хвостик, который он, причмокивая, с улыбкой втягивает губами. Моя голова покидает эту комнату ради другой, где мне видятся веревочные путы вокруг шеи, рук, обеих ног и кончика каждого пальца и глаза, взирающие на всё, что видят люди, с запредельным ужасом. И дверь, что монотонно открывается и захлопывается, открывается и захлопывается, открывается и захлопывается.

Королева что-то говорит своей старшей служанке, и та дважды хлопает в ладоши. Двери открываются, и в покой церемониальным шагом входят стражники – двое спереди, двое сзади, а между ними Мосси, растерянно-очарованный и с улыбкой, растянутой как маска. Они облачают гостя в длинные одежды, какие обычно носят пожилые. Сложно представить, чтобы он говорил по-долингонски, и когда девушка начинает говорить, он смотрит на нее, пораженный. Я пытаюсь протиснуться в темноту окна, но тот белый мышеед всё знай упихивает мышек себе в рот. Я не прочь подойти и сказать, что Мосси не из тех, кого манит женская плоть, но тогда меня могут спросить, откуда я знаю. Королева трижды кричит ему, чтобы он снял одеяние, а когда он этого не делает, за него берутся стражники. Мосси пробует отбиваться и ударяет двоих, пока его не прижимают к земле.

Служанка шлепками отгоняет их и прикасается к его лицу. Когда она снимает с него одеяние, Мосси не противится. Вот он стоит возле кровати, всё так же сбитый с толку, но ему нравится, как женские руки натирают его маслом.

– По крайней мере, это мягче, чем ванна, – произносит он, а они растирают ему грудь, руки, спину и ниже. Картина достаточно зрелищная: конечности Мосси по цвету напоминают спелый песок, а грудь и бедра почти такие же белые, как у белого ученого.

– Его губы подобны отверстой ране, – замечает Королева. Эта особа ничего не знает об интимной близости и не нуждается ни в чьих советах. С другой стороны, кто здесь смеет их ей давать? Старейшина – не ученый – шепчет что-то какой-то женщине, та передает другой, а другая старшей служанке, и только та шепчет Королеве.

Та залепляет служанке пощечину с возгласом:

– Ты думаешь, я этого не знаю? – и поднимает руки, чтобы с нее сняли халат. Мосси, голый и бледный, и она, оголенная и иссиня-черная, стоят в зале, полной людей, которые не знают, что делать дальше.

Стражник подталкивает Мосси к кровати, но все как один пялятся на член гостя, ожидая момента, когда тот оживет и восстанет. Судорожное вздрагивание, и все ахают, но это и всё. Челядинцы суетятся, размышляют, женщины покачивают головами, а мужчины поглаживают подбородки. Королева тем временем стоит на кровати и спрашивает, почему этого не происходит? Что еще принято делать у этих варваров?

Старейшины рассказывали ей, что в члене произойдут изменения, и он увеличится. Это может длиться всю ночь, до завершения какого-то момента. Служанка предлагает ей потереть друг о дружку груди и улыбнуться ему. Другая стягивает с себя одежду и оглаживает себя, но самое большее, что ей удается выдать, это застенчивую улыбку. Член твердеет, но недостаточно сильно, и обмякает прежде, чем Мосси затаскивают на ложе.

– Ему нужен мальчик, – говорю я на их языке. Мосси поднимает глаза и сквозь занавесь замечает меня. Я отворачиваюсь, прежде чем его глаза начнут задавать вопросы. Входят два мальчика-долингонца примерно возраста Венин, и, не дожидаясь, когда их спросят, отрешаются от одежд. Что-то мне подсказывает, что все эти долингонцы думают об одном и том же: «Какая великая наука! Какая великая наука!» Мальчики полны энтузиазма. Один из них сзади начинает водить языком по шее Мосси. Другой использует свой рот, чтобы воспрял его член, видя его слабость. Королева аплодирует, когда мальчики, смущенно улыбаясь, затаскивают гостя на ложе. Глядя мимо них, я впервые замечаю золотую клетку, а в ней двух голубей, абсолютно белых, не таких, каких видела я. Примерно в то время, когда Мосси перестает скрывать, насколько ему нравится происходящее, старшая служанка велит нам выйти. Нам, то есть белому ученому и мне.

– Да, варварство. Но если она понесет, ей хоть не придется вынашивать, – говорит он, как будто я задаю ему вопрос.

– Ты хочешь посмотреть, как мы размножаемся? Как поколение зачинает поколение? – спрашивает он меня.

Следующий день. Уже за полдень. Лишь заполучив то, чего хотелось, осознаешь, что оно тебе, в общем-то, и не нужно. Желаемое для себя получает Королева и даже, может быть, Лиссисоло. Я хочу спасти ребенка, в том числе из-за всё еще не остывшей злости к Бунши. Чтобы подойти к ней и сказать: «На, вот твой мальчонка, так что бери его и иди тысячу раз на все три направления за сказанные тобой слова, что в смерти моего ребенка виновата я». Голос, похожий на мой, говорит: «Она сказала не так». Дескать, глупо думать, будто жизни не связаны с судьбой королей, ведь судьба твоей семьи и твоя собственная сложились так благодаря им. Только короли были неправильные. Не то чтобы правильные были б лучше, просто зло, посетившее твой дом, глядишь, его бы не посетило. Это всё еще звучит так, будто в том, что случилось с моей семьей, виновата я, позволив тому королю править. Как будто я Аеси.

Следопыт. Я говорю ему, чтобы он не спал; ни он, ни префект. Но Аеси так или иначе следует за нами, и чувствуется, что во многом опережает, из чего выходит, что он, должно быть, следует за ним или за одним из них во сне. Венин куда-то подевалась, Якву нигде не обнаруживается, а О’го – он и есть О’го. Таким образом, их остается двое, и Следопыт – тот, кто с ним на короткой ноге, а Бунши та, кто в него верит. Найка – тот, кто послал его на смерть, только бултунджи его не умертвили. Я Следопыта знаю мало, а то немногое, что известно, не вызывает во мне симпатии. Я вновь и вновь задаю себе вопрос, почему Следопыт пошел на предательство, и отвечаю, что он об этой миссии спасения заботится ничтожно мало, и для него всё сводится к деньгам. Так что чего от наемника ждать кроме изменничества?

Долингонские охранители сообщают, что это из-за упавшего мальчика, хотя, скорее всего, обстоятельства изменятся. Лично мне известно два обстоятельства: что он упал с балкона Следопыта и что он раб веревки. Других названий у меня ему нет. Великая тягловая сила, которая движет в Долинго всё – это, конечно же, рабство. Сила, что стоит за шестернями, когда-то и впрямь была загадкой, но неизвестно, как долго ею оставалась; это царство решило ее руками и ногами рабов. На платформе каравана только и разговоров, что ничего не работает. «Мой стул сегодня отказался меня усадить», – говорит один. «А у меня вода так и осталась холодной, когда я сказал «горячей», – вторит еще кто-то. «Моя дверь отказалась открываться! Вы можете себе такое представить – своими силами открывать собственную дверь?» «Ничего себе: у меня не заработал веер, когда я сказала «веер». Я просто стояла там и на него смотрела. Наши дома что, с нами рассорились?» Разговоры о мальчике исчезают в мгновение ока. Я начинаю понимать, что эти люди действительно не знают, что заставляет их дома работать. Они ничего не знают, потому что знать и не нужно. Для них непонятно, что стул, который мешкает, на самом деле мешкает, а опахало не хочет махать, потому что на самом деле не хочет. Я вела бы себя так же, как они – сидела в растерянности, – если бы ко мне в дверь не постучался советник, который отвел меня туда, куда поместили Следопыта.

– «Я не буду говорить ни с вами, ни с вашей Королевой. Только с ведьмой». Таковы были его слова, хотя у меня язык не поворачивается, чтобы их произносить, – говорит мне советник.

– Чую запах Соголон, – произносит Следопыт.

– Тебе это нравится?

– Нет. Нас накажут за убийство того мальчишки-раба?

– Возможно.

– Тот бедный мальчик сиганул к тому, что счел свободой. Ты знала, как устроено это место.

Для места, по-своему столь продвинутого, их каморы выглядят еще первобытней, чем черные дыры Джубы. Земляной пол, каменные стены, толстая деревянная дверь с прорезью для головы, но больше ничего. Негде опорожниться, и запах дерьма – всё, что они нюхают.

– Какой-то язык без костей прогнал слух, что железо меня боится, – говорит он.

– Как долго ты связан с Аеси?

– Я по крайней мере завершаю работу с кем-то, прежде чем начать работать на их врага.

– Ты сделал что-нибудь для привлечения его внимания, убил шпиона? Ведьму? Убийство ведьмы он бы заметил.

– Не думаю, что мои мертвецы могут многое ему рассказать.

– Он следует за тобой в твоих снах.

– Лучше спроси у моих снов.

– Я говорила тебе не спать той ночью.

– Хоть я и не подчиняюсь твоим приказам, но единственное, чего я не допускал, так это сна. Ты же сама видела, как мы с префектом кувыркались до самого утра, – говорит Следопыт.

– Я до конца не доглядела.

– О-о, этот конец был для богов.

– Но даже бог в конце делает то же, что и человек.

– Говорю еще раз: сон ко мне не приходил.

– Аеси уже отправил в Долинго отряд, – говорю я.

– Значит, кто-то тебя всё же предал? Неужто Бунши? Она надолго пропадала, но я думал, вы с ней перекидывались парой слов.

– Он сам не едет, только отряд.

– Нет? Но всё же. Похоже, тебе и вправду нужно быстрее найти того ребенка. Как ты думаешь это осуществить?

– Я никогда не понимала, зачем ей нужен кто-то из вас. Подошли бы любые пять-шесть воинов с собакой – ну, возможно, и ты, поскольку сроднился с собаками еще до Волчьего Глаза. Однако первое, что ты вытворяешь, это отправляешься в Темноземье по той лишь причине, что хочешь внять мудрости женщины.

– Мудрости? Ты проделала весь путь вокруг леса из трусости, а не из мудрости. По той же причине, по которой ты шарахаешься от всего заколдованного и заговоренного, и по той же, по которой ненавидишь все эти двери, – укоряет Следопыт.

– Ты уверен, что что-то из свалившегося на тебя в том лесу так и не засело в тебе?

– Чего тебе надо, Соголон?

– Чего надо мне?

– Да, тебе. Или Сестре Короля, или Бунши, или кому там еще.

– Скажи нам, где мальчик.

– Кто это «мы»? Потому что я знаю: это не то, чего хочет эта Королева. Кое-чего из того, что ей нужно, уже дал Мосси. Так что, если ты здесь затем, чтобы прельстить меня освобождением из тюрьмы, то возьми говенную палку и трахни ею себя.

– Кто сказал, что я обещаю тебе свободу?

– Тогда что ты обещаешь, вечный внутренний покой? Откуда они тебя взяли? Ты всё никак мне не говоришь, чего хочешь.

– Ребенка, которого ты всё равно поможешь мне найти, – говорю я.

– Ты так долго вращалась среди особ королевской крови, говоришь одно, а подразумеваешь что-то другое – для женщины, у которой самой ничего нет, ты определенно поднаторела. В королевской ограде, но не имея ни толики их власти. Кстати, можешь прекратить всю эту блажь насчет ребенка. С тех пор как мы выдвинулись в путь, ты упомянула про него меньше пяти раз, а вот Аеси, совсем наоборот, не сходит у тебя с языка. Даже сейчас – ты сама разве только что себя не слышала? Прежде чем хотя бы спросить меня, где ребенок, что ты сказала? Повтори это, – требует Следопыт.

– У демонов есть одна характерная особенность. Им не нужно ничье признание.

– Ты сегодня разбросана головой по всему этому гребаному месту, женщина.

– Победить меня снова он не может, слышишь? В третий раз я этого не допущу, и ты не станешь ему помогать. Я убью тебя первым.

– Ну наконец-то! Я ждал настоящую Соголон вот уж больше луны. Стало быть, это игра между тобой и Аеси?

– Это не игра, и я не играю.

– Игра – это именно то, чем ты занимаешься. Так в чем она состоит? В ней будет задействован Сад-О’го? Или Мосси?

– Я не играю.

– Ты имеешь в виду, что она тебе не нравится, – наседает Следопыт. – Но всё равно это игра. Ты не настолько убежденная, как та девка, с которой щемится Найка, и не такая упертая, как богиня воды…

– Фея.

– Да без разницы. На самом деле ты бесстрастнее, чем ящерица на петушином бою, если не вести речь об Аеси. Что он у тебя отнял?

– Ответы на это у тебя, а не у меня.

– Они всё еще с тобой общаются – духи, которых он у тебя забрал?

– Нет.

– Вот ведь незадача! А выглядишь ты так, что тебе не помешало бы доброе слово от умерших родственников. Если не… Конечно.

– И что теперь?

– Впрочем, нет, слово от умерших родственников – это последнее, чего ты хочешь. Ты несешь ответственность. Язви богов, Соголон!

– Всё? Наговорились?

– Теперь ты хочешь тишины?

– Скажи мне, где мальчик.

– Теперь уже «мне», а всего мгновение назад ты говорила «нам». В обмен на что, на свободу?

– Посмотри в ту щель сзади, и ты увидишь тюрьму и камеру пыток.

– Между мной, тобой и богами? Ощущать у себя в заднице кулак – для меня не пытка.

– Нет, дурень. Тюрьма вон там. Ты пока не в тюрьме.

Я всё ждала, когда с его лица сойдет кривенькая ухмылка, вот и дождалась.

– Я знаю, тебя удивляет, почему ты ни разу не видел в Долинго ни одного ребенка? Одни города здесь разводят скот, другие выращивают пшеницу. Долинго выращивает людей – и не естественным путем. Разъяснений приводить не буду, иначе твоя голова набухнет так, что не сможет их принимать. Просто знай это. Луна за луной, год за годом, десятилетие за десятилетием, семя и утробы долингонцев утрачивают пользу.

– Белые ученые? – спрашивает он.

– Это вырождение, а не размножение. То, что не бесплодно, порождает отвратного вида чудовищ. Плохое семя попадает в плохие утробы, всякий раз по одним и тем же семьям, и вот уже долингонцы вместо редкостно умных детей получают редкостно глупых. Им потребовалось полвека, чтобы сказать друг другу: «Гляньте, нам нужны новое семя и новые утробы».

– И скоро здесь останутся одни монстры? – спрашивает он. – Скажешь тоже.

– Это больше, чем магия. Если она понесет – она, Королева, – то родившийся от нее мужчина не будет похож ни на кого другого. Он будет жить как никто другой, только при этом станет отцом сотен и сотен людей. Он кран, и они сцеживают из него. Другие мужчины сцеживаются для остальных людей. Даже вашего О’го, чье семя бесполезно, их ученые и ведуны могут заставить осеменять и размножаться.

– Что произойдет, когда они перестанут вот так сцеживаться?

– Будут жить такой же полной жизнью, как и все другие.

– Само собой, всё, чего я хочу, это полноценной жизни, а сладкое опустошение даже меня волнует. Где фиала для сцеживания? Я бы предпочел рот. Хотя и это не дает ответа, почему здесь не видать детей, – говорит Следопыт.

– Зал за твоим окном. Его называют «Великой утробой». Там их подвешивают в маточном соке, кормят и выращивают, пока они не станут размером с тебя. Только когда они вылупятся. При этом они здоровы и живут долго.

От него пойдет сметливая линия через какое-то время. Но не сейчас.

– Так вот он каков, великий Долинго.

– Прошло три дня, считая сегодняшний. Где мальчик?

– Что-то здесь ни детей, ни рабов, ни, кстати сказать, путешественников.

– Свободного проезда в Долинго не получает никто, – отвечаю я. – Всех, кого находят у подножия стволов, они используют для размножения, а тех, кого не могут использовать, убивают. От тебя, по крайней мере, есть польза. Полезные люди бывают даже в этом смысле.

– Язви хромого бога с такой логикой! Ты нас всех заложила.

– С тобой, префектом и О’го Королева будет обращаться лучше, чем с наложниками.

– А она подарит каждому из нас дворец, который сама не посещает? – любопытствует Следопыт.

– Всю жизнь, как себя помню, мужчины говорили мне, что это была бы жизнь выше всяческих похвал. И тут приходит Королева Долинго с предложением: «Это всё, что от тебя требуется на всю оставшуюся жизнь». По вашему же мужскому суждению, разве не это должно быть величайшим подарком?

– Я бы предпочел выбор, а не подарок.

– А теперь ты рассуждаешь совсем как женщина. О своих ощущениях ты мне как-нибудь еще расскажешь.

– Я думал, я просто нос.

– Нос, от которого есть определенная польза, остальное же в тебе этому просто противоречит. Когда мы получим мальчика, знай, что так ты поможешь восстановить естественное династическое правление Севера.

– Можно подумать, тебя оно заботит! Ты теперь говоришь как Бунши. А ребенка вы будете использовать, чтобы выманить наружу его, Аеси. Бунши об этом знает?

– Говорить нужно то, что следует знать. А то ученые, я слышала, увлеченно изыскивают новые способы заставить тебя говорить, – отвечаю я и поворачиваюсь уходить.

– Постой, Лунная Ведьма. Еще кое-что. Ты знаешь меня не сказать чтобы хорошо, но достаточно. К тому времени, как я перебью в этой комнате половину охранников, им придется убить меня. Вот мой вопрос: сколько рун тебе понадобится писать каждую ночь, чтобы я перестал за тобой приходить?

Я отворачиваюсь от него к тени. Он внутри камеры, но я единственная, кто чувствует, как створка раздвижной двери передо мной смыкается. Лишь краем глаза, мимолетно, я замечаю, как он дергает головой, как будто кто-то окликает его по имени.

– Мальчик. Он здесь, – говорю я.

Он выкрикивает в мой адрес проклятия, но я оставляю его в комнате, что снаружи. Здесь у двери стоят два охранника, и еще трое напротив у зеленой стены, тускло освещенной факелами. Как раз в этот момент огни факелов начинают тускнеть, затем разгораются снова и опять гаснут.

– Ну вот, опять эта хренота, – бурчит один из охранников.

Тут дверь открывается, захлопывается, затем снова открывается. Врывается охранник, сетуя, что створки камер снова принялись отъезжать, и эта дикая сумятица творится уже всю четверть луны. Снова хлопает дверь, охраннику прямо по пальцу.

– Ну хватит, – теряет терпение один, уходит и возвращается с лестницей, по которой забирается в люк на потолке. Смутно доносятся глухой удар, пощечина, визг, затем ворчание и ругань. Всё это под беспорядочное мерцание факелов, движение створок и хлопанье дверей, которые то открываются, то закрываются, а вместе с ними и одно окно. Затем всё содрогается и замирает.

Входят двое, трое выходят. У вошедших головы скрыты капюшонами, а всё остальное мантиями. Охранники так спешно убираются с их пути, что один врезается в стену. Один из вошедших снимает капюшон, обнажая седые космы. У другого под мантией угадывается подвижный мясистый горб на правом плече. Они закрывают за собой дверь. Слышно, как Следопыт в своей манере посмеивается, подначивает, скабрезничает и умничает, хотя насчет чего, толком не разобрать. Затем что-то сдавливает ему горло, и голос обрывается надолго, может, даже слишком. Настолько, что по кивкам и перешептываниям охранников я догадываюсь, что это может быть. Затем он оживает снова, вначале в виде бормотания и сдавленных криков в кляп, размазывая слова, которые он пытается произнести, а после – безудержный вой, всё шире и громче. Вопль переходит в кашель, тот – в пронзительный рев, будто кто-то отрезал ему ногу без опиума. Рев растет и ширится, разносясь по всему коридору, и исчезает в сумраке, а он всё еще сорванно вопит. Одному из охранников становится дурно и его выташнивает.

– Мвалиганза, пятое дерево. Мы придем туда вместе с другими. Они обосновались в помещении старой аптекарской, – говорит, уходя, первый ученый.

Появляется второй, обнаженный до пояса. Его белая кожа тонка настолько, что видны кровеносные сосуды, перекачивающие кровь. Он идет вслед за первым, когда из-за двери проскальзывает обрубок плоти. Охранник подскакивает. Обрубок похож на заднюю часть свиной туши. Он воет и визжит, пуча единственный глаз не на голове, а на шишковатом наросте с вечно открытым ртом, откуда на пол стекают слюни. Подволакивая длинные костлявые руки, он, всё еще крича, хватает ученого, взбирается к нему на пояс и вползает вверх по спине, после чего одна из его рук обхватывает его талию, исчезая в складках кожи, а другая рука когтит ему грудь. Видеть такое я не могу и не желаю. Горб вновь взгромождается ученому на правое плечо, которое тот прикрывает одеждой, и уходит.

– Мвалиганза! Сейчас же! – кричу я. Снаружи бегут солдаты, числом около тридцати. Не торопится только Венин.

– Ни в этом мире, ни в другом я ни за что не приму твою сторону, – цедит он.

– Далеко ты всё равно не уйдешь, – говорю я.

– Если ты не сдохнешь, – говорит мне он.

Небесным фургоном в Мвалиганзу прямиком не попасть. Надо сначала в Мунгунгу, пересесть на другой, что идет в Кору, а уже оттуда – на единственный, что уходит. Фургон уже почти отходит от Мкоры, когда несколькими этажами ниже, на большой открытой площади мы видим это. Взрыв бурого цвета, как будто что-то упало на муравейник, заставляя его разбежаться.

– Что это? – выкрикивает один из охранников.

Мы находимся по меньшей мере на десяток этажей выше. А внизу они. Коричневая масса, потому что все голые, за исключением кусков веревки, которые, вероятно, всё еще на них. Следом на площадь выплескивается еще один бурный взрыв, пуская вокруг себя волну за волной.

– Рабы? – слышен чей-то взволнованный голос.

– Рабы! – кричат в ответ.

– Какие рабы? – переспрашивает еще кто-то.

Между тем они наводняют площадь, топча всех и вся. Восстание рабов. Они захлестывают Мкору подобно наводнению, шокируя и сбивая с толку солдат. Никто так и не вник, отчего заедало стулья, почему хлопали двери, а у Следопыта мальчик сиганул с лестницы. То, что опахало отказывалось махать, было рабом, отказывающимся приводить его в движение, а то, что отказалась наполняться водой ванна, было рабом, отказавшимся ее наполнять. Честно сказать, я ни о чем таком даже не думала. Солдаты кричат и понукают, чтобы фургон двигался быстрее, не задумываясь, что и его тянут рабы. Наконец в нескольких шагах от причала он замирает. Мы выбиваем входные двери и спрыгиваем в реку. Какой-то солдат благодарит богов, что здесь неглубоко. С причала мы оглядываемся на Мкору, где рабы так и продолжают врываться в двери словно поток. Землю под ногами сотрясает еще один взрыв. Теперь в Мвалиганзе.

– Действуйте как приказано! – кричу я.

А сама не могу отвести глаза от зрелища. Восстание рабов… Я пытаюсь отсечь то, что во мне вскипает, точнее, заполоняет меня. Все эти королевские дворы, Короли, Сестры Королей и Королевы. Нескончаемые вереницы тел, нанизанных на колья по одному лишь слову монарха. Всё это воспринимается как продолжение некоего пути. Даже ненавидя, я это принимаю; уживаюсь и мирюсь, хотя и кляну судьбу. Приходит шок, но он не вытесняет стыд. Восстание. Ниспровержение устоев. Мы страдаем, выживаем, превозмогаем. Все мы не пытаемся ничего осмыслить; мы восстаем. Идем на бунт. Я словно прихожу в себя.

– Вперед!

Мы у дверей дома старой аптекарской. Она открыта, скорее всего, потому, что ни один раб ее не запирает. Я не разбираюсь в тактике солдат, а они не знают, как им подчиняться приказам любой женщины, кроме своей Королевы. А еще всё это пустячное церемониальное оружие для людей, которым никогда не приходилось сражаться ни на одной войне, эти чертовы золоченые пики. Два шага вперед, и перед третьим мой ветер – не ветер – отталкивает их назад. Позади нас толпа рабов, презревших устои и границы; они катят волной, накрывая и разрывая в клочья орущих благонравных обывателей. Я представляю себе мятежников, прущих в ослеплении как от солнечного удара; заряжающих себя ненавистью, если не помогает сила. Солдаты подскакивают при каждом взрыве, каждом крике, при каждом стуке и каждой встряске. Некоторые пускаются наутек.

– Драку не победить танцем! – обращаюсь я к тем, кто рядом со мной. – Ваша Королева приказывает вам действовать!

Наверху есть помещение – просто комната, похожая на учебный класс, с другого этажа доносится детский плач, тихий, но горестный и настойчивый в стремлении быть услышанным. Впереди меня двое поднимаются еще на один пролет. Ни у кого нет никакой тактики, никакой дисциплины, никто не подает никаких знаков. Знаки были у Кеме в его Красном воинстве. Я не знаю, откуда эта мысль и почему взялась именно сейчас, и отмахиваюсь от нее. Этот этаж еще более пустынен, чем предыдущий; возникает недоумение, чем вообще торгует эта аптекарская.

Некогда оранжевые стены покрыты сероватым налетом, но зал этот не пустой, а, наоборот, загроможденный. Нас со всех сторон окружают кувшины и бутыли с маслами, микстурами, порошками; теснится ряд родильных стульев – что странно, ведь здесь никто не рожает «по-варварски». Я молча ругаю себя за то, что мыслю на здешний манер; между тем детский крик заманивает еще глубже. Мы подходим и видим силуэты двух мальчиков. Один неподвижно парит в воздухе в жужжащем ореоле из жуков, вероятно мертвый. Но плачет другой, который стоит к нам спиной.

– Мальчик, мальчик, поди сюда, – подает голос солдат. – Хватит плакать.

– А ну тихо, – повелительно шепчу я.

Мы продвигаемся ближе. Крик мальчика перерастает в рев, но когда он оборачивается, плачет только его рот. Сам он неподвижен, как статуя, а глаза пусты и безучастны, как у едва проснувшегося человека. Его лицо абсолютно отстраненно, даже притом, что изо рта вырываются громкие стенания. У другого, по виду тоже мальчика, с ног капает кровь, глаза широко открыты, но они незрячи. Вся его кожа изъязвлена дырами как у осиного гнезда, а внутри, снаружи и вокруг роятся мухи и жуки. Некоторые протискиваются ему через глаза и взлетают к потолку, куда пока никто не смотрит. Первым я вижу Элоко, зеленоволосого травяного демона, а моргнув, замечаю уже двоих. Второй приземист, весь в черной шерсти, включая пальцы рук и ног. И вот предстает он, Ишологу, безусловно, в своем прекрасном мужском обличье и с крыльями, расправленными во всю ширь комнаты. Тыльной своей частью они прижаты к потолку, отчего он словно лежит на полу, а мы для него висим вниз головой. Мальчик снова пускается в плач.

– Наверху! – указывая, кричит солдат, и тут Ишологу взмахивает крыльями, сотрясая комнату громом, а молнии заливают всю комнату нестерпимым светом.

В чувство меня возвращает треск опаленных волос, но ослепительно-яркое сияние уносит меня прочь. Мои глаза открываются, но ощущение такое, что кто-то открывает их снаружи. Они распахиваются навстречу синеватому туману, но тут же зажмуриваются, и тогда меня пронизывает страх, что моя кожа воспламеняется, что она горит и сгорает, обращаясь в один ослепительно-белый ожог. Я с криком прихожу в себя, но вокруг всё по-прежнему как в тумане. Один Элоко, два, затем еще два, у одного из пасти что-то торчит – нога, затем ступня, затем уже только палец, и он его проглатывает. Людские тела разрываются на части; солдаты разбегаются, в то время как некоторые носятся по кругу, потрескивая внутри и снаружи всполохами молний. Вокруг дым – точнее, синеватая дымка. Туча мух окружает двоих солдат и поднимает их с земли; они вопят, пока жуки не заполняют им рты и впиваются в кожу, образуя из них вместилище для мух. Несколько, жирных от крови, пролетают мимо моих глаз. Рои покидают тела, и прямо сквозь дыры видно, как опадают трупы. Рои сливаются вместе, образуя силуэт упыря с желтыми глазами и когтями. В глазах у меня снова темнеет, и открываются они уже на золотистые просверки мечей; мечи летают, а монстры смеются. Комната расплывается, а от всех этих надсадных криков саднит уши. И вот прямо передо мной зеленые волосы над лицом, похожим на наконечник стрелы, красный в белую полосу – нет, белый в красную; вращающиеся глаза, а его костяной кинжал вот-вот вонзится мне в грудь. Он отступает, чтобы нанести удар, но тут кто-то дергает его так сильно, что он ногой задевает меня по лицу, и глаза мои вновь смыкаются. У меня под ногами воздух, а тело поднимается, и это не от моего ветра – не ветра. Сильная рука обхватывает мне шею, но не сжимает. Я открываю глаза и вижу квадратную челюсть и белую, как лунный свет, кожу. Серебристые волосы в обрамлении черных переходят на затылке в перья. Я моргаю, и его лицо – сплошные глаза и клюв; моргаю снова – и предо мной мужчина, а мой голос невнятно бормочет о том, как он красив. Его волосы становятся каштановыми, а губы изгибаются в злой улыбке. Он открывает рот, но я всё еще слышу эхо грома. Я не могу смотреть вниз. Импундулу, нет, Ишологу. Голову начинает жечь, но не от молнии: он пытается проникнуть в мою голову, так же как Аеси. Слышно, как он что-то костерит, а затем выбрасывает коготь и касается мне между грудей.

Грудь моя горит, затем становится влажной, и, снова открыв глаза, я вижу, как Ишологу в меня вонзается. Но затем он отпрыгивает – в плече у него нож, и кровь брызжет черным. Меня он выпускает, и я лечу – нет, падаю, и ударяюсь оземь; мои ноги, колени, живот, голова снова черные. Глаза открываются, и вот он, Якву – знай себе кривляется, в то время как на него набрасываются двое Элоко, один с пола, другой с потолка. Потолочный замахивается и ударяет Якву в грудь. Тот, что на полу, полосует его по бедру, но Якву со смешком уворачивается и разбивает ему образину. Вон третий – я не вижу, что он делает, но слышу, как он вопит и хватает его за живот. Якву, не мешкая, вдавливает травяного демона в пол. Туча жуков окружает Сад-О’го, который бьет, лупит и крушит, но не может совладать с их сонмищем, зудящим ему кожу, пока о его могучую грудь не разбивается бутыль с маслом.

– Натри им свою руку! – кричит кто-то.

Следопыт. Мои веки смыкаются, а открываются тогда, когда рой Адзе скатывается с О’го. Птица-молния противостоит Мосси с его двумя мечами, два меча словно размытые прыткие пятна, а стрелы молний впустую хлещут своими зигзагами. Я пробую встать, но под кожей снова пламенеет. Молния Ишологу срывается с его груди на меня. Он распахивает крылья и издает такой гром, что всё вокруг сотрясается, падает… и обрывается. Комната не двигается, потому что все сбиты с ног. Ишологу поворачивается ко мне спиной, и в это мгновение ему в спину врезается факел. Он оглядывается на меня с растерянностью ребенка, и тут сам превращается в сгусток пламени.

Они нависают над ним, можно их всех сосчитать. Ко мне никто не подходит. Я надрывно выкашливаю из груди кровь. Понятно, кто сейчас всех привлекает: недалеко от меня лежит изжаренная птица. Все его крылья спеклись, кожа стала черно-красной, обуглившись, как у козла. Запах как от неудачного жертвоприношения. Насчет него в выражениях они не стесняются, но и когда смотрят на меня, высказывания их не менее резкие.

– Как его зовут? – любопытствует Мосси.

– Имени у него отродясь не было, – отвечают ему.

– Тогда как его назовем, Малышом?

Все столпились над Ишологу.

Ко мне сзади подходит Якву и больно пинает в спину.

– Лунная сука поднимется не скоро. Все ее духи теперь будут знать, что она слаба, – говорит он.

– Что нам делать с этим? – кивает Мосси на Ишологу.

– Добить, да и всё, – говорит Якву. – Его, а затем и эту…

Стена и окно разлетаются, и появляется нинки-нанка. Хотя нет, не дракон, но что-то с крыльями более крупными, чем у Импундулу. Рухнувшая часть стены валит с ног даже Сад-О’го. Нет, это не дракон: у него ноги как у человека. Но и не человек: на ногах у него когти. Ноги сквозь стену сбивают Мосси. Ворвавшийся опрокидывает всё своими крыльями; черная кожа без перьев, как у летучей мыши, а не у Импундулу с его оперением.

– Сасабонсам! – кричит кто-то в испуге.

Он собирается двинуться на Следопыта, но я сжимаю руку, и ветер – не ветер – сбивает пришельца с ног и придавливает к земле. Я его удерживаю, но всякий раз, когда он толкается, мне саднит грудь. Я больше не могу его удерживать. Сад-О’го к этому моменту поднимается на ноги. Своей железной когтистой лапой Сасабонсам хватает за ногу Ишологу, другой подхватывает мальчика – тот сам бежит к нему – и улетает.

Шум восстания нарастает и рокочет в ушах, а затем слабеет по мере того, как отдаляется очередная толпа. Сейчас я нахожусь снаружи на мокром полу. Наверху один фургон объят пламенем, а другой просто рушится вниз. Во дворце Королевы никаких веревок нет. Меня окружают, и я снова лишаюсь чувств. Просыпаюсь я ночью, чуть не падая с лошади, которая идет в темноте; снова засыпаю и просыпаюсь, чувствуя, что я веревкой привязана к чьей-то спине; опять засыпаю, а затем просыпаюсь уже утром.

– Нам их теперь никак не поймать, – говорит Мосси, глядя на всё еще открытую дверь. Внешние пределы Долинго.

– Она не посылала тех голубей в Долинго. Она их отправила к Аеси, – говорит Следопыт.

Это воспламеняет мой рот, но всё остальное во мне бестрепетно.

– Ты лжешь, ты… лживый сукин сын, – говорю я.

– Он уже отрядил войско в Долинго. Видишь ее план? Заточить нас в узилище, а ребенка забрать себе и преподнести то и другое Аеси в дар, язви его. Аеси ребенка убивает, и вся эта прогнившая монархия спасена, – заключает Следопыт.

– Ну и как продвигается это предприятие? – интересуется Мосси.

– Все эти чертовы монархии вас никак не затрагивают! Ни одного из вас! – говорю я.

– Ты была той, о ком меня предупреждала Бунши, – продолжает Следопыт. – Ты единственная. «Не доверяй ведьме», – говорила она.

– Я не ведьма, не ведьма! Не ведьма!

– А ты, Якву, разве нет? Как так получилось, что ты оказался в теле этой девушки? – спрашивает Мосси.

– Спроси Лунную Ведьму.

– Ну да. Везде обязательно причастна я, правда? Восход и закат солнца – тоже, наверное, я…

– Здравомыслие – точно не ты, – усмехается Следопыт.

– А тебе, Мосси, нежить до конца своих дней Королеву – разве не наказание?

– Так я себя внутри ее ку даже не ощущал, – оправдывается Мосси под общий смех, и сообщники уходят, продолжая обсуждать меня. Следопыт, теперь в нескольких шагах от меня, шепчет в воздух, и искры вспыхивают и, осыпаясь. открывают пространство двери.

– Что это я вижу через проем? – спрашивает Якву.

– Путь в Миту, – отвечает Сад-О’го.

– Ну в Миту так в Миту.

– С тобой может быть не так всё гладко. Якву никогда не видел десять и девять дверей, а Венин видела, – говорит Следопыт.

– И что же? – настораживается Якву.

– Он имеет в виду, что душа у тебя хоть и новая, но твое тело может сгореть, – говорит Мосси.

– Возможно, я к этому всё еще привязан, но я его беру, – говорит Якву.

Я наконец заставляю себя встать, но спотыкаюсь и чуть не падаю. Никто из них не подходит, чтобы меня подхватить, даже О’го. Они все решают преследовать мальчика. Якву смотрит, как я беспомощно пытаюсь встать, и посмеивается. Тем не менее порог он переступает осторожно, боязливо шаркая. Проем всё еще, подрагивая, сжимается, когда те трое поворачиваются уходить. Я снова спотыкаюсь, припадая на колено, и Следопыт подбегает, чтобы помочь мне подняться.

– Вот что, Соголон. Аеси не находил меня в моих снах ни разу, – он подается так близко, что его губы касаются моего уха. – Это, наоборот, я наведывался к нему в его поисках. А ты… ты старая дура, что позволила сангомину удрать.

Прежде чем я успеваю что-либо сказать, а мой ветер – не ветер – что-либо сделать, он хватает меня поперек спины и протаскивает в портал.

А дальше всё, что я помню, это огонь.

5. вместо орики

Ko oroji adekwu ebila afringwi

Двадцать шесть

Ты хочешь узнать о моем списке, обо всем том времени и словах, всех тех чернилах и бумаге, хотя мог бы спросить об этом с самого начала. Глянь, как ты себя распаляешь, твердя, что ты здесь ради фактов, но не они причиной, отчего ты являешься сюда каждое утро еще до того, как прокричит петух. Ты приходишь сюда ради истории, не так ли, которую рассказывал Следопыт? Я о нем наслышана; слышала и кое-что из его рассказа. Кое-где в нем даже есть одна-две женщины, которых он кличет не то ведьмами, не то суками, не то буками. Но всё это – то, что я уж толком и не помню, а кое-что припоминаю как рассказанную мне сказку; не то, что я вижу, слышу или чувствую сама. Знаешь, как запоминается всякое, через что тебе пришлось пройти, пропотеть, перетерпеть? Так вот, о потении я ничего не помню. Отчасти это свидетельства Икеде, который уберег мою жизнь на страницах, когда они обратились в дым и прежде, чем он сам бросился со своей крыши. Скажи, каково это, когда в моих воспоминаниях мне рассказывают, какой была моя жизнь, а я склонна этому верить, когда даже нежнейший из мужчин не способен изложить о женщине так уж много историй? Но посмотри на себя: всё, что ты действительно хочешь знать, – это кто там, в моем списке.

Никакой бумаги. Во всей этой тяге к ведовству ты заходишь уж слишком далеко. Да, слишком, потому что я знаю ведьм и Севера и Юга, и ни одна из них не ложится в рассказ так, как тебе думается. Так что мне теперь: содрать кожу с ребенка и начертать свой список на ней? Ну тогда так: однажды я записала каждое имя на куске красного полотна, обвязала им краденый нкиси-нконди, а затем закопала его в ту же землю, где раньше лежал некромант, практиковавший постыдную науку с растениями и животными, пока люди не закопали его заживо. Но если ты поверишь этому, то кто знает, что еще ты примешь за истину в наши дни? Забавная мысль для того, кто живет по лжи.

Я вижу Инквизитора, но слышу южного гриота. Посмотри на себя, ерзающего на сидушке; единственный дьявол в этой комнате – это прошлое прямо у тебя за ухом. Ты так кропотливо, так усердно работаешь над своим голосом, но всё равно звучишь так, словно в любой момент можешь разразиться стихами. Левая булка у тебя занемела, Инквизитор, сместись вправо. Ты задаешься вопросом, испытываю ли я к тебе презрение. Ты даже не понимаешь, о чем я говорю. Держу пари, прежде чем мы закончим, ты еще раз проверишь дверь – убедиться, что нас не подслушивает охранник, даже после того как ты дважды сказал «оставьте нас». Они не будут знать, кто такой южный гриот, но могут спросить. Я думала, что подобным тебе безопасней на Юге, если только то, что ты готовишь, не является отчетом для Севера. Я слышу южного гриота, о да. Я даже чую его запах.

Но пусть ни одна женщина не говорит, что ты ничего не добьешься для себя, и мужчина тоже, ибо у этого человека есть замашки и даже упорство. Чтобы пролезть наверх, в великую палату инквизиторов и законотворцев, требуется немало хитрости и сметливости тоже, конечно, не говоря уже о доподлинно проницательном взгляде. Либо так, либо мерки в Нигики настолько низки, что и обычный сутяга может подняться до высшего ранга нижнего уровня власти – да, это направлено на то, чтобы тебя уязвить. Не называй ворону ястребом, когда всем видны ее перья. Так что давай уж сделаем всё по-быстрому.

Любой гриот сказал бы: «Что же остается человеку, кроме как бежать?» В королевстве четверых братьев глаза людей допускают больше и осуждают меньше. Я ненавижу тебя не потому, что ты лжец. Я даже не презираю тебя за то, что ты трус. Ты мне противен тем, что всё так и сидишь здесь, храня самодовольство в мыслях, что ты, должно быть, умнее того, с кем ведешь разговор, потому что твоя задача – взять у него то, чего он не хочет отдавать. Посмотри, как справно ты записываешь каждое мое слово, думая, что ложь позже отсеешь. Ты, тот самый инквизитор, который просто слушает, как человек скармливает тебе сказку про белого бычка. О, эту часть я тоже слышала! Такой хитроумный зверь, сметливый, изобретательный, с таким озорным хлыстиком хвоста, ну просто свой в доску. Это животное выносливей человека; постоянное и верное, а уж что касается веселости, то она безмерна! А ты и не спохватываешься, когда этот зверь среди зверей просто исчезает из последней части твоей истории, причем ни по какой другой причине, кроме как потому, что ему надоело ее рассказывать. Белый бычок или умный буйвол. Э-э, умный буйвол никогда не будет настолько глуп, чтобы связаться с людьми, и умный леопард тоже. Хитроумный зверь – хитроумная ложь. Точнее не скажешь.

Я долгое время обдумывала, что же скажу, когда наконец встречу такого, как ты; того, кто предал своих собственных братьев. Нет? Ты не предатель? Ты просто человек, который уходит прямо перед чисткой. Случайность богов, совпадение, как это называют белые ученые. Тогда никакое предупреждение не прилетит к твоему окну шепотом или голубем. Однажды ты ушел, а назавтра топор пришел за головой гриота. Я знаю одного такого, который выжил, но чувство вины за то, что он не умер, заставило его покончить с собой. Но вот приходишь ты, живой, во всяком случае покуда.

Ты думаешь, речь идет о том, чтобы исправить то, что перекосилось, вернуть беспорядок в порядок. Это дерьмо, которое постороннему глазу кажется исправлением чего-то дурного. Ан нет, дурачок, речь идет о мести. Я только что сказала, что не называю ястреба вороной. Даже месть – это не месть, на самом деле, слишком уж долгий расчет и слишком быстрое исполнение. Что действительно разжигает месть, так это желание. Хочешь знать, почему требуется пять лет, чтобы сделать то, на что у другого ушло бы пять лун, если не оттягивать? Я тебе скажу. Это желание. Желание – то, что проникает под кожу, в кости, и жарко течет там, где раньше текла кровь. Желание убить, жить во имя этого, оттачивать всю свою жизнь до такой степени, чтобы стать не более чем инструментом для убийства, что дает тебе больше причин просыпаться с этим ощущением каждое утро, чем убивать по-настоящему. Ты взращиваешь его, ухаживаешь за ним, пестуешь как растение, сгибаешь и скручиваешь. Кроме того, это то, чем нужно заниматься, а женщине нужна работа. Ты хочешь узнать, кто есть в моем списке, чтобы увязать их смерть со мной.

Мверу. В нем она – та, на кого я охочусь в первую очередь. Она и он; две мишени, которые бы я в разгар своей ярости изрубила на куски или вторглась им в сердца, чтобы они разорвались. Сестра Короля выставляет на окраинах Мверу часовых из своей повстанческой армии. Согласно замыслу, чтобы остановить приближение врага – только кто стоит на страже, оказавшись внутри Мверу, остается загадкой. Никто не знает наверняка, что, войдя, оттуда можно когда-нибудь выйти, но мало кто настолько глуп, чтобы это проверить. Я дожидаюсь ночи и проскальзываю пешком, сигая через выбоины глубже, чем пропасти, и обходя лужи и источники, что смердят пуще горящей собаки, с исходящим из них паром, который напрочь сжег бы мою плоть.

Меня озадачивает, как она здесь живет, ведь здесь нет никакой зелени; здесь вообще ничего не растет. Деревьев нет, а значит, нет укрытия, но я вся в черном, и нынче ночью нет луны. В этих краях так много странностей, что никто не заметит движущуюся тень. Десять безымянных туннелей Мверу; говорят, они похожи на перевернутые урны богов. Говорят также, что каждый из них идет в своем направлении: один к огненному озеру, другой в потусторонний мир. Всё, что я знаю – что по сравнению с их ростом я не более чем муравей. Туннель, который выбираю я, шире дамбы, а в конце его виден мутноватый свет. Кожа дворца, потому что кожа напоминает стены чего-то, похожего на кита в смертельной схватке. Их можно назвать и парусом, как будто это корабль из какой-то другой эпохи, или насмешка над любым, кто думает, что сможет покинуть это место. Здесь я оказываюсь в какой-то луже, вижу в ней искаженное лицо и в ненависти топаю по нему. Зря.

Меня замечают стражники. Мой ветер – не ветер – отбрасывает двоих далеко в небо, а еще двоих швыряет о стены туннеля. Одного я подбрасываю к высоченному потолку, и обратно он не падает, а другой пытается меня схватить, но я наношу ему удар чуть ниже шеи. Я прорываюсь и пробиваюсь в большой зал, но никакой Королевы не видно. В тронном зале у пустого трона стоят на страже две женщины, которые тут же поднимают свои копья. Я говорю им, что стараюсь по мере сил женщин не убивать, но если меня довести до крайности, то я их тут всех разделаю.

– Я тебя знаю, – говорит одна.

– Я Соголон, – отзываюсь я.

– Нет, ты не она. Ее я знала тоже.

Я не говорю ей, что она одновременно и права и не права. Пускай думает, что я просто нарушительница, проникшая в их тронный зал. Спасительница или немезида, им всё равно, а насколько, мы сейчас увидим.

– Порой я думаю, что его забрал он. А иногда мне кажется, что он ушел сам.

Голос – такой слабый, что мне вначале показалось, это отзвук одного из моих собственных. По ее словам, малыш не поднимал никакой тревоги, не вопил, не кричал и даже не плакал. Она, Лиссисоло, натыкается на черный трон, вялая от какой-то сонной одури. Причина ясна: выпитое; я чувствую запах трав, знакомых по Затонувшему Городу. Из подножия трона прямо в потолок уставились два громадных бивня. Головной убор Лиссисоло валяется на полу, одеяние наверху распахнуто так, что наружу вываливаются груди.

– Его жажда молока никогда не прекращалась, хотя молоко у меня не шло, – рассказывает она. Вначале ей подумалось, что он странный ребенок, истосковавшийся по близости со своей матерью. Вскоре ей уже думалось, что он странный мальчик, желающий лизать сосцы своей матери. Позже выяснилась еще одна странность: грудь он перестает лизать и начинает кусать до крови, которую затем слизывает. Такое ощущение, что он стремится сосать именно ее.

– Он даже не плакал, ты понимаешь? Даже не плакал.

Вот как всё было. Один из вампиров, которые бежали с Ишологу – тот, которого не добили, – пришел за мальчиком, и это дитя, вечно всем недовольное, засыпавшее в позе зародыша; отпрыск, который пырнул ножом одну служанку, пнул вторую и чуть не лишил глаза третью, ничего не сказал, когда за ним явился монстр. Более того, он сам влез к тому чудовищу на грудь и дал себя баюкать. Этот мальчик, по возрасту совсем уже не младенец. Конечно, Лиссисоло принялась хлестать женщин, которые клялись, что он ушел добровольно. Ее сына похитили.

– Хотя у меня с самого начала не было на него никаких надежд, – говорю я ей.

– Замолчи.

– Твоего мальчика вскармливали чудовища с того самого дня, как он попал к Ишологу.

– Я говорю заткнись, ты.

– Она думала, что он ее мальчик! Да он никогда не был твоим мальчиком. Теперь он не Ипундулу и не Ишологу, а еще хуже.

– Перестань!

– Живет среди живых, но всё равно пьет кровь. Алкает кровь словно вампир, как некоторые принимают опиум. Похищение? Да он сам не чаял дождаться, когда от тебя сбежит. И зачем ты ему нужна? Мамаши у него уже были.

– Убейте ее!

Обе стражницы бросают копья; от одного я уклоняюсь, а другое своим ветром – не ветром – останавливаю в воздухе, перехватываю и бросаю прямо в них. Копье пронзает шею одной, пригвоздив ее к стене. Вторая выхватывает меч. Я вынимаю свои ножи и заставляю ее озадаченно остановиться.

– Сказать по правде, мне пришлось-таки вызвать знахарей, когда он в последний раз напустился на мои груди.

– Он больше не твой мальчик.

– Прекрати говорить так о моем сыне!

– Как ты его назвала?

– Лионго, в честь предка.

– А как на это отозвался он?

– Я…

– Как откликнулся он?

– У него есть имя!

– Как откликнулся он?

– Он – будущее Севера! – кричит мне Лиссисоло.

– У него нет будущего, – говорю я.

– Ты кто такая, а?! Кем себя возомнила, что смеешь говорить мне зло?! У меня есть своя собственная армия!

Она столько лет уповала на невредимость и неиспорченность своего сына, что это упование – всё, что у нее теперь есть вместо него. Можно себе представить, когда она наконец увидела его таким, какой он есть, и выбрала вместо него сына своей мечты – каждый день, пытаясь вызволить этого сына на свет из массы несуразной плоти перед ней. А эта армия ее повстанцев! Я видела две неполные тысячи человек; они сплотились с Югом, чтобы, если Север будет повержен, провозгласить ее Королевой. Регентшей, конечно, но согревающей место для истинного Короля истинного Севера. А Южный король внезапно возьми и умри, а его войска оказались оттеснены на юг дальше, чем в любой другой войне до этого, и теперь всё, что Лиссисоло может предъявить, – это остаток разогнанных сил. Не силы, а силенки.

– Где там твоя водяная фея?

– Кто ты такая, чтобы желать новостей о водяной фее?

Я в ответ просто смотрю.

– Это, собственно, не секрет, – пожимает плечами Лиссисоло. – Мертвые секретов не держат, они мертвы. Я была там и даже не могла этому поверить. Аеси перерезал ей горло.

Я ерзаю, словно уклоняясь от ее слов. Новость настолько ошеломительная и в то же время неизбежная, что я одновременно качаю головой и ахаю. Богорожденная, погибшая от руки захудалого полубога, – просто какая-то злая шутка! Хотя в последнюю нашу встречу я пыталась прибить ее сама. Горя во мне нет, так что нечему заполнить пространство, оставленное ее смертью, но пустота определенно есть.

– Как ты зовешься?

– Соголон, – отвечаю я растерянно.

– Говорю тебе: я знаю Соголон, и она не ты. Она мертва, ведь так? Или она всё не уймется, даже на том свете? Ты здесь затем, чтобы спасти моего мальчика? Он всего лишь ребенок, мое маленькое милое дитя! А вокруг так много злых людей, которые хотят причинить ему боль.

Затем она делает то, чего ни я, ни ее охранницы никак не ожидали: срывается с трона, словно пытаясь спастись, и, подлетев ко мне, хватает за руку. Либо она настолько слаба, либо всерьез умоляет, но ее колени касаются пола. Она всё еще не видит, что это я. Первое имя в моем списке, но я не убиваю ее: в этом нет необходимости.

– Мой сын, мой сыночек… Ты отыщешь его для меня? Ты вернешь мне целеньким моего драгоценного мальчика?

Я смотрю на нее, понимая, что она меня даже не видит, хотя, по правде сказать, если бы ее глазами смотрела я, я б тоже меня не увидела. Вместо этого я нахожу в ней частицу себя. Когда надежда и слепая вера – это всё, что у тебя осталось. Никакого мальчика, только гложущая тоска по нему. В чем она никогда не сознается, так это в том, что она будет тосковать по своему мальчику даже тогда, когда он окажется рядом. Это то, что подгибает ей колени и опускает на пол.

– Нет, – говорю я и ухожу.

О том, кто и как меня нашел, я совершенно не помню, но помню, что всё, даже нежное прикосновение, обжигает – легкого дуновения достаточно, чтобы вызвать вопль. Затем через то, что осталось от моих ушей, я слышу, что это либо злоба, либо милосердие богов. Два раза, когда я смотрю на свою руку, я вижу лишь обожженное мясо, поэтому перестаю смотреть. Я просто валяюсь на грязной тропе, слыша, как смех Якву становится все тише и тише, и сознаю, что если смех исчезнет, то значит, с ним канули и чары. Но эта мысль приходит и развеивается как дым. Проталкивая меня в дверь, Следопыт ее взломал. С телом Якву ничего не произошло, в то время как мое вспыхнуло в огне. Всё, что я вижу, – это огонь; всё, что помню, – это пламя. Не помню, чтобы я куда-то неслась или каталась по земле, или вопила, перекрывая треск собственной плоти. Горение не прекращалось, даже когда огонь погас. Жжение не прекращалось и во время сна; и даже когда я тащилась к пруду, вода там на вкус была красная. Как я уже сказала, я не помню, кто меня там нашел. Моя голова не удерживала ничего: ни лошадь, ни повозку, ни ноги, ни топчан, ни простыни, ни целебные травы, вообще ничего. Помню только, как меня нежно натирали каким-то снадобьем, которое сначала обжигало, а затем остужало, да так холодно, как та белая пудра в горах.

Меня нашла она. Кто знает, сколько минуло дней или лун?

– Ты не переставала выкликать это имя, – говорит мне в темной комнате мужской голос. Этот человек меняет у меня на лбу мокрую тряпицу и, очистив фрукт, бережно засовывает мне его кусочки в рот.

– Ты звала не переставая, и мы опросили всех, кто в округе носит это имя. Не нашлось никого, но из Конгора пришел один, который назвал.

Говорить я особо не могу, поэтому не знаю, что и спросить. Другой голос, тоже рядом, спрашивает, не позвать ли сегодня Ньимним. Назавтра эта женщина приходит, давая о себе знать шевелением в темноте.

– Почему темень? – спрашивает она, и мужчина отвечает, что меня, похоже, обжигает даже сам дневной свет. Женщина сказала им, что к ночи меня заберет и увезет на лодке. Я не знаю, куда мы движемся, только ветер дует против нашего направления, а над Убангтой он дует на юг.

– Ньимним… Долинго… – нашептываю я.

– Долинго нет, – вздыхает она.

Одну луну спустя меня более всего потрясает падение Долинго. «Конечно же, рабы перебили почти всю знать, советников, посланцев, каждого творца стихов и песен, и каждого белого ученого, которых получилось скинуть с их башни, – рассказывает женщина Ньимним. – Затем они сожгли Палату белой учености. Все дикие, озверелые, никто ни о чем не думает, а только жаждут крови. Большинство рабов даже не умели говорить, так как не знали, что у них есть языки. Королеву отдали мужчине – не рабу, но и не вольному, – который должен был сыскать одну из тысяч потайных каморок во всем Долинго, связать каждую конечность Королевы веревкой, сунуть ей в глотку кормилку и так запереть до конца жизни. Затем того человека убили, чтобы местонахождение умерло вместе с ним. Кваш Дара, не теряя времени, прислал для восстановления мира войска. Он посадил там и вождя из Малакала, чтобы облегчить народу вступление в новую эпоху мира и процветания. Но Долинго весь на веревках и шестернях, а тяги к ним нет. Понадобится великая тяга, говорит он, на что сейчас запрашивает у Кваша Дара побольше войск».

Дикая дакка удерживает меня во сне, ибо где сон, там исцеление. Ванна из листьев черной сливы для открытых ран.

– Южане называют это ипутумаме, а мы килума, – поясняет она, внося в комнату колючее растение. Оно дает жизнь, исцеляет ее и продлевает, но никогда не забирает. Вместе с другими женщинами Ньимним рубит мясистые листья, делает из них густую массу и втирает глубоко мне в кожу, затем этими же листьями меня обертывают и дают взвар из родственного растения, чтобы прогонять заразу изнутри. Я просыпаюсь и, видя, что моя кожа вся позеленела, кричу, на что женщина мне говорит:

– Тихо, девочка, так оно и надо.

Как-то вечером другие женщины, видя, что я всё еще не могу применять свои руки и пальцы, выдавливают нутро из жука-волдыря и втирают его мне в кожу. Проходит всего несколько дней, а я уже сама могу держать чашку с отваром.

– Этот чай другой, – произношу я.

– Вот и первые твои слова, после «Ньимним» и «Долинго», – похвально отмечает женщина.

– Чай.

– Мконде-конде на Севере, умкакасе на Востоке. Это остановит твой разум, что убегает от тебя. Кожа – не единственное, что нуждается в заживлении, – говорит она со знанием дела.

Женщина Ньимним смотрит на меня, недовольная, но удовлетворенная.

– Твое тело завело тебя далеко, Соголон. Пора дать ему покой.

– Ты хочешь, чтобы я умерла?

– Нет. Ты знаешь, о чем я говорю.

Я этого не улавливаю, пока наконец не улавливаю именно это.

– Нет, – отрицаю я.

– Многие женщины там бесполезны. Ты знаешь, что есть способ, потому что ты его видела.

– Нет.

– У каждого тела есть свой предел и срок.

– Ты слышишь меня? Я не возьму никакого женского тела. Лучше умереть! Пусть смерть наступит первой.

– Смерть за тобой не придет, женщина.

– Тогда отрави меня.

– Если б ты собиралась умереть, ты была бы мертва уже давно.

В какой-то из дней, которых я не считала, я выбираюсь со своего ложа. Иду самостоятельно, но недалеко. В момент наклона я вдруг чувствую, как лопаются листья килумы, а сама думаю, что это кожа на моей спине. На другой день я совершаю большую ошибку, излишне резко повернувшись, и хрустит уже нечто большее, чем просто листья. Схватившись за бока, я вижу, что из четырех пальцев у меня на руках осталось по два. Никакое исцеление так и не смогло остановить срастание моих пальцев. Я с яростью дергаю руку, словно в попытке ее отбросить. На остальную часть моего тела я даже не смею смотреть. Ни разу.

– Мы купали тебя во всех целебных травах, мазали всеми притирками и настоями, пробовали всю магию земли, делали всё, чтобы кожа твоя растягивалась и шевелилась, но ты прогорела слишком глубоко, девочка, – говорит знахарка. – Волос тебе не вернуть. Твоя кожа всегда будет похожа на древесный уголь, а запах гари въелся в тебя настолько, что не покинет твоих ноздрей уже никогда. Но кое-что всё еще можно сделать.

Женщина Ньимним предлагает мне заклятие, и я это принимаю. В ту ночь ко мне в комнату приходят еще две такие, как она.

– Нет, это не одержимость, это что-то иное, – говорят они.

Как я хочу выглядеть? Да кем угодно.

– Пожилой женщиной из Миту, – подумав, говорю я.

Они описывают мне эту женщину. Подбородок квадратней, чем у меня, скулы выше и пошире, лоб большой и плоский, с морщинами, нос прямой и чуть торчащий, как у женщин из-за Песочного моря. Плечистая, рослая и сильная как бегущий гонец. В волосы вплетены сухие цветы и косточки, клыки и длинные перья ястреба. Затем на грудь мне наносят белую глину, прокладывают ее вниз к животу и смоченными пальцами делят глину на полоски. Другая женщина обматывает мне бедра разорванной кожей.

– Каждой душе, что будет на тебя взирать, предстанет женщина, описанная тобой и нами. Именно такой будем видеть тебя все мы. Но чарам не обмануть ни одно зеркало, или стекло, или железо, или медь, или реку, или лужу. Ничего, что использовала бы женщина, глядясь в них на себя. Такой будут видеть тебя все, но ты себя никогда видеть не будешь.

Перед тем как светает, в комнату входит все больше женщин, и еще, и еще; возможно, я вижу их всех в первый раз.

– Ты меня не помнишь, – говорит одна из них. У нее повязка на глазах, которых ее лишил муж. – После того как ты исправила причиненное мне зло, женщины научили меня видеть пальцами, ушами и носом, – говорит она, изящно разрисовывая глину на моей коже.

– После того как мой отец убил мою мать, он принялся насиловать меня, – говорит другая. – В ту ночь, когда пришла ты, он уже направлялся к постели моей сестры.

– Ты меня не знаешь, потому что я тогда еще не была женщиной, – говорит третья. – С тех пор каждую из тех женщин я называю своими сестрами. Ты помнишь нас? Девочки, похищенные и в том караване, что шел в Марабангу. Нас увозили к морю, чтобы продать как жен и наложниц. Нам было по семь и восемь лет. Каждую ночь они забирали одну из нас, проверять как товар, и эта девочка больше не возвращалась. В ту ночь, когда к нам на крышу словно ветер спустилась ты, я поняла, что боги не оставили нас.

– Все женщины здесь, которые соприкасались с Лунной Ведьмой, сделайте шаг вперед, – говорит женщина Ньимним, и все женщины в этой комнате смотрят на меня, подходят к ложу и обступают его. Они не торопятся, и между ними негромким рокотом идет общение. Некоторые лица мне действительно что-то напоминают; иные похожи на тех, кого я когда-то видела или знала. Многие из них стары, некоторые по возрасту не старше девочек, которыми были, когда видели Лунную Ведьму. Женщина в геле Востока соседствует с женщиной с игией Юга. Есть те, что в белом, как монахини, а некоторые в радужном, словно королевы. Матери и дочери, сестры и женщины, у которых никого нет. Женщины с одним глазом, без уха, с одной ногой, без ног; женщины, которые опираются на других. Женщины с вершины Манты и с подножия Марабанги. Призраки женщин, отлучившиеся с того света, чтобы повидать Лунную Ведьму, и одна желчная, которая говорит: «Уж серебро-то она обожала». Одни готовы взорваться фонтанами слов, другие же тихо кивают, глазами говорят: «Мы видим тебя, сестра». Женщина, которая украдкой касается моего плеча и лба; и другая, что хватает мою ладонь, пока третья не берет в свои ладони другую мою руку. Они заполонили комнату до самого дверного проема, но еще больше их ожидает снаружи, чтобы как-то протиснуться внутрь. Какая-то девушка пробирается сквозь них, чтобы дотронуться до меня и сказать: «Моя мама не ходит, поэтому послала меня».

– Лунная Ведьма всё еще летает средь деревьев, – слышу я еще одну. – Женщины сейчас нередко сами выправляют неправое. Многие на Севере и на Юге говорят: «Лунная Ведьма – это я».

Год я исцеляюсь, восстанавливаюсь, воскрешаю в себе память и самоощущение, а затем ухожу. Женщина Ньимним наблюдает, как я пытаюсь царапать на пергаменте своими сросшимися пальцами. Наконец я сдаюсь, хватаю палку и как обезьяна корябаю слова. Она спрашивает меня, что я замышляю делать, и на это отвечает мой взгляд.

– В мести нет покоя, – молвит она.

– Мстящие мира не ищут, – отвечаю я.

Миту. Ты хочешь знать, как я его нашла, как я нашла их. Не то чтобы кто-то из них пытался спрятаться. Не то чтобы работорговец не выплатил ему то, что причиталось; достаточно, чтобы поверить, что дорога впереди – гладкая и сытая жизнь, во всяком случае, для него. Не то чтобы они все не думали, что я давно мертва. Всё это не значит, что я не смогла найти, где они живут, после того, как пригрозила перерезать этому человеку горло, а затем отрубила палец и пообещала, что вернусь за остальным, если когда-нибудь пойдет хоть слушок, что я ищу этого человека. Он был напуган, но всё равно смеялся, слишком долго, чтобы смех относился ко мне.

– Говори, жирюга, – велю ему я, и он говорит, ну просто пташкой заливается. О том, как Следопыт со товарищи вынюхивали мальчонку всю дорогу до Конгора, где те прятались в затопленной части Старого Таробе. И конечно же, что Ишологу оказался просто шелухой без исцеляющего заклинания, которое сотворить над ним было некому: ведьму-то свою он давно укокошил. Все, кроме одного из его шайки, были мертвы, но он всё равно направился в Конгор, то есть он был единственный, кто знал о десяти и девяти дверях. Загнанный в угол зверь, раненое животное. Но вместе с тем и опасное, так как деваться ему было некуда. Вот тогда Следопыт и послал работорговцу голубя с запиской о троекратной сумме денег, или же он, префект, Леопард и лучник уйдут и бросят мальчика, или, что еще хуже, спасут, но передадут Аеси. «Про Следопыта можно говорить всякое, но только не то, что он лгун», – сказал рабовладелец. Поэтому, если он говорит, что уже связывался с Аеси, приходится ему верить. Таким образом, они спасают мальчика, но теряют О’го, долю которого забирает Следопыт.

Лодка по нижней Убангте доставляет меня к месту. В округе я расспрашиваю о двоих мужчинах, живущих как братья, а потом с подмигом добавляю: «Но если точнее, то как муж и жена», и это всё, что оказывается необходимым. Ничего о сухопарости Следопыта или песчаной коже префекта. Тот уже вовсю очаровывает здесь на рынке торговок, которые рассказывают, что раньше у него были волосы как у лошади и он стеснялся своих страшненьких детей, но потом стал нахваливать нас за щедрость, колкие шуточки и груди, так что мы в нем нынче души не чаем – в нем, то есть в Мосси. Двое мужчин и шестеро детей-мингов, что обитают в баобабе за городом, за большим центральным кордоном, за деревнями, но выше по реке. И вот я уже наблюдаю за ними с берега. Нюх Следопыта меня не беспокоит, так как прежней Соголон я больше не пахну.

Они живут внутри и снаружи дерева, что дает им много пользы, несмотря на дополнительные хлопоты. Готовят они на открытом огне подальше от ветвей, зато всё остальное находится внутри ствола и свисает с ветвей, прикрепленное или свободно. То есть это жилище на дереве, со множеством комнат, расположенных не вместе, а по всей вершине.

Дерево недалеко от реки, так что с реки я за ними и наблюдаю. На той стороне стоит старая хижина. Старуха в ней давно умерла, но, похоже, никто сроду к ней не заглядывал, так что теперь в ее платье держатся только кости, которые при ветре побрякивают. Вероятно, Следопыт держится особняком, и ему нет дела до старухи, что околела в одиночестве. Старшие дети по мере надобности таскают воду. Младшие играют неподалеку, хотя Мосси это не любит и прикрикивает, когда они очень шалят. Однажды в полдень возле меня появляется Дымчуша – одна из тех мингов, – но я хватаю свой плащ и притворяюсь прачкой. Она делает то же самое, формируя из своего облака руку, скребущую вверх и вниз, пока ей это не надоедает, и тогда она взлетает в воздух, а затем снова формируется в нескольких шагах отсюда. Тем временем я наблюдаю и набираюсь гнева на этих лицемеров, которые могут быть злодеями для всех, но благодетелями для некоторых. Казалось бы, вид их доброты по отношению к детям должен заставлять думать о лучших их свойствах, но в моих глазах это делает их лишь хуже, поскольку нет худа более порочного, чем разборчивость в том, с кем ты готов делиться добротой. Наблюдая, как они окутывают своих детей любовью, я не хочу их щадить; мне хочется смотреть, как они страдают. Живущий старик слагает симпатичные орики, но Следопыт влепляет ему пощечину всякий раз, когда их слышит. В одну из четвертей луны они все отправляются в речные земли, а я по такой открытой местности последовать за ними не могу – могут заметить, и поэтому не знаю, чем они там занимаются. Возвращаются они еще более любящими, шутя о каком-то странном вонючем жреце, который с таким волнением хотел надрезать кожицу папиного кеке, что я думаю о семье, которую имела и утратила, и ненавижу их еще больше.

Как-то вечером они оставляют детей на попечение старика и ускользают. Я вижу, как они близятся к реке, где под лунным светом мерцает серебром темная вода. Одежду они сбрасывают еще до того, как подходят к реке, и я не собираюсь смотреть, как они тут будут совокупляться. Но деревья слишком редки, а камней слишком мало, и мне не добраться до лачуги незамеченной. Тогда ветер – не ветер – раздувает вокруг меня шар, который превращается в пузырь, и я погружаюсь под воду. Под ней я вижу их всего один раз: две светлые ноги пропархивают мимо меня, а две темные руки хватают его за задницу.

Однажды старик уходит с такой же помпой, с какой, я полагаю, и приходил. Не успевает пролететь и четверть луны, как прибывает Леопард, причем без Лучника. С Леопардом я не в ссоре, но порядком удивлена видеть его снова в качестве друга. Леопард подбивает его уйти, соблазняет настолько упорно, что его не может остановить даже громкий спор с Мосси. Я не знаю Следопыта, но знаю настолько, что догадываюсь: долго убеждать его не пришлось. Оторвать бы ему голову, но, как я уже говорила, у меня нет никаких претензий к Леопарду. Бой против одного обернулся бы боем против двоих, а этот кошак в мой список не входит. Сначала я думаю последовать за ними, но затем решаю остаться – в конце концов, как долго один человек может быть в отрыве от своей семьи? И, как я уже говорила, к Леопарду у меня нет никаких счетов. Я задерживаюсь в лачуге так надолго, что поблизости опять начинает блуждать Дымчушка. Следопыт и кошак пропадают четверть луны, затем половину и, наконец, уже целую. Я жду и лелею свою ненависть, потому что я старая, и ждать – это всё, что мне остается.

Но ожидание приводит к размышлениям, и мой собственный разум спрашивает, хочу ли я Следопыта убить или уничтожить, потому что это две разные вещи. Если я хочу Следопыта найти, мне нужно лишь отыскать того, кто заказал Леопарда. Если же я хочу его уничтожить, то всё, что мне нужно, – направиться к нему домой. Эта мысль овладевает мной, и я насыщаюсь ее тщеславием, но продолжаю греть место в лачуге. Я не буду преследовать людей, к которым у меня нет злобы; даже к префекту, который к нему проникся, и ко всему его выводку мелких сангоминов.

Будит меня несусветный грохот. Дверь выбита, крыша провалена; уж и не знаю, что толкнуло меня к окну. Там дерево дергается и трясется, а изнутри доносятся крики, рычание и вопли. Что-то разбивается, что-то трещит, надрывается мальчишеский крик. Долговязый альбинос-сангомин, кажется, его зовут Жирафленок – да, он и Мосси хватают мечи и прыгают с пристройки на самую высокую ветку, откуда вниз падает дверь. Визги, вой, какой-то лай, плач; могучий ствол сотрясается, а в окно вырывается перепончатое крыло гигантской летучей мыши. Мосси, схватив двоих детей, выбегает на улицу, сажает их на лошадь и с криком шлепает ее по крупу, чтобы уносилась галопом. И тут я вижу мальчика, которого не видела с самого его рождения, но знаю, что это он, хотя это лишено всякого смысла. Он идет к реке, идет ко мне. Выскочивший из дома Мосси ревет, ругается и рубит, а тот, кто внутри, визжит как кабан. И тот же Мосси, выброшенный из дома, летит, приземляется и катится, вскакивая в грязи. Теперь у него только один меч, который ему остается держать против того, кто оттуда выйдет.

Он выходит – выше троих мужчин на плечах друг у друга, руки вместо ног, ноги вместо рук, и там и там железные когти, похожие на кинжалы. Черный клочковатый мех, лошадиные уши, из пасти торчат клыки, а за спиной топорщатся крылья без перьев, сплошь из серой кожи. Кровь капает с его зада, который он то и дело озадаченно трогает. Даже вприсядку он ростом с дерево. Мальчик стоит у реки и гаденько хихикает, будто слушая глупого дядю. Чудище разражается ревом, но Мосси не робкого десятка, он не пятится и поднимает свой меч. Я даже не подозревала в префекте такой прыти. Он проскакивает зверю между ног и полосует его по спине, оборачивается и рассекает бедро, а затем наносит удар в пах. Тот рычит хохотом зверя и отшвыривает Мосси прочь. В лапище у него меч префекта, который он выдирает из себя и откидывает. Мосси на земле; он даже не может встать, хотя и пытается. Зверь хватает его и когтем вспарывает горло, а затем поедает.

Словно оглушенная, на непослушных ногах я опускаюсь обратно на пол. Ко второму окошку я подбираюсь тихо, как только могу, цепко вслушиваясь, не привлечет ли мой шум внимание мальчика. Сейчас ему, должно быть, уже около десяти лет, и всё равно он смотрит на свое отражение в луже так, будто видит себя впервые, а это вовсе не отражение, а некто другой, который повторяет те же движения. Конечно же, он топает, разбрызгивая воду, – он, будущий Король. Должно быть, моя насмешка всё же вылетает, потому что он снова поднимает глаза. Но тут его за пояс обхватывает огромная мохнатая ручища, и зверь с крыльями летучей мыши взмывает в небо.

Голос, похожий на мой, твердит: «Идем, надо уходить», но я остаюсь. Я сижу там, в этой лачуге, и смотрю, как день плавно гаснет в ночь, а ночь постепенно перерастает в утро. Я остаюсь и наблюдаю даже за тем, как с неба снижаются стервятники, заняться своим обычным делом. Дерево стоит неподвижно, как будто ничего и не было. Я вижу, как с полными руками подарков возвращается Следопыт. Как он стоит и тревожно принюхивается; при этом он слишком далеко, чтобы можно было разглядеть выражение его лица. Живые люди оставляют тысячи оттенков запахов, но все мертвые пахнут одинаково. Я смотрю, как он, бросив подарки, подбегает прямо к дереву, видит, что осталось от Мосси, и падает в обморок. Очнувшись через какое-то время, он становится на колени и заходится стенаниями.

Вот что-то в нем проскальзывает, какой-то обрывок мысли. «Нет! Нет!» – кричит он, желая, чтобы судьба отступила вместе с тем, как он врывается внутрь. Там внутри летят какие-то вещи, разбиваясь и раскалываясь. Он снова вопит – так громко, что содрогается река и вся округа. Он стенает весь день, рыдает всю ночь и весь следующий день. От Мосси он находит достаточно, чтобы нянчить и разговаривать с ним так, будто тот упрямится и не желает собирать свое тело обратно.

– Ну же, префект, ты нужен своим детям. Твои дети в тебе нуждаются. Я сказал, твоим гребаным детям нужен ты, и прекрати сейчас же!

Лишь тогда он видит, что у него на коленях и вокруг: светлая кожа, ставшая землистой; тихие, но настойчивые стервятники позади, и тогда Следопыт снова начинает выть. На моих глазах он предает земле всё, что удается похоронить.

Через день появляется Дымчушка. Он гоняется за ней, пытается схватить, умоляет остановиться, а затем ее проклинает. Она же то собирается вместе, то распадается, и даже его распахнутые для объятий руки не останавливают ее безумных метаний. Она распадается на части и больше уже не собирается.

Узнав всё, я решила убить Следопыта, но после этого смерть была бы милосердием; я же целиком против него. Это делает нас единым целым, в каком-то смысле братом и сестрой, и вся эта потеря настолько тяжела, что и не выскажешь. Я шепчу издали, потому что вблизи он меня ни разу не видел:

– Отныне ты будешь страдать так же, как страдаю я. Сасабонсам приходил убивать с мальчиком на спине. Тем самым мальчиком, которого ты спас, – шепчу я ему издали.

Я никогда не слышала о такой истории, когда ты спасаешь чью-то жизнь, а он в награду уничтожает твою. Могучее горе, от которого согнется даже великан.

Но в том, что постигло его дом, Следопыт обвиняет Леопарда. Винит его, что он, мол, выманил его из семейного гнезда, как будто кошачий хоть раз тягал его силком. Я понимаю его боль, но понимание не заставляет желать, чтобы она уменьшилась. Я рада его страданию, рада, что семь смертей означают семь раз и семь способов, коими его горе вскрывается каждый день. Я вижу, как он пьяный выбредает из единственной в Миту таверны, пытаясь выговорить, что он выпустит миру кишки, но всё это мучительно выташнивается потоком рвоты и слез. Жалость – это лодка под парусом, плывущая в штиль. Язви богов и язви твое горе! Меня беспокоит лишь то, как бы он не добрался до остальных в моем списке раньше меня.

Но я его не убиваю.

Через пять лет и одну луну война из слухов превращается в реальность. Никто не может отрицать этого бесконечно, потому что даже если вы не близки к битве, она постепенно надвигается на вас. Кто знает, с чего все началось; то ли когда послы из Веме-Виту канули без вести в Конгоре, то ли когда Южный король послал четыре тысячи войска в Увакадишу и Калиндар, хотя Увакадишу продолжал вопить о своей независимости, а Калиндар – что он гарант свободного передвижения людей и торговли между Севером и Югом, а не подчиненная территория. Или, может, безумцы как-то по-иному расслышали и истолковали одни и те же вещи. Но вспыхивают сражения, и обе стороны громогласно заявляют о своих победах, что означает: перевеса не достигает ни одна из сторон. Север теснит Юг под Калиндаром; Юг продвигается над Увакадишу, проходит через Кровавое Болото и примечает ныне слабый Долинго. У Севера более мудрый и коварный Король; у Юга больше прославленных воинов. Битва за кровавой битвой, но ни одна не меняет хода этой войны. А тут еще Лиссисоло со своей повстанческой армией объявляет войну своему брату.

Омороро. В пяти улицах от святилища высотой в сотню человек, которое народ именует Стоячим хером. Город, где я, помнится, забыла про себя всё. Чего женщина Ньимним не говорила мне вплоть до ухода, так это что я могу изменять выражение своего лица. И не только: одной лишь ладонью я могу разгладить себе морщины или увеличить себе грудь, приплюснуть нос или сделать более толстыми губы. Мне не особо-то важно: формы есть формы, и хотя все они мои, ни одна из них не является мной.

Я смотрю вниз, вижу у себя пять пальцев, и мне этого достаточно. Это место даже не таверна и не опиумный притон, а чайная. Этот мужчина не ищет себе другую жену, полюбовницу или наложницу, а даже если и да, то чайная – не самое подходящее место, куда за этим ходить. Выправка у него не воинская, но он одет для войны, со своим щитом, внемля призыву своего Короля, что каждый мужчина должен быть наготове. Я рассказываю ему, что родом из племен саванны, а северный язык знаю плоховато.

Мой муж отправился на запад, подыскать льва, которого можно убить в доказательство, что он может считать себя ровней другим мужчинам, хотя убийство льва в Омороро карается законом. В чулане – комнатой это едва ли назовешь – он хватает меня и швыряет на кровать, потому что думает таким образом мной овладеть. Мне он обещает слизать с меня глину моей саванны. Я задираю юбку, и он говорит:

– Хвала богам, я уж думал, что на меня пахнет копной из буша.

А я говорю:

– И вправду хвала: я ожидала петушка размером с рыбку. Запихнешь и будешь мне рассказывать, как оно, – говорю я ему, и вот он всё говорит и говорит, что собирался, собирается и будет со мной проделывать.

Он рассказывает вещи, которые меня, старую, повергают ну просто в смех. Но поскольку я сказалась помоложе, я хихикаю. Утомившись слушать, я взбираюсь сверху и вставляю его в себя. Он всё еще разговаривает, когда я протягиваю руку себе за спину и сжимаю ему муде, встряхивая.

– Жахай так, будто никогда меня больше не встретишь, – велю я, но не жду, а начинаю наяривать сама, можно сказать, тараню яростно, напористо. Так, что не у меня, а у него ноги задираются кверху. Он начинает, задыхаясь, лопотать:

– О… погоди… я…

Как будто из него можно взбить больше, чем он может выдать.

Я чуть не называю его слабаком, хотя свое дело он так или иначе делает. Властно обжимая ему штырь, я довожу его до извержения, в котором он содрогается словно от удара молнии. Славный малый, он уверяет, что не потеряет твердость, пока не изойду и я. Я тоже по этому истосковалась, но это и действует на нервы, ведь сколько бы людей ни утверждало о вершине блаженства, однако извергаясь, ты все равно расходуешься, становясь излишне обнаженной, беззащитной, истощенной. Он всё еще подо мной, когда я, подняв глаза, вижу на тыльной части оставленного в углу щита какую-то черную оболочку. Похожа на Бунши из обожженного дерева, которая собирается у него отсосать.

– Что случилось? Что я такого сделал? – всё еще кричит он, когда я уже давно вылетела из кровати и скачу во весь опор на лошади.

Вот как развеивается суть и даже имя женщины.

С четверть луны назад, среди ночи, меня подстерегает воспоминание. В памяти всплывает образ женщины. Передо мною женщина, женщина без имени, потому что раньше у нее их было несколько, но она растеряла их все, потому что в мире не осталось никого, кто мог бы ее позвать или назвать. Никого, кто мог бы сказать: «Я ее знаю, и это то, кем она является». Она переживает всю свою родню, детей и детей своих детей. Послушайте, что о ней говорят; что она никогда не умрет, даже если очень состарится. Она и так стара. Триста и семнадцать, ходит молва на Севере; сто семьдесят и семь, ходит молва на Юге. Раньше она была ведьмой южного буша, а еще призраком Кровавого Болота, но было время, когда она была женщиной, матерью, воительницей, блудницей и воровкой. Потому что так называют ее люди, но никто не спрашивает, как называет себя она.

Ведь и Соголон, это тоже чье-то чужое имя. Некоторые утверждают, что это имя ее матери, но всё, что она когда-либо знала, сплошь слухи. Отрывистый шепот при разговоре братьев, не предназначенный для ее ушей, так что имя могло быть и Сугулун, и Сагола или Сонгулун, или что угодно еще. Шепот мог быть разговором о другой женщине, о собаке или о месте, которого даже нет на карте. Уже давно она должна быть мертва, даже ей это понятно, но гляньте, она всё еще жива, и всё еще страдает, и всё еще преследует его, потому что теперь, кроме этого, не осталось больше ничего.

То, чему она перестает давать имя.

Малангика. Тайный рынок ведьм. Место, которое доказывает правдивость всего, ради чего люди, по их разговорам, охотятся и убивают ведьм. Не ищите тот город ни на одной карте, потому что там вы его не найдете. Возьмите самую глубокую соляную шахту, углубитесь раза в три, и всё равно Туннельный город окажется еще ниже. Люди теряются где-то между Кровавым Болотом и Увакадишу, но это место не то и не другое. Поговаривают, что золото, а не соль – вот истинная причина, по которой старые люди копали так глубоко, втыкая повсюду древесные стволы, чтобы туннели не обрушивались. За своим копанием старые люди оставались здесь так долго, что начали строить дома, конюшни, а затем и город, пробивая в куполе отверстия, чтобы проходил солнечный свет, но всё больше и больше полагались на свет ламп. Затем они исчезли, как исчезают многие старые люди и старые города. Ходят слухи, что они так сильно влюблялись в свое золото, что не могли с ним расстаться, поэтому запирались в подземелье и умирали вместе с ним. А потому было лишь делом времени, чтобы мертвый город, подобный этому, привлек к себе некромантов и тех, кто ведет с ними дела.

Но сперва о Мверу. Той старой лачуги я не покидаю, а остаюсь и наблюдаю за тем, как Следопыт перемогает все этапы своего горя. Когда ярость заставляет его седлать лошадь, я проникаю в его голову насчет того, куда он поедет. Конечно, из-за мальчика, но вампирская камарилья не летает на запад, куда направляется Следопыт. Значит, он идет не по запаху – или, может, у мальчика запаха больше нет. Его монстр пожирает всё, что может им пахнуть. Следопыт усердно скачет, меняя лошадей, пока не прорывается в Мверу. У меня лошадь всего одна, так что и путь занимает на несколько дней дольше. Он думает перемолвиться с Королевой насчет ее мальчика; может, даже и убить Королеву, а с ней и мальчика. Однако Лиссисоло сама не знает, где он, и посылает на его розыски бо€льшую часть своей повстанческой армии и даже отдельный женский полк, который идет в Нигики, чтобы примкнуть там к армии Юга, еще не зная о ее отступлении. Мне об этом известно, так как я держусь маршрутов голубей и сбиваю их с неба. Мверу скрывает меня точно так же, как и в прошлый раз, в длинных охвостьях своих теней. Я остаюсь там и жду несколько дней.

А дальше происходит то, что, божится голос в моей голове, случиться не могло никогда. «Это потому, что ты дура и всегда ею была. Кто еще мог сюда проникнуть? Кто еще мог вытащить кого-нибудь из Мверу?» Следопыт на всем скаку вылетает из тоннеля, а сразу следом за ним гонится небольшой отряд Лиссисоло. «Куда он со всей дури скачет?» – спрашиваю я себя, а глаза следуют за ним и прямехонько к ответу. Вон он, сидит скрестив ноги, парит и что-то там пишет в воздухе. Поза такая, будто под задом табурет, а рука растирает то ли камушки, то ли ком земли, который затем бросает. А значит, дальше ничего не произойдет – не происходит. То есть покинуть Мверу Следопыту ничего не препятствует.

При посредстве Аеси.

Всадник, скачущий следом буквально на расстоянии вытянутой руки, врезается вместе с лошадью в невидимую стену. Такое случалось и прежде.

Аеси. При мысли о нем глаза мне по-прежнему застилает красным. Вот и сейчас я как будто ощущаю что-то непостижимое, хотя и знаю что. Он пробуждает во мне желание. С этим списком я была веревкой и шестерней без тяги – и вот он дает мне силу.

Итак, Малангика. Следопыт входит один, а выходит с Импундулу или Ишологу, потому что вряд ли у этого тоже есть ведьма. Подойти слишком близко я не рискую: либо мой запах учует Следопыт, либо Аеси обнаружит мертвую зону, которую его разум не может прощупать. Но у них есть Ишологу, а маленький принц уже несколько лет не сосет вампирскую кровь. Мне смешно. Им даже не придется искать: он и крыло летучей мыши явятся к ним сами.

Давайте на скорую руку. Я смотрю, как они заходят в ту деревню. Наблюдение я веду из леса и чуть сама не попадаюсь монстру, которого они ждут, чтобы поймать. Они не изловили его даже с помощью приманки Ишологу. Монстр Сасабонсам нападает из-за деревни, хватает женщину и улетает. Они за ним гонятся, отдаляясь от меня, которая еще не забыла свое умение стоять на верхушках деревьев. В погоне за крылом летучей мыши они натыкаются на повстанческую армию Лиссисоло. Я уже видела этот отряд раньше и знаю, что все они женщины. Аеси творит свою магию и натравливает их друг на друга, перебив бо€льшую часть и почти всех лошадей.

Ни Следопыт, ни Ишологу участия в схватке не принимают. Вскоре после они уходят, но один из всадников, которого Аеси, как ни странно, не сумел себе подчинить, нашел лошадь и двинулся следом. Я тоже отправляюсь в погоню, но выбираю другую тропу, ведущую к холму, который, я знаю, им не миновать. Честно говоря, добраться туда раньше, чем мимо проедут они, я не ожидала, но тот всадник, должно быть, каким-то образом их задержал. Его с ними нет.

Никто из них меня не замечает. Я не знаю, выбрала ли я это место какой-то своей частью, или это место выбрало меня, или же всему свое время, и теперь оно мне говорит: вот здесь, прямо здесь, и сейчас. Как странно: то, чего ты ждешь всю свою жизнь, вдруг берет и просто приходит к тебе в обыденной спешке. Это время самое подходящее, и он тоже, наверное, это чувствовал. Я шепчу свое имя и даю ветру – не ветру – метнуть его по воздуху. Возможно, так играет со мной моя голова, но я готова поклясться, что вижу, как мой голос летит вниз по этому холму и огибает неровность, чтобы добраться до него. До Аеси. Он, не мешкая, оставляет двух других и направляется ко мне. Я уже успеваю спуститься со склона, когда слышу позади себя мягкий стук копыт его лошади и его шаги.

– Твоя голова. Она для меня закрыта, – говорит он. Мне ему сказать нечего. – Я, видно, по ошибке принимал тебя за что-то… значительное.

«Однако прийти не преминул», – произношу я не говоря.

Я мечу в него два кинжала. Один он ловит быстрым броском, но второй от его руки ныряет вверх, вниз, вбок и затем сзади надсекает ему шею. С мертвенной улыбкой Аеси говорит что-то о том, как ему хотелось бы меня узнать, что я не похожа ни на кого, с кем он пересекался.

– Не то чтобы кто-нибудь из них дожил, чтобы внести лепту в изучение, – усмехается он.

Таким разговорчивым я его не припомню. А вот уже от слов к делу: земля подо мной начинает глухо трястись и надкалываться, а затем разрывается надвое. Я отскакиваю от края все расширяющейся пропасти, когда обломок от нее летит в меня. Я пытаюсь увернуться, но он задевает мне бедро и опрокидывает в грязь. Куски отламываются всё более крупные. Он мог бы ими меня раздавить, но тут ветер – не ветер – накрывает мою голову, и валуны рассыпаются в пыль, которую я тут же обращаю в смерч, чтобы его ослепить. Я подбегаю, пока он шарит вокруг, но он ловит мою руку, сжимает и с размаху швыряет меня оземь, вздымая облако пыли. Теперь в руке у него меч, вжикающий рубящими ударами, под которыми я быстро перекатываюсь. Мой ветер – не ветер – сбивает его с ног, повалив на спину. Я прыгаю на него, но меня в сторону откидывает дерево.

– Довольно фокусов, – бросает он, взмахивая мечом, а мне пинком отсылая мои кинжалы, и с ноткой бахвальства добавляет, что уже много лет так не разминался. Я не говорю, что это, должно быть, в первый раз с его последнего рождения – натыкаться на разум, который он не может проницать или считывать. Пользуясь моей секундной задумчивостью, он замахивается мне на голову. Я блокирую удар, но он сбивает меня с ног, и я снова качусь на землю. Теперь его замах низкий, а я тоже блокирую низом, отталкиваю его назад и бью сверху, но он там же парирует удар. Я пинаю его в живот, и он отшатывается ровно настолько, чтобы удержаться на ногах и броситься встречно, кружась как вихрь. Замах и удар слева – и я блокирую слева, замах и удар справа – и я блокирую справа; всё это только защитные удары, и он это знает, поэтому замахивается сильнее и быстрее, а я даю ветру – не ветру – перебросить меня ему через голову и наношу удар по лицу. Он вскрикивает, затем сплевывает, а затем смеется.

– Значит, жульничаем? – озорно спрашивает он, и в лицо мне прилетает ком грязи. Я не успеваю вытереть глаз, как его рука оказывается на моей шее, и у меня мелькает память: вот именно так в последний раз он хватал меня за шею.

– Я знаю тебя, – говорит он. – Но не помню твоего лица. Даже настоящего, что скрыто за этим, наносным.

Это приводит меня в ярость. После всего, что он сделал со мной, именно то, что он даже не помнит, заставляет меня вопить, и мой ветер – не ветер – сдувает его с меня. Я и раньше заходила и взрывала кого надо изнутри, могу делать это даже с кем-то, находящимся на большом расстоянии. Но, может, мне нужно сработать через касание, а иначе всё, что я получаю, это головная боль. Возможно, мое тело учится от старого, даже если оно новое. Он приземляется на склон холма, бормоча что-то о моем ветре.

– Это не ветер, – говорю я.

И тут открывается дыра, и меня засасывает. Я даже не спохватываюсь о ветре – не ветре, стремительно уходя всё глубже, глубже и глубже, мимо новых корней, старых, мимо слоя камня, слоя глины, и всё равно глубже, глубже, глубже. Ветру – не ветру – приходится выбирать между атакой и защитой, и он выбирает защиту, с барьером вокруг моей головы. И всё же подземелье засасывает меня куда-то в самые недра, потрескивая, сдвигаясь и просачиваясь, в то время как я иду вниз, вниз, вниз. Я пытаюсь заставить ветер – не ветер – рвануть во всю ширь, но он не покидает оболочку моей защиты. Он не нападает. Я засажена так глубоко под землю, но по-прежнему слышу этого аспида Аеси.

О том, что надвигается война, и не та, что сейчас, что жизненно важно, чтобы Север одержал верх. Этот последний безумный Король из рода королей-безумцев Юга, возможно, самый безумный, потому что замыслил править всеми королевствами. Но, возможно, он не настолько и безумен. Может показаться безрассудным, но угроза надвигается не с Юга, не с Севера и не с Востока, а с Запада. Огонь, мор, погибель и рабство грядут с моря, и никто, даже самые великие старейшины, жрецы фетишей и йереволо, не видал такого. Но он увидел это третьим оком. Только одно объединенное королевство, только один сильный Король, не безумец и не кровожадное исчадие, способен изменить то, что узрел он. И Аеси оставляет меня с гаснущим эхом своего голоса, погребенную глубоко в земной толще.

Красное озеро. Когда я наконец продираюсь обратно наверх, вокруг уже утро. Земля засосала меня утренней порой, значит, прошли уже сутки. Мою лошадь Аеси брать не стал, вероятно, полагая, что из земли мне уже не выбраться. Я не знаю, куда двигаться и куда смотреть; понятно только, что впереди Красное озеро. Добравшись туда, я вижу солдат Лиссисоло, всего человек десять или двенадцать; все они находятся на мыске, опоясанном рекой – место, которое здесь называют Черепом. Один из воинов держит на руках ее сына, а отделенные изгибом озера, стоят Следопыт и Ишологу. Даже не знаю, на что я смотрю – видимо, на какую-то драму без звука. Ишологу простирает крылья, а мальчик рвется к нему из более сильных удерживающих его рук. Он хочет к Ишологу и визжит как резаный – это слышно даже мне. О чем они там говорят, непонятно. Тут солдат, держащий мальчика, снимает шлем, и я потрясенно узнаю Леопарда. О нем я раздумывала больше всего; ведь если Следопыт не винил его в том, что произошло, тогда он наверняка казнился обо всем сам. Тут мальчик вырывается, и Леопард бросается за ним. Но летят два копья, и оба вонзаются ему в грудь. Сзади выходит Аеси, по своей, похоже, всегдашней привычке. Следопыт выкрикивает имя Леопарда, бросается в воду и отчаянно плывет, стремясь его настичь, пока не подхватило течение. Аеси – всё, видимо, делается с его легкой руки – спокойно стоит, но солдаты вокруг беспричинно валятся наземь. Следопыт рыдает над своим кошаком, который, кажется, всё еще жив.

Малыш подбегает к Ишологу. Все сейчас так увлечены – Ишологу стоит в обнимку с мальцом, Аеси расхаживает, проверяя, действительно ли мертвы солдаты, что никто не замечает, как подхожу я. Следопыт всё так и нянчит Леопарда, целуя в лоб и жарко твердя, что он его самая большая любовь, единственный, и нет никого ближе. Леопард отвечает, что если бы он любил кого-то так сильно, как свой хер, то этой любви хватило бы заполнить весь мир. «Больше было б уже и не надо», – произносит он и умирает на полусмешке. Ишологу оборачивается, и тут я впервые вижу, что это змей Найка. Меня так и подмывает спросить, а где же Нсака Не Вампи, где моя праправнучка, но теперь он Ишологу, и ответ стоит в его глазах. Между тем гляньте на этого мальчонку. Он измаянно припадает Найке к груди, тыкаясь носом словно ягненок, но примеряясь к соску, чтобы в него впиться. При этом вид у него такой, будто он целый год томился в заребе[52]. Найка болезненно морщится, но улыбка не сходит с его губ. Он крепче обхватывает мальчика руками и с тяжелым хлопаньем крыльев взлетает. Видя, что они в воздухе, мальчик перестает посасывать и склабится черно-красными губами. Еще один взмах крыльев – и тут их обоих поражает извилистый, толстенный жгут молнии. Земля вздрагивает и сбивает меня с ног. Молния словно застывает, напряженно дрожа, и обрушивает на них всю свою грозную силу. Найка намертво сжимает брыкающееся и орущее дитя, пока оба не вспыхивают ярчайшим пламенем, взрыв которого не оставляет ничего, кроме тающего дыма. Следопыт внизу всё еще тихо хнычет.

Чья-то рука хватает меня сзади за шею.

– Это уже третий раз, когда ты вот так хватаешься, – говорю я Аеси.

– В самом деле? Что же случилось в первый раз?

– Интереснее, что было во второй.

– Ну так скажи, – говорит он.

– Второй – это когда я вспоминаю, что ты единственный, к кому мне нужно первым делом прикоснуться.

– Прикоснуться, чтобы что…

Я даже не оглядываюсь. Шутка ли, заниматься этим уже больше ста лет. Сначала громкий хлопок в его левом глазу, затем в правом. Он слишком потрясен, чтобы что-то предпринять, к тому же у него лопается правое ухо. Не успевает он и вскрикнуть, как набухает и лопается его язык. Теперь он отдергивает руку, стремясь убраться от меня подальше. Я так и не оборачиваюсь, когда лопается его затылок и он падает. Не знаю почему, но я всё равно не поворачиваюсь. «Вот и правильно», – говорит голос, звучащий как мой. Обернешься и увидишь, что это не тот пик, за которым ты сюда шла в ожидании; что его труп не даст тебе ни граном больше, чем когда ты его прикончила в прошлый раз. Что это ничего не замыкает и ничего не завершает, так как смерть – это лишь начало его убиения.

Тут он хватает меня за волосы и притягивает к себе. Аеси. Я оборачиваюсь и вижу бесформенную, в кровавой разбрызганной каше голову, пытающуюся что-то вымолвить. Я чиркаю ему по горлу.

Следопыт всё так и держит на руках своего мертвого кошака, всё плачет и нацеловывает.

– Он единственный, кто когда-либо любил меня, – выдыхает он горестно.

– Всё себе на уме, – отвечаю я. – До любви ли тут.

Ты хочешь знать о моем списке убийств. Был какой-то такой список, из которого я реально убила всего-то одного. А ты всё ждешь от меня какой-то сокровенной откровенности.

Джуба. Он переезжает мост на восток, который никто никак не называет, хотя название у него Мост-Имя-Которому-Не-Знают-Даже-Старики, и успевает войти в город до того, как часовые перед приходом на ночь запрут ворота. Солнце садится на западе, а восток уже подернулся мглой. Три дня с той поры, как он покинул Пурпурный Город, и никто там не пролил по его уходу ни слезинки. Пять лет на Севере, а знание о нем по-прежнему мало, поэтому он поступает так, как поступают люди, когда добираются до незнакомой дороги: поворачивает налево. Он надеется, что так откроет для себя Джубу, хотя дорога эта узенькая, слишком мелкая для больших зрелищ, но, быть может, та самая, что выводит на улицу для тех удовольствий, что любят прятаться по темным углам. Такому человеку, как он, не нужно то, что показывает город; ему нужно то, что он скрывает. Поэтому лошадь он оставляет в конюшне, под обещание свежей травы и хорошего укрытия на случай дождя, который может, не ровен час, пролиться.

Тем не менее он угрожает обезглавить конюха, если завтра лошадь не будет сытой, довольной и веселой. Конюх принимает его слова за шутку, пока тот не взмахивает кинжалом длиннее меча и не тычет острием ему в яйца, отчего конюх испуганно отпрыгивает. Я знаю, почему такого рода угрозы милы его уху, как и то, что он бы их, не колеблясь, исполнил. С места, где он стоит, еще различимы восточные ворота и проходящий через них акведук, поэтому он идет в другом направлении, не обращая внимания на ворчащий в небе гром и переходя с этой мелкой дороги на ту, что крупнее. Сегодня он будет пить, гулять, куролесить и искать себе приключений. И жахаться, жахаться, причиняя боль, и куражиться, а если кто подойдет с недобрыми намерениями, то получит нож в брюшину или в спину.

На нем одежда, снятая с человека, которого он убил в Пурпурном Городе. Голос, похожий на мой, спрашивает: «Что заставляет тебя просто хотеть смотреть, как умирает человек?» Этой своей сучке я отвечаю, что мир ни единого человека от такой потери не оскудеет, потому что этот человек тоже был подонком. Укради у вора, и боги рассмеются, убей убийцу, и боги возликуют – если вы верите в богов. От Следопыта я однажды услышала: он не сказать чтобы не верит в богов, а просто не верит в веру.

Вначале он прячется два года, потому что каждый божий день думает, что я приду. Я позволяю ему считать, что мертва, на что, собственно, и существует прошествие времени, и постепенно он смелеет. Такие, как он, всегда идут на поводу у своих побуждений, то есть ищут места, где не задают вопросов и не оставляют следов, где никто никого не приходит искать и где каждый ни во что не ставит тех, кто там живет. То есть Маси или Джуба, эти зловонные дыры Юга и Севера. У меня ушло два года, чтобы подобраться к нему вплотную, и совсем не потому, что он всегда в движении – следов он особо не заметал. А потому что я сама была готова, а он не первое имя в моем списке.

Правда такова: в первый раз я последовала за ним посмотреть, как он обустроился в этом мире. Он знал, что близится война, что в сознании многих она уже здесь, а тут и он, мастер военного дела с Юга; знаток боевых тактик, хотя и столетней давности. «Опыт-то опытом, а на поле что€ потом?» – поддевает его армеец, вербующий в Малакале людей. Я следую за ним прямо к окну, но не слышу, о чем разговор. Однако вижу, как Якву петушится, хлопает ладонью по их столу, вероятно, крича о своих боевых заслугах. О том, как в свое время он был тактиком великой армии, даром что на вид ему нет и двадцати.

Генерал вздыхает со скучливой гримасой – дескать, «такой молодой, а уже двинутый». Его помощник выглядит так, будто хочет сказать: «По крайней мере, наш Кваш Дара раззадорил к оружию всех, даже девок». Якву, по-прежнему в теле Венин, сколько сил ни прикладывал, мужчиной так и не сделался. Несмотря на старания: остриг себе волосы, растрепал их, терся губкой, чтобы отрастить себе бороду, да только весь покорябался; курил всякую вонь-траву, чтоб был грубее голос, но лишь стал звучать как евнух. Видела я и то, как он у себя в комнате плотно обтягивал грудь, чтобы не выдавалась, и только тогда ходил на состязания или блядки. Сколько раз он трахал шлюх пальцем и языком, чем вызывал у них смех, после чего свирепел и их избивал. Однажды, когда через город проезжала цирковая труппа из Кампары, он залез к ней в фургончик и выкрал один из деревянных клоунских херов. После этого он трахал им всех шлюх подряд, причиняя боль, но горе той, которая бы посмела над ним надсмехаться.

Итак, гляньте, как он вышагивает по этой улице, закрывая дневные дела ради ночной работы. Гуляка-охотник, идет себе и не знает, что охотник стал дичью. Правду сказать, он должен был сдохнуть еще полгода назад, и каждое оружие, которым я владею, было уже приставлено к его шее, лицу, спине, даже сердцу, но я отпускала его. Только с последней четверти луны я сознаю почему. Потому что то, чего я в самом деле желаю, это охота, а не убийство, по крайней мере пока. И потому что я уже знаю, что как только заберу его, мне останется только одно. А еще потому, что на мертвецов не охотятся. Якву идет по этой улице, потому что ищет что-то настолько секретное, что это тайна даже для него самого. Проходя по этой улице, он теряет мнимую развязность и идет так, как его вынуждает строение бедер и ног; в поисках человека, который пристанет с посулами потом заплатить, и он расплатится, только не деньгами. Я помню, как в первые дни, находясь в теле Венин, он мне говорил: «Не обольщайся, этот вопрос не про тебя, но меня занимает, как вы, женщины, можете раз за разом испытывать пики блаженства, чего не бывает у мужчин?» На что я ему отвечаю: «Для тебя это останется тайной, ну а для меня уверенностью: с тобой их не будет испытывать ни одна из женщин». Я знаю, при всей навязчивости это вызывало в нем отвращение, а также, как бы он этого ни искал и ни добивался, он возненавидит того, кто вознамерится ему это дать.

Он заходит в курильню, где не подают опиум. Чтобы привлечь внимание мужчины, женщине много не нужно, достаточно просто быть рядом. Я остаюсь за дверью и слушаю, как Якву говорит тому человеку, чтобы он подверг его любому наказанию, какое, по его мнению, можно назначить. Он издает всевозможные стоны, рыдания и вопли, словно рассчитывая, что люди за дверью его подслушивают. Вскоре после того, как мужчина со стоном спускает, он капризно кричит ему, чтобы тот убирался. Это часть, которая Якву люба больше всего: та, где он может сжечь свой стыд гневом, а также, где мужчина не преминет поставить эту наглую стерву на место. Якву никогда не наносит удара первым, потому что в этом нет необходимости. Кто-нибудь потом наведет порядок – он заплатит и за это.

А потом он хочет непременно кому-нибудь поведать, что он при всем этом испытывал, но кто из окружающих, услышав, не покрутит пальцем у виска? Разве что сочтут его девственницей или двинутым извращенцем. «Ты тот, кто украл ее тело», – хочется мне ему сказать. И ты, в свою очередь, хочешь донести, что она украла твое желание быть мужчиной. Ты не просто принял форму женщины, которую украл, но тебе это еще и начинает нравиться.

В каком-то смысле всё это чудовищно, но с чувством возмущения покончено. Потрясенность, ужас, даже отвращение – всё это миновало. Я говорю о том, что действительно чувствовала, или не чувствовала, но слышала. Голоса всех тех женщин в комнате, которые называли меня Лунной Ведьмой; которые теперь именуют Лунными Ведьмами себя. С этим пустота, которую я надеялась заполнить местью, действительно наполнилась до краев, просто мне потребовалось столько времени, чтобы это увидеть.

Это не означает, что я эту гребаную суку Якву не прикончила. В той же курильне я подхожу к нему и говорю:

– Венин, поговори со мной, когда я тоже увижу предков.

На эту встречу я, правда, вовсе не навязываюсь. Якву удивленно поворачивает голову, а мой ветер – не ветер – ее откручивает, пока не щелкает сломавшаяся шея.

Спустя несколько дней до самого Севера и даже до такого жалкого места, как Джуба, доходит новость, что кто-то убил сына Сестры Короля, а это значит, что у Лиссисоло был сын, хотя она и была монахиней. А поскольку Сестра Короля заключила союз с королем Юга, который теперь мертв, с целью сделать своего мальчика Квашем таким-то, то Следопыт, которого задержали, вполне может предстать перед судом за цареубийство. Кваш Дара, отложив поиски Аеси, во всеуслышание заявляет, что Север ни к каким убийствам не причастен, и если что, то ответственность за исчезновение его канцлера несет Юг. Я сплавляюсь вниз по реке, а через какое-то время отплываю в Нигики на пиратском судне, в обход речной блокады между Севером и Югом.

Оно щекочет мне нос и будит. Я отмахиваюсь, но оно появляется снова и опять щекочет мой нос, вынуждая чихнуть, что дико раздражает. Я откатываюсь, но оно влезает мне в ухо, становясь еще несносней.

– Да язви ж ты богов! – кричу я и отмахиваюсь. Снова щекотание.

– Не перестанешь – укушу, – сонно говорю я.

– Обещаешь? – спрашивает он лукаво.

Этот лев меня уже оседлал; могучие лапы похожи на два столпа, хвост дыбится между ними, а он приятно-шершавым языком пошаливает с моими грудями, наготове сделать своим могучим жезлом то, к чему изготовился.

– Люди предупреждали меня о вас, гривастых, и о вашем ненасытном голоде, да я не слушала, – говорю я, на что он самодовольно ухмыляется.

– Возражений не слышу, – мурчит он, и при этом трется своей головищей с массивной золотой гривой, округлыми ушами и жесткими бакенбардами о мою левую щеку, а затем о правую.

– Мой первый день в легионе Буйвола, – говорит он. – Скоро ухожу.

– Уходишь? Еще чего, – говорю я в темную пустую комнату.

Когда я напросилась в эту тюрьму, охранники не знали, что делать. Я им сказала, что если они ищут сведущих людей в деле о смерти принца, то им следует поговорить со мной. Хоть я его и не убивала, но была там, когда кто-то это сделал. А потом ты обыскиваешь меня и находишь список, в котором значится имя мальчика. Затем ты меня здесь запираешь; хотя почему бы и нет? Идти мне больше некуда по крайней мере лет восемь или двадцать, если отсчитывать, когда тот полубог снова войдет в возраст. Я пережила всех, кого можно знать, и если оставить эту историю одному ему, то единственное, что вы будете знать, это россказни Следопыта, а этот глупый распутный дурак даже и не знает, что эта история не просто больше, чем он, но и на сто семьдесят семь лет старше. Потому что, несмотря на всю его любовь и все его утраты, этот человек с носом – всего лишь мальчик. Хотите правду? Это женская работа.

Так что давайте всё сделаем по-быстрому.

От автора

Возможно, его назовут годом чумы. В 2021 году я бежал от пагубной болезни из города в сельскую тишь, словно дело было в каком-нибудь чумном 1665-м. Это значит, что данный роман я начал вдали от дома, за обеденным столом Эбби Боггс и Майло Тиссена, которые открыли только что купленный ими пансионат для гостей, что в итоге пробыли там более полугода. Благодарность, которую я к ним испытываю, не поддается описанию, но всё же вот слова, произнесенные от всего сердца: «Спасибо вам».

Как всегда, за поддержку, помощь, щедрость, бесплатное питание и безграничную веру моя сердечная благодарность: Эллен Левин, Джейку Морриси, Джеффу Беннету, Клэр Макгиннис, Джинн Диллинг Мартин, Джеффри Клоске, Саймону Проссеру, Джеки Шост; всем сотрудникам «Риверхед Букс»; факультету английского языка Макалестер-колледж; Ингрид Райли, Ано Окере, Лайзе Лукас, Стивену Барклаю; Пабло Камачо – за очередную потрясающую обложку; Нилу Гейману; «Джеймс Меррил Хаус» – за чудесное гостеприимство; Николасу Боггсу – за искреннее доверие, глубокое понимание и еще более глубокую любовь.

Моей маме разрешаю прочесть эту книгу целиком.

Примечания

1

В африканской мифологии импундулу (молния) принимает образ черно-белой птицы размером с человека, которая крыльями и когтями вызывает сверкающий разряд и гром. Этот вампир с ненасытным аппетитом к крови часто служит ведьмам или водит с ними знакомство и нападает на их врагов.

2

Лунно-звездный календарь, где нет недель, но есть названия каждого дня месяца; принят в ряде африканских стран.

3

Звездная группа Плеяд.

4

Донга – ритуальные бои на палках; часть обряда инициации юношей.

5

Токолоше (или хили) – водяной дух, похожий на карлика, в мифологии зулу. Считается озорным и злым духом, который может стать невидимым, если напьется воды. Злые ведьмы, колдуны и люди призывают токолоше делать гадости другим.

6

Гандура – полотняная африканская туника.

7

Дашики – короткая африканская туника.

8

Басуто – племенное одеяло зулусов.

9

Умчокозо – у африканских женщин украшение лица пятнышками краски в знак того, что она гордится своими корнями.

10

Геле – нигерийский головной убор из куска ткани, обернутого вокруг головы.

11

Агбада – одно из названий «струящегося» мужского халата с широкими рукавами.

12

Буш – обширные неосвоенные человеком пространства, обычно поросшие кустарником или низкорослыми деревьями.

13

Ньяме – слово, в ряде африканских культов обозначающее имя бога; «всеведущий, всемогущий небесный бог».

14

Фуфу – традиционное блюдо Западной Африки; жидкая паста или каша из корнеплодов, с добавлением различных специй.

15

Ифа – магическое знание обо всех вещах во Вселенной, в прошлом, настоящем и будущем.

16

Умкафо – погребальный обряд с целью сохранить связь между умершим и потерявшими его живыми, чтобы он мог затем вернуться и общаться с ними как предок.

17

Укура, асо оке – ткани ручной работы, созданные народом йоруба в Западной Африке.

18

Клуиклуи – кольца жареного арахисового масла.

19

Нджайе (здесь: «сестра») – обычно женщина невысокого социального статуса; домработница, компаньонка или наложница.

20

Кенте – ткань из полосок ручной работы, сделанных из шелка и хлопка; исторически носится в тога-подобной моде ряда африканских монархий.

21

Ко` ра, уд – струнные щипковые музыкальные инструменты, по строению и звуку близкие к арфе и лютне.

22

Дженгу – дух воды в традиционных верованиях камерунцев.

23

Нинки-нанка – мифический болотный дракон.

24

Нкиси-нконди – фетиш-фигурка с силой духа или шамана, сотворившего его. Считаются агрессивными, если их силу направить в виде кары.

25

Ориша Ибеджи – близнецы народа йоруба. (Ori буквально означает «голова, вместилище души», и имеет отношение к духовной интуиции и судьбе.)

26

Джолоф – западноафриканское блюдо из риса.

27

Мути – целебная практика, сродни традиционной африканской медицине.

28

Дау – общее название традиционных парусных судов Востока.

29

Эва аганьин – нигерийское блюдо из разваристых бобов с добавлением специй.

30

Орикс – вид саблерогих антилоп, обитающий в Восточной и Южной Африке.

31

Масуку – сорт пива.

32

Итуту – оккультное воплощение «спокойной силы», «величавой сдержанности». Эстетическое представление йоруба, нашедшее выражение в скульптуре (выражения лиц) и других видах искусства.

33

Итуту – непроницаемая отрешенность воина или шамана; сосредоточенное, но почти безмятежное выражение лица.

34

Нгала – африканский изогнутый меч.

35

Это ведьма? Дьявол? Божество? Говори! Говори!

36

Это один из них.

37

Всего два золотых. И это очень неплохо.

38

Ида – меч народа йоруба в Западной Африке; длинный, с узким или широким лезвием.

39

Джалабия – длинная мужская туника народов Востока.

40

Куфия – мужской головной платок, популярный в арабских странах.

41

Каджал – традиционная тушьподводка для глаз, используется на Ближнем Востоке и в Африке.

42

Дурра – злаковое растение, хлебное сорго.

43

Джембе – небольшой барабан в форме кубка с открытым узким низом и широким верхом.

44

Панга (тапанга) – африканская разновидность мачете.

45

Нгони – струнный инструмент из дерева или калебаса, с натянутой на него высушенной головой животного.

46

Калимба, балафон – африканские ударные инструменты класса ламеллафонов или щипковых язычковых идиофонов.

47

Бао – традиционная настольная игра для двух игроков.

48

Эве – традиционные барабаны народа Западной Африки. Их «язык» использовался в том числе для передачи сообщений.

49

Вахала (зд. нигерийск.) – головная боль, неприятность.

50

Префект– здесь: солдат войска Конгорской комендатуры.

51

Кат – растение с легкими наркотическими свойствами. В ряде стран Африки и Ближнего Востока жевание ката является социальным обычаем.

52

Зареба – ограждение из кустов или кольев, защищающее африканское стойбище, деревню или место заключения.

Content

Марлон Джеймс
Лунная Ведьма, Король-Паук

1. Женщина без имени K’hwi mahwin

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

2. Девушка, гонимая охотой Bingoyi yi kase nan

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

3. Лунная ведьма Ban zop an tyok kanu rao kut

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

4. Волк и птица-молния Lgegenechi o maza okawunaro

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

5. вместо орики Ko oroji adekwu ebila afringwi

Двадцать шесть

От автора

Примечания